Ким Тёрн
Я иду искать

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

В книге присутствуют сцены насилия, психологического давления и морально неоднозначные отношения. Упоминается употребление алкоголя. Содержит нецензурную лексику.

Сюжет и персонажи являются вымышленными. Автор не оправдывает и не романтизирует токсичное поведение.

Книга предназначена для совершеннолетних читателей (18+).

И т.д. и т.п….

А теперь обойдёмся без формальностей.

В этой истории не будет положительных героев. Каждый будет вызывать отвращение своими поступками и моральными решениями.

А понимание, что некоторые ужасные события могут происходить и в реальной жизни, вызовут чувство отвращения и холодок по спине…

Если вы ещё не закрыли книгу – приятного чтения.

Плейлист

«Leave It All Behind» – Eddie Thoneick, Lloren

«Run For Your Life» – Black Red Gold

«Over My Head» – Asher

«Something Wicked» – Hidden Citizens, FJØRA

«Flood» – Lhotse & Ellem

«The Hunter» – Oshins, Adonà

«Will You Fight» – Klergy, Beginners

«Run, Run, Run» – FJØRA

«Killer» – Wanja Janeva, Alex Komlew

«One Way Or Another» – Boga

«Bad Omen» – FJØRA

«Over her» – One Hope

«Play» – BLVKES

«Make Me Feel» – Elvis Drew

«NEVER EVER» – OMIDO

«Touch me» – Ex Habit

«Who Do You Want» – Ex Habit

Сканируйте QR-код, чтобы открыть плейлист,

или переходите по ссылке на сайт Яндекс. Музыка

Пролог

Его шаги приближаются…

А я… я прячусь, испытывая и предвкушение, и страх одновременно. Внутри разгорается такой пожар, который грозит испепелить меня дотла.

– Где же ты спряталась? – слышу его издевательский вопрос.

А затем, он снова начинает напевать эти слова, которые теперь снятся мне в самых жутких кошмарах.

Мышка из норки вырвалась в ночь,

Но, встретив опасность, уносится прочь.

Прячься, мышонок, пытайся бежать.

Твое время закончилось, я иду искать.

Но бежать некуда. Куда бы я не направилась, он найдёт меня. И накажет.

В комнате раздаётся звук разлетающегося на осколки стекла, и моё сердце грозит вырваться из груди. Он снова испытывает меня на прочность. Рушит битой всё на своём пути, думая, что так я вздрогну от испуга и выдам своё убежище.

Но я продолжаю упорно стоять за огромной, плотной шторой, затаив дыхание.

Как он вообще видит в своей маске? Я даже без неё с трудом могу различить очертания мебели в кромешной темноте ночи. В такие моменты мне остаётся надеяться лишь на свой обострённый слух.

Волоски на руках внезапно встают дыбом. Верный предвестник того, что он уже совсем рядом. Я словно ощущаю его присутствие каждой клеточкой.

Холодное стекло неприятно липнет к коже, когда я упираюсь в него потной спиной.

– Кажется, нашёл, – насмешливым тоном произносит он.

А затем со всей силы бьёт битой прямо возле меня. Даже ткань штор не приглушает этот звук, когда дерево с размаху встречается со стеклом.

– Ошибся, – он продолжает играть.

Шаги медленно отдаляются, и я позволяю себе прикрыть глаза от облегчения. Дрожащие пальцы, упираясь в окно, непроизвольно дёргаются от пробежавшей по всему телу судороге. И…

Скрип.

Твою мать.

Ногти соприкасаются со стеклом, издавая мерзкий звук, который режет по слуху и оказывается слишком громким для этого момента.

– Негодница, – надменно тянет он, и я, даже не видя его лица, так и слышу по издевательскому тону, как он расплывается в самодовольной улыбке.

Вижу, как с другой стороны штору обхватывает чужая рука и сжимает её в кулак. Всего в сантиметре от моего лица. А затем, одним резким, точным рывком, срывает её с петель. Ткань падает под моими ногами, открывая вид на моего мучителя. Чувствую себя трофеем, который выставили на сцену и опустили занавес, чтобы продемонстрировать его новому владельцу.

– Ты проиграла, – он тянется ко мне рукой.

Я инстинктивно одергиваю голову, и его ладонь зависает в воздухе. Он и сам застывает всем телом на пару секунд, будто обдумывает, как наказать меня за непослушание.

Моя челюсть оказывается до боли зажата меж его цепких пальцев. Он склоняется ближе, почти касаясь моей щеки прохладной тканью, из которой сделана его маска. С шумом втягивает воздух, словно этим хочет вытянуть из меня душу.

Кончиком биты ведёт вверх, по обнажённой ноге. Давно не полированное дерево с засечками причиняет дискомфорт, цепляясь за нежную кожу из-за мурашек, которые покрыли всё моё тело. Доведя биту до пульсирующего места между бёдер, чуть надавливает, заставляя меня напрячься каждой мышцей.

Он немного отстраняется, чтобы ему удобнее было играть на мне длинным орудием, и я решаю воспользоваться единственным шансом.

Быстрым движением подхватываю штору с пола и набрасываю на него, надеясь выкроить себе хоть миг на возможность сбежать.

Но не успеваю сделать и пары шагов, как сильная рука хватает меня за волосы и под мой громкий крик притягивает обратно.

– Глупо. Очень глупо, – говорит неторопливо, словно смакует каждое слово, которое означает его неоспоримую победу. – Ты проиграла. А значит, нет смысла пытаться избежать наказания. Да и признай, ты сама этого не хочешь.

Упираясь спиной в его горячую груду мышц груди, я не оставляю попыток вырваться.

– Да, мышонок, упирайся. Мне это так нравится, – шепчет мне в ухо, а затем я слышу как на пол падает бита, а следом слух пронзает звук расстёгивающейся ширинки.

Я начинаю терять контроль. Чёрт.

Кровь шумит в ушах, кожу прожигает его горячее дыхание у самой шеи, а в животе растекается волна возбуждения.

Он убеждён, что я проиграла. В этом есть доля правды. Только вот проиграла я не ему, а самой себе. Той части себя, что скребётся где-то внутри, моля выпустить её наружу. Ту, о существовании которой я узнала только рядом с ним.

Что ж. Пусть выходит. И тогда посмотрим, кто тут настоящий победитель, который получит желанный приз.

I

– Можете поцеловать невесту! – торжественно объявляет ведущий пышной церемонии.

Прикрыв глаза, чувствую его прикосновение. Мейсон касается уголка моих губ – коротко, почти мимолётно. Но внутри всё сдавливает, как от резкого удара по рёбрам. Он сразу отстраняется, возвращая внимание к гостям, а я остаюсь с этим едва заметным жаром, который не спешит исчезать.

– Мои поздравления, миссис Рэйфорд, – как можно тише произносит Престон, его отец, пока нас никто не слышит. – Послушная девочка, хорошо играешь роль влюблённой дурочки. Ещё не передумала о моём предложении?

Я оборачиваюсь так резко, что сама слышу, как в шее что-то неприятно хрустит. Смотрю на наглеца, удерживая ладонь, которая сама поднимается, чтобы влепить ему пощёчину.

Да, я согласилась на этот брак. Делаю вид, что всё это ради выгоды – слияние двух сильных семей, влияние, возможности. Но внутри давно скребёт ощущение, что это не сделка, а ловушка, в которую я шагнула сама.

Только никто, кроме Мейсона, не знает правды. Я люблю его. Давно. С того самого первого дня что-то внутри щёлкнуло, и я упрямо решила, что однажды стану его женой – любой ценой.

И вот она, эта цена. Холодная сделка, которой все восхищаются, будто это блестящий расчёт. А для меня – всего лишь жалкая тень того, чего я хотела на самом деле.

Ему – высокое положение в криминальном мире. Мне – часть их денег, которыми я могу распоряжаться, как хочу, и защита, за которую другие готовы проливать кровь.

Я даже рискнула попросить в качестве свадебного подарка найти человека, который когда-то причинил мне боль. Но все только отмахнулись. Не захотели пачкать руки об того, кто, по их мнению, не стоит ни времени, ни их усилий.

