Таня Козелок
Ромодановский вокзал

 В тот солнечный октябрьский день театр на Большой Покровской был наполнен скорбью. Умер молодой артист. Обстоятельства его смерти до конца не были известны даже сотрудникам полиции, прибывшим на место трагедии. Его разорванное надвое тело нашли примерно в шестистах метрах от Метромоста, в сторону от устья Оки.

 В просторном фойе стоял деревянный мольберт с фотографией. На снимке был изображён красивый молодой человек с голубыми глазами, чуть ниже чернела траурная лента. Рядом толпились люди. Кто-то из них плакал, кто-то молча стоял, опустив глаза. Вновь зашедшие возлагали к портрету гвоздики, затем присоединялись к скорбящим, либо, минуя билетёра, проходили дальше.

 «Боже, какая большая потеря для театра…»

 «Такой молодой, и так рано…»

 «Сколько он ещё всего не успел…»

 …слышалось из гула, царящего в помещении.

 Всё это время напротив мольберта стоял крупный лысоватый мужчина с седой бородкой. Исподлобья он смотрел прямо в глаза усопшего, изображённого на портрете. На лице его отпечаталась тёмным пятном глубокая печаль.

 В этот день не включали звонков. За несколько минут до начала прощальной церемонии, скорбящие потихоньку начали уходить в сторону лестницы, ведущей к зрительному залу. Мужчина по-прежнему стоял и не двигался. Казалось, он даже не моргал.

 В конце концов фойе опустело. Голоса ушли куда-то вглубь театра. Остался лишь он.

 Хмурый, отрешённый от всего вокруг, мужчина ещё долго вглядывался в лицо на фотографии. Мысли настолько захватили его, что он не заметил, как чья-то рука коснулась его плеча. Мужчина резко повернул голову. Рядом с ним стояла красивая черноволосая женщина лет тридцати пяти на вид.

– Пойдём. Ждут только тебя.

 Мужчина глубоко вздохнул:

– Я не хочу. Скажи всем, что со Славкой я уже попрощался. И что я тоже очень скорблю. Мне правда жаль.

– Андрей…

 Он развернулся и быстро зашагал к выходу, попутно доставая из кармана джинсов пачку сигарет. Женщина догнала его у тяжёлой деревянной двери. Её лицо было красным от злости. Она крепко вцепилась в его локоть и зашипела:

– Тебе он никогда не нравился, все об этом знают. Это такое неуважение сейчас! Хоть бы сегодня ты не поступал так, как тебе вздумается. Это ведь ты больше всех возмущался, что ему-то директор расщедрился на ритуальщиков, а ведь он это заслужил! Вячеслав был с нами почти десять лет…

…И большинство тех, кто его знал, утверждало, что он был человеком, обладающим самым огромным и пронзительным актёрским мастерством. «Не зарыл в землю свой талант» – про таких ещё говорят. Но дело здесь не в природном умении, и не в обаянии. Просто мир искусства всегда был тем, чем он жил и чему отдавался без остатка.

 Слава никогда не позволял себе даже опаздывать на репетиции, а об их пропуске и речи не шло, но если он и пропускал хоть одну, то в последующие он работал с утроенной силой.

 Поклонницам его таланта не было числа. Для них он был непостижимой загадкой. Молоденькие и не очень женщины выстраивались в ряд у сцены, чтобы на поклоне подарить ему цветы. Каждой из них хотелось поймать на себе его взгляд. Об улыбке для них, обожательницы даже не мечтали, но если это вдруг происходило, то дело даже заканчивалось обмороками.

 Славе было около тридцати трёх лет, лицо его обладало нежными и аккуратными чертами. Когда он выходил на сцену, он преображался до неузнаваемости. Даже его низкий дребезжащий в повседневной жизни голос становился мелодичным и звонким. На спектакли с его участием люди десятками и даже сотнями приезжали из других городов. Не всегда хватало билетов, они разлетались почти мгновенно. И аншлаги, вечные аншлаги, пусть некоторые спектакли были откровенно плохими, это не имело никакого значения – Слава вытаскивал их все.

 А сколько ему поступало предложений уйти в киноиндустрию! Он отвергал их одно за другим, потому что сердце и душа его навеки принадлежали одному лишь театру.

