Эдуард Сероусов
Аксиома наблюдателя

Часть I. Порог разрешения

Глава 1. Слепое пятно

Аудитория пахла мелом и кофе из автомата – тем особенным запахом, который Мишель Рено ассоциировала с понедельниками уже двадцать три года. Студенты рассаживались по местам, шурша куртками и перешёптываясь; кто-то на задних рядах смеялся над мемом на экране телефона, кто-то лихорадочно дописывал эссе, которое нужно было сдать час назад. Обычное утро. Обычный понедельник.

Она поправила микрофон на лацкане и окинула взглядом полторы сотни лиц. Большинство смотрели на неё с той смесью усталости и вежливого интереса, которую вырабатывают к третьему курсу все студенты всех университетов мира. Несколько человек – она отметила их автоматически, как отмечала всегда – сидели с блокнотами наготове, с карандашами, зажатыми между пальцами. Эти будут записывать. Эти, возможно, поймут.

– Доброе утро, – сказала Мишель. – Сегодня мы поговорим о том, как доказать, что вы существуете.

Пауза. Кто-то хмыкнул. Кто-то убрал телефон.

– Точнее, – она шагнула к доске и взяла маркер, – о том, почему это невозможно.

Она написала: «Трудная проблема сознания». Буквы вышли ровными, чёткими – она гордилась своим почерком, хотя никогда бы не призналась в этом вслух. Тщеславие, конечно. Но контролируемое.

– Кто-нибудь может мне сказать, в чём состоит эта проблема?

Руки поднялись – три, пять, семь. Она указала на парня в первом ряду с бородой, которая явно отращивалась с целью выглядеть старше.

– Это проблема объяснения субъективного опыта, – сказал он уверенно. – Почему мы не просто обрабатываем информацию, а ещё и переживаем это.

– Хорошо. Почти.

Она повернулась к аудитории.

– Мистер… Лакруа, если не ошибаюсь? – он кивнул. – Мистер Лакруа дал стандартный ответ. Учебниковый. И он неполон. Проблема не в том, почему мы переживаем. Проблема в том, что мы вообще не можем быть уверены, что другие переживают.

Она видела, как несколько человек нахмурились. Хорошо. Значит, слушают.

– Представьте, – продолжила Мишель, – что рядом с вами сидит существо, которое ведёт себя в точности как человек. Оно говорит, смеётся, плачет, спорит о политике и жалуется на погоду. Оно сдаёт экзамены, влюбляется, боится темноты. Но внутри – ничего. Никакого опыта. Никаких переживаний. Просто сложный механизм, идеально имитирующий поведение.

Она сделала паузу.

– Философы называют такое существо «зомби». Не тот зомби, который в фильмах. Философский зомби – это мысленный эксперимент. Вопрос: можете ли вы доказать, что ваш сосед по парте – не зомби?

Тишина. Потом – смешок откуда-то с галёрки.

– Я бы заметил, – сказал кто-то. – Зомби не могут нормально разговаривать.

– Почему? – спросила Мишель. – Они обрабатывают информацию, генерируют ответы, демонстрируют соответствующие эмоциональные реакции. Всё, что вы видите снаружи, – идеально. У вас нет доступа к их внутреннему опыту, потому что у вас вообще нет доступа ни к чьему внутреннему опыту, кроме своего собственного.

Она подошла к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь – мелкий, навязчивый, превращающий Монреаль в акварельное пятно.

– Это называется «проблема других умов», – сказала она, не оборачиваясь. – Одна из старейших проблем в философии сознания. Мы знаем, что сами обладаем сознанием – это единственное, в чём мы можем быть абсолютно уверены. Декарт начинал отсюда: cogito ergo sum. Но он не мог доказать, что кто-либо ещё тоже мыслит.

Она вернулась к доске.

– Мы делаем вывод о сознании других людей по аналогии. Они похожи на нас, они ведут себя как мы, значит, вероятно, внутри у них тоже что-то происходит. Но это индукция, не дедукция. Это предположение, не доказательство.

– Но ведь есть нейронаука, – подал голос кто-то. – Можно посмотреть на мозг, увидеть активность…

– И что вы увидите? – перебила Мишель мягко, но твёрдо. – Электрические импульсы. Химические реакции. Паттерны возбуждения. Всё это коррелирует с отчётами людей о их переживаниях, да. Когда человек говорит, что видит красный цвет, определённые зоны его мозга активируются. Но корреляция – не объяснение. Вы видите машинерию. Вы не видите опыт. Вы не видите каково это – быть этим человеком, видящим красный.

Она посмотрела на студентку в третьем ряду – ту, что всегда сидела у окна и записывала каждое слово. Эмма Чен, если память не изменяла. Отличница. Слишком серьёзная для своих двадцати двух лет.

– Мисс Чен, вы записываете. Это значит, что вы обрабатываете информацию, структурируете её, сохраняете для последующего использования. Всё это мог бы делать и компьютер. Вопрос: чем ваш процесс записывания отличается от процесса записывания, который выполнял бы очень продвинутый алгоритм?

Эмма подняла глаза. За толстыми стёклами очков её взгляд был неожиданно острым.

– Я понимаю, что записываю, – сказала она. – Не просто выполняю операцию. Я знаю, что делаю это.

– А что значит «знать»? – Мишель улыбнулась. – Вы можете это определить без отсылки к субъективному опыту?

Молчание.

– Это и есть трудная проблема, – сказала Мишель. – Не «почему мозг обрабатывает информацию» – это мы более-менее понимаем. А «почему эта обработка сопровождается внутренним опытом». Или – вот это страшная мысль – сопровождается ли она им у всех? Может быть, некоторые из вас – зомби. Может быть, большинство. Может быть, все, кроме меня.

– Или кроме меня, – сказал парень с бородой, Лакруа. Он улыбался.

– Именно. Вы не можете знать, что я сознательна. Я не могу знать, что вы. Мы предполагаем. Мы верим. Но знать – нет.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть. Дождь за окном усилился.

– Следующая тема, – она повернулась к доске и написала: «Границы категории». – Если мы не можем точно определить границы сознания у людей, как мы проведём эту границу для не-людей? Для животных? Для машин?

Рука поднялась в предпоследнем ряду. Мишель кивнула – девушка с короткой розовой стрижкой, новенькая, имени не помнила.

– Профессор Рено, а как вы знаете, что вы не зомби?

В аудитории кто-то хихикнул. Но Мишель не улыбнулась. Она смотрела на девушку – та не шутила. Её глаза были серьёзными, почти тревожными.

– Справедливый вопрос, – сказала Мишель медленно. – И честный ответ: я не знаю.

Тишина стала гуще.

– Я переживаю что-то, – продолжила она. – Или, по крайней мере, мне кажется, что переживаю. Но само это «мне кажется» – часть той же загадки. Философский зомби тоже может сказать «мне кажется, что я чувствую», и его поведение будет неотличимо от моего. Единственное, что отличает меня от зомби – если отличает – это наличие у меня того, что я называю «субъективным опытом». Но я не могу это верифицировать извне. Я даже не могу быть уверена, что правильно понимаю, что такое «субъективный опыт».

Она посмотрела на часы. Пятьдесят минут пролетели как всегда – в каком-то особом измерении, где время течёт иначе.

– На следующей неделе мы поговорим о теории интегрированной информации и попытаемся найти математический критерий сознания. Спойлер: он тоже не работает. Но попытка красивая.

Студенты зашевелились, заскрипели стульями.

– И домашнее задание, – добавила Мишель. – Эссе на две тысячи слов: «Если бы существовал тест, однозначно определяющий наличие сознания, стали бы вы его проходить? Почему да, почему нет?» Срок – в следующий понедельник.

Девушка с розовыми волосами подняла руку снова.

– Профессор, а если тест покажет, что сознания нет?

– Тогда, – сказала Мишель, – вы либо поверите тесту, либо своему внутреннему опыту. И это, собственно, и есть вся проблема.

Она выключила микрофон. Студенты потянулись к выходу – гул голосов, шаги, смех. Обычное утро. Обычный понедельник.

Мишель собрала свои записи – распечатки статей, планы лекций, три разных ручки (синяя, красная, зелёная – она никогда не использовала чёрные, без особой причины, просто привычка). Телефон завибрировал в кармане. Она проигнорировала. Дедлайн по гранту в пятницу, и ей нужно было дописать ещё семь страниц методологии.

У двери её перехватил Марк Лефевр – коллега с кафедры когнитивных наук, рыхлый мужчина лет пятидесяти с вечной чашкой кофе в руках и галстуком, который всегда был слегка набок.

– Мишель, ты видела новости?

– Какие именно? – она продолжала идти к своему кабинету. Марк засеменил рядом.

– Там что-то над Тихим океаном. Корабли какие-то. Или не корабли. Люди в чате факультета с ума сходят.

Мишель вспомнила – вчера вечером мелькнуло что-то в ленте, но она закрыла браузер, не вникая. Очередная сенсация, очередной кликбейт, завтра забудут.

– Вероятно, военные испытания, – сказала она, не сбавляя шага. – Или атмосферное явление. Или фейк.

– Это снимают с разных точек. И камеры не одинаковые – не похоже на…

– Марк. – Она остановилась. Посмотрела на него. – У меня грант. Семь страниц. Пятница. Я не могу сейчас отвлекаться на НЛО.

– Это не НЛО, – сказал он тихо. – Это… я не знаю, что это. Но это реально.

– Реально – это то, что можно измерить и воспроизвести. Всё остальное – шум.

Она свернула к своему кабинету. За спиной слышала, как Марк вздыхает. Потом его шаги удалились в сторону кафетерия.

Кабинет был маленьким – три метра на четыре, окно с видом на парковку, заваленный книгами стол. На стене висела репродукция эшеровской «Рисующих рук» – студенты дарили её каждый второй год, она уже не знала, которая по счёту это версия. На полке – фотография: она сама, моложе на пятнадцать лет, с девочкой на руках. Девочке на фото три года, светлые волосы, серьёзные глаза. Клара.

Мишель отвернулась от фотографии и открыла ноутбук.

Документ с грантом смотрел на неё с экрана – курсор мигал в конце незаконченного предложения. «Предлагаемая методология позволит исследовать корреляции между…» Между чем? Она написала это вчера в одиннадцать вечера и теперь не могла вспомнить, что имела в виду.

Она перечитала абзац. Потом ещё раз.

Телефон завибрировал снова. Она взглянула на экран – сообщение в факультетском чате.

«Смотрите прямую трансляцию, канал CNN. Это не шутка».

Она убрала телефон в ящик стола.

Корреляции между паттернами нейронной активности и самоотчётами испытуемых о субъективных переживаниях. Да. Вот что она хотела написать.

Пальцы застучали по клавишам. Слова появлялись на экране – профессиональные, выверенные, правильные. Методология. Контрольные группы. Статистическая значимость. Она знала, как писать гранты; за двадцать три года научилась превращать абстрактные идеи в язык, понятный комитетам. Язык денег. Язык бюрократии.

За окном моросил дождь. Парковка блестела.

Она думала о девочке с розовыми волосами. О её вопросе. «А как вы знаете, что вы не зомби?» Студенты иногда задавали вопросы лучше, чем понимали сами. Может быть, именно потому, что не понимали – не знали ещё, какие вопросы считаются глупыми, какие – решёнными, какие – нерелевантными.

Она не солгала. Она действительно не знала.

Тридцать лет назад, когда она была такой же студенткой – с длинными тёмными волосами, с жаждой понять всё на свете, с уверенностью, что философия даст ответы, – она задала себе тот же вопрос. И не нашла ответа. И начала искать его в нейробиологии. И не нашла там тоже. И продолжала искать – в когнитивных моделях, в теориях информации, в метафизике – и везде находила только новые варианты того же вопроса.

Может быть, в этом и состояла её жизнь: не в поиске ответа, а в совершенствовании вопроса.

Телефон в ящике вибрировал почти непрерывно. Она слышала его сквозь дерево – настойчивый, раздражающий звук. Факультетский чат, должно быть, взорвался.

Она проигнорировала.

Три страницы. Четыре. Методология превращалась в текст, текст – в параграфы, параграфы – в структуру. Это было похоже на медитацию: слова как мантры, смысл как фон, руки двигались сами.

В дверь постучали.

– Открыто, – сказала она, не отрывая глаз от экрана.

Вошёл Патрик Дюбуа, декан факультета. Высокий, седой, с лицом человека, который принимает слишком много решений каждый день.

– Мишель, у тебя телевизор работает?

– У меня нет телевизора в кабинете, Патрик. Ты знаешь.

– Открой новости. Любой канал.

Она подняла глаза. У Патрика было странное выражение лица – не испуг, не возбуждение, а что-то среднее, какое-то оцепенение.

– Что там?

– Я… я не знаю, как это описать. Просто посмотри.

Она открыла браузер. Набрала CNN.

Экран заполнила картинка: небо над океаном, серое, облачное. И что-то на этом небе – тёмное, геометрическое, неподвижное. Камера дрожала – снимали с корабля, судя по качке. Текст внизу экрана: «BREAKING: Unidentified objects spotted over Pacific Ocean».

Мишель прищурилась.

– Это дрон? – спросила она. – Какая-то военная штука?

– Они появились шесть часов назад, – сказал Патрик. – Над Тихим океаном. Потом – над Атлантикой. Потом – над Австралией. Одновременно. И они не двигаются. Вообще не двигаются. Относительно поверхности Земли.

– Это физически…

– Невозможно, да. – Патрик сел на край её стола. – Спутники подтвердили. Объекты не вращаются с Землёй. Они зависли в абсолютной системе координат. Это значит, что они постоянно корректируют своё положение, чтобы оставаться неподвижными относительно точки на поверхности. С точностью до миллиметра.

Мишель смотрела на экран. Объект был… она не могла подобрать слово. Не красивый, не уродливый. Просто чужой. Что-то в его форме не укладывалось в привычные категории.

– Это куб? – спросила она.

– Некоторые говорят – куб. Другие – что-то иное. Два наблюдателя в одной точке иногда видят разное.

Она повернулась к нему.

– Это невозможно.

– Я знаю.

Они помолчали. На экране комментатор что-то говорил, но Мишель не слушала. Она смотрела на объект – на это тёмное пятно на сером небе – и чувствовала странное, непрошеное, нежеланное ощущение. Не страх. Не любопытство. Что-то другое.

Узнавание?

Нет. Глупость. Просто усталость и недосып.