Ещё на переговорах о «выгодной» свадьбе его отец решил воспользоваться ситуацией. Меня схватили прямо на улице и привезли к нему домой.

Сначала он играл роль заботливого мужчины. Говорил, как ему жаль, что меня толкают в несчастливый брак с человеком, который якобы никогда не сможет меня полюбить. И я повелась. Открылась, расплакалась, призналась, что мне страшно. Прижалась к нему за поддержкой и не успела понять, как его язык уже оказался у меня во рту.

Он бросался красивыми словами, уверяя, что, в отличие от сына, будет носить меня на руках. Что сделает всё, чтобы я не чувствовала себя лишней.

Я на секунду решила, что этот вдовец намекает на брак со мной вместо своего сына.

Но правда оказалась куда грязнее. Я всё так же должна была стать женой Мейсона – официально, на бумаге, для общества. А вот ночи, по его извращённой логике, я должна была проводить в постели его отца.

И когда он говорил это, его взгляд был слишком спокойным, почти будничным, будто обсуждал новый контракт, а не мою жизнь. От этого спокойствия меня и перекосило сильнее всего.

В ответ на мой твёрдый отказ посыпались угрозы. Без намёков, без обиняков – прямые обещания сделать мою жизнь адом, настолько тёмным и глухим, что я сама забуду, что такое нормальное существование.

До сих пор не понимаю, каким чудом мне удалось выбраться. В какой‑то момент он просто велел отпустить меня – холодно, будто потерял интерес. Но я уже тогда почувствовала: это не конец. Он не из тех, кто сдаётся после первого «нет». И точно не из тех, кто отпускает по-настоящему.

Поэтому я и рассказала всё жениху. Глупо надеялась на ту самую защиту, которую их семья так уверенно обещала мне при помолвке.

Я видела, как опустились плечи Мейсона, слышала его тяжёлый, усталый вздох. На секунду даже почувствовала вину – будто я ранила его тем, что раскрыла правду о его собственном отце.

Но потом он произнёс только одно: не рассказывай больше никому. У отца и так хватает проблем.

И всё. Ни гнева, ни желания меня защитить. Его волновало только, как это может ударить по их делам, по их репутации. А я… я в этот момент окончательно поняла, что ему плевать на то, что со мной сделали и что ещё могут сделать.

Но моего мнения никто не спрашивал. Поэтому я стою в белоснежном, тяжёлом, роскошном платье и наблюдаю за спиной мужа, который, не оглядываясь, вовсю общается с гостями. Один. Как будто меня рядом нет вовсе. И чем дольше я смотрю, тем больше ощущаю холод в груди – пустоту, которую никто и ничто не собирается заполнять.

Медового месяца тоже не будет – рабочие дела важнее всего. Я медленно направляюсь к своему месту за столом, возле арки, украшенной живыми цветами, и сажусь. Смотрю на всех вокруг. Большую часть даже не знаю, их лица – как туман, чужие и холодные. И чем дольше вглядываюсь, тем сильнее ощущаю, что здесь я совсем одна, хоть и среди людей.

Моя семья никогда не посвящала меня в дела своего бизнеса. Я знала, что папа занимается чем-то тёмным и опасным, но за семейными ужинами это никогда не обсуждалось. Вопросы о том, что происходит за закрытыми дверями, даже не поднимались. Всё было словно завуалировано, и мне оставалось только догадываться, ощущая лёгкий холодок страха и любопытства одновременно.

Пытаюсь выцепить папу в толпе и наконец замечаю его – стоит с группой мужчин в безупречных смокингах, будто они сошли с обложки журнала. Мамы рядом нет. Вероятно, как всегда, прячется где-то в укромном уголке, развлекаясь с молодым официантом. Горькая усмешка поднимается внутри: всё по-старому, ничего не меняется.

– Дейра! – подбегает ко мне незнакомая девушка в ярко-красном откровенном платье.

– Здравствуйте, – выдавливаю из себя вежливую улыбку.

– Мейсон ещё не успел нас познакомить, я – Элона, его подруга детства, – девушка неожиданно наклоняется и крепко меня обнимает. – Поздравляю, тебе с ним очень повезло.

– Спасибо, – уже без особого веселья отвечаю я.

Элона оборачивается и цепляется взглядом за моего мужа. Смотрит слишком пристально, слишком долго – не так смотрят друзья.

В груди что-то неприятно кольнуло, будто тонкая игла вошла под кожу. Я продолжаю наблюдать, как она пожирает его глазами, и внутри поднимается яростное, почти животное желание схватить её за волосы и вышвырнуть из зала. Подальше. Из нашей свадьбы. Из его жизни.

Её присутствие рядом с ним ощущается как заноза, которую невозможно игнорировать.

Спустя два часа непрерывных тостов голова начинает трещать, словно её распирает изнутри. Женщины желают одно и то же: любовь, долгая совместная жизнь, благополучие. Детей. Мальчиков – с чёрными волосами и серыми глазами, как у Мейсона. Девочек – светловолосых, с золотисто-карими глазами, как у меня. Всё звучит банально, предсказуемо, и внутри поднимается странная горечь. Будто я уже вижу этих детей, этих мальчиков и девочек, и понимаю, что их будущее уже расписано чужими руками.

Мужчины же заостряют внимание исключительно на успехах и достижения высот в бизнесе.

Стороннему может показаться, что это обычная свадьба богатой семьи – наряды от кутюр, блеск драгоценных камней, фонтаны дорогого шампанского. Но за этим блеском скрыта пустота. Пустота, в которой никто не видит меня, и где каждый тост, каждая улыбка напоминают о цене, которую я уже заплатила.

Но стоит присмотреться внимательнее, и картина перестаёт казаться радостной. Женщины с потухшими глазами, головы опущены, плечи сжаты. Некоторые пытались скрыть синяки под слоями дорогих тканей, но не всем удалось. Мужчины внушают страх – кто-то цепким холодным взглядом, кто-то хищной улыбкой или грубыми, резкими движениями. На многих лицах видны шрамы – следы их тёмной работы. И я уверена: оружие у всех при себе. Почти на каждой кисти мужской руки красуется татуировка с гербом клана, к которому они принадлежат. Сегодня я различила три: клан Рэйфордов, клан моей семьи и ещё один, о котором я ничего не знаю.

Тело затекло так, что, когда ведущий объявляет свадебный танец, я чуть не подпрыгиваю на месте. Мы встаём посреди зала, и медленная мелодия оркестра растекается по комнате, будто густая тьма.

Мейсон кладёт одну руку мне на талию, другой берёт мою. Смотрит прямо на меня и начинает двигаться.

Его серые глаза пронзают насквозь. Но не любовью. Холодом и равнодушием. И от этого внутри что-то сжимается так сильно, что дыхание сбивается.

– Я люблю тебя, Мейсон, – слетает с моих губ в последней надежде на что-то счастливое.

– Дейра, не начинай. Мы договаривались, – жёстко обрывает он.

– Ты не можешь запретить мне чувствовать это, – без злости продолжаю я. – Я лишь хочу сказать, что сделаю всё, чтобы ты не пожалел о том, на что мы пошли.

Получив в ответ лишь кивок, я поддаюсь порыву и кладу голову ему на плечо. Чувствую, как он пытается чуть отстраниться, как будто не хочет быть со мной слишком близко. Но потом сдаётся – аплодисменты гостей растекаются по залу, и он уступает, позволяя этому краткому прикосновению существовать. В груди что-то превращается в вихрь – тепло, которого нет, и холод, который всё равно не отпускает.

Поздней ночью нас провожают до машины, которая должна отвезти меня в мой новый дом. В новую семью. В новую жизнь.

Какая она будет – покажет время. Сейчас остаётся только шагнуть туда, где всё неизвестно. И надеяться, что я не подписала себе приговор, когда поставила подпись под этим браком. Надеяться и верить, что впереди есть хоть что‑то, кроме тени, которая уже тянется за мной по пятам.

II

Машина медленно проезжает через широкие кованные ворота, скрипя металлическими петлями. Вокруг – только густой лес, тёмный и плотный, как барьер, который отрезает от всего мира. Дорога, по которой мы едем, выложена камнем, тусклый свет фар пробивает тьму, отражаясь на неровной поверхности. Минут десять мы катимся по этой мрачной аллее, и каждый поворот будто приближает меня к чему-то неизвестному и величественному.

