Nikita Zevs
Хранитель Астролябии

Глава 1

Воздух в мастерской пах пылью, старым пергаментом и озоном – сладковатым, едва уловимым ароматом. Для Элиана этот запах был запахом дома. Единственного дома, который он знал.

Он склонился над световым столом, затаив дыхание. Тончайшее перо из крыла пустынного ястреба едва касалось полупрозрачной карты, натянутой на раму. Линия берега изгибалась под его рукой, послушная и точная. Залив Утонувших Кораблей. Элиан никогда его не видел, но знал о нем все: знал, как соленый ветер обтачивает там скалы, превращая их в клыки, знал, как туман по утрам цепляется за торчащие из воды мачты древних посудин, и как опасно подводное течение, способное утащить на дно даже китобойную шлюпку. Все это он знал из отчетов, сводок и рассказов тех немногих, кто оттуда возвращался.

Его мир был плоским, двухмерным. Он состоял из линий, штриховки и условных обозначений. И в этом мире Элиан был богом. Он мог одним движением пера воздвигнуть горный хребет, осушить болото или проложить безопасный путь через аномальную зону, где время текло в три раза медленнее. На пергаменте. Только на пергаменте.

– Точнее, Элиан, – раздался за спиной хриплый голос Мастера Сильвестра. – Твоя линия слишком самоуверенна. Берег не бывает таким гладким. Он изъеден, изранен морем. Покажи его страдания.

Элиан вздрогнул, едва не оставив на карте жирную кляксу. Он так увлекся, что не услышал, как старик подошел. Сильвестр, опираясь на резную трость из кристального дерева, заглянул ему через плечо. Глаза Мастера, когда-то ясные, как полуденное небо, теперь были подернуты туманной дымкой, но видели они, казалось, больше, чем мог разглядеть любой зрячий.

– Страдания? – прошептал Элиан.

– Именно. Каждая линия на карте – это история. История борьбы земли и воды, ветра и камня. Ты не чертежник, мальчик. Ты летописец. А ты сейчас рисуешь так, будто этот берег вчера родился.

Элиан поджал губы и аккуратно промокнул кончик пера. Мастер был прав, как и всегда. Он слишком увлекся красотой линии, забыв о ее сути. Он добавил несколько мелких, прерывистых штрихов, обозначая россыпи камней и крошечные, коварные бухты. Карта тотчас ожила, перестала быть просто рисунком.

– Так-то лучше, – одобрительно крякнул Сильвестр.

Он прошел к своему креслу у потухшего камина и тяжело опустился в него. Дыхание старика было тяжелым, с присвистом. Последние несколько недель он почти не вставал, и даже этот короткий путь от спальни до мастерской отнял у него все силы.

– Мастер, вам бы отдохнуть, – с беспокойством сказал Элиан, откладывая перо.

– Отдохну, – отмахнулся Сильвестр. – Скоро отдохну. Времени мало. Принеси-ка мне шкатулку. Ту, что с медной оковкой.

Элиан прошел к стеллажам, забитым свитками карт, толстыми старинными книгами и странными измерительными приборами. Он снял с верхней полки тяжелую, пахнущую морем и металлом шкатулку и поставил ее на столик перед Мастером. Сильвестр долго возился с замком, его пальцы, когда-то способные начертить прямую линию длиной в милю, теперь дрожали и не слушались. Наконец замок щелкнул.

Внутри, на потертом бархате, лежала Астролябия.

Она не была похожа на те учебные модели, с которыми работал Элиан. Эта была сделана из темного, тускло поблескивающего металла, испещренного тончайшей гравировкой на неизвестном языке. Ее диски казались слишком сложными, а в центре, под фигурным стеклом, вместо стрелки покоился шарик жидкого света, лениво перекатывающийся с боку на бок.

– Красиво, правда? – выдохнул Мастер. – Старше, чем все карты в этой комнате, вместе взятые. Она помнит мир таким, каким он был. Целым.

Элиан молча кивнул, не в силах отвести глаз от гипнотического света.

– Когда меня не станет… – начал Сильвестр, и его голос дрогнул.

Элиан вскинул на него испуганный взгляд.

– Мастер, не говорите так! Я позову лекаря!

– Лекарь мне уже не поможет, мальчик. Моя карта почти дочерчена. Слушай меня внимательно. – Он подался вперед, в его выцветших глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь. – Ты должен будешь отнести ее.

– Кого? Куда? – не понял Элиан.

– Астролябию. В Обсерваторию. На Безмолвный Пик.

У Элиана перехватило дыхание. Безмолвный Пик. Легенда, сказка для детей. Место, которое обозначали на картах пустым кругом с вопросительным знаком. Ни один отчет не подтверждал его существование. Ни один путешественник оттуда не возвращался.

– Но, Мастер… ее не существует! Это… это просто миф!

– Миф, – усмехнулся Сильвестр, и усмешка перешла в долгий, мучительный кашель.

Когда приступ прошел, он выглядел совсем изможденным.

– Миф – это то, для чего еще не начертили карту. Твоя задача – начертить. Все, что нужно, здесь. – Он постучал костлявым пальцем по шкатулке. – Карта… она не совсем обычная. Ты поймешь, когда придет время. Поклянись, Элиан. Поклянись, что доставишь.

Элиан смотрел на своего учителя, на единственного родного человека, которого знал, и видел, как жизнь утекает из него, словно песок сквозь пальцы. Он видел мольбу в его глазах, и страх, но не за себя, а за что-то неизмеримо большее. И весь его собственный, привычный, уютный страх перед миром за пределами мастерской показался ему вдруг чем-то мелким и стыдным.

– Я… я клянусь, Мастер, – прошептал он.

Сильвестр улыбнулся – впервые за много дней.

– Хороший мальчик… Помни, Элиан… Карта – это не сама территория… А звезды… звезды не то, чем кажутся…

Его голова откинулась на спинку кресла. Дыхание, до этого шумное и рваное, стихло. Шарик света внутри Астролябии на мгновение ярко вспыхнул и снова стал тусклым.

В мастерской воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулким стуком сердца Элиана. Его двухмерный, уютный мир из пергамента и чернил рассыпался в одночасье. Впереди лежала дорога. Настоящая. Трехмерная. И до ужаса неизвестная.

Глава 2

Время застыло, превратившись в густую, вязкую смолу. Элиан не знал, сколько он просидел в кресле напротив остывающего тела Мастера – час, два, а может, целую вечность. Тишина в мастерской стала другой. Раньше это была тишина созидания, наполненная скрипом пера, шелестом карт и мерным дыханием спящего старика. Теперь она стала пустой, мертвенной, давящей на уши своей безграничной пустотой. Она поглотила все звуки: тиканье астрономических часов на стене, завывание ветра в дымоходе, даже стук его собственного сердца.

Он смотрел на безмятежное, словно вырезанное из слоновой кости, лицо Сильвестра. Все морщинки, что придавали ему суровый или, наоборот, лукавый вид, разгладились. Ушел огонь, ушла мудрость, ушла боль. Осталась лишь оболочка, пустой сосуд. А рядом, на столике, лежала шкатулка с Астролябией, и ее тяжесть, казалось, продавливала не только дерево, но и саму ткань реальности. Клятва. Он дал клятву.

Слово звенело в оглушающей тишине. Оно было абсурдным, невозможным. Он, Элиан, который боялся даже выйти на рыночную площадь в базарный день из-за шума и толпы. Он, который ни разу в жизни не ночевал под открытым небом. Он должен пересечь континент, кишащий аномалиями, о которых он читал с содроганием, чтобы доставить артефакт в место, которого нет на картах. Это была даже не шутка. Это было безумие.

Первым делом нужно было что-то сделать. Что-то простое, механическое, чтобы запустить застывшее время. Он встал, ноги показались чужими, ватными. Подошел к окну. Сумерки уже сгущались над городом, зажигая в окнах домов напротив робкие оранжевые огни. Мир продолжал жить своей жизнью. Пекарь из лавки на углу выносил непроданные булки, двое стражников лениво брели по мостовой, смеялись дети. Никто из них не знал, что только что в этой комнате оборвалась целая эпоха, и что где-то в недрах земли, возможно, уже пробуждается новый Катаклизм.

Тяжелый стук в дверь заставил его подпрыгнуть. Он замер, боясь дышать, словно вор, застигнутый на месте преступления. Стук повторился, настойчивее.

– Мастер Сильвестр! Элиан! – раздался приглушенный женский голос. – Ваш ужин стынет! Я оставила корзинку у двери!

Это была госпожа Элара, жена пекаря. Добрая, шумная женщина, которая уже много лет приносила им ужин, жалея «двух непутевых затворников, питающихся одной пылью со своих книжек».

Элиан медленно подошел к двери. Он не мог ее открыть. Не мог сказать ей. Если он произнесет эти слова вслух, смерть Мастера станет окончательной, неопровержимой. Он прислонился лбом к холодному дереву.

– Спасибо, госпожа Элара, – выдавил он, и голос его прозвучал чужим, надтреснутым. – Мы… Мастер отдыхает. Он просил не беспокоить.

За дверью помолчали.

– С ним все в порядке, мальчик? Голос у тебя нехороший.