Она закрыла браузер.

– Патрик, у меня грант.

– Грант может подождать.

– Нет. Не может. Дедлайн в пятницу. А это, – она кивнула на экран, – разберётся само. Или военные разберутся. Или NASA. Или кто-нибудь ещё, кому за это платят.

Патрик посмотрел на неё долгим взглядом.

– Ты всегда такая, – сказал он.

– Какая?

– Контролируемая.

Она не ответила. Вместо этого вернулась к документу, к мигающему курсору, к незаконченному предложению. Патрик постоял ещё несколько секунд, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

Тишина.

Мишель сидела неподвижно, глядя на экран. Буквы расплывались – она слишком долго не моргала.

Она вспомнила, как десять лет назад, на конференции в Женеве, после долгого спора о квалиа и интенциональности, Дэвид Чэнь сказал ей: «Ты строишь стены быстрее, чем кто-либо из моих знакомых. Интересно, от чего ты защищаешься». Она тогда рассмеялась и ответила что-то остроумное – сейчас не помнила, что именно. Дэвид улыбнулся своей странной, кривоватой улыбкой и больше не поднимал тему.

Они расстались через три месяца. Без драмы, без слёз. Просто перестали звонить друг другу. Это было правильно. Это было рационально. Это было безопасно.

Она закрыла глаза.

«А как вы знаете, что вы не зомби?»

Когда она открыла глаза, на часах было три пополудни. Она пропустила обед. Грант был почти закончен – осталась только библиография и форматирование. Телефон в ящике молчал – видимо, батарея села.

Она потянулась и вдруг почувствовала, как устала. Не физически – глубже, где-то в костях. Усталость, которая накапливалась годами: от лекций, от грантов, от статей, от бесконечных попыток объяснить необъяснимое.

И от молчания. От пустоты в квартире, когда она возвращалась домой. От фотографии на полке, которую она старалась не видеть.

Клара.

Последний раз они виделись… когда? На Рождество? Нет, Клара не приехала на Рождество. На День благодарения? Тоже нет. В сентябре, кажется. Клара заскочила на час – забрать какие-то документы из старой комнаты. Они говорили о чём-то нейтральном: погода, учёба, планы на семестр. Клара была вежлива. Отстранённа. Профессионально отстранённа, как будто Мишель была не матерью, а университетским администратором.

Мишель не знала, когда это началось. Не было какого-то момента, какого-то события, после которого всё изменилось. Просто постепенно – год за годом, разговор за разговором – дистанция росла. Клара перестала звонить без повода. Перестала рассказывать о друзьях, о своих мыслях, о страхах. Начала отвечать на вопросы односложно. Начала избегать.

И Мишель… Мишель не знала, как это исправить. Она умела анализировать сознание – чужое, своё, абстрактное. Она не умела – не научилась, не дала себе времени научиться – просто быть рядом.

Она встала, подошла к окну.

Дождь прекратился. Солнце проглядывало сквозь облака – холодное, октябрьское, низкое. На парковке студенты грузили вещи в машину – кто-то уезжал на каникулы, которых не было, просто уезжал.

Мишель подумала: когда Клара была маленькой, она любила дождь. Выбегала во двор, задирала голову и ловила капли ртом. А Мишель стояла на крыльце и кричала, чтобы дочь вернулась, чтобы не простудилась, чтобы была осторожна. Всегда – осторожна.

Когда Клара перестала любить дождь? Мишель не помнила.

Она ехала домой через вечерний Монреаль – огни фар, красные сигналы светофоров, неоновые вывески магазинов. Радио молчало: она выключила его, когда каждая станция начала передавать одно и то же – «неопознанные объекты», «беспрецедентное явление», «эксперты затрудняются объяснить».

Квартира встретила её тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Она редко открывала окна – не любила уличный шум. Включила свет в прихожей, повесила пальто, поставила сумку.

Кухня. Холодильник. Остатки вчерашнего салата. Она ела, стоя у окна, глядя на огни города.

Телефон лежал на столе – она наконец достала его из сумки и поставила на зарядку. Экран ожил: семнадцать пропущенных сообщений в факультетском чате, три письма, один пропущенный звонок.

Клара.

Мишель замерла. Вилка с листом салата зависла на полпути ко рту.

Клара звонила в 14:37. Когда Мишель писала грант, когда игнорировала телефон.

Она нажала «перезвонить».

Гудок. Два. Три.

– Мама.

Голос Клары – низкий, спокойный, ровный. Слишком ровный.

– Привет, – сказала Мишель. – Ты звонила.

– Да.

Пауза.

– Я… я была занята, – Мишель ненавидела, как это прозвучало. Оправдание. Защита. – Грант, понимаешь, дедлайн…

– Я знаю.

Снова пауза. Мишель слышала своё дыхание в трубке.

– Клара, что-то случилось?

– Нет. То есть да. То есть… – голос дочери изменился – стал менее ровным, более живым. – Я хотела с тобой увидеться.

Мишель отложила вилку. Село сердце – не от страха, от удивления. Клара не просила о встрече уже… сколько? Год? Больше?

– Конечно. Когда тебе удобно?

– Завтра? Если ты можешь. Я могу приехать к тебе или… мы можем где-нибудь встретиться. В кафе, например.

– В кафе. Хорошо. – Мишель подумала о своей квартире: тишина, застоявшийся воздух, фотография на полке. – Да, в кафе лучше.

– В два?

– В два подходит.

– Тогда… «Chez Marcel»? На Сент-Катрин?

Их старое место. Они ходили туда, когда Клара была подростком – до того, как всё стало сложным. Мишель почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– Да. Я помню.

– Хорошо. – Клара помолчала. Потом: – Мама.

– Да?

– Ты видела новости? Про корабли?

Мишель нахмурилась.

– Видела краем глаза. Почему?

– Нет, просто… – голос Клары снова стал ровным, слишком ровным. – Просто интересно, что ты думаешь.

– Я думаю, что это либо фейк, либо какое-то объяснимое явление. Мир не меняется за один день.

Молчание в трубке. Долгое, тяжёлое.

– Может быть, – сказала Клара наконец. – А может быть, мы просто не замечали, как он менялся.

– Клара, что происходит? Ты говоришь странно.

– Всё в порядке. Правда. – Её голос смягчился. – Просто хочу тебя увидеть. Поговорить. По-настоящему поговорить. Уже давно… давно этого не было.

Мишель закрыла глаза. В горле стоял ком.

– Я тоже, – сказала она тихо. – Я тоже хочу.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Клара повесила трубку. Мишель стояла, держа телефон в руке, глядя на экран. Фотография Клары на заставке – старая, трёхлетней давности: улыбается, щурится от солнца.

Что-то было не так. Мишель не могла объяснить это рационально – не было конкретных слов, конкретных интонаций, на которые можно было указать и сказать: «Вот здесь проблема». Просто ощущение. Внутренний опыт.

Тот самый, который невозможно верифицировать.

Она положила телефон и подошла к окну. Город лежал внизу – огни, машины, люди. Обычный вечер. Обычный понедельник.

Но что-то изменилось. Или менялось. Или готовилось измениться.

И Мишель – впервые за долгое время – не знала, как к этому относиться.

Воспоминание пришло без предупреждения – как приходят воспоминания: не когда их зовёшь, а когда они сами решают прийти.

Кухня. Девять лет назад. Октябрь – такой же октябрь, как сейчас, с дождём и низким небом.

Клара сидела за столом, склонившись над тетрадью. Восемь лет. Косички. Синий свитер с оленем – подарок бабушки, которая умерла годом позже.

Мишель сидела напротив, за ноутбуком. Статья для Consciousness and Cognition. Дедлайн через неделю. Рецензенты требовали переработать методологию.

– Мама, – сказала Клара.

– Мм? – Мишель не подняла глаз. Курсор мигал. Абзац не складывался.

– Мама, а что такое «настоящее»?

– В каком смысле? – Она всё ещё смотрела в экран. Предложение было неуклюжим. Нужно переписать.

– Ну… как узнать, что что-то настоящее? Что это не сон?

Мишель наконец оторвалась от компьютера. Клара смотрела на неё – серьёзно, без улыбки. Её глаза – серо-зелёные, как у отца, которого она почти не помнила – были странно взрослыми.

– Ты читаешь что-то? – спросила Мишель. – Философию?

– Нет. Просто думаю.

Мишель посмотрела на часы. Полчаса до созвона с соавтором. Статья не готова.

– Это сложный вопрос, – сказала она. – Философы спорят о нём тысячи лет. Некоторые говорят, что мы не можем знать наверняка. Другие говорят, что само сомнение доказывает существование того, кто сомневается.

Клара нахмурилась.

– Но это не отвечает. Как я могу знать?

– Ты… – Мишель посмотрела на экран. Курсор мигал. Время шло. – Послушай, это очень глубокий вопрос. Мы можем поговорить об этом потом, хорошо? У мамы сейчас работа.

Клара молчала. Потом кивнула, вернулась к своей тетради.

Мишель вернулась к статье. Абзац. Предложение. Аргумент.

Прошло пятнадцать минут. Может, двадцать.

Она подняла глаза, чтобы налить себе кофе – и увидела.

Клара сидела над тетрадью. Плечи подрагивали. Слёзы текли по щекам – беззвучно, одна за другой, падали на страницу, размывая чернила.

Она продолжала писать. Не останавливалась. Не всхлипывала. Просто плакала – молча, сосредоточенно, как будто это была ещё одна задача, которую нужно выполнить.

– Клара?

Дочь не подняла головы.

– Клара, что случилось?

Молчание. Потом – тихо, так тихо, что Мишель едва расслышала:

– Ничего.

– Но ты плачешь.

– Я знаю.

Мишель встала, подошла к дочери. Присела рядом на корточки. Попыталась заглянуть в глаза.

– Скажи мне. Что случилось?

Клара наконец подняла голову. Её лицо было мокрым, глаза красными. Но выражение… выражение было спокойным. Почти пустым.

– Ничего, – повторила она. – Я просто хотела поговорить. Но у тебя работа. Это нормально. Я понимаю.

– Клара…

– Можно я пойду в свою комнату?

Мишель не знала, что сказать. Она открыла рот – и закрыла. Кивнула.

Клара встала, собрала тетради, вышла из кухни. Её шаги – лёгкие, почти неслышные – простучали по коридору. Дверь в детскую закрылась.

Мишель осталась сидеть на корточках. В кухне было тихо. Ноутбук гудел.

Она вернулась к статье. Дописала абзац. Созвонилась с соавтором. Обсудила методологию.

И только ночью, лёжа в темноте, она поняла, что дочь спрашивала не о философии. Дочь спрашивала о чём-то другом – о чём-то, что Мишель была слишком занята, чтобы услышать.

И что она так и не узнала – что именно.

Мишель открыла глаза. Квартира была тёмной – она задремала на диване, не заметив, как это случилось. За окном мерцали огни города.

Телефон светился на столе. Новое сообщение.

От Клары: «До завтра. Спасибо, что перезвонила».

Мишель долго смотрела на эти слова. Потом набрала ответ: «Спокойной ночи». Стёрла. Набрала снова: «Жду встречи». Стёрла.

В конце концов отправила просто: «Люблю тебя».

Ответ пришёл через минуту: «Я тебя тоже».

Три слова. Обычные слова. Но Мишель показалось – или она хотела, чтобы показалось? – что в них было что-то ещё. Что-то, чего она не могла определить, не могла измерить, не могла верифицировать.

Она встала, подошла к полке. Взяла фотографию – ту, где ей тридцать два, а Кларе три. Провела пальцем по стеклу, стирая невидимую пыль.

Трёхлетняя Клара улыбалась. Её глаза были чистыми, незамутнёнными, доверчивыми.

Что-то изменилось между тем моментом и этим. Что-то сломалось – медленно, незаметно, необратимо. И Мишель не знала когда. И не знала как.

И – вот это было хуже всего – не знала, можно ли это починить.

Она поставила фотографию обратно.

За окном светились огни Монреаля. Где-то над Тихим океаном висели объекты, которые невозможно было объяснить. Мир менялся – или не менялся, или готовился измениться.

Но здесь, в этой квартире, в этой тишине, был только один вопрос, который имел значение:

Завтра. Кафе «Chez Marcel». Два часа.

Клара хотела поговорить.

И Мишель – впервые за долгое время – собиралась слушать.

[Архивная запись 001. Комиссия по Контакту. Женева.] Дата: 14 октября 2037 г. Классификация: открытая (после рассекречивания)

Объект зафиксирован в 04:17 UTC в координатах 8°24'S, 124°51'W (Тихий океан, 340 км к западу от о. Пасхи). Первичное обнаружение осуществлено рыболовецким судном «Эсперанса» (флаг – Чили). Капитан Мигель Альварес сообщил по радио о «зеркальной поверхности в воздухе» на высоте приблизительно 200 м над уровнем моря.

Экипаж судна (7 человек) опрошен по прибытии в порт Вальпараисо. Показания совпадают: объект неподвижен относительно водной поверхности, несмотря на ветер и волнение. Форма описывается как «куб» или «многогранник» (показания расходятся). Размер стороны оценён в 50 м (±15 м, измерения нестабильны – см. Приложение А).

Поверхность объекта отражает 100% видимого света. Радарный сигнал не возвращается. Тепловизионная съёмка показывает температуру, идентичную окружающему воздуху.

В период с 04:17 по 09:00 UTC аналогичные объекты зафиксированы в следующих координатах:

35°42'N, 139°46'E (Токийский залив)

51°30'N, 0°07'W (Лондон, над Темзой)

40°42'N, 74°00'W (Нью-Йорк, над Гудзоном)

33°52'S, 151°12'E (Сидней, над заливом)

[список сокращён – полный перечень см. Приложение Б]

Общее количество объектов к 09:00 UTC: 11. К 18:00 UTC: 34. К 00:00 15 октября: 127.

Рекомендация первичной рабочей группы (14 октября, 12:00 UTC): установить периметры безопасности радиусом 5 км вокруг каждого объекта, ограничить воздушное пространство, мобилизовать научные группы для дистанционного наблюдения. Физический контакт с объектами категорически запрещён до получения дополнительных данных.

Статус рекомендации: принята Советом Безопасности ООН (резолюция 2847) 14 октября 2037 г., 23:47 UTC.