И вот вдали вспыхивают первые огни. Я всматриваюсь в окно, и передо мной раскрывается дворец. Дом, который даже словом «богатый» не описать – огромные фасады с высокими окнами, свет, льющийся из каждого угла, колонны, лестницы, арки, словно сошедшие со старой картины о роскоши и власти. Я знала, что семья Рэйфордов состоятельна, но масштабы их богатства поражают: здесь всё кричит о власти, силе и внимании к каждой детали. Словно сама архитектура пытается заявить о своём превосходстве, а я – всего лишь гость, чужая в этом мире.

– Это всё ваша территория? – спрашиваю у мужа, который всю дорогу не отрывает взгляда от экрана телефона.

– Да, – коротко бросает он.

– А я смогу тут гулять? – решаю узнать, не запрут ли меня в клетке без права свободного передвижения.

– У тебя будет личная экономка, Тесса. Завтра вас познакомлю, и она покажет тебе всё, что тут есть, – без интереса поясняет Мейсон и отворачивается.

– Спасибо, – заканчиваю задавать вопросы, улавливая его желание прекратить диалог.

Машина подъезжает к трёхэтажному зданию, но не останавливается. Проезжает сквозь высокую арку между корпусами, и мы продолжаем движение, как будто дворец – лишь часть огромного лабиринта, а я всего лишь гость, которому не положено знать маршруты. Я не понимаю, что происходит, но боюсь задавать Мейсону вопросы. Его молчание уже давно стало правилом: за любым словом скрывается холод, и вряд ли я получу честный ответ.

Проехав через аккуратный виноградник, где ряды кустов тянутся в темноту, перед моим взглядом открывается ещё один дом. Намного меньше, чем первый, но всё равно впечатляющий: двухэтажный, из тёмного камня, колонны мягко подсвечены, свет льётся из окон, образуя золотую дорожку по тёмной земле. Этот дом кажется более личным, почти интимным, но от него тоже веет властью и строгой границей, которую я только собираюсь пересечь.

– Я думала тот дом – основной, – не могу держать язык за зубами.

– Тот – мой. А ты будешь жить в этом.

Сердце бьётся так резко, что удар отдаётся эхом в ушах, будто вся грудь вот-вот разорвётся. Я впиваюсь взглядом в Мейсона, пытаясь найти там хоть каплю смысла, но не могу поверить услышанному. Кажется, время вокруг замедлилось, и весь мир сжался до размера этого мгновения, где только мы и эта внезапная, болезненная правда.

– Не смотри на меня так, – холодным тоном говорит он, когда машина останавливается у главного входа. – Пошли, как раз обсудим все условия.

На ватных ногах я выхожу из салона, спотыкаясь и путаясь в пышной юбке платья. Оно кажется теперь тяжёлым, как броня, сковывающая движения, и внезапно превращается в груз, который хочется сбросить. Вырваться из этих удушающих тисков, вдохнуть полной грудью и хоть на мгновение почувствовать себя живой, свободной.

Захожу внутрь следом за Мейсоном, но вокруг царят лишь полумрак и тени, детали теряются. Один из его людей подхватывает меня под локоть и ведёт куда-то глубже в дом, не спрашивая ни моего согласия, ни желания.

Сама не понимаю, как оказываюсь в небольшой комнате. В центре – массивный стол из красного дерева, тёмный, тяжёлый, с блеском, отражающим тусклый свет. Он словно диктует свои правила, и каждый его контур кажется приказом: здесь решаются судьбы, и сейчас я – всего лишь часть этого пространства.

– Вот, – фиктивный муж возвращает меня в реальность и протягивает какие-то бумаги. – Ознакомься и поставь подпись.

– Что это? – тяну дрожащую руку к листам.

– Мне говорили, ты умна, – выражение лица Мейсона становится хмурым. – Ладно, спишем всё на усталость. Но с завтрашнего дня, будь добра, соберись. И выполняй всё, что тебе скажут.

Я тяжело глотаю, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле. Опускаю взгляд на бумаги и начинаю читать каждое слово. Каждая строчка давит на сознание, заставляя ощущать холод, который постепенно расползается по всему телу.

Сначала идут формальности – мои обязанности как жены. Сопровождать на мероприятиях, создавать видимость счастливого брака.

Но потом начинается то, от чего пальцы невольно вцепляются в листы сильнее. Запреты.

Мне нельзя появляться в его доме без приглашения – только когда приезжают партнёры или проходит мероприятие.

Не могу покидать территорию без острой необходимости и без разрешения мужа.

Могу искать мужчин для плотских удовольствий, но беременеть строго под запретом.

Лезть в его личные и рабочие дела – тоже запрещено.

И ни слова никому о сделке. Каждое правило ощущается словно оковы, холодные и тяжёлые, сдавливающие грудь и душу.

Дочитав последнюю строчку, осознаю окончательно: брак обречён. Моей любви недостаточно, чтобы спасти его или хоть как-то изменить этот контракт. Холод проникает в грудь, и внутри остаётся только пустота и тяжёлое чувство неизбежности.

– Чем подписать? – смиренно спрашиваю я.

Мейсон протягивает мне ручку, и моя подпись оказывается на бумаге. Его там уже стоит.

– Раз мы всё выяснили, – говорит он, поправляя манжеты рубашки, – можешь отдыхать. До спальни тебя проводит кто-нибудь из охраны. Завтра утром будь готова к восьми. Представлю тебя Тессе, все вопросы к ней.

– А если мне понадобится что-то обсудить с тобой?

– Тоже через неё. Она передаст через моего секретаря и договоримся о встрече.

Я будто говорю с деловым партнёром, а не с мужем. И это бесит до дрожи. Под рёбрами разгорается желание сорваться, устроить скандал, потребовать, чтобы он не смел говорить со мной, как с чужим человеком.

Но я подавляю этот порыв. Знаю: если выпустить ту часть себя наружу, последствия будут ужасными, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Не сказав ни слова на прощание, Мейсон уходит, оставляя меня с двумя мужчинами, которым велел проводить до спальни.

Я делаю шаг, и терпение лопается.

– Расстегните, – велю я им, поворачиваясь спиной.

Ко мне подходит один из них и застревает на шнуровке. Тянет, дёргает, но всё бесполезно – узел держится. Внутри поднимается раздражение: всё вокруг кажется бесконечно медленным, будто каждый жест рассчитан на то, чтобы довести меня до предела.

– Да порви уже, – не выдерживаю я.

В комнате раздаётся треск ткани, и платье без бретелек падает к ногам, оголяя тело.

Я стою в одном кружевном белье, не испытывая никакого смущения.

Снимаю туфли, ощущая долгожданное облегчение, как будто снимаю тяжесть с ног и души одновременно.

Платье так и остаётся валяться на полу, пусть завтра его кто-нибудь выбросит.

Мужчины провожают меня в спальню на втором этаже. Как только дверь захлопывается за их спинами, я остаюсь одна и медленно осматриваюсь. В темноте почти ничего не видно, но включать свет нет ни малейшего желания – пусть ночь остаётся со мной наедине.

Подхожу к большому окну, выходящему на небольшой водоём за домом. Луна отражается в воде, создавая серебристую дорожку, и на мгновение сердце замирает от этой красоты. Красиво. Столь тихо и мирно, что кажется, будто этот уголок принадлежит только мне. Завтра обязательно пройдусь здесь, среди тени деревьев и блеска воды. Раз уж семейной идиллии мне не видать, буду выхватывать эти моменты для себя – наслаждаться тем, что есть, пока могу.

Но это всё завтра. Сейчас я хочу лишь уткнуться лицом в подушку и провалиться в крепкий, долгий сон, выкинув сегодняшний дурацкий день из головы. Пусть ночь заберёт усталость, раздражение и весь этот груз, оставив меня хотя бы на несколько часов в тишине и покое.

III

Перевернувшись на другой бок, непроизвольно щурюсь от яркого света, который режет глаза даже сквозь закрытые веки.

Интересно, который час? В голове всплывает фраза Мейсона: что я должна быть готова к… к какому времени?

Чёрт.