– Все в порядке, – соврал он. – Просто… устал. Много работы.

Еще одна пауза, а затем удаляющиеся шаги. Элиан сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Ложь. Первая ложь в его новой, страшной жизни. А ведь ему предстояло лгать еще не раз. Ему предстояло стать кем-то другим.

Ночь он провел без сна, сидя в своем углу на стопке старых альманахов и глядя то на неподвижную фигуру в кресле, то на шкатулку. Он думал о том, как легко было бы отказаться. Сказать, что Мастер бредил перед смертью. Спрятать Астролябию в самый дальний угол подвала, продать часть карт, чтобы прожить какое-то время, а потом найти себе место переписчика в городской ратуше. Жизнь была бы тихой, безопасной, предсказуемой. И невыносимо пустой. Каждый прожитый день был бы предательством. Он бы до конца своих дней видел перед собой угасающие глаза Сильвестра и слышал свой собственный шепот: «Я клянусь».

Утром, когда первые серые лучи пробились сквозь пыльное стекло, он принял решение. Он сделал то, что должен был. Он спустился по скрипучей лестнице и постучал в дверь дома, где жили могильщики.

Похороны были скудными и быстрыми. Картографы не принадлежали ни к одной из гильдий, а друзей у Сильвестра в городе не было. Кроме Элиана, на утесе, где по традиции предавали огню тех, кто не был связан с землей – моряков, астрономов и картографов, – стояли лишь двое могильщиков и молчаливый служитель из Храма Уходящих Путей.

Элиан смотрел, как пламя пожирает просмоленные доски, как седой дым уносится ветром в сторону моря. Он вспоминал руки Мастера – сильные, уверенные, выводящие на карте линию горного хребта. Вспоминал его тихий смех, когда Элиан в очередной раз ставил кляксу на почти готовой работе. Вспоминал, как много лет назад Сильвестр нашел его, десятилетнего оборванца, на ступенях библиотеки, срисовывающего созвездия угольком на обрывке оберточной бумаги, и просто сказал: «Пойдем. У меня есть бумага получше». Он дал ему не только дом и ремесло. Он дал ему целый мир, пусть и заключенный в рамки пергамента.

Когда все было кончено и на краю утеса осталась лишь горстка серого пепла, служитель подошел к Элиану.

– Прими мои соболезнования, сын мой. Он был великим мастером своего дела. Что ты теперь будешь делать? Мастерская ведь принадлежит городу.

Элиан похолодел. Он так погрузился в свое горе и страх перед будущим путешествием, что совершенно забыл о настоящем.

– Я… я не знаю.

– У тебя есть неделя, чтобы собрать свои вещи, – мягко, но непреклонно сказал служитель. – После этого мы опечатаем помещение. Карты и инструменты будут переданы в городской архив. Таков закон.

Неделя. Всего неделя. Мир не просто выталкивал его, он давал ему пинка.

Вернувшись в опустевшую и холодную мастерскую, Элиан впервые почувствовал не страх, а злую, отчаянную решимость. У него не было выбора. Путь был единственным, что у него осталось.

Он подошел к столику и решительно открыл шкатулку. Светящийся шарик внутри Астролябии, казалось, пульсировал в такт его сердцу. Элиан осторожно взял прибор в руки. Металл был холодным и странно гладким, почти живым на ощупь. Символы, выгравированные на дисках, были ему незнакомы, но когда он провел по ним пальцем, ему на мгновение показалось, что он понял их смысл – не разумом, а каким-то внутренним чувством. Это были не буквы и не цифры. Это были понятия: «вода, идущая вверх», «камень, что поет», «время, свернувшееся в узел».

Под Астролябией, на дне шкатулки, лежали еще две вещи. Первая – походная сумка, которую он раньше не замечал. Она была сделана из прочной, непромокаемой кожи и выглядела так, будто прошла не одну сотню лиг. Элиан открыл ее. Внутри все было аккуратно уложено: огниво и кремень, маленький, но острый нож в ножнах, туго набитый кисет с чем-то ароматным – видимо, лечебными травами, моток тонкой, но крепкой веревки, фляга для воды и несколько спрессованных брикетов питательной смеси из орехов и сухофруктов. Мастер все подготовил. Он знал, что Элиан не способен позаботиться о себе сам, и даже умирая, продолжал его опекать. От этой мысли к горлу подкатил ком.

Второй вещью была карта. Она была свернута в тугую трубку и перевязана кожаным шнурком. Элиан развязал его и расстелил пергамент на световом столе. Это была самая странная карта из всех, что он видел.

На ней была подробно, до мельчайших деталей, изображена лишь та область, где находился их город, и путь из него на восток, до самого края Кристального леса. Дальше начинались белые пятна. Огромные, пугающие белые пятна, на которых рукой Сильвестра были сделаны лишь редкие, загадочные пометки. Вместо названий и обозначений там были рисунки: спираль, похожая на водоворот; силуэт парящего в небе острова; зигзаг молнии, бьющей из-под земли. А там, где по расчетам Элиана должен был находиться Безмолвный Пик, был нарисован лишь один символ: открытый глаз, в зрачке которого отражались звезды.

Вдоль нижнего края карты шла надпись, сделанная тем же уверенным почерком: «Не доверяй чернилам, Элиан. Доверяй дороге. Карта не ведет, она лишь задает вопросы. Ответы ищи под ногами, а не на пергаменте».

Это было завещание Мастера. Его последний и самый главный урок. Всю жизнь он учил Элиана точности, аккуратности, умению доверять выверенным линиям и расчетам. А теперь, отправляя его в самое важное путешествие, он говорил ему забыть все это.

Элиан стоял над картой, и его охватило странное спокойствие. Страх никуда не делся. Он сидел холодным комком где-то в желудке. Но поверх него легло что-то еще – любопытство. Впервые в жизни он смотрел на белое пятно на карте не как на недостаток информации, а как на обещание. Обещание приключения.

Он начал действовать. Методично, как учил его Мастер, он стал готовиться к дороге. Он отобрал самые точные карты окрестных земель, несколько запасных перьев, брусок сухих чернил. Сложил в сумку смену белья, теплый плащ и все съестные припасы, что нашел в мастерской. Шкатулку с Астролябией он открывать больше не решался, но, подумав, завернул ее в несколько слоев мягкой ткани и уложил на самое дно сумки, под остальные вещи. Так было безопаснее. И спокойнее.

Последние дни в городе он провел, словно в тумане, распродавая немногие личные вещи и книги Мастера, которые не представляли ценности для архива. На вырученные медяки он купил крепкие походные сапоги и еще немного еды в дорогу. Он почти ни с кем не разговаривал, на все вопросы отвечал, что нашел место помощника у заезжего купца. Люди кивали, сочувственно глядя на него, и больше не расспрашивали.

На седьмой день, ранним утром, когда город еще спал, укрытый сизым туманом, Элиан в последний раз обошел мастерскую. Он провел рукой по спинке кресла Сильвестра, коснулся холодного стекла армиллярной сферы. Здесь прошла вся его жизнь. И теперь он должен был ее оставить.

Он закинул сумку на плечо. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал. Он глубоко вздохнул, втягивая в себя знакомый запах пыли и пергамента, и вышел за дверь, плотно притворив ее за собой.

У восточных ворот его никто не ждал. Сонный стражник, зевнув, махнул ему рукой, пропуская. Элиан сделал шаг, потом другой. Каменная мостовая сменилась утоптанной грязью тракта. Воздух стал другим – пахло влажной землей, прелой листвой и свободой. Пугающей, безграничной свободой.

Он обернулся. Городская стена тонула в утренней дымке. Он был один. Впереди, на горизонте, первые лучи восходящего солнца коснулись верхушек деревьев, и они вспыхнули неземным, фиолетовым огнем.

Кристальный лес ждал его.

Глава 3

Первые сто шагов по дороге были оглушительными. Не из-за звуков – вокруг стояла сонная утренняя тишина, – а из-за их отсутствия. Элиан привык к фону своей жизни: скрипу половиц, шелесту пергамента, гудению калибровочных механизмов. Здесь же, за воротами, мир молчал. И это молчание было наполнено ожиданием. Казалось, каждый куст у обочины, каждый камень, поросший мхом, затаился и наблюдает за ним, чужаком, вторгшимся на их территорию.

Воздух был другим. В городе он пах дымом, выпечкой и сточными канавами. Здесь он был густым и влажным, пропитанным запахами мокрой земли, гниющей листвы и чего-то еще – дикого, первобытного, от чего по спине пробегал холодок. Элиан шел, и каждый шаг отдавался в его голове гулким ударом. Шаг от дома. Шаг от безопасности. Шаг в бездну.

Его рука сама собой скользнула в сумку и нащупала свернутую карту. Пальцы вцепились в гладкий пергамент, как утопающий цепляется за обломок мачты. Карта. Вот что было реальным. На ней дорога была просто линией, уверенно прочерченной от точки «А» до точки «Б». Лес – аккуратной зеленой штриховкой. Река – изящной синей кривой. Все было просто, понятно и безопасно. Но стоило поднять глаза, как эта иллюзия рушилась.