Примечание архивиста (добавлено 3 марта 2039 г.): Трое из семи членов экипажа «Эсперансы» впоследствии прошли через куб добровольно (субъекты ER-001, ER-003, ER-007 в базе данных Комиссии). Остальные четверо отказались от прохождения и продолжают наблюдаться в рамках контрольной группы «Свидетели-0». Один из членов контрольной группы (ER-005, Хорхе Мендоса, механик) покончил с собой 2 января 2038 г.; предсмертная записка изъята для анализа (см. Дело М-2038-0012).

Примечание архивиста (добавлено позднее, дата неизвестна): Капитан Альварес (ER-002) не прошёл через куб, но демонстрирует показатели синхронизации 0.4% – выше контрольной нормы (0.2-0.3%). Причина неясна. Возможная гипотеза: длительное визуальное наблюдение объекта влияет на нейронные паттерны даже без физического контакта. Требуется дополнительное исследование.

Глава 2. Граничные условия

Пусть f: X → X – отображение множества в себя. Точка x называется неподвижной, если f(x) = x. Теорема Брауэра: всякое непрерывное отображение замкнутого шара в себя имеет неподвижную точку.

Вопрос: если сознание – отображение реальности в себя, какова его неподвижная точка?

Кафе «Chez Marcel» не изменилось за пять лет – те же деревянные столики с потёртыми краями, те же выцветшие фотографии Парижа на стенах, тот же запах свежей выпечки и кофе, сваренного по-старинке, в медной джезве. Мишель пришла на двадцать минут раньше – старая привычка, от которой не могла избавиться: лучше ждать, чем заставлять ждать.

Она выбрала столик у окна, как раньше. Заказала эспрессо – двойной, без сахара. Официантка, молодая девушка с усталыми глазами, не узнала её, и это было правильно: пять лет – долгий срок, и персонал здесь менялся каждый семестр.

За окном моросил дождь – мелкий, настойчивый, превращающий улицу Сент-Катрин в размытую акварель. Люди шли под зонтами, торопились куда-то, не поднимая глаз. Обычный вторник. Обычный октябрь.

Только он не был обычным.

Утром Мишель всё-таки посмотрела новости – не могла удержаться. Объектов стало больше: сто двадцать семь по всему миру, и число росло. Учёные выступали с осторожными заявлениями, политики – с менее осторожными. Кто-то говорил о «величайшем открытии в истории человечества», кто-то – о «потенциальной угрозе». Социальные сети взорвались теориями: инопланетяне, правительственный заговор, божественное вмешательство, массовая галлюцинация.

Мишель закрыла ноутбук после пятнадцати минут. Шум. Просто шум. Когда появятся данные – настоящие данные, а не спекуляции и домыслы – тогда можно будет анализировать. А пока – грант. Дедлайн. Работа.

И Клара.

Дверь кафе открылась, впуская порыв влажного воздуха и девушку в сером пальто. Мишель узнала её не сразу – что-то изменилось в осанке, в том, как она держала голову. Потом Клара повернулась, и их глаза встретились.

– Мама.

– Привет.

Клара подошла, села напротив. Не обнялись – они давно перестали обниматься при встрече, и Мишель не помнила, когда именно это случилось, просто в какой-то момент объятия превратились в неловкость, которой обе избегали.

– Ты рано, – сказала Клара.

– Ты тоже.

Пауза. Официантка подошла, приняла заказ – латте с овсяным молоком для Клары, ещё один эспрессо для Мишель.

Мишель смотрела на дочь, пытаясь понять, что изменилось. Волосы – длиннее, чем в сентябре, собраны в небрежный хвост. Лицо – бледнее, чем обычно, тени под глазами. Но не это. Что-то другое. Что-то в глазах – не цвет, не форма, а… глубина? Нет, не то слово. Расстояние. Как будто Клара смотрела на неё издалека, через какой-то невидимый барьер.

– Ты плохо спишь? – спросила Мишель.

– Нормально. – Клара пожала плечами. – Сессия скоро. Много работы.

– Теория множеств?

– И она тоже.

Официантка принесла напитки. Клара обхватила чашку ладонями, грея руки. Её ногти были обкусаны до мяса – старая привычка, которую Мишель замечала ещё в детстве, когда дочь нервничала.

– Ты хотела поговорить, – сказала Мишель. – Я слушаю.

Клара не ответила сразу. Она смотрела в окно, на дождь, на людей под зонтами. Потом:

– Ты знаешь парадокс Рассела?

Мишель моргнула. Не этого она ожидала.

– Множество всех множеств, не содержащих себя как элемент, – сказала она. – Если оно содержит себя, то не должно; если не содержит – должно. Классический парадокс самореференции. К чему ты?

Клара повернулась к ней. В её глазах было что-то – не грусть, не тревога, что-то более сложное.

– Я иногда чувствую себя таким множеством, – сказала она тихо. – Не знаю, содержу я себя или нет.

Мишель открыла рот – и закрыла. Она знала, что должна сказать что-то, что-то правильное, что-то материнское, но слова не приходили. Клара говорила на языке абстракций – как всегда, как с детства – и Мишель не была уверена, что понимает, о чём на самом деле идёт речь.

– Это… метафора? – спросила она осторожно.

– Не знаю. – Клара отпила латте. – Может быть. Может, нет.

Молчание.

– Клара, – Мишель наклонилась вперёд, – если что-то случилось, если тебе нужна помощь…

– Ничего не случилось. – Голос Клары был ровным. – Я просто думаю. Много думаю. О границах. О том, где заканчивается одно и начинается другое.

– Границах чего?

– Всего. – Клара посмотрела ей в глаза. – Ты вчера сказала, что мир не меняется за один день. Но это неправда, мама. Мир меняется каждую секунду. Мы просто не замечаем, потому что изменения слишком маленькие. А потом накапливается критическая масса, и кажется, что всё изменилось внезапно. Но это иллюзия. Изменение было всегда.

Мишель почувствовала странное – не совсем дискомфорт, скорее смещение перспективы. Клара говорила как… как она сама. Как учёный. Как философ. Когда это случилось?

– Ты говоришь о тех объектах? – спросила она. – О кубах?

Клара не ответила прямо. Вместо этого:

– У нас в кампусе появился один. Вчера ночью.

Мишель похолодела.

– Что?

– Маленький. Два метра, может, чуть больше. На лужайке перед библиотекой. Охрана поставила ограждение, но… – она пожала плечами, – студенты находят способы приблизиться.

– Ты приближалась?

Пауза. Слишком долгая.

– Клара. Ты приближалась к нему?

– Только смотрела. Издалека.

– Насколько издалека?

– Метров тридцать. Может, двадцать пять.

Мишель откинулась на спинку стула. В груди что-то сжалось – страх? тревога? – она не могла определить точно.

– И что ты видела?

Клара снова смотрела в окно. Её профиль – острый, чёткий, так похожий на профиль её отца – казался неподвижным, как фотография.

– Себя, – сказала она наконец. – Я видела себя.

– В смысле – отражение?

– Не совсем. – Клара повернулась. – Это было… как смотреть в зеркало, которое показывает не то, как ты выглядишь, а то, как ты устроена. Не внешность. Структуру.

Мишель не знала, что сказать. Это звучало как бред – но Клара не была склонна к бреду. Она была, если уж на то пошло, слишком рациональна. Слишком похожа на мать.

– Клара, послушай меня. – Мишель постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, но не жёстко. – Мы не знаем, что это такое. Эти объекты… кубы… они появились два дня назад. Никто не понимает, что они собой представляют, откуда взялись, опасны ли они. Пока мы не знаем больше, ты не должна приближаться.

– Не должна?

– Не должна.

Клара смотрела на неё – спокойно, без вызова, но и без согласия.

– Ты ведь сама говорила, – сказала она, – что наука – это исследование неизвестного. Что страх перед неизвестным – иррационален.

– Я говорила, что страх перед неизвестным не должен мешать исследованию. Но исследование требует методологии. Протоколов безопасности. Контролируемых условий. Не просто… не просто подходить и смотреть.

– А если контролируемые условия невозможны?

– Тогда мы ждём, пока станут возможны.

Клара улыбнулась – слабо, почти незаметно.

– Ты всегда ждёшь, мама. Всегда откладываешь на потом. На «когда будет больше данных». На «когда будут правильные условия». – Она помолчала. – Я не хочу ждать всю жизнь.

Мишель почувствовала, как что-то внутри неё напряглось. Это был старый спор – не об объектах, не о науке, о чём-то другом, более глубоком.

– Это не о науке, – сказала она тихо. – Это о безопасности. Твоей безопасности.

– Я знаю.

– Тогда почему?..

– Потому что безопасность – это не всё. – Клара поставила чашку. – Мама, я понимаю, что ты волнуешься. Правда понимаю. Но я… мне девятнадцать. Я взрослая. Я могу принимать решения.

– Решения, которые могут тебе навредить.

– Или не навредить. Мы не знаем.

– Именно поэтому…

– Именно поэтому я хочу узнать.

Они смотрели друг на друга. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу.

Мишель думала: когда мы стали так разговаривать? Как адвокаты. Как оппоненты на дебатах. Когда исчезла та лёгкость, которая была между ними – была же когда-то, она помнила, смутно, как сквозь туман – та простота, когда Клара прибегала к ней с вопросами, с открытиями, с радостью?

Она думала: это моя вина. Я сделала что-то не так. Или не сделала чего-то, что должна была.

Она думала: я не знаю, как это исправить.

– Ладно, – сказала она наконец. – Давай договоримся. Ты не приближаешься к этому… объекту. Пока. Пока мы не узнаем больше. А я постараюсь найти информацию – настоящую информацию, научную, а не слухи из интернета. Хорошо?

Клара молчала.

– Хорошо? – повторила Мишель.

– Хорошо, – сказала Клара. Но в её голосе было что-то, чему Мишель не могла дать названия.

Разговор сдвинулся – медленно, неловко – к более безопасным темам. Учёба. Преподаватели. Соседка по комнате, которая слушала музыку слишком громко.

Мишель слушала и кивала, задавала вопросы, но часть её внимания оставалась где-то в другом месте – там, где Клара стояла в двадцати пяти метрах от невозможного объекта и видела… что? Структуру? Что это вообще значило?

– Ты не слушаешь, – сказала Клара.

Мишель вздрогнула.

– Извини. О чём ты говорила?

– О курсе по основаниям математики. Но это неважно.

– Нет, расскажи. Мне интересно.

Клара посмотрела на неё – оценивающе, как будто проверяя искренность. Потом:

– Мы сейчас проходим теорию типов. Способ избежать парадоксов самореференции. Иерархия уровней: объекты, множества объектов, множества множеств объектов. Каждый уровень может говорить только о предыдущих, не о себе.

– Звучит… элегантно, – сказала Мишель. Она действительно знала основы – пересекалась с этим в философии сознания, когда изучала проблему рекурсивного самосознания.

– Элегантно, – согласилась Клара. – Но искусственно. Мы создаём правила, чтобы избежать парадоксов, но парадоксы никуда не деваются. Они просто… прячутся. За границами системы.

– И что?

– И… – Клара помолчала. – Я думаю, что сознание – это такой парадокс. Система, которая пытается понять себя. Но чтобы понять себя, она должна выйти за собственные границы. А выйдя – перестаёт быть собой.

Мишель почувствовала странное – не совсем déjà vu, скорее эхо чего-то. Она говорила похожие вещи на лекциях. Писала в статьях. И теперь её собственные идеи возвращались к ней – переработанные, переосмысленные, пропущенные через разум её дочери.

– Ты читала мои работы, – сказала она.

Это не было вопросом. Клара кивнула.

– Некоторые. Те, которые смогла понять.

– И что ты думаешь?

Клара улыбнулась – той же слабой, почти призрачной улыбкой.

– Я думаю, что ты права в постановке проблемы. Но не в поиске решения.

– Почему?

– Потому что ты ищешь изнутри. – Клара наклонилась вперёд. – Ты хочешь понять сознание, оставаясь внутри сознания. Это как… как пытаться увидеть глаз, которым смотришь. Можно использовать зеркала, камеры, отражения – но это всё будет изображение глаза, не сам глаз.

– А как, по-твоему, нужно искать?

– Не знаю. – Клара откинулась назад. – Может, нужно войти в зеркало.

Мишель не ответила. Она смотрела на дочь – на эту девятнадцатилетнюю девушку, которая цитировала теорию типов и говорила загадками – и пыталась узнать в ней ту маленькую девочку, которая когда-то спрашивала «что такое настоящее?» и плакала молча над тетрадью.

Та девочка была где-то внутри. Должна была быть. Но Мишель не могла её найти.

Воспоминание пришло – как всегда, непрошено, незвано.

Семь лет назад. Декабрь. Снег за окном, гирлянды на ёлке, запах хвои и мандаринов.

Клара – двенадцать лет, угловатая, с брекетами на зубах и волосами, которые она отказывалась расчёсывать – стояла в дверях кабинета Мишель. В руках она держала тетрадь – толстую, в кожаной обложке, исписанную мелким почерком.

– Мама, – сказала она. – Вот.

Мишель оторвалась от статьи. Экран монитора светился, курсор мигал.

– Что это?

– Мой дневник. – Клара протянула тетрадь. – Прочитай. Если хочешь понять меня.

Мишель взяла тетрадь. Она была тёплой – от рук дочери – и тяжёлой, полной слов, которые Клара никогда не произносила вслух.

Она открыла первую страницу.

Почерк был детским, неровным, но разборчивым. Дата – три года назад. Первая запись.

«Мама любит идею меня. Не меня».

Мишель смотрела на эти слова – шесть слов, простых, обычных – и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается, скручивается, превращается в узел.

Она закрыла тетрадь.

– Клара… – начала она.

– Прочитай, – сказала Клара. – Там больше. Там всё.

– Это личное, милая. – Мишель протянула тетрадь обратно. – Я не должна читать.

Клара не двигалась. Она смотрела на мать – не с обидой, не с разочарованием, с чем-то другим. С пониманием, может быть. С принятием.

– Ты не хочешь знать, – сказала она тихо.

– Это не так. Я просто…

– Ты боишься.

Мишель не ответила. Что она могла ответить?

Клара забрала тетрадь. Повернулась. Вышла.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Мишель осталась сидеть. Экран светился. Курсор мигал. Статья ждала.

Она вернулась к работе.

Она так и не спросила, что было в дневнике. Клара больше никогда не предлагала.

– Мама?

Мишель вздрогнула. Кафе, дождь за окном, чашка кофе – остывшего, горького.