 Но всякий спектакль имеет конец. Свет в зале выключался, гримёрки запирались на ключ, и Слава ехал домой.

 Туда, где его совсем никто не ждал.

 Вячеслав отдал этому театру почти десять лет…

***

 …И большинство из тех, кто его знал, утверждало, что он был человеком крайне сложного характера. «На хромой козе не подъедешь» – про таких ещё говорят. Но дело здесь не в злости, и не в высокомерии. Просто этот мир и люди в нём всегда были для него чужими.

 Слава редко допускал новые знакомства, а если и допускал, то они заканчивались в тот же день, что и начинались.

 Близких друзей у него было совсем немного, и почти все они были его коллегами, с которыми ему так или иначе приходилось поддерживать контакт. Среди них хватало и завистников. Колкости и злые шутки от некоторых из них он терпел годами, пока не свыкся и не перестал их замечать, но чем чаще это происходило, тем больше он отдалялся от людей. Были и критики, чьи слова он тоже пытался пропускать мимо ушей. Не всегда выходило. Слава очень ревностно относился к посягательству на то, что ежедневно заставляло его продолжать жить. На то, ради чего он поднимался по утрам и не спал ночами.

 Но каждый раз возвращаясь домой, он оставался в полном одиночестве. Что эти аншлаги, что критики, поклонники и завистники, если никто не хочет принять тебя вне сцены. Да и она больше не приносила ему успокоения, но он не мог жить без неё. Никогда не мог.

 Сколько бы Слава не убеждал себя в том, что он не одинокий, а свободный, ничего не менялось. А после тридцати неоспоримый факт его одиночества и вовсе стал давить на него тяжёлым, неподъёмным грузом. Возможно, будь он другим и жил бы в другое время, то всё было бы иначе. Но парень никогда не пытался строить из себя того, кем не являлся. Этого ему и на работе хватало.

 В последний год Слава стал плохо спать. По вечерам единственным его собеседником всё чаще была большая бутылка дорогого алкоголя. Он старался не доводить себя до самого ужасного состояния, но с недавних пор здоровье его начало постепенно ухудшаться. Он по-прежнему приходил в театр вовремя, но помятый, плохо пахнущий, с потухшим взглядом. И это не осталось незамеченным теми, с кем он работал. Актрисы советовали ему различных психологов и отдых в санатории, пожилые актёры по-отечески хлопали его по плечам и пытались расспросить о том, что с ним происходит. Но Слава молчал.

 А как он мог рассказать им о том, что каждую ночь ком из оваций, криков «Браво!», злобного смеха, мерзких, гадких словечек, копившийся годами липкий ком гудел в его голове, как приближающийся поезд. Что эти звуки разрывали его изнутри и никого не было рядом, чтобы успокоить, заглушить его боль. И что он очень от этого устал.

 В один из дней случилась неприятная ситуация, которая и стала началом его конца.

***

– Это из-за тебя произошло! Из-за тебя и твоих идиотских выходок! Если бы не ты, то он бы сейчас был с нами…

 Теперь настал черёд Андрея краснеть. Его глаза налились кровью. Он со злостью отшвырнул руку женщины и закричал:

– А я никогда! Ничего! Не отрицал! Да! Я виноват! Ты довольна?!

– Довольна?! Ты с ума сошёл?! Какая же ты отвратительная свинья, видеть тебя не могу! Славе нужна была помощь, а ты что сделал?!

 Ожидающие церемонии люди обратили внимание на шум, доносившийся из фойе. Часть из них подошла к выходу, чтобы послушать, но старенькая билетёрша оперативно пригласила самых любопытных обратно и закрыла зал изнутри.

 Андрей заговорил тише.

– Если ты хочешь поговорить об этом, то сейчас не лучшее время и не лучшее место.

– Ну как же! Я знаю, что ты потом скажешь! «Он был мне как сын», «мы все его уважали», «мы все пытались ему помочь чем могли»! Враньё!

– Да откуда мне было знать, что там у него башке! – вновь взорвался мужчина, – так, знаешь что, я не собираюсь больше это выслушивать! Иди, говори им, чтобы начинали!

 Он потянулся к ручке двери. Женщина вновь остановила его.