Дорога не была линией. Она была шрамом на теле земли, разбитым, с колеями, заполненными мутной водой, с выбоинами, в которых легко можно было подвернуть ногу. Лес не был штриховкой. Он был живой, дышащей, шепчущей массой, чьи тени двигались сами по себе, даже когда ветер стихал.

Через час пути мышцы, не привыкшие ни к чему, кроме сидения в кресле, начали протестовать. Плечи ныли под весом сумки, а новые сапоги, казавшиеся в лавке такими удобными, принялись безжалостно натирать пятки. Он остановился, тяжело дыша, и оглянулся. Городская стена все еще была видна, серая и надежная полоска на горизонте.

Вернись, – прошептал голос в его голове. Голос был до ужаса рациональным. Ты не выживешь. Ты картограф, а не следопыт. Твое место там, среди книг и чернил. Мастер был стар, он бредил. Никто не осудит тебя. Ты можешь просто сказать, что попробовал и не смог. Этого будет достаточно.

Он почти поддался. Сделать шаг назад было так легко. Можно было бы вернуться, упасть в ноги служителю из Храма, умолять дать ему работу в архиве… Любую работу. Мыть полы, пересчитывать свитки, лишь бы снова оказаться в четырех стенах, под крышей, в безопасности.

Элиан закрыл глаза и увидел лицо Мастера Сильвестра. Не спокойное, посмертное лицо, а живое – с лукавым прищуром, когда он рассказывал о своих путешествиях, и строгое, когда учил его проводить линию без единого изгиба. И его последние слова: «Поклянись, Элиан».

Он открыл глаза. Городская стена на горизонте больше не казалась надежной. Она выглядела как стена тюрьмы, которую он только что покинул. Он сжал зубы, поправил лямку сумки и зашагал вперед, не оборачиваясь.

К полудню он отошел достаточно далеко, чтобы город скрылся за холмами. Чувство одиночества, до этого бывшее просто фоном, обрушилось на него с физической силой. Он был совершенно, абсолютно один. Если он сейчас упадет и сломает ногу, его найдут только дикие звери. Если на него нападут разбойники, никто не услышит его криков. Эта мысль была настолько парализующей, что он замер посреди дороги, вслушиваясь в каждый шорох. В свисте ветра ему чудился разбойничий посвист, в треске сухой ветки – крадущиеся шаги.

Он сошел с дороги и спрятался в зарослях колючего кустарника, сердце колотилось где-то в горле. Он просидел там почти час, дрожа от каждого звука, пока мимо не проскрипела телега, запряженная волом. На телеге сидел старый фермер, который сонно понукал животное и даже не взглянул в его сторону. Элиан почувствовал укол стыда. Его воображение, привыкшее рисовать фантастические миры на пергаменте, теперь с тем же усердием рисовало ему тысячи способов умереть.

Он заставил себя снова выйти на дорогу. Нужно было есть. Он сел на поваленное дерево и достал один из питательных брикетов Мастера. Твердая, сладковатая масса таяла во рту, но вкуса он почти не чувствовал. Он ел механически, как заводил часы, просто потому что так было надо. И все время его взгляд блуждал по сторонам, ожидая нападения.

Когда солнце начало клониться к закату, страх вернулся с новой силой. Ночь. Он никогда не боялся ночи в городе. Ночь в мастерской была временем тишины и работы при свечах. Но здесь, в дикой местности, ночь была врагом. Она скрывала хищников, она стирала дорогу, она оживляла тени.

Он нашел небольшую поляну, укрытую от дороги несколькими чахлыми деревьями. Попытался развести огонь, как было описано в одном из справочников по выживанию, который он читал из чистого любопытства. Он битый час чиркал кремнем об огниво. Искры летели, но сухой мох, который он с трудом наскреб, лишь дымил, но не загорался. В конце концов, он бросил это бесполезное занятие, раздосадованный и замерзший. Его практические навыки равнялись нулю.

Он разложил свой плащ, сел, прижавшись спиной к стволу дерева, и завернулся в него, положив сумку на колени. Он обнимал ее, как единственного друга. Там, внутри, на самом дне, лежала Астролябия. Ее вес и едва ощутимое тепло, пробивавшееся даже сквозь слои ткани и кожи, были единственным, что связывало его с его миссией, с его клятвой.

Темнота сгустилась. Она не просто наступила – она навалилась, живая и плотная, украв все краски и очертания. Небо, усыпанное миллиардами незнакомых, холодных звезд, не успокаивало, а давило своей бесконечностью. Каждый звук стал громче в десять раз. Уханье совы заставляло его вздрагивать. Шорох в кустах казался шагами огромного зверя. Где-то вдали завыл волк, и от этого протяжного, тоскливого звука у Элиана волосы на затылке встали дыбом.

Он сидел, не смея пошевелиться, вцепившись в сумку до боли в костяшках. Страх был не просто чувством – он стал физическим состоянием. Он сковал его мышцы, ледяными иглами впился в кожу, сдавил грудь так, что стало трудно дышать. Он снова вспомнил свою мастерскую: тепло камина, запах воска, ровный свет лампы, защищающий от любой темноты. Зачем? Зачем он променял все это на этот первобытный ужас?

«Карта – это не сама территория…» – всплыли в памяти слова Мастера.

Теперь он понимал, что тот имел в виду. На карте ночь была просто сменой цвета фона. В реальности ночь была живым существом, которое хотело его поглотить.

Он не спал ни минуты. Он сидел, вслушиваясь в темноту, и боролся. Боролся с желанием вскочить и бежать без оглядки обратно, к призрачному спасению городских стен. Боролся с образами чудовищ из бестиариев, которые услужливо подсовывало ему воображение. Но больше всего он боролся с самим собой – с тем испуганным мальчиком, которым он был всю свою жизнь.

И где-то в самый темный час, перед рассветом, когда отчаяние стало почти невыносимым, что-то изменилось. Он вдруг понял, что не может просто сидеть и бояться. Страх был бесполезен. Он не защищал, он лишь парализовал. Мастер Сильвестр никогда не боялся. Он спускался в Проклятые Каньоны, пересекал Дрожащие Болота, наносил на карту побережье Моря Иллюзий. Он не был бесстрашным – Элиан теперь это понимал. Он просто умел делать шаг вперед, несмотря на страх. Он принимал его как часть пути.

Элиан выпрямился. Он все еще боялся. Дрожь не унималась. Но теперь под страхом, как твердая порода под слоем рыхлой почвы, появилось что-то еще. Упрямство. Он дал клятву. И он исполнит ее или умрет, пытаясь. Других вариантов не было. Это простое осознание не сделало его храбрым, но оно придало ему сил.

Когда первый робкий луч солнца пронзил листву, он показался Элиану настоящим чудом. Ночь отступила. Он выжил. Он все еще был один, ему все еще было страшно, но он пережил свою первую ночь. Он развернул брикет с едой и, впервые за сутки, почувствовал голод.

Подкрепившись, он встал и отряхнул плащ. Тело болело, но разум был ясным, как никогда. Он снова закинул сумку на плечо. Вес ее, казалось, ничуть не уменьшился, но теперь в этой тяжести была не только ноша, но и цель.

Он вышел на дорогу и посмотрел на восток. Тракт бежал вперед, теряясь в утренней дымке. А далеко на горизонте, там, где вставало солнце, он увидел это. Верхушки деревьев. Но они были не зелеными. Они переливались на свету всеми оттенками фиолетового, розового и синего, словно россыпь драгоценных камней. Они ловили и преломляли утренний свет, рассыпая вокруг себя радужные блики.

Кристальный лес.

Первое настоящее испытание, обозначенное на его невозможной карте. Страх снова шевельнулся в груди, но на этот раз Элиан не позволил ему себя захлестнуть. Он лишь крепче сжал лямку сумки. Он сделал свой первый шаг за порог. Теперь оставалось только идти вперед.

Глава 4

Два дня пути по пыльному тракту стерли из памяти Элиана уют мастерской, заменив его болью в натертых ногах и постоянным, низким гулом тревоги. Он научился спать урывками, вздрагивая от каждого шороха, и есть на ходу, не чувствуя вкуса пищи. Город остался позади, превратившись в смутное воспоминание, а впереди росла и занимала весь горизонт его первая настоящая цель – Кристальный лес.

С каждым шагом его красота становилась все более явной и все более пугающей. Издали он казался просто причудливой горной грядой, сверкающей на солнце. Теперь же Элиан мог различить отдельные «деревья». Это были гигантские кристаллические образования, уходящие в небо на десятки метров. Одни были тонкими и острыми, как иглы, отливая аметистовым фиолетовым. Другие – массивными, с широкими гранями, похожими на необработанные изумруды и сапфиры. Они росли прямо из земли, и почва вокруг них была усыпана мелкой, переливающейся крошкой. Солнечный свет, проходя сквозь них, распадался на тысячи радужных лучей, и воздух дрожал и искрился, словно был наполнен бриллиантовой пылью.

Но самым странным был звук.

Сначала Элиан принял его за шум ветра в верхушках. Но по мере приближения он понял свою ошибку. Это была музыка. Тонкий, высокий, непрекращающийся звон, похожий на перезвон сотен крошечных стеклянных колокольчиков. Звук был чистым, неземным и невероятно красивым. Он проникал под кожу, вибрировал в костях и, казалось, настраивал что-то внутри на свой лад. Элиан остановился на опушке, завороженный. Страх, бывший его вечным спутником, на время отступил, убаюканный этой нежной, всепроникающей мелодией.