– Да?

– Ты снова отключилась.

– Извини. Я просто… задумалась.

Клара смотрела на неё – внимательно, как будто пыталась прочитать что-то на её лице.

– О чём?

Мишель могла бы соврать. Могла бы сказать «о работе» или «о погоде» или «ни о чём особенном». Но что-то остановило её – может быть, взгляд дочери, может быть, этот разговор, может быть, просто усталость от лжи.

– О том дневнике, – сказала она. – Который ты мне показала. Давно.

Клара не ответила сразу. Её лицо не изменилось – всё та же спокойная, отстранённая маска.

– Я не помню, – сказала она наконец.

– Не помнишь?

– Нет. – Клара пожала плечами. – Это было давно.

Мишель знала, что это ложь. Или, может быть, не ложь – может быть, Клара действительно научилась забывать то, что причиняло боль. Мишель сама так делала. Может быть, это наследственное.

– Я прочитала первую страницу, – сказала она. – Только первую. И потом…

– Мама. – Голос Клары был мягким, но твёрдым. – Не надо. Это было давно. Неважно.

– Мне важно.

– Почему?

Мишель открыла рот – и не нашла слов. Почему? Потому что она чувствовала себя виноватой? Потому что хотела всё исправить? Потому что понимала, что исправить уже нельзя?

– Потому что я твоя мать, – сказала она наконец. – И я хочу понимать тебя.

Клара смотрела на неё долго, молча. Потом:

– Понимание – это не про слова, мама. Не про дневники и объяснения. Понимание – это про присутствие. Про то, чтобы быть рядом. Не анализировать. Просто быть.

– Я не умею «просто быть».

– Я знаю.

Это было сказано без упрёка. Просто констатация факта. И от этого было ещё больнее.

– Клара…

– Всё в порядке. – Клара допила свой латте. – Правда. Я не сержусь. Я давно перестала сердиться.

– Это не лучше.

– Может быть. Но это честно.

Мишель смотрела на дочь – на эту молодую женщину, которая сидела напротив неё и говорила вещи, которые было больно слышать – и понимала: что-то между ними сломалось много лет назад. Не в какой-то конкретный момент, не из-за какого-то конкретного события. Просто – постепенно, по кусочку, как эрозия – расстояние росло, пока не стало пропастью.

И теперь они сидели по разные стороны этой пропасти и пытались разговаривать. И слова не долетали.

– Я хочу попробовать, – сказала Мишель. – Попробовать… быть рядом. Я знаю, что раньше у меня не получалось. Но я хочу попробовать.

Клара молчала.

– Пожалуйста, – добавила Мишель. – Дай мне шанс.

Что-то мелькнуло в глазах дочери – что-то живое, тёплое, похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое вместе.

– Хорошо, – сказала она тихо.

– Хорошо?

– Хорошо. Попробуем.

Мишель почувствовала, как что-то в груди разжимается – не совсем облегчение, скорее передышка, пауза перед следующим актом.

– Спасибо, – сказала она.

Клара не ответила. Она снова смотрела в окно, на дождь, на людей.

Они просидели ещё час, разговаривая о мелочах: фильмах, которые Клара смотрела, книгах, которые читала, преподавателе по комплексному анализу, который говорил слишком быстро и никогда не стирал доску до конца.

Это было… нормально. Почти нормально. Как будто они репетировали роли матери и дочери, которые забыли, как играть.

Когда счёт был оплачен и чашки пусты, они вышли на улицу. Дождь прекратился, но небо оставалось серым, низким, давящим.

– Тебя подвезти? – спросила Мишель.

– Нет. Я дойду. Тут близко.

Они стояли на тротуаре, не зная, как попрощаться. Пожать руки? Обняться? Просто кивнуть и разойтись?

– Мама, – сказала Клара.

– Да?

– Насчёт того объекта. В кампусе.

Мишель напряглась.

– Я обещала, – продолжила Клара. – Что не буду приближаться. Пока.

– Спасибо.

– Но… – Клара помолчала. – Но мне кажется, это важно. То, что происходит. Я не знаю почему, но… чувствую.

– Чувствуешь?

– Да. – Клара посмотрела ей в глаза. – Как будто что-то должно случиться. Что-то большое. И я… я не хочу пропустить это.

Мишель не знала, что ответить. Часть её – рациональная, научная, осторожная – хотела сказать: «Это паранойя, это массовая истерия, это коллективное заблуждение». Другая часть – та, которую она редко слушала – шептала: «А что, если она права?»

– Мы поговорим об этом, – сказала она наконец. – Когда я узнаю больше. Я обещаю.

Клара кивнула.

– Хорошо.

Она повернулась, чтобы уйти. И вдруг – остановилась, обернулась.

– Мама.

– Да?

– Спасибо. За сегодня. За то, что пришла. За то, что… попыталась.

Мишель почувствовала, как горло сжимается.

– Всегда, – сказала она. – Для тебя – всегда.

Клара улыбнулась – на этот раз по-настоящему, открыто, как в детстве. Потом повернулась и пошла – быстрым шагом, не оглядываясь.

Мишель смотрела ей вслед, пока серое пальто не растворилось в толпе.

По дороге домой она думала о границах.

Клара говорила о теории типов – об иерархиях, которые не позволяют системе ссылаться на себя. О парадоксах, которые прячутся за правилами. О сознании, которое пытается выйти за собственные пределы.

Мишель думала: мы с Кларой – два множества. Мы пересекаемся, но не совпадаем. И граница между нами – это не просто расстояние, это разные уровни иерархии. Я смотрю на неё сверху вниз – как мать, как старшая, как та, кто знает лучше. Она смотрит на меня снизу вверх – или уже нет? Может быть, мы давно на одном уровне, просто я не замечала.

Она думала: граничные условия. Ограничения на значения функции на границе области. Чтобы решить уравнение, нужно знать, что происходит на краях. А что, если края – это мы сами? Что, если мы – и уравнение, и граничные условия?

Это была странная мысль, не вполне научная, и Мишель отбросила её. Усталость. Эмоциональный разговор. Недосып.

Но что-то осталось – зёрнышко сомнения, крошечная трещина в её привычной картине мира.

Вечером, дома, она открыла ноутбук. Не грант – с грантом было почти закончено. Что-то другое.

Она набрала в поисковике: «объекты зеркальные кубы исследования».

Результаты посыпались – тысячи, миллионы. Новости, статьи, видео, форумы. Шум, как она и думала. Но среди шума – иногда – проблески сигнала.

Интервью с физиком из MIT: «Объекты не отражают свет в обычном смысле. Они создают интерференционную картину, которая воспринимается как отражение. Но это не зеркало – это что-то другое».

Статья в Nature – предварительная, без рецензирования: «Объекты не состоят из известной материи. Спектроскопический анализ невозможен – любой сигнал, направленный на объект, возвращается без изменений».

Пост на Reddit от человека, который утверждал, что работает в NASA: «Они не говорят нам всего. Объекты реагируют на наблюдение. Когда на них смотрит один человек – это одно. Когда двое – другое. Как будто они знают».

Последнее было, вероятно, выдумкой. Или нет?

Мишель закрыла вкладку. Потом открыла снова.

Она искала что-то – сама не знала, что именно. Доказательство? Опровержение? Понимание?

Она думала о Кларе, стоящей в двадцати пяти метрах от куба.

«Я видела себя».

Что это значило?

Мишель не знала. И – впервые за долгое время – это незнание не раздражало её. Оно пугало.

Телефон зазвонил в одиннадцать вечера. Незнакомый номер – международный, с кодом Швейцарии.

Мишель нахмурилась. Она не знала никого в Швейцарии. Или знала – но это было давно, в прошлой жизни.

– Алло?

– Доктор Рено?

Мужской голос, официальный, с лёгким акцентом – французским? немецким?

– Да, это я. Кто говорит?

– Меня зовут Жан-Пьер Дюран. Я представляю Объединённый научный консорциум при Совете Безопасности ООН.

Мишель моргнула. Это звучало как начало плохого фильма.

– Простите, что?

– Вы слышали о событиях последних дней. Об объектах.

– Слышала.

– Мы формируем международную рабочую группу. Учёных разных специальностей. Нам нужен эксперт по философии сознания и нейробиологии.

Пауза.

– Почему я? – спросила Мишель.

– Ваши работы о проблеме других умов. О тестах на сознание. О границах категории «человек». Мы считаем, что ваша экспертиза может быть… релевантна.

– Релевантна чему?

Молчание в трубке. Потом – тихо:

– Некоторые люди начали входить в объекты, доктор Рено. И выходить. Они возвращаются… изменёнными.

Мишель почувствовала, как сердце пропустило удар.

– Изменёнными как?

– Мы пока не знаем. Поэтому нам нужен кто-то вроде вас. Кто-то, кто может задать правильные вопросы.

Она смотрела в темноту за окном. Огни города. Звёзды над ними – далёкие, холодные, безразличные.

– Когда вам нужен ответ?

– Завтра утром. Самолёт вылетает в полдень.

Мишель закрыла глаза. Грант. Дедлайн. Лекции. Клара.

Клара, которая стояла в двадцати пяти метрах от невозможного и видела что-то, чему не было названия.

– Я перезвоню вам утром, – сказала она.

– Хорошо. До свидания, доктор Рено.

Связь оборвалась.

Мишель сидела в темноте, держа телефон в руке. За окном город жил своей обычной жизнью – огни, машины, люди. Обычный вторник. Обычный октябрь.

Только он не был обычным. Уже давно не был.

И Мишель – впервые, может быть, за много лет – не знала, что делать дальше.

Она не спала почти всю ночь. Лежала в темноте, слушая шум города, и думала.

Думала о Кларе – о девочке, которая плакала молча над тетрадью, о девочке, которая показала ей дневник и не получила ответа, о молодой женщине, которая смотрела на неё сегодня с той особенной смесью любви и разочарования.

Думала о себе – о карьере, которую строила двадцать три года, о статьях и грантах и лекциях, о вопросах, которые задавала, и ответах, которых не находила.

Думала о границах – между собой и дочерью, между известным и неизвестным, между человеком и… чем?

Думала о тех, кто входил в кубы и выходил изменёнными.

И – под утро, когда небо начало светлеть – приняла решение.

Она позвонила в шесть утра.

– Доктор Рено?

– Да. Я еду.

Пауза.

– Спасибо. Детали придут на вашу почту. Самолёт в полдень, из Дорваля.

– Я знаю.

– До встречи в Женеве, доктор Рено.

Связь оборвалась.

Мишель встала, подошла к окну. Город просыпался – медленно, нехотя, как всегда по утрам.

Она набрала номер Клары. Гудок, два, три.

– Мама? – Сонный голос. – Что случилось? Шесть утра…

– Я уезжаю, – сказала Мишель. – На несколько дней. Может, дольше. В Женеву.

Пауза.

– Из-за тех объектов?

– Да.

– Я так и думала.

Мишель не знала, что ещё сказать. Часть её хотела объяснить – про звонок, про консорциум, про «изменённых». Другая часть понимала, что это не телефонный разговор.

– Клара.

– Да?

– Обещай мне. Не приближайся к тому кубу. Пока я не вернусь.

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Клара?

– Хорошо, – сказала дочь наконец. – Обещаю.

– Спасибо.

– Мама.

– Да?

– Будь осторожна.

Мишель почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Буду.

– И… – Клара помолчала. – И узнай, что там. Внутри. Я хочу знать.

– Я постараюсь.

– Я знаю, что постараешься.

Связь оборвалась.

Мишель стояла у окна, глядя на просыпающийся город.

Что-то менялось – в мире, в ней самой, в её отношениях с дочерью. Что-то, чему она не могла дать название. Что-то, что не укладывалось в привычные категории.

Граничные условия изменились. И уравнение – всё уравнение её жизни – нужно было решать заново.

Она пошла собирать чемодан.

Глава 3. Калибровка

Женева встретила её дождём – другим, не монреальским: мелким, холодным, альпийским. Мишель вышла из такси у бывшего конференц-центра ВОЗ и остановилась на мгновение, глядя на здание. Стеклянный фасад, модернистские линии, флаги у входа – но теперь флагов было больше, и между ними, у каждой двери, стояли люди в форме.

Не полиция. Военные.

Она прошла три контрольных пункта: проверка документов, сканирование сетчатки, краткий опрос – имя, цель визита, контактные лица. Всё это заняло сорок минут. Люди вокруг двигались быстро, говорили тихо, смотрели настороженно. Атмосфера была знакомой – Мишель узнавала её по конференциям в закрытых лабораториях, по встречам с военными подрядчиками – но здесь она была гуще, плотнее. Как воздух перед грозой.

Контролируемая паника. Вот как это называлось. Когда все знают, что что-то не так, но никто не позволяет себе показать страх.

Молодой человек в штатском встретил её у лифта – высокий, светловолосый, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших выполнять приказы, не задавая вопросов.

– Доктор Рено? Меня зовут Маттиас. Я провожу вас в конференц-зал. Брифинг начнётся через двадцать минут.

– Спасибо.

Они поднялись на четвёртый этаж. Коридор – длинный, белый, безликий – был заполнен людьми: учёные с бейджами, офицеры в форме, чиновники в дорогих костюмах. Все куда-то спешили. Никто не улыбался.

Маттиас остановился у двери с табличкой «Конференц-зал А».

– Здесь. Вас ждут.

Он открыл дверь.

Зал был большим – человек на пятьдесят – но сейчас в нём находилось не больше двенадцати. Длинный стол, экраны на стенах, приглушённый свет. За столом сидели люди – некоторых Мишель узнала по фотографиям из научных журналов, других не знала вовсе.

И один – один человек – заставил её остановиться на пороге.

Дэвид Чэнь поднял голову от планшета и встретился с ней взглядом.

Двадцать лет. Двадцать лет с той конференции в Женеве – ирония, что они снова здесь – с тех трёх месяцев, которые она старалась не вспоминать. Он постарел: виски поседели, морщины у глаз стали глубже, но взгляд остался тем же – острым, любопытным, с тенью чего-то, что она никогда не могла определить.

– Мишель.

– Дэвид.

Они смотрели друг на друга через весь зал. Кто-то кашлянул. Кто-то переложил бумаги.

– Вы знакомы? – спросил мужчина в военной форме, сидевший во главе стола. Седой, грузный, с лицом человека, который видел слишком много и устал удивляться.

– Работали вместе, – сказала Мишель. – Давно.