Босые ноги касаются прохладного пола, когда я соскальзываю с кровати. Ещё сонными глазами осматриваю комнату при утреннем свете. Ничего особенного: резная мебель, дорогой текстиль, картины в тяжёлых рамах. Всё аккуратно, идеально, как принято у богатых.

Оборачиваюсь и замечаю за спиной широкую двустворчатую дверь. Отлично. Очень надеюсь, что там ванная. Душ сейчас точно не помешает: нужно смыть остатки сна, усталость и воспоминания о вчерашнем дне.

Распахнув обе створки, я шумно вдыхаю, поражённая увиденным. Слева вдоль всей стены растянулось окно от пола до потолка, заливающее комнату светом. А справа – бесчисленные ряды открытых шкафов. Гардеробная.

Теперь понимаю, почему семья сказала, что мне не нужно заботиться о своих вещах: каждая вешалка уже занята нарядами.

Ряд с повседневной одеждой, ряд с более строгой и классической. Другой с вечерними платьями. В глубине комнаты к стене приделаны полки с обувью.

Я выдвигаю первый ящик комода и нахожу там нижнее бельё – разных цветов и фасонов, тщательно подобранное. Даже это проконтролировали. Жаль только, что Мейсону до всей этой красоты нет никакого дела. В его глазах она так и остаётся просто тканью.

Стягиваю с одной из вешалок шёлковый халат и иду дальше. Нахожу ещё одну дверь, поменьше, и распахиваю её.

В глаза сразу бросается круглая мраморная ванна на подиуме в центре комнаты, словно трон, занимающий своё место. У окна стоит туалетный столик со стеллажом, забитым косметикой, каждая баночка и флакон аккуратно выстроены, готовые к использованию. Комната пахнет чистотой и холодным блеском мрамора, и на мгновение кажется, что здесь можно забыть обо всём, что осталось за дверью.

Заглянув в высокий шкаф, нахожу там аккуратно сложенные полотенца и хватаю одно.

Не знаю, сколько сейчас времени. Было бы разумнее принять быстрый душ, но эта ванна так и манит. Всё внутри ликует от желания хоть на мгновение уйти от всего, что ждёт за дверью.

Не долго размышляя, включаю кран, и вода с шумом начинает наполнять мраморную чашу. Вчерашнее бельё падает на пол, а моё тело медленно погружается в тёплую воду.

Ни пены, ни ароматных масел, ни лепестков роз. Только вода, обволакивающая кожу, мягко снимающая усталость и дарящая долгожданное расслабление. Каждое движение становится легче, и на мгновение мир за стенами ванной перестаёт существовать.

Зачерпнув воду ладонями, плещу себе в лицо, стараясь смыть вчерашний макияж, с которым уснула. Потом зажмуриваю глаза и погружаюсь под воду с головой. Лежу так, пока лёгкие не начинают жечь от нехватки кислорода.

Вынырнув, облокачиваюсь о мраморный бортик, закрываю глаза и рвано дышу. Сердце колотится, а тело всё ещё держится между расслаблением и тревогой, пытаясь вернуть себе контроль.

– Миссис Рэйфорд, – незнакомый голос пугает меня до чёртиков, и я вскрикиваю, прикрывая грудь руками.

На пороге стоит женщина средних лет. Светлая, с тёмными волосами, туго собранными в пучок, в чёрном свободном платье. Её взгляд тихий, но цепкий, как будто она видит всё сразу и не упустит ни одной детали. В комнате внезапно становится ещё тише.

– Извините за беспокойство, – говорит она ровно. – Я стучала, но вы не открывали. Мистер Рэйфорд должен был подойти через полчаса, но у него возникли срочные дела. Вам нужно собраться, чтобы я провела вам экскурсию.

– А вы кто? – я недоверчиво осматриваю женщину с головы до ног.

– Тесса. Ваша экономка.

– Ясно. Что ж, Тесса, – решаю сразу показать характер. – Выйдите и подберите мне наряд на сегодня, пока я тут закончу. Что-нибудь повседневное, но элегантное. Чтобы удобно было ходить по территории, пока вы мне всё тут покажете. И сначала я хочу позавтракать, – говорю вслед уходящей женщине.

Началось. С первого дня у Мейсона всё – только дела. Ладно, вчера он и так ясно дал понять, что будет именно так.

Без особого желания покидаю тёплую воду, оборачиваюсь мягким полотенцем и привожу себя в порядок у зеркала над раковиной.

Волосы высушены, свежий макияж нанесён. Больше ничего не держит меня здесь, но уходить всё равно не хочется. В этом тихом пространстве ещё остаётся что-то моё, что нельзя унести с собой в реальность за дверью.

Эта Тесса – неприятная особа. Ничего конкретного не сказала и не сделала, но уже вызывает отторжение. В ней проскальзывает что‑то холодное и чёрствое, от чего не ждёшь ничего хорошего. Наверняка будет следить за мной и докладывать обо всём своему хозяину, а я должна буду терпеть это внимание.

В гардеробной Тессы нет, и я с облегчением выбираю из комода нижнее бельё, радуясь, что никто не наблюдает.

Возвращаюсь в спальню и замечаю её уже стоящей у напольной вешалки, на которой аккуратно развешаны несколько комплектов классических брюк и рубашек. Она не отвлекается на меня, но присутствие её рядом всё равно ощущается давяще – словно тень, которую не прогнать.

Выбрав первое, что попалось под руку, выхожу из комнаты и сталкиваюсь с охраной. Это что же, меня целыми днями будет сопровождать целый кортеж?

– Где столовая? – спрашиваю у женщины, и она велит следовать за ней.

Беглый взгляд по комнате не ловит ничего интересного по пути. Настоящий восторг вызывает лишь гора разнообразной еды на длинном обеденном столе – гораздо больше, чем сама обстановка вокруг.

Тесса вертится рядом, то подливая мне чай, то убирая грязные тарелки и меняя их на чистые. Всё выполняется чётко, без слов.

– Расскажи мне, что есть на территории, – говорю ей, допивая уже четвёртую чашку чая. – Не хочу блуждать весь день. Выберу пару вариантов и направимся туда.

Тесса приглаживает своё и так уже безупречно выглаженное платье, прочищает горло и начинает перечислять, стоя чуть в стороне, словно сдаёт экзамен на внимательность.

В доме оказывается четыре спальни, бильярдная, тренажёрный зал, погреб с запасами вина, библиотека и бассейн на террасе. Каждое слово звучит как подсказка: этот дом – не просто пространство для жизни, а целый мир, где каждая комната имеет своё назначение, а каждый уголок тщательно контролируется.

На общей территории – виноградник, мини‑гольф, то самое озеро на заднем дворе, теннисный корт, конюшня. Есть ещё два небольших дома, которые Тесса назвала гостевыми, но до них мне нет никакого дела. Всё это кажется частью большого шоу, а мне интересно лишь то, что касается меня напрямую.

– Сегодня пойду только на озеро, – решаю я, потому что изучать остальное не вызывает желания.

– Вам нужно составить компанию? – интересуется она.

– В смысле? У меня есть выбор? – искренне удивляюсь я такому положению дел.

– Вы можете передвигаться по территории без сопровождения. Мистер Рэйфорд велел не беспокоить вас своим присутствием.

Отлично. Хоть одна хорошая новость.

– Тогда я пойду одна.

– Конечно. Сейчас я принесу вам ваш новый телефон. В нём есть мой номер. Вы можете звонить в любое время, – Тесса делает поклон головой и выходит из комнаты.

Когда телефон оказывается в кармане, я неспешно иду по тропинке, которая петляет между аккуратными клумбами с яркими цветами. Опавшие лепестки шуршат под ногами, лёгкий ветер колышет листья, и аромат смешивается с свежестью утреннего воздуха. Где‑то вдали слышится монотонный шум газонокосилки, но на самой дорожке ни одного работника – ни души, только я и лёгкая тишина, нарушаемая лишь пением птиц и тихим шелестом листвы. Каждый шаг даёт ощущение временной свободы, пока пространство вокруг продолжает оставаться чужим.

Прямо на берегу лазурного озера стоит беседка, крыша которой утопает в зелёной листве. Я сажусь на длинную качель и впитываю этот миг полной тишины. Лёгкий ветер поддувает в лицо, развевая волосы и принося свежесть.