Согласно карте Мастера, тракт огибал лес с юга, делая огромный крюк. Это заняло бы не меньше недели. Но была и другая отметка – едва заметная пунктирная линия, идущая напрямик, с пометкой: «Тропа Шепота. Только для тех, кто умеет слушать». Элиан провел по ней пальцем. Он не умел слушать. Он умел читать карты и доверять компасу. Но мысль о недельном пути по открытой местности, где он был уязвим и одинок, пугала его едва ли не больше, чем таинственный лес. К тому же, время поджимало. Великое Затмение не будет ждать.

Он принял решение, которое показалось ему одновременно и храбрым, и немыслимо глупым. Он пойдет напрямик. У него была карта, у него был компас. Что могло пойти не так?

Шаг под сень кристальных крон был похож на погружение в воду. Мир мгновенно изменился. Яркий солнечный свет сменился приглушенным, рассеянным сиянием, проходящим сквозь цветные грани. Все вокруг окрасилось в фантастические тона: земля под ногами была фиолетовой, его собственные руки казались синими, а тени – густо-изумрудными. Воздух стал плотным, насыщенным озоном и едва уловимым ароматом нагретого камня. А музыка… здесь, внутри, она перестала быть фоном. Она стала всем. Симфония, исполняемая самим лесом, обрушилась на него, окружая со всех сторон. Высокие ноты звенели, низкие – гудели, создавая сложную, гипнотическую гармонию.

Элиан тряхнул головой, отгоняя наваждение. Работа. Нужно сосредоточиться на работе. Он снял с плеча сумку, достал компас и положил его на плоский камень. И замер в недоумении. Стрелка не указывала на север. Она бешено вращалась вокруг своей оси, словно сошла с ума. Он потряс прибор, постучал по нему пальцем. Никакого эффекта. Стрелка продолжала свой безумный танец.

Первый укол настоящей паники пронзил его. Компас был основой основ. Без него любой картограф был слеп. Видимо, кристаллы создавали какое-то магнитное поле, искажающее показания.

– Ничего, – пробормотал он сам себе, и его голос прозвучал глухо и чужеродно в этой звенящей тишине. – У меня есть карта. И я могу ориентироваться по солнцу.

Он посмотрел вверх. Но солнца не было видно. Лишь калейдоскоп цветных бликов, пробивающихся сквозь сплетение кристальных ветвей. Определить, где восток, а где запад, было невозможно.

Его логичный, упорядоченный разум, привыкший к точности и расчетам, бился о реальность, как птица о стекло. Он развернул карту Сильвестра. Вот она, «Тропа Шепота», тонкая линия, извивающаяся между условными обозначениями кристаллов. Он огляделся. Никакой тропы не было. Вокруг был лишь хаос гигантских цветных осколков, растущих под немыслимыми углами. Между ними виднелись десятки проходов, и все они выглядели одинаково.

Он попытался применить свои знания. Сличить ландшафт с картой. Но как можно было сличить реальность с условным рисунком, когда сама реальность постоянно менялась? Каждый шаг изменял игру света и тени. Каждый поворот головы заставлял отражения в тысячах граней плясать, создавая иллюзию движения там, где его не было. Ему казалось, что за одним из кристаллов кто-то стоит, но стоило присмотреться – и это было лишь его собственное искаженное отражение, вытянутое и расплывшееся.

Дыхание стало частым и поверхностным. Он снова был тем мальчиком, который прятался в кустах у дороги. Но теперь бежать было некуда. Он был внутри ловушки.

И тут музыка изменилась.

До этого она была просто красивым, хотя и тревожным, фоном. Теперь же в ней появились… голоса. Не слова, а намеки на них, вплетенные в мелодию. Ему послышался шепот, зовущий его по имени. Он замер, вслушиваясь. Шепот повторился, и в его интонациях Элиан узнал… Мастера Сильвестра.

«Элиан… ты идешь не туда, мальчик…»

Он обернулся. Никого. Это была лишь игра звука, обман слуха. Он знал это. Но голос был таким реальным.

«Зачем ты пошел сюда? Здесь опасно… Возвращайся в мастерскую… Я заждался…»

– Мастер мертв, – прошептал Элиан, вцепившись в лямку сумки. – Этого не может быть.

«Глупости… Разве я могу умереть и оставить тебя одного? Иди на мой голос… Здесь тепло… и бумага ждет…»

Голос, казалось, шел откуда-то слева, из-за рощи тонких, как копья, аметистовых кристаллов. Элиан знал, что это иллюзия. Знал! Но тоска по Мастеру, по прошлой жизни, по безопасности была настолько сильной, что ноги сами понесли его в ту сторону. Он шел, спотыкаясь о мелкие осколки, которыми была усыпана земля, и резался о них сквозь тонкую кожу сапог. Он не обращал на это внимания. Он шел на голос.

Мелодия леса вела его, обвивая, убаюкивая. Она показывала ему образы: вот он сидит за своим столом, и ровная линия ложится под пером; вот Мастер кладет ему на плечо свою тяжелую руку и одобрительно крякает; вот госпожа Элара приносит корзинку с горячим хлебом… Все эти картины, сотканные из звука и обманчивого света, были такими желанными, такими реальными.

Он брел все глубже и глубже в лес, совершенно потеряв счет времени и направление. Он уже не пытался ориентироваться. Он просто шел на призрачный зов, обещавший покой и возвращение домой.

Но постепенно голос Мастера стал искажаться. В нем появились неприятные, скрипучие ноты. Утешение сменилось упреком.

«Слабак… Ты всегда был слабаком… Прятался за моими картами…»

– Нет… – прошептал Элиан, зажимая уши руками. Но это не помогало. Музыка была не снаружи, она была уже внутри его черепа.

«Ты не справишься… Ты уронишь Астролябию… Ты разобьешь ее… Ты погубишь всех…»

Прекрасная симфония превращалась в какофонию. Нежный звон стал резким, режущим визгом. Низкий гул – скрежетом. Лес больше не пел. Он кричал. Он смеялся над ним, издевался, вскрывая все его самые потаенные страхи и вытаскивая их наружу. Элиану казалось, что тысячи злобных голосов шепчут ему на ухо, перечисляя все его неудачи, все его слабости.

Он побежал. Бежал бесцельно, куда глаза глядят, лишь бы убраться от этого ментального истязания. Он падал, поднимался и снова бежал. Ветки-кристаллы хлестали его по лицу, оставляя кровоточащие царапины. Один раз он сильно ударился плечом о массивный сапфировый столб и рухнул на землю, выронив сумку.

Она откатилась на пару метров. И в тот же миг Элиан увидел, как из щели в клапане, там, где лежала Астролябия, пробился тусклый голубоватый свет. Но он не был ровным. Он пульсировал, то разгораясь, то почти угасая, словно прибор боролся с оглушительной музыкой леса, словно ему тоже было больно.

Эта картина отрезвила его на мгновение. Он ползком добрался до сумки, прижал ее к груди, как ребенка. Он должен был ее защитить. Это было единственное, что имело значение.

Он поднялся на ноги. Голова кружилась, перед глазами плясали цветные пятна. Звуковой шторм достиг своего пика. Это был уже не просто звук, а физическое давление, от которого, казалось, вот-вот треснут кости. Он сделал несколько шагов, пошатываясь, и наткнулся на небольшую нишу, образованную двумя сросшимися кристаллами. Он забился в нее, свернулся калачиком, закрыв голову руками, и зажмурился.

Но от этого мира нельзя было спрятаться. Даже с закрытыми глазами он видел слепящие вспышки света, проникающие сквозь веки. Даже зажав уши, он слышал этот невыносимый, сводящий с ума визг.

Его воля, закаленная первой ночью в пути, начала крошиться. Он больше не мог бороться. Лес был сильнее. Он хотел только одного – чтобы все это прекратилось. Чтобы наступила тишина. Любой ценой.

Мысли путались, распадались на бессвязные обрывки. Карта… клятва… Безмолвный Пик… Все это теряло смысл, растворяясь в оглушительном вое реальности. Он почувствовал, как что-то теплое течет по руке. Он посмотрел и увидел, что ладонь, которой он опирался о землю, распорота острым осколком. Кровь, темно-красная в этом призрачном свете, капала на кристальную крошку, и та впитывала ее без следа.

Он смотрел на свою рану с полным безразличием. Боль была ничем по сравнению с той болью, что разрывала его разум. Он проиграл. Мастер ошибся в нем. Голоса были правы. Он – слабак.

Силы оставляли его. Веки налились свинцом. Сознание начало меркнуть, уступая место вязкой, спасительной темноте. Он закрыл глаза, позволяя оглушительному визгу кристаллов стать последним, что он слышит. Последней мыслью, промелькнувшей в угасающем разуме, была мысль о доме. Не о мастерской. А о каком-то другом, забытом доме, которого у него никогда не было.