Она прошла к свободному месту, села. Дэвид был через три стула от неё – достаточно далеко, чтобы не разговаривать, достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие.

– Доктор Рено, – сказал военный. – Я генерал Маркус Уолш. Командующий Объединённым командованием по реагированию на контакт. Рад, что вы приняли наше приглашение.

– Не уверена, что «приняла» – правильное слово, – ответила Мишель. – Скорее – не смогла отказаться.

Уолш не улыбнулся.

– Понимаю. Никто из нас здесь не по своей воле. – Он оглядел стол. – Позвольте представить остальных. Доктор Дэвид Чэнь – квантовая гравитация, петлевая теория. Доктор Юко Танака – лингвистика, дешифровка неизвестных языков.

Мишель посмотрела на женщину, которую назвали Юко Танакой. Невысокая, худая, с короткими чёрными волосами и очень прямой спиной. Она не подняла глаз, когда назвали её имя – продолжала что-то записывать в блокноте. Не буквы. Символы, которых Мишель не узнавала.

– Отец Теодор Мённих, – продолжал Уолш. – Ватиканская обсерватория, астробиология.

Священник кивнул. Ему было за шестьдесят – седая борода, добрые глаза, воротничок под строгим чёрным пиджаком. Он улыбнулся Мишель – тепло, без снисходительности.

– Доктор Ана Ковальски – эпидемиология. Доктор Ричард Мбеки – социальная психология. Полковник Ли Вэй – разведка…

Имена продолжались, но Мишель слушала вполуха. Она смотрела на людей за столом – на эту странную коллекцию экспертов – и думала: что общего между квантовым физиком, лингвистом и священником? Почему они здесь вместе? Что они ищут?

– …и вы, доктор Рено, – закончил Уолш. – Философия сознания, нейробиология. Я читал вашу книгу. «Границы разума». Надеюсь, вы скажете мне, что это не то, чем кажется.

– Что именно?

– Всё это. – Уолш обвёл рукой зал, но жест охватывал больше – город, мир, небо над ним. – Объекты. Прошедшие. Изменения.

– Я не знаю, чем это кажется, – сказала Мишель. – Поэтому не могу сказать, то это или нет.

– Справедливо. – Уолш встал. – Тогда давайте начнём с фактов. Маттиас.

Молодой человек у двери нажал что-то на планшете. Экраны на стенах ожили.

Карта мира. Синие точки – много, очень много – рассыпанные по всем континентам.

– Сто двадцать семь объектов, – сказал Уолш. – По состоянию на шесть утра по женевскому времени. Число растёт примерно на десять-пятнадцать в сутки.

– Закономерность в распределении? – спросил кто-то. Мбеки, кажется.

– Никакой. Мы проверяли корреляции с плотностью населения, геологическими особенностями, электромагнитными аномалиями. Ничего. Объекты появляются случайным образом – или по закономерности, которую мы не можем обнаружить.

Экран сменился. Фотография – нечёткая, явно снятая с большого расстояния. Что-то в небе. Тёмное, угловатое.

– Одиннадцать объектов другого типа, – продолжал Уолш. – Мы называем их «кораблями» – за неимением лучшего термина. Они не перемещаются. Не взаимодействуют с материей. Ракеты проходят сквозь них.

– Голограммы? – предположил Чэнь.

– Нет. – Уолш покачал головой. – Они испускают излучение. Не соответствующее ни одному известному физическому процессу.

– Это невозможно, – сказала Мишель.

– Многое из того, что мы видели за последнюю неделю, невозможно, доктор Рено. – Уолш не улыбался. – Невозможность перестала быть полезным критерием.

Экран сменился снова. Видеозапись. Человек – мужчина средних лет, в рабочей одежде – стоит перед зеркальной поверхностью. Куб. Размером с небольшой дом.

– Запись из Чили, – сказал Уолш. – Пустыня Атакама. Крупнейший объект – три километра в диаметре.

На видео мужчина сделал шаг вперёд. И ещё один. И ещё.

И вошёл в поверхность.

Мишель смотрела, как он исчезает – не проваливается, не проходит сквозь, именно исчезает, как изображение, которое выключили.

Прошло несколько секунд. Никто в зале не дышал.

Потом мужчина появился снова. Вышел из той же поверхности, в том же месте. Его лицо было… другим. Не физически – черты остались теми же. Но выражение.

– Семь минут и двенадцать секунд, – сказал Уолш. – Столько времени он отсутствовал по нашим часам. По его ощущениям – три часа.

– Что он рассказывает? – спросила Юко Танака. Её голос был низким, ровным, без интонаций. – Что он видел внутри?

– Он не может описать. – Уолш нажал кнопку, и видео остановилось на лице мужчины. – Говорит, что нет слов. Все прошедшие говорят одно и то же.

– Все? – Мишель наклонилась вперёд. – Сколько их?

– По состоянию на сегодня – четыреста двенадцать. Зарегистрированных. Реальное число, вероятно, выше.

Тишина.

– Четыреста человек, – сказал Чэнь медленно, – вошли в неизвестные объекты неизвестного происхождения и вышли… изменёнными. За неделю.

– За шесть дней, – уточнил Уолш.

– И мы не знаем, что с ними происходит внутри.

– Верно.

– И мы не знаем, опасно ли это.

– Никто из прошедших не погиб. Никто не получил видимых травм. Но… – Уолш помолчал. – Они другие. После.

– Другие как? – спросила Мишель.

Уолш посмотрел на неё долгим взглядом.

– Вот это, доктор Рено, мы и хотим, чтобы вы нам сказали.

После брифинга – ещё час цифр, графиков, гипотез, ни одна из которых не объясняла ничего – Мишель вышла в коридор. Ей нужен был воздух, хотя здесь, на четвёртом этаже, воздуха не было – только кондиционированная пустота.

Она нашла окно в конце коридора и остановилась, глядя на город. Женева лежала внизу – серая, мокрая, обманчиво спокойная. Люди ходили по улицам, машины ехали по дорогам. Обычная жизнь продолжалась. Но где-то над этим городом – или под ним, или рядом – существовали объекты, которые нарушали всё, что она знала о мире.

– Ты изменилась.

Она не вздрогнула. Она знала, что он подойдёт.

– Ты тоже, – сказала она, не оборачиваясь.

Дэвид встал рядом. Не слишком близко, не слишком далеко. Та же осторожная дистанция, что двадцать лет назад.

– Седина тебе идёт, – сказал он.

– Льстец.

– Констатирую факт. – Он помолчал. – Я не знал, что ты будешь здесь.

– Я тоже. До вчерашнего вечера.

– Как Клара?

Мишель повернулась к нему. Он помнил. Конечно, он помнил – она рассказывала ему о дочери, тогда, в те три месяца.

– Ей девятнадцать. Учится на математическом факультете. В Макгилле.

– Как мать.

– Нет. – Мишель покачала головой. – Лучше, чем мать. Она… она видит вещи, которые я не вижу.

Дэвид кивнул, не спрашивая, что она имеет в виду. Может быть, понял. Может быть, просто не хотел давить.

– Жена? – спросила Мишель. Вопрос прозвучал более резко, чем она хотела.

– Мэй. Всё ещё. Двадцать шесть лет. – Он улыбнулся – той кривоватой улыбкой, которую она помнила. – Двое детей. Взрослых уже.

– Рада за тебя.

– Спасибо. – Пауза. – Мишель…

– Не надо, – перебила она. – Это было давно. Другая жизнь.

– Я хотел сказать – я рад, что ты здесь. Нам нужен кто-то, кто задаёт правильные вопросы.

– А ты?

– Я? – Он посмотрел в окно. – Я здесь, потому что всю жизнь искал уравнение, которое объяснит всё. А теперь… теперь, кажется, всё само пришло искать объяснения.

– Философ.

– Физик-теоретик. Это почти то же самое, только с формулами.

Она почти улыбнулась.

– Дэвид, что ты думаешь? На самом деле. Об этом всём.

Он долго молчал. Потом:

– Я думаю, что мы стоим на пороге чего-то, чего не можем понять. Не «ещё не можем» – не можем в принципе. Как муравей не может понять небоскрёб, на котором живёт.

– Мрачно.

– Реалистично. – Он повернулся к ней. – Ты знаешь голографический принцип?

– В общих чертах. Информация на границе, проекция в объём.

– Вот. – Он кивнул. – Мы думали, что это свойство чёрных дыр. Или, может быть, Вселенной. Но что, если это свойство всего? Что, если мы – проекции? Тени на стене пещеры?

– Платон.

– Платон был прав чаще, чем ему приписывают. – Дэвид снова посмотрел в окно. – Эти объекты, Мишель… они как дыры в стене. Через которые можно увидеть, что за ней.

– И что за ней?

– Не знаю. Но те, кто прошёл, говорят, что видели что-то. Что-то, для чего нет слов.

– «Нет слов» – не научное описание.

– Нет. – Он улыбнулся. – Но, может быть, наука – не единственный способ описания.

Мишель не ответила. Она смотрела на город – на эту иллюзию нормальности – и думала о Кларе. О кубе в кампусе. О словах дочери: «Я видела себя. Структуру».

– Ты боишься? – спросила она.

– Да, – сказал Дэвид просто. – А ты?

– Не знаю. – Она помолчала. – Может быть, я разучилась.

Они стояли молча, глядя на дождь за окном.

Кабинет, который ей выделили, был маленьким – стол, стул, компьютер, окно с видом на внутренний двор. На столе лежала папка: «МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ДОКТОРА РЕНО. КОНФИДЕНЦИАЛЬНО».

Мишель села и открыла папку.

Страницы – десятки, сотни страниц. Протоколы наблюдений. Медицинские отчёты. Расшифровки интервью. Она начала читать.

«Субъект 001. Мужчина, 34 года. Прошёл 16 октября, объект Чили-1. Время отсутствия: 7 мин. 12 сек. Субъективное время: около 3 часов.

Физическое состояние: норма. Все показатели в пределах референсных значений.

Психическое состояние: стабильное. Контактен, ориентирован, адекватен.

Отчёт субъекта: "Я вошёл. Потом я был внутри. Потом я вышел. Внутри было… я не могу сказать. Не потому что запрещено. Потому что слов нет. Как объяснить цвет слепому".

Заключение: изменений, объективно измеримых, не обнаружено. Субъективные изменения: требуется дальнейшее исследование».

Мишель листала страницы. Субъект 002. Субъект 003. Субъект 014. Субъект 089. Истории были похожи – и в этом сходстве было что-то тревожное.

Все входили добровольно. Все выходили. Все описывали опыт как невыразимый. Все – без исключения – говорили, что изменились.

Но никто не мог объяснить как.

В дверь постучали.

– Да?

Вошла Юко Танака. Всё та же прямая спина, всё тот же блокнот в руках.

– Доктор Рено, – сказала она без предисловий. – Мне нужно с вами поговорить.

– Садитесь.

Юко села напротив. Её глаза – тёмные, внимательные – изучали Мишель с той особой пристальностью, которая обычно считалась невежливой.

– Вы специалист по сознанию, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– Да.

– Вы верите, что сознание можно определить?

Мишель подняла бровь.

– Это сложный вопрос.

– Я знаю. Поэтому спрашиваю.

Пауза.

– Я верю, – сказала Мишель медленно, – что мы можем изучать корреляты сознания. Нейронную активность. Поведенческие маркеры. Самоотчёты. Но само сознание… субъективный опыт… это остаётся загадкой.

– Трудная проблема.

– Да.

Юко кивнула. Потом:

– Прошедшие. Вы читали их отчёты?

– Начала.

– Они говорят, что не могут описать. Что нет слов. – Юко наклонила голову. – Но это неточно.

– Что вы имеете в виду?

– Слова есть. – Юко открыла блокнот, показала страницу. Символы – те же, что она записывала на брифинге. – Просто не наши слова.

Мишель смотрела на символы. Они не были похожи ни на один алфавит, который она знала.

– Что это?

– Не знаю. – Юко закрыла блокнот. – Пока не знаю. Но прошедшие… некоторые из них… рисуют эти символы. Не понимая, что рисуют. Я собираю образцы.

– Вы думаете, это язык?

– Думаю, это что-то вроде языка. Или что-то, из чего язык происходит. – Юко помолчала. – Доктор Рено, я здесь, потому что всю жизнь расшифровывала мёртвые языки. Языки, которые никто больше не говорит. Но это… это не мёртвый язык. Это язык, который никто ещё не говорит. Или – который все всегда говорили, просто не знали об этом.

– Это звучит…

– Безумно. Я знаю. – Юко встала. – Но безумие – относительное понятие. Неделю назад зеркальные кубы были безумием.

Она направилась к двери. Остановилась.

– Доктор Рено.

– Да?

– Вы будете разрабатывать протокол оценки прошедших. Критерии различия.

– Так мне сказали.

– Я не думаю, что вы найдёте их. – Юко не улыбалась. – Но я думаю, что поиск будет… информативен.

Она вышла, закрыв дверь за собой.

Мишель осталась сидеть, глядя на папку с отчётами. На стене тикали часы. За окном темнело.

Она думала о словах Юко. О языке, который никто ещё не говорит.

Она думала о Кларе, которая видела «структуру».

Она думала о Дэвиде, который говорил о тенях на стене пещеры.

И она думала – не могла не думать – что все они искали одно и то же. Просто называли это разными словами.

Ужин в столовой штаба был казённым – безвкусная еда, пластиковые подносы, люди, которые ели молча, уткнувшись в телефоны или документы. Мишель взяла салат и кофе, нашла свободный столик в углу.

Через несколько минут к ней подсел отец Мённих. Он двигался тихо, почти незаметно – для человека его возраста и комплекции это было удивительно.

– Позволите? – спросил он, уже садясь.

– Конечно.

Он поставил поднос – суп, хлеб, стакан воды. Простая еда. Монашеская.

– Доктор Рено, – сказал он. – Я хотел представиться. На брифинге не было возможности.

– Вы астробиолог, – сказала Мишель. – Ватиканская обсерватория.

– И иезуит. – Он улыбнулся. – Знаю, это сочетание кажется странным многим учёным.

– Я не из тех, кто считает науку и веру несовместимыми.

– Рад это слышать. – Он начал есть суп – медленно, аккуратно, как человек, привыкший к ритуалам. – Хотя, признаюсь, сейчас границы между ними… размываются.

– Что вы имеете в виду?

Мённих отложил ложку.