Осмотревшись вокруг, убеждаюсь, что из дома меня не видно. Высокие вековые деревья прячут всё вокруг, и от этого на душе становится спокойнее, словно мир наконец позволяет мне побыть одной, без посторонних глаз и контроля.

До тех пор, пока я не слышу странный шорох. Откуда он? Один из работников, забывший что-то сделать, или заблудившийся зверёк?

Звук прерывается, стихает, и я начинаю сомневаться, услышала ли я его вообще, или это плод моего воображения. Но затем шорох возникает снова, ближе, чётче, и внезапно ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому движению веток и шелесту листвы, словно за ними кто-то притаился.

– Кто здесь? – кричу в пустоту, но вопрос остаётся без ответа.

В груди становится тревожно. Я словно кожей ощущаю чьё-то пристальное внимание: тяжёлое, цепкое, от которого хочется втянуть голову в плечи.

Я сжимаю ладони на цепях качели, стараясь не оглядываться слишком резко – так делают только те, кто уже признал, что боится. А я не хочу. Но всё внутри медленно скручивается в узел.

– Эй! – делаю вторую попытку.

Надо будет разузнать, насколько хорошо охраняется территория Мейсона. Повтора прошлого не хочу – ни при каких условиях.

Мысль позвонить Тессе мелькает быстро, почти рефлекторно. Попросить прислать кого-нибудь из охраны… Но достаточно представить её холодный взгляд, чтобы отбить себе всю охоту. Ей только дай повод списать меня в категорию пугливых девочек, которых можно не воспринимать всерьёз.

Мейсону… тому уж точно звонить нельзя. Он бы только удивился, что я вообще решилась нарушить его драгоценный график. Да и ради какого повода? «Мне показалось, что кто‑то шуршит в кустах» – звучит жалко. Так что придётся разбираться самой.

Медленно поднимаюсь, чувствуя, как качель подо мной едва слышно скрипит, будто предупреждает о надвигающемся кошмаре. Начинаю идти к дому. Шаг. Ещё один. Шорохов больше нет, но это не приносит ни капли облегчения. Тишина будто стала гуще, тяжелей. Давит на виски.

Чужое присутствие всё ещё ощущается где‑то за спиной, как холодная ладонь на затылке. Разум ворчит, что я накручиваю себя, что опасности нет. Но тело не верит. Сердце колотится так, будто собирается вырваться и бежать первым.

И я выбираю слушать не разум. А внутренний голос, который редко ошибается.

Резко срываюсь с места и бегу, не оглядываясь. Каменные дорожки мелькают под ногами, воздух свистит в ушах, а одно‑единственное желание забивает всё остальное – добраться до дома живой.

IV

Бродить по дому в полном одиночестве поздним вечером – сомнительное удовольствие. Стены тут высокие, но потолки всё равно давят. И каждый шаг отдаётся так, будто я не хожу, а нарушаю покой какого-то притаившегося зверя. Всё чужое, безликое, не моё.

И вот я плутаю по этим коридорам и до конца не понимаю, что хуже – чувствовать на себе взгляд надзирателей или остаться один на один со своими мыслями. От первых хотя бы угроза ясна, а мысли… те умеют кусаться сильнее.

А ещё это мучительное ожидание…

Тесса, перед уходом, холодно бросила, что Мейсон будет ждать меня в гостиной ровно в полночь. Даже не попыталась смягчить тон – сразу дала понять, что выбора нет. Что бы он ни задумал, я обязана явиться.

А потом развернулась и ушла, прихватив с собой и двух охранников. Ни пояснений, ни инструкций. Просто оставила меня в этом огромном доме одну, как в ловушке, где время тянется вязко, а тишина давит на виски.

Может, у Мейсона встреча. Может, кто-то из важных гостей. И тогда сегодня – мой первый тест. Первый раз, когда придётся надеть маску примерной жены и стоять рядом, изображая тепло там, где его нет.

Но Тесса промолчала. Не велела переодеться, не сказала собраться. А она бы обязательно предупредила – у неё с этим строго.

Тогда что? Он просто хочет проверить, как я тут устроилась? Звучит так же правдоподобно, как и то, что он когда-нибудь проявит ко мне интерес.

От этих мыслей по позвоночнику ползёт неприятный холодок.

В любом случае, я решаю подготовиться к встрече с мужем. Пусть он меня не любит, но пусть видит, кого теряет.

В гардеробной просматриваю наряды один за другим. Шёлк, атлас, кружева – всё мерцает в мягком свете, будто издевается. Меня мотает между двумя крайностями: выйти к нему в вечернем платье, как порядочная жена… или выйти к нему вовсе без ничего, пусть подавится своим равнодушием.

В итоге выбираю золотую середину. Достаю из ящика чёрное кружевное бельё, усыпанное мелкими жемчужинами, – дерзкое, но не вульгарное. Накидываю короткий халат, который скорее подчёркивает тело, чем скрывает. Он едва прикрывает ягодицы, и от одного взгляда в зеркало у меня замирает дыхание.

Ну что ж. Если уж играть роль, то играть красиво.

На губы ложится тонкий слой блеска, на ресницы – тушь. Волосы остаются спадать по плечам волнистыми прядями. Вместо духов выбираю лосьон для тела с тонким ароматом чего-то цветочного.

Взгляд не отрывается от экрана телефона. До встречи остаётся каких-то десять минут, а в комнате дышать уже нечем. Слишком тихо. Слишком пусто.

Халат ласкает кожу при каждом движении, и от этого напряжение только растёт.

Подхожу к двери, пальцы ложатся на холодную ручку. Сердце бьётся чаще.

Но стоять тут, в четырёх стенах, ещё хуже. Я поворачиваю ручку, собираясь спуститься вниз и дождаться Мейсона там – под светом ламп, подальше от своих мыслей, от собственных теней.

Дёргаю один раз. Полотно не поддаётся. Второй.

На третий сердце пропускает удар, который отдаётся в висках.

Какого хрена?

Кулак уже взлетает, готовый стучать в дверь так, чтобы слышали на другом конце дома… но я застываю.

В тишине – ни шагов, ни голосов. Никого. Совсем.

И ударяет простая мысль: дверь могла закрыться только по чьей-то воле. По его. Если это Мейсон запер меня здесь, то уж точно не для того, чтобы открыть по первой моей мольбе.

Пальцы медленно опускаются, и по спине пробегает холодный дрожащий ток.  Я стою посреди спальни, чувствуя себя не женой, не гостьей… пленницей, которая слишком поздно поняла, что в этом доме даже воздух под контролем.

В голове вертятся десятки вариантов. Может, он решил поставить меня на место? Показать, кто здесь главный и что моё «я хочу» в этом доме ничего не значит?  А может… чёрт… может, дошло до него, как холодно он со мной обошёлся вчера, и теперь он что-то готовит. Какое-то «извинение», которое по его логике должно всё сгладить. Подарок? Театральный жест доброй воли?  Чем больше думаю, тем больше внутри растёт тревога.

Какой бы ни была его цель – мне не нравится, что дверь передо мной закрылась не по моей воле.  Не нравится, что мне даже не оставили выбора.  И не нравится, насколько легко моя свобода свелась к одному повороту ключа.

Прикрываю глаза и стараюсь дышать ровно, глубоко, как будто это может притушить тревогу. Но она только разгорается, цепляясь за рёбра холодными пальцами.

Сердце бьётся слишком громко, и кажется, что весь дом это слышит.

Когда поднимаю телефон, пальцы дрожат так сильно, что я почти роняю его. Экран вспыхивает светом, и цифры будто выжигают взгляд.

Две минуты…

Одна…

Щёлк.

Странный щелчок замка в мёртвой тишине пробивает меня током.

Я вздрагиваю так, будто кто-то только что прошёл за спиной.

Рука сама тянется к ручке – осторожно, недоверчиво. Металл холодный, как лёд. Я медленно нажимаю, ожидая сопротивления… но замок поддаётся. Чуть толкаю, и дверь скрипит едва слышно, выпуская меня в коридор.