Глава 5

Сознание возвращалось не как свет, а как тепло. Сначала это было далекое, едва ощутимое чувство, будто он, замерзший до самых костей, лежал у далекого костра. Потом тепло стало ближе, оно коснулось его щеки, разлилось по груди, прогнало ледяные иглы, что впивались в его мышцы. Вместе с теплом пришел запах – дым, но не едкий городской, а пряный, с нотками смолы и сушеных трав. И еще – тишина.

Настоящая, глубокая, бархатная тишина. Оглушительный визг кристаллов, разрывавший его мозг, исчез. Осталось лишь потрескивание огня и какое-то мерное, успокаивающее капанье.

Элиан с усилием разлепил веки. Мир был размытым, оранжевым пятном. Он моргнул раз, другой, и фокус медленно навелся. Он лежал на чем-то мягком – на ворохе шкур, – в небольшой, сухой пещере. В центре ее горел маленький, почти бездымный костер, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. Напротив него, спиной к выходу, сидела фигура.

Это была девушка.

Он видел лишь ее силуэт на фоне серого света, проникавшего в пещеру. Она была занята делом: что-то перетирала в каменной ступке. Движения ее были плавными, уверенными, лишенными суеты. Она двигалась с беззвучной грацией хищника, который находится на своей территории.

Первая мысль Элиана была не о спасении. Это была вспышка животного ужаса. Разбойница? Людоедка из тех, что, по слухам, жили в диких землях? Он дернулся, пытаясь сесть, и тут же застонал от острой боли в плече и десятке мелких порезов по всему телу.

Девушка обернулась на звук.

Их взгляды встретились. Она была молода, может быть, чуть младше его. Лицо – резкое, с высокими скулами и упрямым подбородком, кожа смуглая, обветренная. Длинные темные волосы были заплетены в сложную косу, в которую были вплетены перья и какие-то мелкие, тускло поблескивающие камушки. Но поражали глаза. Большие, чуть раскосые, цвета влажного мха после дождя. В них не было ни угрозы, ни сочувствия. Лишь спокойное, внимательное любопытство, с каким смотрят на диковинного жука, перевернувшегося на спину.

Она молча наблюдала, как он, превозмогая боль, пытается сесть и лихорадочно шарит рядом с собой.

– Сумка… где моя сумка? – прохрипел он. Голос был чужим, сорванным.

Девушка кивнула в сторону, вглубь пещеры. Элиан проследил за ее взглядом. Его сумка, целая и невредимая, лежала у стены, прислоненная к большому валуну. Он с облегчением выдохнул.

– Кто ты? – спросил он, все еще не доверяя ей.

Она отставила ступку и поднялась. На ней была одежда из мягкой, потертой кожи, плотно облегающая фигуру, и высокие мокасины, не издававшие ни звука при ходьбе. Она подошла и присела на корточки рядом с его импровизированной постелью. От нее пахло лесом, дымом и чем-то терпким, как кора дерева.

– Я – Ния, – сказала она. Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой. Она говорила на всеобщем наречии, но с непривычным акцентом, растягивая гласные. – А ты – городской. Глупый городской, что решил послушать Песню Безумия.

– Песню… – эхом повторил Элиан, вспоминая невыносимый звук. – Что… что это было?

– Лес поет. Всегда, – она пожала плечами, словно это было само собой разумеющимся. – Но когда чужой идет без спроса, без уважения, лес начинает кричать. Прогоняет. Твоя голова слишком слабая. Почти лопнула.

Она протянула ему деревянную миску, от которой шел пар. Внутри была густая похлебка, пахнущая мясом и кореньями.

– Ешь. Силы нужны.

Элиан недоверчиво посмотрел на еду, потом на нее.

– Ты… ты меня спасла? Зачем?

Ния усмехнулась, впервые показав ровные белые зубы.

– Ты лежал и выл, как раненый щенок. Мешал мне охотиться. Я не могла тебя там бросить. Звери бы пришли на шум. А мне не нужны лишние гости.

Логика была убийственно простой. Не сострадание, а практичность. Это почему-то успокаивало больше, чем любые заверения в добрых намерениях. Он осторожно взял миску. Руки дрожали, но голод был сильнее подозрительности. Он сделал первый глоток. Горячая, соленая жидкость обожгла горло и пролилась в желудок живительным теплом. Это была самая вкусная еда, которую он когда-либо пробовал.

Он ел жадно, не отрываясь, пока не выскреб миску дочиста. Ния молча наблюдала за ним, а потом забрала пустую посуду.

– Ты проспал день и ночь, – сообщила она. – Раны твои я промыла отваром лунного мха. Царапины заживут. Но голова будет гудеть еще долго.

Она вернулась к своей ступке и снова принялась за работу. Элиан смотрел на ее уверенные, размеренные движения. Он был в полной ее власти. Она могла убить его во сне, забрать сумку и исчезнуть. Но она накормила его и обработала его раны. Почему?

– Моя карта… и компас… они были в сумке? – спросил он, боясь услышать ответ.

Ния фыркнула, не оборачиваясь.

– Твоя бумажка с линиями там. И кричащее железо тоже. Бесполезные вещи.

– Они не бесполезные! – возмутился Элиан. – Это инструменты! Наука! С их помощью можно проложить любой путь!

Она наконец повернулась к нему. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на жалость.

– Городской, ты все еще ничего не понял. Твоя бумага здесь не поет в унисон с лесом. Она мертва. А твое железо кричит от боли, потому что не может найти сердце мира, которое здесь бьется слишком сильно. Ты пытался идти по линиям, а нужно было идти по звуку.

– По какому звуку? По этому ужасному крику?

– Нет. Под криком всегда есть шепот. Тихий. Настоящий. Путеводный. Но чтобы его услышать, нужно замолчать внутри. А твоя голова слишком громкая. Она полна цифр, линий и страха.

Элиан замолчал, ошеломленный. Ее слова были странными, дикими, но в них была пугающая правда. «Только для тех, кто умеет слушать», – было написано на карте Мастера. Сильвестр знал. Он знал, что обычные методы здесь не сработают. Он пытался его предупредить.

Ния закончила растирать травы, смешала их с каким-то жиром, и в пещере запахло еще острее. Она подошла к нему, держа в руках эту темную, пахучую мазь.

– Снимай рубашку. Плечо нужно перевязать.

Элиан инстинктивно попятился. Позволить этой дикарке прикасаться к себе… Но боль в плече была слишком сильной. Нехотя, морщась, он стащил с себя остатки изодранной рубахи. Кожа на плече была багрово-синей, с глубокой ссадиной в центре.

Пальцы Нии были мозолистыми и сильными, но прикосновение ее было на удивление легким. Она без малейшего отвращения очистила рану влажной тряпкой, а затем наложила холодную, приятно пахнущую мазь. Элиан шипел от боли, но терпел. Пока она обматывала его плечо чистой полоской ткани, он разглядывал ее вблизи. На ее предплечье была татуировка – сложный узор из переплетенных линий, напоминающий одновременно и дерево, и речную дельту.

– Мне… мне нужно идти, – сказал он, когда она закончила. – У меня мало времени. Мне нужно на Безмолвный Пик.

Ния замерла, и ее глаза расширились. Впервые он увидел в них не любопытство, а изумление.

– На Пик, где молчат духи? Зачем? Туда не ходит никто из живых. Это место для конца пути, а не для его начала.

– У меня поручение, – твердо сказал Элиан. – Я должен доставить… вещь.

Он кивнул на сумку. Взгляд Нии тоже переместился на нее.

– Вещь, которая светится синим, когда лесу больно? – спросила она тихо.

Элиан похолодел. Она видела.

– Я нашла тебя по этому свету. Он бился, как второе сердце. Слабое, но живое. Что это?

– Я не могу сказать.

Ния долго смотрела на него, потом на сумку. В ее глазах цвета мха шло какое-то сложное размышление. Она обошла костер и села напротив него, скрестив ноги.

– Этот лес не отпустит тебя, городской. Ты не выйдешь из него живым. Ты снова услышишь Песню Безумия и будешь бежать, пока твое сердце не остановится. Или пока не упадешь в Расщелину Теней, откуда никто не возвращался.

Каждое ее слово было холодным, как камень. И Элиан знал, что она права. Он почувствовал, как по спине пробежал липкий пот. Все его знания, вся его наука, вся его вера в точность и логику превратились в пыль перед лицом этого поющего, живого, сводящего с ума леса.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучало отчаяние, которое он не смог скрыть.

Ния молчала еще несколько мгновений, взвешивая что-то на невидимых весах.

– Твой путь глупый и, скорее всего, смертельный, – наконец произнесла она. – Но свет в твоей сумке… он ответил на крик леса. Я никогда такого не видела. Это интересно.

Она подалась вперед, и отблески огня заплясали в ее зрачках.

– Я выведу тебя из леса. Проведу через тропы, которые не нарисованы на твоих мертвых бумажках. Но взамен ты возьмешь меня с собой. До подножия Пика.

Элиан опешил.

– С собой? Зачем тебе это?

– Мой народ говорит, что Пик – это место, где мир засыпает. Я хочу увидеть это своими глазами. А еще, – она снова усмехнулась своей дикой, чуть хищной усмешкой, – мне надоело охотиться на кроликов. Твой путь обещает быть интереснее.