– Я двадцать лет искал внеземную жизнь, – сказал он. – Радиосигналы, биомаркеры, аномалии в спектрах далёких планет. Я верил – и верю – что Вселенная слишком велика, чтобы мы были одни. И что найти других – это способ лучше понять Творца.

– И теперь?

– Теперь… – Он посмотрел в окно. – Теперь «другие» здесь. Или что-то, что кажется «другими». И я не уверен, что готов.

– Вы считаете объекты внеземными?

– Я не знаю, что они такое. – Мённих повернулся к ней. – Знаете, что говорят прошедшие? Они говорят, что видели… порядок. Структуру. Некоторые называют это Богом.

Мишель не ответила.

– Я не говорю, что они правы, – продолжал Мённих. – Или неправы. Я говорю, что границы… категории, в которых мы привыкли думать… они не работают здесь.

– Генерал Уолш хочет, чтобы я нашла критерии, – сказала Мишель. – Критерии различия между прошедшими и… оригинальными.

– Я знаю.

– Вы думаете, это возможно?

Мённих долго молчал. Потом:

– Вы знаете притчу о слепых и слоне?

– Каждый ощупывает свою часть и думает, что знает целое.

– Да. – Он кивнул. – Мы все здесь – слепые. И каждый ощупывает свою часть. Вы – сознание. Доктор Чэнь – физику. Доктор Танака – язык. Я – веру. И мы все думаем, что знаем, что это такое.

– А что, если мы все ошибаемся?

– Тогда, – Мённих улыбнулся, – нам придётся научиться новому способу видеть. Или принять, что некоторые вещи не предназначены для нашего зрения.

Мишель смотрела на него – на этого седого священника с добрыми глазами – и думала: он не похож на фанатика. Он похож на человека, который честно ищет истину. Как и она.

– Мы все здесь ищем, – сказал Мённих. – Просто называем это разными словами.

Он допил воду, встал.

– Спокойной ночи, доктор Рено. И… удачи. С протоколом.

– Спасибо.

Он ушёл. Мишель осталась одна со своим остывшим кофе и салатом, к которому едва притронулась.

В девять вечера – когда за окном совсем стемнело – её вызвали к генералу Уолшу.

Его кабинет был на шестом этаже – просторный, но аскетичный. Карты на стенах, экраны с данными, американский флаг в углу. Уолш сидел за столом, изучая какие-то документы. Он не поднял головы, когда она вошла.

– Садитесь.

Мишель села.

– Вы прочитали материалы? – спросил он.

– Начала.

– И?

– И у меня больше вопросов, чем ответов.

– У всех больше вопросов. – Уолш наконец посмотрел на неё. – Мне нужны ответы, доктор Рено. Конкретные. Практичные.

– Какого рода?

Он встал, подошёл к окну. Его силуэт на фоне ночного неба выглядел усталым.

– Мир меняется, – сказал он. – Каждый день приходят новые отчёты. Объекты. Прошедшие. Паника на биржах. Религиозные движения. Культы самоубийц. Правительства требуют ответов, а мы не можем сказать им даже, что это такое.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаете. – Он повернулся. – Вы учёный. Для вас неопределённость – часть работы. Для политиков и военных – это катастрофа. Нам нужно знать: прошедшие – угроза? Они – те же люди, что были до? Или что-то другое?

– Генерал, я не могу ответить на этот вопрос за один день.

– Мне не нужен ответ за один день. – Он вернулся к столу, сел. – Мне нужен протокол. Метод оценки. Что-то, что можно применить к любому прошедшему и сказать: этот человек – тот же, кем был. Или не тот же.

– Проблема в том, – сказала Мишель медленно, – что само понятие «тот же» – философски сложное. Мы меняемся каждую секунду. Каждый опыт нас трансформирует. Где граница между естественным изменением и…

– Доктор Рено. – Голос Уолша был жёстким. – Я не нанимал вас для философских дебатов. Я нанял вас, потому что вы – эксперт. Лучший эксперт по границам сознания, которого мы смогли найти. Мне нужно, чтобы вы сделали свою работу.

Пауза.

– Хорошо, – сказала Мишель. – Что конкретно вы хотите?

– Протокол. Набор тестов, которые можно применить к прошедшим. Нейровизуализация, когнитивные тесты, что угодно. Критерии, по которым можно сказать: этот человек – человек. Или не человек.

– Это не так просто…

– Я знаю, что не просто. – Уолш подвинул к ней папку. – Вот всё, что у нас есть. Данные по четырёмстам прошедшим. Медицинские карты, психологические профили, интервью. Начните с этого.

Мишель взяла папку. Она была тяжёлой – физически тяжёлой.

– Сколько у меня времени?

– Неделя. На черновик.

– Неделя – это…

– Это всё, что у нас есть. – Уолш смотрел на неё. – После этого мы должны дать первые рекомендации. Правительствам. ООН. Мировому сообществу.

Мишель встала.

– Я сделаю, что смогу.

– Доктор Рено.

Она обернулась у двери.

– Да?

– Я знаю, что это невозможная задача. – Голос Уолша стал чуть мягче. – Я знаю, что вы, вероятно, не найдёте ответа. Но мне нужно, чтобы кто-то попытался. Кто-то, кому я могу доверять.

– Почему я?

– Потому что вы написали книгу о том, что мы не можем доказать существование сознания у других людей. И всё равно продолжаете искать. – Он почти улыбнулся. – Это либо глупость, либо храбрость. В любом случае – это то, что мне нужно.

Мишель кивнула и вышла.

В своём кабинете она открыла папку и начала работать.

Часы тикали. За окном светились огни Женевы. Где-то в мире появлялись новые кубы, и новые люди входили в них, и выходили – изменёнными.

Мишель писала.

«ПРОТОКОЛ "ЗЕРКАЛО". ВЕРСИЯ 0.1

Цель: разработка критериев оценки субъектов, прошедших через объекты типа "куб".

Предварительные соображения:

1. Термин "прошедшие" используется условно. Не существует доказательств, что процесс прохождения является причиной изменений (если изменения существуют).

2. Проблема базовой линии: для большинства субъектов отсутствуют полные данные о состоянии до прохождения. Сравнение "до" и "после" возможно лишь частично.

3. Проблема самоотчёта: субъективные описания не могут быть верифицированы. Субъекты сообщают о переживаниях, для которых "нет слов". Это может означать: (а) переживания невербализуемы по природе; (б) существует когнитивное подавление; (в) сами понятия, необходимые для описания, отсутствуют в человеческом языке.

Предлагаемые методы оценки:

A. Нейровизуализация – фМРТ в покое и при выполнении когнитивных задач – ЭЭГ: анализ частотного спектра и когерентности – МЭГ: пространственно-временные паттерны активации

B. Когнитивные тесты – стандартная батарея (WAIS, TMT, Stroop) – тесты на творческое мышление – задачи на абстрактное рассуждение

C. Социально-эмоциональная оценка – тесты на распознавание эмоций – оценка эмпатии – анализ речи и невербального поведения

D. Биометрические показатели – паттерны глазных движений (саккады, фиксации) – вариабельность сердечного ритма – кожно-гальваническая реакция

Примечание: все предложенные методы исследуют корреляты поведения и нейронной активности, но не сознание как таковое. Отсутствие различий между прошедшими и контрольной группой не доказывает отсутствие изменений. Наличие различий не доказывает, что эти изменения релевантны.

Фундаментальная проблема:

Мы ищем критерий различия между "теми же" и "другими". Но "тождество личности" – философская конструкция, а не эмпирический факт. Человек, проснувшийся утром, не идентичен человеку, заснувшему вечером – клетки заменились, синапсы перестроились, воспоминания консолидировались. Мы называем его "тем же" по конвенции, не по сути.

Если прохождение через куб – трансформация, то вопрос "тот ли это человек?" бессмыслен. Если это не трансформация, а… что? Контакт? Откровение? Расширение? – то вопрос остаётся открытым.

Предварительный вывод:

Протокол "Зеркало" может выявить корреляции между прохождением и изменениями в поведении/нейроактивности. Он не может – в принципе не может – ответить на вопрос: "Тот ли это человек?"

Потому что на этот вопрос нет научного ответа.

Только философский.

[Черновик. Требуется доработка.]

– М. Рено, 20 октября 2037 г., 02:14»

Мишель откинулась на спинку стула.

Часы показывали второй час ночи. Глаза болели. В голове был туман.

Она думала о Кларе. О её вопросе: «Узнай, что там. Внутри».

Она думала о генерале Уолше. О его требовании: критерии. Практичные. Конкретные.

Она думала о себе – о женщине, которая тридцать лет искала ответ на вопрос «что такое сознание?» и не нашла.

И теперь её просили ответить на другой вопрос: «Что делает человека человеком?»

Как будто она знала.

Как будто кто-то знал.

[Архивная запись 017. Комиссия по Контакту. Женева.] Дата: 21 октября 2037 г. Классификация: для служебного пользования

ПРОТОКОЛ «ЗЕРКАЛО». Версия 0.1 Автор: д-р М. Рено, консультант ОКРК

Статус: черновик, ожидает рецензирования

Краткое содержание:

Документ описывает предварительные подходы к оценке субъектов, прошедших через объекты типа «куб». Предложены методы нейровизуализации, когнитивного тестирования, социально-эмоциональной оценки и биометрического мониторинга.

Автор отмечает фундаментальные ограничения любого протокола: невозможность прямого измерения сознания, проблему базовой линии, ненадёжность самоотчётов.

Ключевой вывод: протокол может выявить корреляции, но не может ответить на вопрос о тождестве личности.

Рекомендация комитета: направить на доработку. Требуется более практичный подход. Философские оговорки – сократить.

Примечание архивиста (добавлено позднее): Протокол «Зеркало» прошёл семь версий за период октябрь 2037 – март 2038. Ни одна версия не была признана достаточной для формальной сертификации субъектов. Д-р Рено отозвала своё авторство после версии 4.2, мотивируя это «этическими соображениями». Работа была продолжена комитетом без её участия.

Текущий статус протокола: приостановлен.

Глава 4. Тёмная адаптация

Понимание – это сжатие. Когда мы понимаем явление, мы находим короткое описание, из которого можно восстановить длинное. E = mc² – сжатие. Эволюция – сжатие. Любовь – попытка сжать другого человека до размеров, помещающихся в сердце.

Вопрос: что, если некоторые явления несжимаемы? Что, если единственный способ их понять — стать ими?

Комната для интервью была белой – стены, потолок, стол, стулья. Единственным цветным пятном была папка в руках Мишель: бежевая, с красной полосой «конфиденциально». Камеры в углах мигали красными огоньками. За стеклом – она знала, хотя не видела – сидели наблюдатели: психологи, военные, кто-то из администрации.

Мишель положила папку на стол и открыла первую страницу.

– Субъект ноль-ноль-семь, – сказала она вслух, для протокола. – Интервью номер один. Двадцать третье октября, две тысячи тридцать седьмого года. Интервьюер – доктор Мишель Рено.

Она подняла глаза на человека напротив.

Ему было пятьдесят пять, согласно документам. Раньше – бухгалтер в страховой компании в Лионе. Женат, двое детей, ипотека, отпуск раз в год на побережье. Обычная жизнь. Обычный человек.

Он прошёл через куб одиннадцать дней назад.

– Меня зовут Мишель, – сказала она. – Я буду задавать вам вопросы. Вы можете отказаться отвечать на любой из них. Вы понимаете?

– Понимаю. – Его голос был ровным, спокойным. – Меня зовут Жан-Пьер. Хотя вы это знаете.

– Знаю. Но мне важно, чтобы вы представились сами.

– Почему?

Мишель помедлила. Честный ответ был: потому что я хочу услышать, как вы произносите своё имя. Потому что идентичность начинается с имени. Потому что я ищу трещины.

– Это часть протокола, – сказала она.

– Хорошо. – Жан-Пьер улыбнулся. Улыбка была обычной – не зловещей, не странной, просто улыбкой человека, который понимает правила игры. – Меня зовут Жан-Пьер Дюваль. Мне пятьдесят пять лет. Я работал бухгалтером. Теперь – не знаю, кем работаю. Наверное, подопытным.

– Вас это беспокоит?

– Нет. – Он пожал плечами. – Должно?

Мишель сделала пометку в блокноте. «Сниженная эмоциональная реактивность? Или просто спокойный человек?»

– Расскажите мне о дне, когда вы прошли, – сказала она. – С самого начала.

Жан-Пьер откинулся на спинку стула. Его глаза – карие, обычные – смотрели куда-то сквозь неё.

– Это было двенадцатого, – начал он. – Октября. Я возвращался с работы. Пешком – люблю ходить, это помогает думать. И я увидел его. Куб. На площади перед ратушей.

– Вы знали, что это такое?

– Конечно. Все знали. Новости, интернет, разговоры. – Он помолчал. – Я остановился. Смотрел. Там было ограждение, полиция, но я стоял достаточно близко, чтобы видеть.

– Что вы видели?

– Себя. – Жан-Пьер снова улыбнулся. – Отражение. Но… не совсем. Как будто зеркало показывало не то, как я выгляжу, а то, как я… устроен.

Мишель почувствовала, как что-то холодное пробежало по спине. Клара говорила то же самое. Почти теми же словами.

– Что значит «устроен»?

– Не знаю, как объяснить. – Жан-Пьер наклонил голову. – Вы когда-нибудь смотрели на своё лицо в зеркале и вдруг переставали его узнавать? Не потому что оно изменилось, а потому что вы смотрели слишком долго, и знакомое становилось чужим?

– Дереализация.

– Может быть. Только наоборот. Не чужим – наоборот, слишком знакомым. Как будто я впервые видел себя по-настоящему. Без… без истории. Без контекста. Просто – структуру.

– И что вы сделали?

– Ничего. В тот день – ничего. Пошёл домой, поужинал, лёг спать. – Он помолчал. – Но не мог уснуть. Всё думал о том, что видел. О себе в зеркале. И чем больше думал, тем больше хотел… войти.

– Почему?

– Не знаю. – Жан-Пьер посмотрел ей в глаза. – Вы когда-нибудь хотели чего-то так сильно, что не могли объяснить почему? Не потому что это рационально. Не потому что это полезно. Просто – хотели?

Мишель не ответила. Она думала о своей карьере – о тридцати годах поиска ответа на вопрос, который, возможно, не имел ответа. Рационально? Нет. Полезно? Спорно. Но она не могла остановиться.