Шаг за порог, но дом будто вымер. Ни голоса. Ни шагов. Ни шорохов. Только гул собственных мыслей и запах тихого, чужого пространства.

Я иду на цыпочках, словно в любой момент из тьмы может вынырнуть чья-то тень. Прислушиваюсь к каждому вздоху дома, но слышу лишь густую, давящую тишину.

Слишком тихо. Так тихо, что становится страшнее, чем от любых звуков.

Путь до гостиной тянется бесконечно. Кажется, что каждый шаг нужно делать через вязкую тьму, а ноги будто врастают в пол.

Я снова прислушиваюсь, но шум крови в ушах заглушает всё вокруг, превращая дом в огромный пустой сосуд.

Подхожу к арке, осторожно высунув голову. И с облегчением выдыхаю: Мейсон там, в центре комнаты, как холодная, неподвижная скала.

Он стоит у камина, боком ко мне, в одних джинсах и кроссовках.

Я знала, что его тело хорошо сложено, но реальность переворачивает всё воображение. Каждая мышца будто выточена, каждая линия – аккуратно выверена. Боже, на его прессе можно овощи натирать… и от этого странного, нескромного осознания по спине пробегает лёгкая дрожь.

Когда он медленно поворачивает корпус в мою сторону, взгляд цепляется за множество татуировок, покрывающих его идеальное тело. Узоры на груди плавно перетекают на плечи, спускаясь до самых кистей, словно каждое изображение создано, чтобы подчёркивать силу и власть.

Чёрт, как же он прекрасен. И от этого осознания ещё больнее: для этого мужчины я всего лишь часть сделки, формальность, цифра в его мире.

– Мейсон, – окликаю его, когда захожу в комнату.

Но вместо того, чтобы взглянуть на меня, он тянется к какой‑то белой ткани, лежащей на журнальном столике.

Медленно, почти не спеша, поворачивается ко мне спиной и натягивает её на голову, скрывая лицо. И от этого жеста комок тревоги в груди только крепчает – что за игра?

Да что, блять, происходит?

Когда он наконец поворачивается ко мне лицом, дыхание будто исчезает.

На нём маска в виде черепа. Контуры идеально совпадают с линиями его лица, а прорисованные чёрные, пустые глазницы – холодные, пронзительные – сверлят насквозь.

Этот образ одновременно завораживает и пугает; невозможно отвести взгляд, и в то же время хочется убежать, чтобы не смотреть слишком долго.

– Мейсон, я не понимаю, – выдавливаю из себя через силу.

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. Ещё шаг… и ещё один, пока спина не упирается в холодную каменную стену.

Мейсон оказывается так близко, что моя грудь почти сливается со спиной, прижимая к шероховатой поверхности. Холод камня под кожей не облегчает, а только усиливает нарастающий страх, делая каждый вдох острым и напряжённым.

Так и не произнеся ни слова, он проводит пальцами по моей ноге. Медленно, намеренно, ведёт выше, едва касаясь самых интимных мест, затем по животу и останавливается под грудью.

Моё тело мгновенно покрывается мурашками, ладони становятся влажными, дыхание рвётся на части.

Я пытаюсь выдавить хоть слово, но каждое застревает в горле, стягиваясь узлом тревоги и желания одновременно.

Вся эта ситуация охренеть какая странная, но я не могу ничего сделать.

Когда он медленно стягивает халат с одного плеча, слышу его тяжёлое дыхание – ровное, глубоко ощутимое.

Но стоит ему коснуться лифчика, попытаться сдвинуть лямку, как во мне внезапно вспыхивает сила. Осторожно, но решительно, я отстраняюсь, собирая последние остатки контроля над собой.

Мой толчок ему в грудь не приносит никакого толку, но хотя бы даёт мне возможность запахнуть халат.

Он стоит, не шевелясь, и только его грудь вздымается от рваного дыхания.

Чёрт, как бы хотелось увидеть хоть что-то за маской: эмоции, намёк на намерения, хоть малейший знак. Но лицо скрыто, и это только усиливает напряжение, делая его ещё более непостижимым и опасным.

Только я открываю рот, чтобы возмутиться, обе мои руки оказываются подняты вверх и прижаты к стене. Одна его ладонь фиксирует мои запястья, вторая с силой сжимает грудь.

Я шиплю от неожиданности и боли, сердце колотится без контроля, дыхание сбивается, а тело замирает между сопротивлением и оцепенением.

– Отпусти, или ноги моей завтра в этом доме не будет, – я набираюсь смелости и произношу, смотря в чёрные глазницы на его маске.

Грубая ладонь отрывается от груди и мгновенно сжимает горло.

Воздух уходит, лёгкие сжимаются, дыхание становится резким и прерывистым.

Сердце вырывается из груди, а тело скованно и одновременно протестует, но силы сопротивляться недостаточно. Паника подступает, холод разливается по спине, и всё вокруг сужается до одного – этого давления, этой опасной близости.

– Сейчас мы сыграем в игру, – наконец произносит он голосом, который звучит устрашающе из-за маски.

Мейсон отступает на пару шагов, отпуская меня.

Я сгибаюсь пополам, ртом жадно ловлю воздух, пытаясь восстановить дыхание, а разум медленно переваривает то, что только что произошло.

– Что…, – начинаю я, но закашливаюсь. – Что ещё за игра?

Он отходит в сторону и наклоняется за какой‑то длинной палкой.

Когда Мейсон снова выпрямляется, взгляд падает на предмет, и мои глаза непроизвольно расширяются. Бита? Что за…

– Тебе нужно хорошенько спрятаться. Я тебя всё равно найду, но чем дольше будут поиски, тем интереснее для нас обоих.

– Ты рехнулся. – Я собиралась произнести это уверенно, но мой тон больше напоминает жалобный стон. – С чего ты взял, что мне интересен этот бред?

– О, Де-е-ейра, – тянет он моё имя так, что я вздрагиваю. – Моя маленькая, беззащитная мышка. У тебя нет выбора. Ты будешь играть, – он подкидывает биту в воздух и ловко ловит её. – И ты проиграешь. Но, чем дольше я буду искать, тем голоднее буду становиться. И тем жёстче возьму тебя и отпраздную свою победу.

– Странное у тебя представление о медовом месяце, – я сильнее запахиваю халат, только вот дрожь по телу никак не связана с прохладой в комнате.

– Медовый месяц, брачные игры, твоя пожизненная участь… называй это как хочешь. Но смирись, что каждую ночь ты будешь выкрикивать моё имя до срыва в голосе.

Твою мать… я в полной заднице.

Мышка из норки вырвалась в ночь,

Но, встретив опасность, уносится прочь.

Прячься, мышонок, пытайся бежать.

Твоё время закончилось, я иду искать.

Он напевает это четверостишье так беспечно, что кровь стынет в жилах.

Снова подходит ближе, обходит меня вокруг, задевая битой неприкрытые ноги. Останавливается за спиной и в самое ухо шепчет хрипло:

– Прячься.

Не знаю, что мной движет, но я срываюсь с места.

Почти долетаю до лестницы, мечтая захлопнуть за собой дверь спальни, как в доме разом гаснет весь свет. Так резко, так внезапно, что я не успеваю затормозить и влетаю в первую ступеньку. Тупая боль простреливает ногу, по мышце пробегает судорога, и я шиплю, сгибаясь и стиснув зубы, будто это хоть немного поможет прийти в себя.

Ничего не остаётся, кроме как рвануть дальше, наплевав на боль.

Я почти скольжу по ступенькам, влетаю в свою комнату, тут же хлопаю дверью и дрожащими пальцами закрываю замок.

Отхожу назад осторожно, как зверёк, загнанный в угол.

Нога снова пульсирует – мерзко, настойчиво. Я оседаю на пол и массирую ушибленные пальцы, пытаясь хоть немного унять боль и дрожь, что бежит по телу.

Щёлк.

Блять.

Мейсон почти выпинывает полотно ногой и переступает через порог комнаты.

– Я тебя нашёл, – его тон звучит с издёвкой. – Ладно. На первый раз прощаю. Спишем на то, что ты не до конца поняла правила.

– Как ты открыл замок? – в полном шоке спрашиваю я.