Он смотрел на нее, пытаясь осознать предложение. Союз с этой дикаркой? Довериться ей, ее чутью, ее странным верованиям в шепот леса и кричащее железо? Это противоречило всему, чему его учили. Это был полный отказ от контроля, от логики, от всего, что составляло его суть.

Но какой у него был выбор? Умереть здесь, в двух шагах от начала пути, сведенный с ума невидимой музыкой?

Он вспомнил свою клятву, тяжесть Астролябии в сумке, лицо Мастера. Путь был важнее, чем его методы. Важнее, чем его страхи и предубеждения.

– Хорошо, – медленно произнес он, и это слово показалось ему самым тяжелым из всех, что он когда-либо говорил. – Я согласен.

Ния кивнула, словно другого ответа и не ждала.

– Тогда отдыхай. Завтра на рассвете мы выступаем. И постарайся идти тихо, городской. Твои новые сапоги топают так, что будят сонных ящериц за три холма.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Элиан откинулся на шкуры, чувствуя, как по всему телу разливается странная смесь облегчения и глубочайшей тревоги. Он был спасен. И он никогда в жизни не чувствовал себя более потерянным. Его путешествие, которое он представлял себе как одинокую борьбу с миром, теперь предстояло разделить с этой непредсказуемой лесной дикаркой. Его карта, его единственный друг и поводырь, была объявлена бесполезной. Он больше не был картографом, прокладывающим путь. Он стал ведомым.

ГЛАВА 6

Сон Элиана был неглубоким и тревожным, полным отголосков безумной музыки и беззвучных криков. Он проснулся оттого, что кто-то легко коснулся его здорового плеча. Он резко сел, инстинктивно хватаясь за сумку. Над ним стояла Ния. Утренний свет, серый и мягкий, проникал в пещеру, и в его лучах она казалась вырезанной из камня и дерева. В ее руках не было оружия, лишь две фляги, наполненные водой.

– Солнце встает. Пора, – сказала она так же просто, как сказала бы, что камень – это камень.

Элиан поднялся, разминая затекшие мышцы. Боль в плече превратилась из острой в тупую, ноющую. Все тело ломило. Он чувствовал себя старым, разбитым механизмом. Ния же выглядела так, словно спала на мягкой перине – свежая, полная энергии, каждый ее мускул был на своем месте. Она протянула ему кусок вяленого мяса, жесткого и соленого, и он принялся жевать его, стараясь не смотреть ей в глаза. Чувство унизительной зависимости было ему незнакомо и неприятно.

Когда они собрались, Ния бросила в угасающий костер горсть каких-то сухих листьев. Они вспыхнули, окутав пещеру густым ароматным дымом.

– Благодарим духа пещеры за приют и тепло, – пробормотала она себе под нос.

Элиан смотрел на это с плохо скрываемым скепсисом. Дух пещеры. Он привык иметь дело с азимутами, долготой и широтой. Вера в духов казалась ему детской сказкой, пережитком темных времен.

– Это просто углубление в породе, – не удержался он. – Результат водной эрозии.

Ния медленно повернулась к нему. В ее глазах цвета мха не было гнева, лишь легкое удивление, смешанное с презрением.

– Ты благодаришь свою бумагу, когда она показывает тебе путь?

– Нет, конечно, – смутился Элиан. – Это неодушевленный предмет. Инструмент.

– Все живое, городской. Камень, вода, ветер. Просто они говорят медленнее, чем мы. Эта пещера укрыла нас. Мы говорим ей «спасибо». Это не наука. Это вежливость. А теперь идем. И постарайся не шуметь.

Первые же шаги за пределами пещеры стали для Элиана пыткой. Ния скользила между кристаллическими стволами, как тень. Ее мокасины не издавали ни звука на усыпанной осколками земле. Она двигалась плавно, ее тело было расслаблено, но каждый шаг выверен. Элиан же, наоборот, был напряжен, как натянутая струна. Он постоянно спотыкался, его новые сапоги громко скрипели, а сумка цеплялась за острые грани. Каждый раз, когда он издавал очередной громкий звук – треск ветки под ногой или скрежет металла пряжки о кристалл, – Ния останавливалась и бросала на него укоризненный взгляд.

– Ты идешь так, будто хочешь разбудить весь лес, – прошипела она после особенно громкого падения Элиана.

– Я не привык к… этому, – пробормотал он, поднимаясь и отряхиваясь. – Как ты это делаешь? Здесь же нет тропы.

– Тропа есть. Просто твои глаза ее не видят.

Она повела его за собой. Элиан пытался понять ее логику. Он достал свою карту, пытаясь сопоставить их маршрут с пунктирной линией Мастера. Ничего не сходилось. Они шли не на восток, а делали странные петли, то забирая на север, то возвращаясь почти на юг. Он пытался следить за светом, пробивающимся сверху, но он был настолько рассеянным и преломленным, что не давал никакого представления о положении солнца. Он чувствовал себя абсолютно слепым.

– Мы идем кругами, – наконец не выдержал он, остановившись. – Моя карта…

– Спрячь свою бумагу, – оборвала его Ния. – Она здесь лжет. Смотри.

Она указала на землю. Элиан увидел лишь россыпь мелких кристаллических осколков.

– Что я должен увидеть?

– Не глазами. Ногами. Почувствуй.

Она сделала шаг в одну сторону.

– Здесь земля твердая, мертвая. Кристаллы под ней спят. Их песня глухая. – Она сделала шаг в другую. – А здесь… слышишь?

Она провела носком мокасина по земле, и в ответ раздался едва уловимый, тонкий звон, словно кто-то коснулся крошечного колокольчика.

– Земля отзывается. Она живая. Здесь есть ток. Течение. Это и есть тропа. Мы идем вдоль течения.

Элиан недоверчиво нахмурился. Течение? Ток? Это были научные термины, но она использовала их как… метафоры. Он попробовал повторить ее движение. Его тяжелый сапог лишь скрежетнул по осколкам. Никакого звона он не услышал.

– Я ничего не слышу, – признался он с досадой.

– Потому что ты пытаешься услышать ушами, – терпеливо, как маленькому ребенку, объяснила Ния. – А надо слушать всем телом. Костями. Кожей. Закрой глаза, городской.

Элиан колебался. Закрыть глаза в этом враждебном, дезориентирующем месте? Это было безумием.

– Доверься мне, – ее голос стал мягче. – Или оставайся здесь и жди, пока лес снова закричит.

Он зажмурился. Темнота, смешанная с пробивающимися сквозь веки цветными пятнами, тут же усилила все остальные чувства. Он услышал собственное прерывистое дыхание, стук крови в висках. И музыку. Она была здесь, никуда не делась. Тихая, фоновая, но она была. Тот самый нежный перезвон, что он услышал в самом начале.

– Перестань слушать свои мысли, – раздался рядом голос Нии. – Твоя голова полна шума. Представь, что ты – пустой кувшин. И музыка леса вливается в тебя. Не пытайся ее понять. Просто позволь ей быть.

Элиан попытался. Он сосредоточился на звуке. И впервые заметил, что он не был монотонным. Он состоял из сотен, тысяч разных нот. Одни кристаллы звенели высоко и чисто, другие гудели низко и протяжно. Какие-то вибрировали быстро, какие-то – медленно. Это была не просто мелодия. Это был язык.

– А теперь… – прошептала Ния, – найди среди всех этих голосов тот, что молчит.

– Молчит? – не понял Элиан, не открывая глаз. – Как можно услышать молчание?

– Это не тишина. Это покой. Нота, которая не дрожит. Она просто есть. Она как стержень, на который нанизаны все остальные звуки. Найди ее.

Он вслушивался так, как никогда в жизни не вслушивался в отчеты путешественников. Он продирался сквозь звуковое многоголосие, отбрасывая резкие ноты, игнорируя сладкие, манящие переливы, которые, как он теперь понимал, и сводили его с ума. Он искал покой.

И нашел.

Это было даже не нота. Это была… вибрация. Очень низкая, почти на грани слышимости. Она не звенела и не гудела. Она просто была. Ровная, постоянная, надежная. Как линия горизонта над спокойным морем. Она шла откуда-то справа от него.

– Я… кажется, я ее чувствую, – прошептал он, боясь спугнуть ощущение.

– Вот. Это и есть Тропа Шепота, – сказала Ния. – Она не на земле. Она в воздухе. В самом лесу. Теперь открой глаза и иди на нее.

Элиан открыл глаза. Ничего не изменилось. Вокруг был тот же хаос кристаллов. Но теперь у него был ориентир. Внутренний компас, который указывал не на север, а на эту ровную, спокойную вибрацию. Он сделал шаг в ее направлении. Потом еще один. Он все еще спотыкался, но теперь в его движениях появилась хоть какая-то цель.

Они шли так несколько часов. Элиан изо всех сил концентрировался на «тихой ноте», и это отнимало у него все силы. Стоило ему отвлечься на боль в ноге или на мысль о том, как далеко еще идти, как стержень пропадал, и на него снова обрушивалась какофония. Ему приходилось останавливаться, закрывать глаза и снова искать покой в этом звуковом шторме.