– Продолжайте, – сказала она.

– На следующий день я вернулся. Рано утром, до работы. Ограждение было, но охраны меньше. Я… – Он замялся. – Я перелез. Или прошёл мимо. Не помню точно. Помню только, что оказался перед ним. Перед кубом.

– И?

– И вошёл.

Тишина.

– Что было внутри? – спросила Мишель.

Жан-Пьер долго молчал. Его лицо не изменилось – всё то же спокойное выражение – но что-то в глазах сдвинулось, как будто он смотрел на что-то очень далёкое.

– Я, – сказал он наконец. – Там был я.

– Вы видели себя?

– Нет. Не видел. Был. – Он покачал головой. – Это не… это не визуальный опыт. Не как сон, не как галлюцинация. Это как… вы знаете, что такое проприоцепция?

– Ощущение собственного тела без зрения.

– Да. Вот это было похоже. Только – всего. Не тела, а… всего. Я ощущал себя – всего себя, всю свою жизнь, все мои мысли и воспоминания – как единую… форму. Структуру. Паттерн.

– Это пугало?

– Нет. – Жан-Пьер почти улыбнулся. – Это было… правильно. Как будто я всю жизнь видел мир размытым, и вдруг надел очки.

– И потом вы вышли.

– Да. Не знаю, сколько прошло времени – говорят, семь минут, но мне казалось… дольше. Или короче. Время там работает иначе.

Мишель сделала ещё одну пометку. «Искажение восприятия времени – согласуется с другими отчётами».

– Жан-Пьер, – сказала она, – вы чувствуете, что изменились?

– Да.

– Как?

Он задумался. Потом:

– Вы когда-нибудь смотрели на зеркало и думали: «Там, за стеклом – другой мир. Точно такой же, но отражённый»?

– В детстве, наверное.

– Вот. – Он кивнул. – Я хотел узнать, что на той стороне зеркала. Теперь знаю: там тоже я. Только… развёрнутый.

– Развёрнутый?

– Как оригами. Вы видели, как складывают журавлика? Много сгибов, много слоёв, и в конце – птица. Но если развернуть… это просто лист бумаги. Со следами сгибов. – Он помолчал. – Я был журавликом. Теперь я – лист. Я вижу все сгибы. Все места, где меня сложили.

Мишель смотрела на него – на этого бывшего бухгалтера из Лиона – и не знала, что думать. Он говорил метафорами, как все прошедшие. Он был спокоен, как все прошедшие. Он утверждал, что изменился, как все прошедшие.

Но она не видела изменений. Не могла измерить их, зафиксировать, доказать.

– Спасибо, Жан-Пьер, – сказала она. – На сегодня достаточно.

Он встал. У двери обернулся.

– Доктор Рено.

– Да?

– Вы ищете критерий. Способ определить, кто из нас – тот же, а кто – другой.

– Откуда вы знаете?

– Это очевидно. – Он улыбнулся. – Вы его не найдёте.

– Почему?

– Потому что вопрос неправильный. – Он открыл дверь. – Не «тот же или другой». А «сложенный или развёрнутый». Это разные вопросы.

Он вышел. Дверь закрылась.

Мишель осталась одна в белой комнате.

Второе интервью было назначено на три часа.

Мишель провела перерыв в своём кабинете, перечитывая заметки и пытаясь найти паттерн. Все прошедшие описывали схожий опыт – невербализуемый, трансформирующий, связанный с каким-то особым видом самопознания. Но детали расходились. Кто-то говорил о времени, кто-то – о пространстве, кто-то – о структуре. Как будто они видели одно и то же, но через разные фильтры.

Или как будто они видели разное, но называли это одними словами.

Субъект ноль-два-три был молодым – двадцать восемь лет, программист из Кремниевой долины, приехал в Европу специально, чтобы пройти через куб. Его привезли в Женеву два дня назад.

– Меня зовут Кевин, – сказал он, садясь. – Кевин Чу.

Мишель отметила: живые глаза, быстрые движения, энергия, которая не помещалась в теле. Он не был похож на спокойного Жан-Пьера. Он был похож на человека, который только что сделал величайшее открытие в своей жизни и не может дождаться, чтобы рассказать.

– Расскажите о своём опыте, – сказала Мишель.

– С чего начать? – Кевин подался вперёд. – С того, как я услышал о кубах? Или с того, что было внутри?

– С того, что вы считаете важным.

– Всё важно. – Он улыбнулся. – Но ладно. Я программист. Всю жизнь работаю с алгоритмами. Знаете, что такое алгоритм?

– Последовательность инструкций.

– Да, но не только. – Кевин достал из кармана ручку и начал рисовать на салфетке. – Алгоритм – это способ решить проблему. Любую проблему, если она достаточно хорошо определена. И я всегда думал: может, всё – алгоритм? Сознание, реальность, вселенная?

Мишель не ответила. Она смотрела на его руки – на то, как ручка двигалась по бумаге, оставляя линии, стрелки, символы.

– Внутри куба, – продолжал Кевин, – я понял, что был прав. И неправ. Одновременно.

– Объясните.

– Реальность – да, это вычисление. Но не такое, как мы думаем. Не последовательное. Не… – Он замялся, подбирая слова. – Представьте, что вы решаете задачу. Обычно вы идёте по шагам: сначала это, потом это, потом результат. Но что, если можно увидеть всё решение сразу? Не вычислить – увидеть. Как… как картину. Целиком.

– Это невозможно, – сказала Мишель. – Некоторые задачи требуют времени для решения. Это математически доказано.

– В нашей системе координат – да. – Кевин закончил рисовать и повернул салфетку к ней. – Смотрите.

На салфетке был алгоритм. Мишель узнала нотацию – стандартную, как в учебниках по информатике. Но структура…

– Что это? – спросила она.

– Решение проблемы коммивояжёра, – сказал Кевин. – Оптимальное.

Мишель нахмурилась.

– Проблема коммивояжёра – NP-полная. Не существует быстрого алгоритма для её оптимального решения.

– Не существовало. – Кевин постучал пальцем по салфетке. – Теперь – существует.

– Это… – Мишель взяла салфетку, всмотрелась. Она понимала каждый символ, каждую строку. Но целое… целое ускользало. – Я не понимаю, как это работает.

– Я тоже не понимаю. – Кевин откинулся на стуле. – В том-то и дело. Я это не придумал. Я это увидел. Внутри.

– Увидели готовое решение?

– Нет. Увидел… способ видеть. Как перспективу. Вы знаете, как художники эпохи Возрождения открыли линейную перспективу? Они не изобрели новую реальность. Они научились видеть старую по-новому. Вот это – похоже.

Мишель смотрела на алгоритм. Если Кевин говорил правду – если это действительно решало NP-полную задачу за полиномиальное время – это было революцией. Это меняло всё: криптографию, логистику, биоинформатику.

– Мы можем это проверить? – спросила она.

– Уже проверяют. – Кевин пожал плечами. – Ваши специалисты забрали мои записи вчера. Но они не понимают. Не потому что глупые – потому что смотрят из старой перспективы.

– А вы?

– Я был там. – Он указал на салфетку. – Я видел. Не понимал – видел. Это разные вещи.

Мишель сделала пометку. «Когнитивные изменения? Или бред?»

– Кевин, – сказала она, – вы считаете себя тем же человеком, что и до прохождения?

– Тем же? – Он засмеялся. – Что значит «тем же»? Я – это информация. Паттерн. Паттерн изменился. Значит ли это, что я другой? Или что я – обновлённая версия себя?

– Это важное различие.

– Для кого? – Кевин наклонил голову. – Для вас – может быть. Для меня – нет. Я всё ещё Кевин. Я помню свою жизнь, своих родителей, свою собаку. Я люблю пиццу и ненавижу рано вставать. Но я также вижу вещи, которых раньше не видел. Это противоречие?

– Не знаю.

– Вот. – Он улыбнулся. – Вы честнее большинства.

Третье интервью было самым сложным.

Девочке было девять лет. Её звали Софи. Она прошла через куб вместе с матерью – обе, держась за руки, шагнули в зеркальную поверхность и вышли семь минут спустя.

Мать была в соседней комнате, за стеклом. Софи сидела напротив Мишель, болтая ногами, которые не доставали до пола. Её волосы были заплетены в две косички, на футболке красовался единорог.

– Привет, Софи, – сказала Мишель. – Меня зовут Мишель. Можно я задам тебе несколько вопросов?

– Можно, – сказала Софи. Её голос был детским, высоким, но глаза… глаза были слишком спокойными для ребёнка.

– Ты помнишь, как вы с мамой пошли к кубу?

– Помню. – Софи кивнула. – Мама сказала, что это важно. Что все должны пойти.

– Почему она так сказала?

– Не знаю. – Софи пожала плечами. – Мама много читает в интернете. Она говорит, что кубы – это… – девочка нахмурилась, вспоминая слово, – портал.

– Портал куда?

– Туда. – Софи указала куда-то вверх. Или внутрь. Или никуда конкретно.

– И что ты видела там?

Софи замолчала. Она смотрела на Мишель – не сквозь неё, как Жан-Пьер, а прямо на неё, в глаза, с той пронзительной детской честностью, от которой взрослые обычно отворачиваются.

– Можно я нарисую? – спросила она.

– Конечно.

Мишель достала бумагу и карандаши. Софи взяла синий карандаш и начала рисовать – сосредоточенно, высунув язык от усердия.

Мишель смотрела, как на белом листе появляется форма: квадрат, внутри него – человечек. Палочки-руки, палочки-ноги, круглая голова. Детский рисунок.

– Это я, – сказала Софи, показывая на человечка. – А это – куб.

– Ты внутри куба?

– Да. – Софи продолжала рисовать. Вокруг куба появились линии – расходящиеся, как лучи. – А это – всё.

– Всё?

– Ну да. Всё. – Софи подняла глаза. – Мир. Вселенная. Всё, что есть.

– И ты видела это всё?

– Не видела. Была. – Софи положила карандаш. – Знаете, как когда спишь и видишь сон, но знаешь, что это сон? Вот так. Только наоборот.

– Наоборот?

– Ну… – Софи наморщила лоб, подбирая слова. – Во сне ты знаешь, что спишь. А там я знала, что не сплю. Что это – по-настоящему. Более по-настоящему, чем здесь.

Мишель почувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Девять лет. Она разговаривала о природе реальности с девятилетней девочкой.

– Софи, – сказала она осторожно, – тебе было страшно?

– Нет. – Софи покачала головой. – Там не бывает страшно.

– Почему?

– Потому что там всё правильно. – Софи показала на рисунок, на человечка внутри куба. – Видите? Ему там хорошо. Ему там правильно.

– Правильно?

– Да. Как… – Софи задумалась. – Как когда находишь потерянную игрушку. Или когда мама обнимает. Правильно.

Мишель смотрела на рисунок. Простой детский рисунок – квадрат, человечек, линии. Но что-то в нём было странным. Пропорции? Расположение? Она не могла понять.

– Софи, – сказала она, – ты изменилась после того, как вышла из куба?

– Не знаю. – Софи снова пожала плечами. – Мама говорит, что я стала спокойнее. И что я больше не боюсь темноты.

– Ты боялась темноты раньше?

– Очень. – Софи кивнула. – А теперь – нет. Потому что я знаю.

– Что ты знаешь?

Софи посмотрела на неё – тем же странным, слишком взрослым взглядом.

– Что темноты нет, – сказала она. – Есть только свет, который мы не видим.

Вечером Мишель сидела в своём кабинете, окружённая бумагами, и пыталась написать отчёт.

«Субъекты демонстрируют согласованность в описании базового опыта: трансформативный, невербализуемый, связанный с изменённым восприятием себя и реальности. Различия в деталях могут объясняться индивидуальными когнитивными фильтрами и словарным запасом.

Предварительные наблюдения:

1. Эмоциональное состояние: стабильное, сниженная тревожность, отсутствие страха смерти.

2. Когнитивные функции: в пределах нормы по стандартным тестам. Отдельные субъекты демонстрируют необычные способности (см. случай К. Чу – требует верификации).

3. Социальное функционирование: сохранено. Субъекты поддерживают отношения, выполняют обязанности, участвуют в социальной жизни.

4. Самоидентификация: все субъекты идентифицируют себя как "тех же" людей, но признают изменения в восприятии.

Выводы:

Объективных критериев различия между прошедшими и контрольной группой пока не обнаружено. Субъективные отчёты согласованы, но не верифицируемы.

Рекомендации:

Продолжить сбор данных. Расширить батарею тестов. Включить нейровизуализацию.

Примечание: критерий "тот же человек или нет" остаётся философски неопределённым. Возможно, сама постановка вопроса некорректна».

Мишель отложила ручку и потёрла глаза. За окном было темно – женевская ночь, огни города, звёзды над горами.

Она думала о Жан-Пьере с его «развёрнутым оригами». О Кевине с его невозможным алгоритмом. О Софи с её рисунком.

Она думала о Кларе.

Телефон на столе зазвонил. Номер был знакомым – Монреаль, квартира дочери.

– Алло?

– Мама.

Голос Клары был странным – напряжённым, но не испуганным. Как натянутая струна.

– Клара, что случилось? Всё в порядке?

– Да. Нет. Не знаю. – Пауза. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Я слушаю.

– Не по телефону. Вживую. Можешь приехать?

Мишель посмотрела на часы. Одиннадцать вечера в Женеве – пять вечера в Монреале.

– Клара, я не могу сейчас уехать. У меня работа. Важная работа.

– Я знаю. – Голос Клары стал тише. – Я знаю, что важная. Поэтому и звоню.

– Что ты имеешь в виду?

Молчание.

– Клара?

– Мама, тот куб. В кампусе.

Сердце Мишель пропустило удар.

– Ты обещала, – сказала она. – Ты обещала не приближаться.

– Я не приближалась. – Голос Клары был ровным. – Но я… я хожу мимо. Каждый день. И каждый день он… он как будто ближе.

– Что значит «ближе»?

– Не физически. – Клара замолчала, подбирая слова. – В голове. Я думаю о нём. Всё время. Я не могу не думать.

Мишель закрыла глаза. Она видела это раньше – в отчётах, в интервью. Притяжение. Многие прошедшие описывали это: навязчивое желание войти, которое росло день ото дня, пока не становилось невыносимым.

– Клара, послушай меня, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это нормальная реакция. Многие люди чувствуют то же самое. Но это не значит, что нужно…

– Мама. – Голос Клары перебил её. – Я не звоню, чтобы ты меня отговаривала.