– Милая, – он садится на корточки прямо возле меня, и я невольно подгибаю ноги. – Меня не остановит ни один замок. Если понадобится, я переверну весь мир, чтобы добраться до тебя и взять то, чего так сильно жажду.

Мейсон резко хватает меня за щиколотку и дёргает на себя. Потеряв равновесие, я падаю на спину, но тут же облокачиваюсь на локти, собираясь высказать этому ненормальному всё, что я думаю про эту чушь. Но затыкаюсь, как только ступни касается горячее дыхание.

В комнате темно, но лунный свет из окна позволяет рассмотреть всё, что происходит на моих глазах.

Мейсон притягивает мою ногу к себе так, что она касается его лица. Через ткань маски он оставляет горячий поцелуй прямо на ушибленном месте.

От неожиданности по коже пробегает судорога, смешанная с болью, и я невольно сжимаюсь, пытаясь вырваться, но тело словно предательски не слушается.

– Примешь поражение, или дать тебе ещё один шанс? – возвращается он к роли неадекватного маньяка.

От того, как он прикасается, в животе всё стягивает тугим узлом. Кровь приливает к бёдрам, и внутри разгорается настоящий пожар – неудержимый, жгучий, от которого никуда не спрятаться.

Тело предательски откликается на его движения, а разум отчаянно пытается сопротивляться.

Что он там говорил? Чем дольше будет искать, тем жёстче меня возьмёт?

Я, наверное, в край свихнулась, но как же я сама этого хочу. Но здравый смысл так и орёт в голове, что я не должна поддаваться.

– Я, кажется, вижу, что ты выбрала, – Мейсон хмыкает и отпускает мою ногу, и я сразу чувствую неприятный холод на том месте, где только что была его рука.

– Дай мне фору, – прошу я, поднимаясь на ноги.

Большим пальцем он проводит по моим губам, размазывая блеск. А затем наклоняется ближе и произносит:

– Нет.

Мудак. Придётся действовать быстро. Я уношусь прочь из спальни и несусь обратно к лестнице. Мне надо уйти как можно дальше, чтобы у меня было время подумать о случившемся.

Подбежав к входной двери, из груди вырывается обречённый стон. Заперто.

Слышу, как на втором этаже Мейсон снова напевает эту злосчастную считалку.

Думай, Дейра.

На секунду в голове возникает мысль побежать в сторону двери на задний двор, но вдруг и она закрыта? Не хочу рисковать и терять время.

Халат распахивается, развеваясь за спиной, пока я мчусь, не имея ни малейшего понятия, куда бежать.

Я ещё не успела изучить дом, и укромные уголки остаются тайной. Единственное место, обстановку которого я хоть немного запомнила, – столовая.

И тут осеняет. Обеденный стол. Каждый раз, когда его накрывали, белая скатерть свисала почти до пола, скрывая пространство под собой. Там можно спрятаться.

Сворачиваю посреди коридора и спешу туда, надеясь, что прислуга не убирает скатерть на ночь.

Всё оказывается на месте.

Подбегаю к столу, хватаю с центра вазу с цветами и переставляю её на ближайшую тумбу.

Резким движением дёргаю один край скатерти, спуская её до пола со стороны входа, и на четвереньках прячусь под столом.

Затаив дыхание, застываю.

Даже глупое тиканье часов теперь режет по нервам, усиливая ожидание.

И только теперь, в этой редкой секунде тишины, до меня доходит: телефон где-то потерян.

Как же не вовремя. Хотя кого бы я могла вызвать? Копов, что ходят по струнке семьи Рэйфордов? Папу, который продал меня как скот? Или холодную, безразличную Тессу, что наблюдает за мной и докладывает обо всём своему хозяину?

Вариантов нет. Полная бессильная тьма.

Я и подумать не могла, что так одинока. Рэйфорды обещали мне защиту, только кто же знал, что защита мне понадобится от них самих.

– М-м-м, какой вид, – раздаётся сзади, и я подпрыгиваю от неожиданности, ударяясь головой о стол. В ягодицы втыкается кончик биты. – Даже жаль, что слишком быстро тебя нашёл, ведь так насладиться призом будет неинтересно.

Наплевав на всё, я выползаю из-под стола. Выпрямляюсь, поправляю волосы и пронзаю взглядом Мейсона.

– Я больше не играю в твои игры, – говорю решительно. Хватит с меня этого дурдома.

– Играешь, – он бьёт битой по столу с такой силой, что я вскрикиваю и закрываю лицо руками. – Но не сегодня. Сегодня ты не в форме. Завтра, будь добра, изучи дом. Чтобы больше не заставлять меня скучать.

Он подходит ближе, и я уже готовлюсь к очередной его выходке. Но Мейсон проходит мимо.

Я делаю облегчённый выдох, но рано расслабляюсь. Шею сзади снова обхватывает его рука, и он притягивает меня к себе, упираясь мне в поясницу своим возбуждением.

– Надеюсь, ты быстро уснёшь. А могла бы вырубиться без сознания, если бы не капризничала. Увидимся завтра. В полночь. Не опаздывай.

Когда он отпускает меня, я даже не оборачиваюсь. Стою, как вкопанная. Сердце колотится так, что грозит разорваться в любую секунду.

Услышав, как захлопнулась входная дверь, я делаю первый неуверенный шаг.

Иду к лестнице, как в тумане: ни света, ни опоры для глаз. Всё вокруг сливается в темноту.  На ощупь ступаю по ступеням, из последних сил добираясь до спальни. Но лестница кончается, и я падаю на холодный пол. Он отдаёт прохладой сквозь кожу, заставляя всё тело дрожать.

Мой крик разносится эхом по дому, когда внезапно вспыхивает свет – яркий, резкий, полностью выжигающий глаза.

Сердце в груди подскакивает, разум рвётся, а страх и отчаяние смешиваются в одно, окончательно сводя меня с ума.

V

Надеюсь, ты быстро уснёшь.

Эти прощальные слова Мейсона крутятся в голове, как издёвка. Потому что поспать нормально не удалось.

Я уснула только под утро, когда убедилась, что тёмная ночь позади. И то, смогла вздремнуть всего пару часов.

Мысли не дают покоя. Что делать? Как вообще это всё понимать? Что ему нужно? Он ведь всем своим видом показывал, что ему на меня плевать. До вчерашней ночи.

– Миссис Рэйфорд, – раздаётся стук в дверь. – Завтрак готов.

С трудом выбравшись из кровати, я доплетаюсь до двери. Распахнув её, сталкиваюсь с Тессой.

– Вам не здоровится? Вызвать врача? – прямо спрашивает женщина, заметив мой разбитый вид.

Я саму себя ещё не видела, но судя по выражению его лица, ничего хорошего.

– Всё в порядке, – отвечаю ей. – Скоро спущусь.

Захлопываю дверь перед её лицом, не заботясь о том, что это вышло невежливо. Плевать. И без неё забот хватает.

Стою перед зеркалом в ванной и не узнаю своё отражение. Бледное лицо будто выжали до последней капли, губы потрескались, под тусклыми глазами проступают тёмные синяки. Кажется, за одну ночь я скинула несколько килограммов – кожа сидит иначе, чуждо, словно тело медленно отказывается быть моим.

Я стягиваю с себя вчерашнюю одежду. Ткань холодная, тяжёлая, пропитанная воспоминаниями, от которых сводит грудь. Вместо корзины для белья я кидаю всё прямо в мусорное ведро. Пусть гниёт там же, где и эта ночь.

На этот раз по пути в столовую я внимательно осматриваю каждый уголок. Скольжу взглядом по стенам, по тёмным проёмам, по слишком тихим углам, где легко может прятаться что угодно. Шаги звучат громче, чем должны, и от этого напряжение только нарастает.

Стол ломится от изобилия еды, но ни один кусок не лезет в горло. Запахи давят, смешиваются, вызывая лёгкую тошноту. Остатки адреналина всё ещё бурлят под кожей, заставляя тело быть настороже, будто опасность никуда не делась, а просто временно затаилась.

Кое-как запихиваю в себя пару ложек каши и запиваю их стаканом крепкого кофе. Горчит, обжигает, но не возвращает ощущение жизни. С трудом сглатываю и поворачиваюсь к Тессе, ощущая, как внутри всё снова сжимается.