Ния шла впереди, не оборачиваясь, но он чувствовал, что она знает о каждом его усилии, о каждой неудаче. Она не торопила и не подбадривала. Она просто давала ему возможность научиться.

К вечеру они вышли к месту, где лес становился другим. Кристаллы здесь были тонкими и плоскими, как лезвия, и росли так близко друг к другу, что образовывали узкий, извилистый каньон. И звук здесь был иным. Он отражался от гладких граней, многократно умножаясь. Песня леса превратилась в оглушительный, дезориентирующий хор.

Элиан почувствовал, как к горлу подступает паника. Это место было похоже на эхо того ужаса, что он пережил. Его «тихая нота» утонула, захлебнулась в этом реве.

– Я… я не могу, – он попятился. – Здесь слишком громко.

Ния остановилась и положила свою ладонь на один из кристаллов-лезвий. Тот завибрировал, отвечая на ее прикосновение.

– Здесь тропа сужается. Песня становится сильнее. Лес проверяет, усвоил ли ты урок.

– Я не усвоил! – в отчаянии воскликнул он. – Я ничего не слышу!

– Тогда не слушай. Делай, – она подошла к нему и взяла его за руку. Ее ладонь была грубой и теплой. – Я пойду первой. Просто иди за мной. Шаг в шаг. Не смотри по сторонам. Смотри только на мои следы. Доверься моим ногам, если не доверяешь своим ушам.

Она повела его в звенящий каньон. Звук бил по ушам, как молот. Голова снова начала кружиться. Призрачные голоса зашептали на краю сознания. Элиан вцепился в руку Нии, как в спасательный трос. Он заставил себя опустить взгляд и смотреть только на ее мокасины. Левый. Правый. Левый. Правый. Он сосредоточился на этом простом ритме, пытаясь отгородиться от всего остального.

И в какой-то момент, идя за ней, он почувствовал странную вещь. В его сумке, на спине, что-то едва заметно потеплело. Астролябия. Она не светилась, но он ощущал ее тепло сквозь кожу и ткань. И это тепло пульсировало. Тук-тук… тук-тук… И этот ритм совпадал с ритмом шагов Нии. И с той самой «тихой нотой», которую он потерял.

Он вдруг понял. Астролябия тоже ее слышала. Она отзывалась на истинный путь. Его наука и ее интуиция… они говорили об одном и том же. На разных языках.

Это открытие так его поразило, что он почти перестал замечать оглушающий звук. Он просто шел, чувствуя этот двойной ритм – шаги девушки впереди и пульсацию артефакта за спиной.

Когда они вышли из каньона, уже смеркалось. Они оказались на небольшой поляне, где кристаллы росли реже, и сквозь них было видно небо, окрашенное в фиолетовые и оранжевые цвета. Здесь было почти тихо. Лишь легкий, мелодичный звон висел в воздухе.

Ния отпустила его руку. Элиан стоял, пошатываясь от физического и ментального истощения. Он прошел. Он прошел там, где еще вчера неминуемо бы погиб.

Он посмотрел на свою спутницу. Она уже разводила костер, двигаясь все так же легко и уверенно. Она не сказала ни слова похвалы. Для нее это была просто часть пути.

Элиан молча сел на камень. Он достал из сумки свою карту. Пунктирная линия, начертанная рукой Мастера, больше не казалась ему просто рисунком. Теперь он понимал, что это было не обозначение тропы. Это была нотная запись. Запись той самой «тихой ноты», которую нужно было услышать.

Он посмотрел на Нию, которая протягивала ему корень какого-то растения, поджаренный на огне. Он все еще не доверял ей. Он все еще боялся ее и этот дикий, непонятный мир. Но к страху и недоверию примешивалось что-то новое. Неуверенное, хрупкое, но отчетливое чувство.

Уважение.

Глава 7

Следующие два дня превратились для Элиана в монотонную, изнурительную медитацию. Он шел, ел, спал, и все это время его разум был натянут, как струна, в попытке удержать ту самую «тихую ноту», тот единственный стержень покоя в бушующем океане звука. Это было похоже на попытку переписать сложнейший астрономический трактат, используя вместо чернил воду на раскаленном камне. Ему приходилось постоянно бороться с собственным разумом, который отчаянно пытался анализировать, классифицировать и находить логические объяснения тому, что нужно было просто чувствовать.

На второй день он, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля, завел разговор.

– Это, должно быть, какой-то природный резонанс, – сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к Ние, которая шла впереди. – Кристаллы имеют определенную частоту колебаний. Ветер, изменения температуры, может быть, даже магнитное поле земли заставляют их вибрировать. То, что ты называешь «песней», – это просто сложное наложение этих частот. А «тихая нота»… возможно, это основная, несущая частота, гармоника, которая…

– Ты снова наполнил голову громкими словами, – прервала его Ния, не оборачиваясь. – Ты объясняешь, как работает дождь, но все равно промокаешь. Какая разница, как ты назовешь песню? Главное – не сбиться с ее ритма.

– Но знание – это сила! – возразил Элиан, раздосадованный ее пренебрежением. – Если бы мы поняли природу этого явления, мы могли бы создать прибор, который бы экранировал вредные частоты или усиливал нужную! Мы могли бы сделать этот лес безопасным для всех!

Ния резко остановилась и повернулась к нему. В ее глазах блеснул холодный огонь.

– Безопасным? – переспросила она. – Ты хочешь заткнуть лесу рот, потому что тебе не нравится его песня? Ты хочешь заставить его молчать, чтобы такие, как ты, могли ходить здесь, топая своими железными сапогами, и не чувствовать себя неуютно? Это не сила, городской. Это трусость. Лес не враг. Он просто… есть. И он требует уважения. А уважение – это не строить стены, а учиться ходить без шума.

Она отвернулась и пошла дальше, оставив Элиана одного наедине с ее словами, жалящими, как крапива. Он никогда не думал об этом с такой стороны. Для него, как для любого ученого, природа всегда была объектом для изучения, системой, которую нужно понять, разобрать на части и, если получится, подчинить. Идея о том, что этой системе можно просто «не мешать», была для него чуждой и дикой. Но, идя по звенящей земле и чувствуя, как Астролябия за спиной едва заметно пульсирует в такт «тихой ноте», он не мог отделаться от ощущения, что в ее диких словах правды было больше, чем во всех его умных теориях.

К концу третьего дня в лесу что-то изменилось. Воздух стал плотнее, а музыка – тревожнее. «Тихая нота», которую Элиан уже научился находить почти без усилий, начала дрожать, прерываться, словно в ее спокойное течение вторглось что-то чужеродное.

– Что-то не так, – пробормотал он, останавливаясь.

Ния замерла за долю секунды до него, припав к земле и превратившись в часть пейзажа. Она не спросила, что он почувствовал. Она уже доверяла его новому чутью. Она просто ждала, вглядываясь в калейдоскоп света и теней впереди.

– Вибрация… она неправильная, – пытался объяснить Элиан. – Рваная. Острая. Как… как будто кто-то царапает стекло.

Он закрыл глаза, пытаясь отфильтровать шум. Да, вот оно. Помимо гармоничного гула леса, в симфонию вплеталась новая, отвратительная мелодия. Диссонанс. Нота, полная голода и злобы.

– Оно движется, – прошептал он, не открывая глаз. – Справа от нас. Между теми большими изумрудными кристаллами.

Ния медленно, без единого звука, вытащила из-за спины короткое, но тяжелое копье с наконечником из заточенного обсидиана. Ее лицо стало жестким, сосредоточенным.

– Я ничего не вижу, – прошептала она в ответ. – Оно умеет прятаться в свете.

И тут Элиан его увидел. Вернее, увидел его отсутствие. В одном месте, где свет должен был преломляться и создавать радужное пятно, была пустота. Не тень, а именно искажение, словно кусок воздуха дрожал, как в летний зной. И эта дрожащая пустота медленно смещалась в их сторону.

Из пустоты выступила лапа. Она была сделана из сотен сросшихся кристальных осколков, прозрачных, как стекло. Она двигалась с тошнотворным скрежетом, который почти полностью тонул в общем гуле леса. Затем появилось и все остальное. Существо было похоже на огромного паука или краба, но его тело постоянно меняло форму, грани его панциря сдвигались и перестраивались, идеально имитируя окружающие кристаллы. Оно было почти невидимым, настоящим порождением этого места.

– Стеклянный падальщик, – выдохнула Ния. – Слепой. Охотится на звук и вибрацию. Он услышал твой топот еще полдня назад.

Тварь замерла, поворачивая в их сторону свою безглазую голову, увенчанную несколькими острыми, вибрирующими шипами-антеннами. Она издала звук – тот самый скрежет, который почувствовал Элиан, только теперь он был громким, физически ощутимым.

Страх, который Элиан научился держать в узде, вырвался на свободу, ледяной и парализующий. Он хотел бежать, кричать, но ноги словно вросли в землю. Все, чему он научился, вылетело из головы. Перед ним была не теория, не вибрация. Перед ним была смерть.

– Не двигайся. И не бойся, – голос Нии был ровным и холодным, как лезвие ее копья. – Он чует твой страх. Твое сердце сейчас колотится, как боевой барабан. Успокойся.