– Тогда зачем?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Я хочу понять, – сказала Клара наконец. – Ты всегда хотела, чтобы я понимала. Помнишь? Когда я была маленькой, ты говорила: «Главное – понять. Если понимаешь – не боишься».

Мишель помнила. Она говорила это много раз – когда Клара боялась грозы, когда не понимала математику, когда спрашивала о смерти.

– Я помню.

– Вот. – Голос Клары стал твёрже. – Я хочу понять. По-настоящему. Не из книг, не из твоих статей. Понять изнутри.

– Клара, нет.

– Мама…

– Нет. – Мишель почувствовала, как страх сжимает горло. – Мы не знаем, что это. Мы не знаем, что происходит внутри. Мы не знаем, безопасно ли это.

– А те, кто прошёл? Они знают?

– Они… – Мишель замолчала. Что она могла сказать? Что прошедшие говорят, что всё хорошо? Что они изменились, но не страдают? Что девятилетняя девочка сказала ей сегодня: «Ему там правильно»?

– Мама, – сказала Клара тихо. – Я не прошу разрешения. Мне девятнадцать. Я могу решать сама.

– Тогда зачем ты звонишь?

Молчание.

– Потому что я хочу, чтобы ты знала, – сказала Клара наконец. – Если я решу войти – я хочу, чтобы ты знала почему. Не потому что я тебя не слушаю. Не потому что хочу тебя расстроить. А потому что… потому что некоторые вещи нельзя понять снаружи.

– Клара…

– Я не решила ещё. – Голос Клары смягчился. – Честно. Я просто… думаю. Много думаю.

– Обещай мне, – сказала Мишель. – Обещай, что не сделаешь ничего, пока я не вернусь.

Пауза.

– Когда ты вернёшься?

– Не знаю. Неделя. Может, две.

– Это долго.

– Я знаю. Но это важно. То, что я здесь делаю – это важно. Для всех. И для тебя тоже.

– Я знаю, мама. – Голос Клары стал усталым. – Твоя работа всегда важна.

Это было несправедливо. И это было правдой. Мишель не нашла слов, чтобы возразить.

– Клара…

– Я обещаю, – сказала Клара. – Не буду ничего делать, пока ты не вернёшься. Но когда вернёшься – мы поговорим. По-настоящему поговорим. Хорошо?

– Хорошо.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи.

Связь оборвалась.

Мишель сидела в темноте, держа телефон в руке. За окном светились огни Женевы. Где-то далеко – в другом городе, на другом континенте – её дочь смотрела на зеркальный куб и думала о том, чтобы войти.

И Мишель не знала, как её остановить.

Она не знала, должна ли останавливать.

Ночью ей снился сон.

Она стояла перед зеркалом – огромным, от пола до потолка. В зеркале была она сама: те же волосы, те же глаза, то же лицо. Но что-то было не так. Отражение двигалось иначе – не в унисон с ней, а с небольшим опережением. Как будто знало, что она сделает, раньше, чем она сама.

– Кто ты? – спросила Мишель.

Отражение улыбнулось.

– Ты, – сказало оно. – Развёрнутая.

– Что это значит?

– Ты знаешь. – Отражение подняло руку и коснулось стекла изнутри. – Ты всегда знала.

Мишель проснулась от звука собственного сердцебиения.

Часы показывали четыре утра. За окном – всё та же женевская ночь, всё те же огни.

Она лежала в темноте и думала о зеркалах.

О границах.

О том, что некоторые вещи нельзя понять снаружи.

На следующий день она вернулась к работе.

Интервью продолжались: субъект за субъектом, история за историей. Пожилая женщина из Японии, которая говорила о времени как о реке, которую можно пить. Молодой человек из Бразилии, который после прохождения начал рисовать – никогда раньше не рисовал, а теперь создавал картины такой сложности, что искусствоведы не знали, как их классифицировать. Близнецы из Нигерии, которые вошли вместе и вышли, по их словам, «как одно целое».

Мишель записывала, анализировала, сравнивала. Паттерны проступали – неуловимые, как тени на стене.

Все говорили о понимании. О том, что «увидели» что-то, чего не могли выразить словами.

Все говорили об изменении. О том, что стали «больше», «глубже», «яснее».

Все отрицали, что перестали быть собой. Но все признавали, что стали чем-то ещё.

И никто – никто из сотен, которых она опросила за эти недели – не жалел о прохождении.

Это было странно. Это было тревожно. Это было… убедительно?

Мишель не знала.

Она думала о Кларе – каждый день, каждый час. Звонила по вечерам, разговаривала о пустяках, избегала главной темы. Клара была осторожна, вежлива, отстранена. Она держала обещание – не приближалась к кубу. Но что-то в её голосе менялось день ото дня. Что-то росло. Что-то приближалось.

И Мишель не могла ничего сделать.

В конце второй недели её вызвал генерал Уолш.

– Протокол? – спросил он.

– Версия два-точка-ноль, – ответила Мишель. – Расширенная батарея тестов. Нейровизуализация включена.

– Результаты?

– Неоднозначные. – Она положила на стол папку с данными. – Прошедшие демонстрируют изменения в паттернах нейронной активности. Синхронизация между зонами мозга – выше нормы. Но…

– Но?

– Но это может быть артефактом. Медитирующие монахи показывают похожую синхронизацию. Как и музыканты. Как и математики, решающие сложные задачи. – Она помолчала. – Мы видим корреляцию. Не причинность.

– Вы говорите, что не можете отличить прошедших от обычных людей.

– Я говорю, что граница – не чёткая. Есть спектр. И прошедшие – на одном конце спектра, но не за его пределами.

Уолш долго смотрел на неё.

– Доктор Рено, – сказал он наконец. – Мне нужен ответ. Да или нет. Опасны они или нет.

– Я не могу дать такой ответ. Потому что сам вопрос…

– Я знаю. Сам вопрос некорректен. – Уолш встал. – Вы мне это говорили. И я вам говорил: мне нужен ответ, который можно дать политикам.

– Тогда скажите им правду. Что мы не знаем.

– Правда – плохой ответ в политике. – Уолш подошёл к окну. – Люди хотят определённости. Враг или друг. Угроза или благо. Мы или они.

– А если нет «мы» и «они»? – спросила Мишель. – Если есть только… разные версии нас?

Уолш обернулся.

– Вы говорите как прошедший.

– Я говорю как учёный. – Мишель встала. – Который честно смотрит на данные.

Молчание.

– Продолжайте работу, – сказал Уолш наконец. – У нас ещё есть время.

– Сколько?

– Не знаю. – Он почти улыбнулся. – Оказывается, это заразно – не знать.

Той ночью Мишель снова звонила Кларе.

– Как дела? – спросила она.

– Нормально, – сказала Клара. – Учёба, библиотека, обычное.

– Куб?

Пауза.

– Всё ещё там, – сказала Клара. – Всё ещё… близко.

– Ты держишься?

– Держусь. – Голос Клары был тихим. – Мама?

– Да?

– Ты что-нибудь узнала? Там, в Женеве? О тех, кто прошёл?

Мишель закрыла глаза. Что она могла сказать? Что прошедшие счастливы? Что они изменились, но не сломались? Что девятилетняя девочка нарисовала ей куб и сказала: «Ему там правильно»?

– Я узнала, – сказала она медленно, – что это сложнее, чем я думала.

– Сложнее как?

– Я думала, что найду критерий. Чёткую границу. Вот это – человек, вот это – нет. – Она помолчала. – Границы нет. Есть… переход. Градиент. Они – всё ещё они. Но также – что-то большее.

– Это звучит… хорошо, – сказала Клара осторожно.

– Я не знаю, хорошо это или плохо. – Мишель открыла глаза. – Я не знаю, что это значит. И это меня пугает.

– Почему?

– Потому что я учёный. Моя работа – знать. Или хотя бы знать, чего я не знаю. А здесь… здесь я не знаю даже этого.

Молчание.

– Мама, – сказала Клара тихо. – Ты помнишь, что говорила мне, когда я боялась темноты?

– Что темноты нет. Есть только свет, который мы не видим.

– Да. – Клара замолчала. – Может, это то же самое? Может, то, чего ты не знаешь – это просто знание, которое ты ещё не видишь?

Мишель не ответила.

Она думала о Софи – о девятилетней девочке, которая сказала ей те же слова.

Она думала о границах, которые размывались.

О понимании, которое ускользало.

О дочери, которая ждала её в Монреале и каждый день подходила ближе к чему-то, чего Мишель не могла – или не хотела – понять.

– Я скоро приеду, – сказала она. – Обещаю.

– Я жду, – сказала Клара.

И связь оборвалась.

[Рабочие заметки д-ра М. Рено. Не для публикации.]

27 октября 2037 г.

Три недели интервью. Сорок семь субъектов. Тысячи страниц расшифровок.

Что я знаю:

1. Прошедшие – не угроза. По крайней мере, не в обычном смысле. Они не агрессивны, не деструктивны, не пытаются навредить.

2. Они изменены. Как именно – я не могу определить. Но что-то в них другое. Глубина. Перспектива. Способ видеть мир.

3. Они не жалеют. Ни один из опрошенных не выразил сожаления о прохождении. Это статистически невозможно – в любой группе есть недовольные. Если только…

Если только опыт не действительно трансформативен настолько, что сожаление становится невозможным. Как сожалеть о том, что проснулся?

Чего я не знаю:

Всё остальное.

Вопрос, который не даёт спать:

Клара хочет войти. Я хочу её остановить. Но почему? Потому что это опасно? Данные говорят обратное. Потому что она изменится? Она и так меняется – каждый день, каждую минуту, как все мы.

Потому что я боюсь её потерять?

Но кого я потеряю – если она останется собой, только «развёрнутой»?

Понимание – это сжатие. Я пытаюсь сжать феномен до размеров, которые помещаются в мою картину мира. Но что, если феномен – несжимаем? Что, если единственный способ понять – войти?

Я не готова к этому вопросу.

Я не уверена, что когда-нибудь буду готова.

Глава 5. Горизонт событий

Юко нашла её в кафетерии.

Мишель сидела над остывшим кофе, просматривая данные на планшете – очередная партия результатов нейровизуализации, очередные паттерны, которые ничего не объясняли. За окном светило редкое для Женевы солнце, и люди на улице казались почти счастливыми. Обычное утро. Первое ноября.

– Доктор Рено.

Голос Юко был таким же ровным, как всегда, но что-то в нём заставило Мишель поднять голову.

– Да?

Юко стояла рядом с её столиком. В руках – планшет. Лицо – непроницаемое, но глаза… в глазах было что-то, чего Мишель раньше не видела. Сочувствие? Тревога?

– Мне нужно вам кое-что показать.

– Что?

Юко положила планшет на стол. На экране – база данных прошедших. Поисковая строка. Результат.

Рено, Клара. Возраст: 19. Дата прохождения: 29 октября 2037. Объект: Монреаль-3. Время отсутствия: 7 мин. 14 сек.

Мишель смотрела на экран.

Буквы были чёткими. Чёрными на белом. Имя её дочери.

Она не могла дышать.

– Когда? – Её голос был чужим. Хриплым.

– Три дня назад. – Юко села напротив. – Запись появилась в системе сегодня утром. Задержка – стандартная для периферийных объектов.

Три дня. Три дня назад, когда она сидела в этом же кафетерии и пила этот же кофе и читала эти же отчёты – Клара входила в куб.

– Она мне звонила, – сказала Мишель. Слова выходили с трудом. – Позавчера. Вчера. Мы разговаривали. Она ничего не сказала.

Юко молчала.

– Она обещала. – Мишель почувствовала, как что-то внутри неё трескается. – Она обещала подождать. Пока я не вернусь. Она…

– Доктор Рено. – Голос Юко был мягким. – Мишель. Вам нужно лететь.

Мишель посмотрела на неё. Мир вокруг расплывался – от слёз? от шока? – она не могла понять.

– Да, – сказала она. – Да. Мне нужно лететь.

Следующие четыре часа были смазаны, как плохо проявленная фотография.

Разговор с Уолшем – он кивал, говорил что-то о «личных обстоятельствах» и «временном отстранении». Сбор вещей – она не помнила, что положила в сумку. Такси до аэропорта – женевские улицы за окном, люди, машины, жизнь, которая продолжалась, как будто ничего не случилось.

В самолёте она сидела у окна и смотрела на облака.

Клара прошла.

Её дочь – её единственная дочь, девочка, которую она держала на руках девятнадцать лет назад, которую учила ходить и говорить, которой читала сказки на ночь – вошла в зеркальную поверхность и вышла… кем?

Мишель вспоминала их разговор. Позавчера. Голос Клары – ровный, спокойный. «Как дела, мама?» «Нормально». «Учёба?» «Всё хорошо». Ни слова о кубе. Ни слова о том, что она уже прошла.

Почему? Почему она не сказала?

Потому что ты бы запаниковала, – ответил голос в голове. – Потому что ты бы прилетела и устроила сцену. Потому что ты бы попыталась что-то сделать – отменить, исправить, вернуть. А это невозможно.

Мишель закрыла глаза.

Она думала о прошедших, которых интервьюировала. О Жан-Пьере с его «развёрнутым оригами». О Кевине с его невозможным алгоритмом. О Софи, которая сказала: «Ему там правильно».

Они все были… нормальными. Изменёнными – да. Но не сломанными. Не потерянными. Не… мёртвыми.

Клара жива. Клара вышла. Клара разговаривала с ней по телефону, и её голос был тем же голосом, и она говорила те же слова.

Но была ли она той же Кларой?

Мишель не знала.

И это было хуже всего.

Монреаль встретил её дождём – холодным, ноябрьским, пробирающим до костей. Она взяла такси из аэропорта и назвала адрес общежития.

Всю дорогу она репетировала слова. Что она скажет? Как начнёт разговор? «Почему ты это сделала?» – слишком агрессивно. «Ты в порядке?» – слишком банально. «Я волновалась» – правда, но недостаточно.

Такси остановилось у знакомого здания. Кирпичный фасад, большие окна, студенты у входа с рюкзаками и кофейными стаканчиками. Обычное общежитие. Обычный день.

Мишель расплатилась и вышла под дождь.

Она поднялась на третий этаж. Нашла дверь – ту же дверь, к которой приходила в сентябре, когда помогала Кларе переехать. Постучала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.