– Сам пойдёшь. И сам скажешь. А ещё ты скажешь, кто и как его довёл. Там, при всех. Что, боишься за своё лицо? Так не боялся же, когда…

***

 …Когда на очередной репетиции нового спектакля Слава стоял на сцене и готовился произнести свою реплику, Андрей, сидевший в первом ряду, как бы невзначай, но довольно громко издал звук, похожий на хрюканье. Только набравший воздуха в грудь Слава осёкся, и посмотрел на мужчину. Тот направил взгляд в ответ, хрюкнул ещё раз и завизжал, словно поросёнок. Актёры на соседних местах заулюлюкали, режиссёр и актрисы замерли с каменными лицами. Одна из них треснула Андрея по голове.

 Молодой режиссёр тут же пришёл в себя и призвал артистов к порядку. Он вскочил на авансцену и приблизился к Славе, чтобы дать ему дополнительные указания, но остановился на половине пути, лишь только взглянув на него. Слава дрожал всем телом. Ноздри его сжимались и разжимались, губы побелели, а ладони превратились в кулаки. Он с яростью смотрел на Андрея.

– Слава, спокойно. Успокойся. Посмотри на меня, Слава, – режиссёр выставил перед собой руки и попытался медленно подойти к актёру, но было слишком поздно.

 Слава бросился к Андрею через всю сцену. Он спрыгнул к первым рядам и в одно мгновение оказался перед ним. Актёр успел нанести мужчине один удар по лицу, прежде чем его схватили те, кто находился рядом. Он стал вырываться, слюна летела во все стороны. «Пустите меня! Пустите меня! Убью!», – он кричал в полнейшем безумии.

 Его уволокли в гримёрку и вызвали скорую. Он скрёб дверь ногтями, как дикий зверёк, пока не сломал их, оставляя кровавые следы на деревянной поверхности. Слава пытался вырваться из помещения до приезда врачей, но шесть крепких рук и шприц мощного препарата сделали своё дело. Последнее, что он услышал, проваливаясь в сон: «Тебе надо отдохнуть… Больничный… Полежишь, расслабишься… А то совсем уже…».

***

 Никогда в жизни Слава не помышлял о самоубийстве. Он считал это низостью по отношению к себе и к тем, кто ему эту жизнь подарил. Но теперь, лёжа в постели третий день, он всё больше погружался в себя и просто не знал, как ему быть дальше. Таблетки, которые дал ему доктор, не улучшали его самочувствие. К тому же, они исключали употребление алкоголя.

Слава боялся даже мыслей о добровольном лишении себя жизни, но больше всего на свете он хотел сейчас, чтобы кто-то или что-то убило его само, без его участия. Он смотрел в потолок и дотрагивался до лба забинтованными пальцами. Снова этот мерзкий, липкий, гудящий ком мыслей в голове. Как приближающийся поезд. Сегодня он сделался громче, чем был вчера и позавчера.

 За окном быстро стемнело. Слава посмотрел на дисплей смартфона.

 «18:01, 13 октября, пятница»

 Парень аккуратно сгрёб ребром ладони таблетку со столика и запил её водой из графина, стоявшего рядом. Он отчётливо услышал гудки поезда где-то вдалеке, но уже не мог определить, кажутся ли они ему, или же они есть на самом деле.

 Вскоре Слава уснул.

 Ему приснился самый необыкновенный и яркий сон в его жизни. Он шёл по низу высокого берега Оки. Слава чувствовал дуновения ветра, дышал речным воздухом, пахнущим чем-то сырым, свежим и слегка гнилостным одновременно. Его грело яркое осеннее солнце. Рядом шелестели золотистые клёны. Всё было до невозможности реально. Слава точно знал, что это за место. Когда-то он любил прогуливаться там, но это было так давно… Что-то позабытое его сердцем много лет назад вдруг проснулось, наполняя глаза горячими слезами.

 «Ту-у-у-у-у!» – прогудело недалеко.

 По рельсам вдоль крутого берега в сторону от устья реки шёл самый настоящий старинный паровоз! Слава открыл рот от удивления. Он был уверен, что раньше здесь не было никакой железной дороги, по крайней мере он никогда о ней не слышал. Но вот он видит её, как наяву, видит этот массивный, приближающийся локомотив, плюющий в небо чёрным дымом.

 Только парень сделал шаг, чтобы подойти к этому чуду поближе, как услышал девичий голос позади:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.