Успокоиться. Легко сказать. Элиан попытался сделать то, что делал последние дни – найти «тихую ноту». Но сейчас она была погребена под грохотом его собственного пульса и визгливым скрежетом твари.

Падальщик сделал шаг, потом еще один. Он двигался медленно, но неотвратимо.

– Я его отвлеку, – прошипела Ния. – Когда он бросится на меня, беги. Беги по течению, ты знаешь, как.

– Нет! – вырвалось у Элиана. Мысль о том, чтобы оставить ее одну, была еще страшнее, чем вид монстра. – Оно убьет тебя!

– У меня больше шансов, чем у тебя, – отрезала она. – А теперь молчи.

Но Элиан вдруг понял, что это не так. Она не видела его так, как видела обычного зверя. Она могла сражаться лишь с тем, что видит. А он… он его «слышал».

– Нет, стой, – он схватил ее за руку. – Ты его не видишь. А я… я слышу.

Ния бросила на него быстрый, удивленный взгляд.

– Его звук… он не во всем теле, – лихорадочно шептал Элиан, закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться. – Он идет из одного места. Там, где у него должна быть голова. Там самый сильный скрежет. Самый громкий крик.

Падальщик внезапно рванулся вперед. Это был не бег, а скольжение, неестественно быстрое и тихое. Ния оттолкнула Элиана в сторону и выставила копье. Тварь ударила по нему своей острой лапой, высекая искры. Обсидиановый наконечник со скрежетом проехался по кристаллическому панцирю, не причинив вреда.

– Не могу пробить! – крикнула Ния, отступая. – Слишком прочный!

Тварь снова и снова наносила удары, и Ния едва успевала их отбивать. Она была быстрой и ловкой, но это был танец на острие ножа. Рано или поздно она ошибется.

Элиан, прижавшись к кристаллическому стволу, заставил себя сделать то, что казалось невозможным. Он перестал смотреть. Он закрыл глаза и погрузился в звуковой ад. Он отбросил страх, отбросил грохот боя, отбросил даже музыку леса. Он искал только одно – диссонанс. Вот он, мерзкий, визжащий узел боли и голода. Он был маленьким, этот узел, но очень плотным. Он перемещался вместе с тварью, как ее невидимое, но настоящее сердце.

– Ния! – закричал он, не открывая глаз. – Слушай меня! Когда я скажу – бей!

– Куда?! – выкрикнула она, и в ее голосе послышалась усталость.

– Я скажу!

Он следил за звуковым узлом. Вот он качнулся влево, когда тварь замахнулась. Вот он сместился вправо, когда Ния увернулась. Это был самый сложный расчет в его жизни, вычисление траектории невидимой цели в трехмерном пространстве, основанное не на цифрах, а на чистом ощущении.

Тварь замерла на мгновение, готовясь к решающему прыжку. Звуковой узел сконцентрировался, завибрировал с невероятной частотой.

– Ниже! На два локтя ниже головы! – заорал Элиан. – Сейчас!

Он не видел, но услышал свист рассекаемого воздуха. Услышал, как Ния, вложив в этот удар всю свою силу и доверие к его словам, ударила копьем.

Раздался не скрежет. А чистый, высокий звон, как будто лопнула огромная стеклянная чаша. А затем – взрыв.

Элиана отбросило назад ударной волной. Он ударился спиной о кристалл и на миг потерял сознание. Когда он пришел в себя, в лесу стояла оглушительная тишина. Музыка смолкла. Даже ветер затих. На поляне, где только что был монстр, лежала Ния, присыпанная мелкой прозрачной пылью. А вокруг нее не было ничего, кроме этой пыли. Тварь не просто умерла. Она рассыпалась в прах.

Он подполз к Ние. Она села, отряхиваясь, и посмотрела на него. В ее глазах было то, чего он никогда раньше там не видел. Шок. И чистое, беспримесное уважение.

– Ты… – выдохнула она. – Твоя голова… она научилась.

Они долго сидели молча посреди звенящей тишины. Музыка леса возвращалась медленно, нехотя, словно проверяя, ушла ли опасность.

К закату они вышли из леса.

Переход был резким, как линия на карте. Один шаг – и они стояли на мягкой, покрытой травой земле. Под ногами была обычная почва, а не кристальная крошка. Над головой – огромное, открытое небо, чистое и синее. Воздух пах травой и пылью, а единственным звуком был шелест ветра. Тишина после непрекращающейся симфонии леса была почти физически ощутимой.

Элиан обернулся. За их спиной стеной стоял Кристальный лес, переливаясь в лучах заходящего солнца. Он был невероятно красив. И больше не казался враждебным. Он был… учителем. Суровым, безжалостным, но честным.

Он посмотрел на свои руки – все в царапинах, под ногтями грязь. Он посмотрел на Нию, которая с наслаждением вдыхала запах открытого пространства. Они выжили. Вместе.

Он положил руку на свою сумку. Астролябия внутри была спокойной и теплой. Он сделал шаг, ступив на землю нового, неизвестного ему мира. Путь через Кристальный лес был окончен. Но его настоящее путешествие только начиналось. И он уже не был тем человеком, который несколько дней назад в страхе входил под его сень.

Глава 8

Тишина была оглушительной.

После нескольких дней, проведенных внутри звукового котла Кристального леса, внешний мир казался неестественно, пугающе немым. Элиан стоял на краю травянистой равнины, и отсутствие постоянной вибрации под ногами заставляло его чувствовать себя неустойчиво, словно он только что сошел на берег после долгого плавания. Ветер шелестел в высокой, сухой траве, и этот простой, обыденный звук казался ему самым прекрасным и самым громким из всех, что он когда-либо слышал.

Он глубоко вдохнул. Воздух был другим – сухим, пыльным, пахнущим солнцем и чем-то горьким, как полынь. Не было ни озона, ни запаха нагретого камня. Он поднял руку и с удивлением рассмотрел ее в ровном, неискаженном свете заката. Обычная рука, в царапинах и грязи, а не сине-фиолетовый фантом. Он был свободен.

Рядом с ним Ния опустилась на землю, вытянула ноги и закрыла глаза, подставив лицо последним лучам солнца. На ее лице была написана такая глубокая, первобытная радость от встречи с открытым пространством, что Элиан невольно залюбовался ею. Здесь, под бескрайним небом, она казалась еще более дикой и в то же время более гармоничной, чем в тесных пределах пещеры или кристальных коридоров.

– Ты никогда раньше не была в степи? – спросил он, нарушая их общее молчание.

– Была, – не открывая глаз, ответила она. – Но не в этой. Каждая равнина поет свою песню. Эта – поет о ветре и одиночестве. Спокойная песня.

Элиан прислушался. Его новый, обостренный слух все еще был с ним. Но здесь он работал иначе. Он не слышал музыку кристаллов, но он чувствовал… движение. Он чувствовал, как ветер бежит по траве, как подземный ручей, невидимый глазу, пробивает себе дорогу глубоко под землей, как стая птиц, летящая далеко на горизонте, создает едва уловимое возмущение в воздухе. Мир больше не был для него набором статичных объектов. Он стал системой потоков, течений и вибраций. Это было ошеломляюще и немного пугающе.

– Нам нужен привал, – сказала Ния, открывая глаза. – И вода. Идти ночью по открытому месту – глупо.

Она поднялась с той же кошачьей грацией и начала осматриваться. Элиан же, по старой привычке, достал свою сумку, развернул карту и компас. Стрелка компаса, к его огромному облегчению, замерла и четко указывала на север. Он вздохнул так, словно встретил старого друга. Он провел несколько линий, отметил на карте край Кристального леса и примерное место их выхода. Это было бессмысленно – он наносил на карту то, что уже было позади, – но это простое, знакомое действие успокаивало его.

Ния подошла и заглянула ему через плечо.

– Твоя голова все еще любит рисовать линии, – сказала она без прежнего презрения, скорее с любопытством.

– Это помогает мне понять, где мы, – ответил Элиан. – И куда нам идти дальше. Парящие Рынки должны быть где-то на юго-востоке. Если мы будем придерживаться этого направления, то дойдем за…

Он замолчал, взглянув на бескрайнюю равнину, уходящую за горизонт. Его расчеты, основанные на масштабах карт, казались здесь смешными.

Ния хмыкнула. Она наклонилась, сорвала длинную травинку и принялась ее жевать.

– Твои линии не показывают, где прячется вода. И не говорят, где лучшее место для ночлега, чтобы нас не было видно за три лиги.

Она повернулась лицом к западу, туда, где уже не было солнца, но небо еще хранило его тепло. Она закрыла глаза и долго стояла неподвижно, втягивая носом воздух. Элиан молча наблюдал за ней. Он видел, как она делает то же самое, что и он в лесу – слушает. Только не ушами.

– Туда, – наконец сказала она, указав на едва заметную низину в паре лиг от них.

Они пошли. И через час пути, когда уже совсем стемнело, они действительно вышли к пересохшему руслу ручья. В самом низком его месте, под корнями старого, корявого дерева, сохранилась лужа мутной, но пригодной для питья после кипячения воды. Здесь, в складке местности, ветер действительно стихал, и можно было развести небольшой костер, не боясь, что его пламя заметят издалека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.