– Покажи мне дом. Все комнаты, все места. Хочу изучить тут всё, раз уж мне придётся остаться тут надолго.

Женщина чуть прищуривается, явно не сразу улавливая суть моей просьбы. В её взгляде мелькает настороженность, тень сомнения, но уже через секунду она просто согласно кивает. Ни одного лишнего вопроса. Это почему-то пугает сильнее, чем расспросы.

Экскурсия затягивается надолго. Коридоры сменяют друг друга, лестницы тянутся бесконечной цепью, и я почти перестаю чувствовать ноги. Ступни ноют, мышцы горят, но я даже не думаю останавливаться. Движение держит меня на плаву. Стоит замереть – и страх догонит.

Зачем я это делаю? Не знаю. Я не должна вестись на странности Мейсона, не должна позволять им прорастать в голове, но они цепляются, пускают корни. На задворках сознания шевелится тревожная мысль: здесь ничего не бывает просто так.

Инстинкт шепчет, что лучше быть готовой ко всему. Даже к тому, о чём страшно думать вслух.

Я изучаю всё. Каждый угол, каждый шкаф, острые кромки, слепые зоны, сам план дома целиком. В голове это складывается не в уютное жилище, а в карту – где можно спрятаться, где зажмут, откуда не выбраться. От этой мысли по спине ползёт холод.

Когда знакомство с домом подходит к концу, Тесса ведёт меня на задний двор. У меня почти срывается фраза, что в этом нет необходимости – я всё равно не могу покинуть здание. Слова застревают в горле.

Но я вижу бассейн и облегчённо выдыхаю, почти стону. Впервые за долгое время напряжение чуть отпускает.

Я сажусь на бортик и опускаю уставшие ноги в воду. Прохлада сразу обхватывает ступни, гул усталости стихает, тело получает короткую передышку. Я знаю, она ненадолго, но даже такой мелочи сейчас хватает, чтобы не сорваться.

Отдыхая так, в тишине и обманчивом покое, я позволяю взгляду скользить вдаль. Солнце почти скрывается за горизонтом, окрашивая небо в густые красно-оранжевые оттенки. Цвета слишком насыщенные, тревожные, будто не закат, а след от чего-то кровавого, медленно растёкшегося по небу.

Тёплый свет ложится на двор, вытягивает тени, делает их длинными и чужими. Я ловлю себя на мысли, что с наступлением темноты это место станет совсем другим. И от этого предчувствия внутри снова шевелится беспокойство.

– Завтра в доме мистера Рэйфорда будет неформальный ужин с друзьями. Вам нужно быть готовой к шести часам, – прерывает мой покой голос Тессы.

– Хорошо.

А что я ещё скажу? Завтра будет завтра. А сегодня… сегодня впереди ночь. Долгая, вязкая, такая, в которой время тянется мучительно медленно.

Я знаю, что он снова придёт. Эта мысль оседает внутри тяжёлым грузом, сдавливает грудь. Он снова заставит меня оцепенеть от непонятных, противоречивых эмоций – страха, ожидания, болезненного напряжения. Тело уже помнит, ещё до того, как всё начнётся.

– Если моя помощь вам сегодня не нужна, я могу идти? – уточняет она и получает от меня положительный кивок.

– Тесса, – окликаю её, едва она успевает сделать несколько шагов. – А почему ты не живёшь тут? В моей семье экономки никогда не покидали дом без надобности.

– Таков приказ мистера Рэйфорда, – сухо отвечает она, скрестив руки в замок. – Не беспокоить вас.

– А охрана? Разве они не должны следить за домом круглосуточно?

– Они следят по камерам недалеко отсюда.

Я отвожу от женщины взгляд. Её ответы совсем меня не устраивают. Но вряд ли она скажет что-то ещё, да и знает ли она сама о том, что тут произошло вчера ночью.

– Ладно, иди, – бросаю напоследок и опускаюсь в воду всем телом прямо в одежде.

Ничего не укладывается в черепушке, и этот запутанный клубок мыслей медленно стягивается в адскую головную боль. Она пульсирует где-то в висках, отдаёт в затылок, будто кто-то методично сжимает голову изнутри. Я даже не пытаюсь распутать этот хаос – каждое усилие только ухудшает боль, превращая мысли в мучительный гул.

Вытаскиваю ноги из воды и возвращаюсь в дом. В мокрой одежде, не спеша, обхожу каждую комнату. Ткань липнет к икрам, холодит, но мне всё равно. Сейчас важнее другое.

Я открываю и закрываю двери шкафов, прислушиваясь к каждому звуку, проверяя, не скрипят ли петли. Любой лишний шорох может выдать меня. Плотно задёргиваю шторы, оставляя лишь узкие щели, за которыми можно спрятаться, если придётся. Дом сразу становится темнее, глуше, будто затаивает дыхание вместе со мной.

Я даже захожу в подсобку на кухне и чуть отодвигаю стеллаж с ящиками овощей от стены. Из образовавшейся щели тянет сыростью и пылью. Я проверяю, смогу ли пролезть туда, и, убедившись, что да, отступаю. Продолжаю обход, уже зная, где у меня есть шанс исчезнуть, если этой ночью всё пойдёт не так.

Надеюсь, что ничего не упустила. Мысль зудит где-то на фоне, не даёт покоя. До моего ночного испытания остаётся ещё несколько часов, и я решаю принять ванну – попытаться хоть немного ослабить хватку напряжения.

Капли ароматного масла падают в воду, и по ванной тут же расползается терпкий, цветочный запах. Он кажется слишком насыщенным, почти удушающим, но я всё равно опускаюсь в воду. Тепло медленно обволакивает тело, а страх никуда не уходит – просто затаивается, выжидая вместе со мной.

Я лежу в тёплой воде, но не могу перестать снова и снова утыкаться взглядом в экран телефона. Цифры неумолимо сменяют друг друга. Остаётся один час. Эта мысль давит сильнее, чем вода на грудь.

Я поднимаюсь на ноги из уже остывшей воды и перебираюсь через бортик ванны. Кожа покрывается мурашками, холод моментально возвращает в реальность. Меня на секунду посещает мысль не сушить волосы – сил почти нет. Но мозг вовремя напоминает о своём существовании в моей черепушке.

Капли, стекающие с прядей, будут оставлять за мной следы. А сегодня я не могу позволить себе быть такой заметной.

Когда волосы полностью высохли после сушки феном, я на всякий случай ещё и туго заматываю их в пучок, чтобы ничего не мешало. Холодный воздух от вентиляции щекочет шею, но я не обращаю внимания.

Прохожу в гардеробную и медленно шагаю между рядами одежды, прислушиваясь к скрипу пола. Нужно что-то удобное. Хватаю спортивные брюки и футболку, не удосуживаясь натянуть нижнее бельё – сейчас важнее не комфорт, а свобода движений.

– Чёрт, – вырывается из меня, когда я внезапно вспоминаю условия игры.

Если Мейсон найдёт меня… точнее, когда найдёт, он воспользуется моим телом.

Меня накрывает волна воспоминаний, и я начинаю задыхаться. Воздуха вдруг становится катастрофически мало, будто стены медленно сдвигаются. Я упираюсь ладонью в холодную стену и сгибаюсь пополам, пытаясь удержаться на ногах.

К горлу подкатывает плотный, болезненный ком. Он душит, не даёт ни вдохнуть нормально, ни закричать. Внутри всё сжимается, тело помнит то, что разум отчаянно пытается загнать поглубже.

Три года назад всё перевернулось за одну секунду. Прямо среди празднования моего дня рождения с подругами меня похитили. Смех, музыка, яркие огни – и вдруг удар по лицу, резкий, оглушающий, который отбросил мир на край сознания.

Меня запихнули в чужую машину. Страх мгновенно стал плотным, тянущимся клубком, который не отпускает до сих пор. И увезли туда, откуда я чудом выбралась живой, оставив за собой часть себя. Каждый угол, каждый звук там до сих пор живёт во мне, как тихий шёпот угрозы, готовый всплыть в любой момент.

Меня держали в плену всего пару недель, но они тянулись как вечность. Каждый день растягивался, наполнялся тяжёлым ожиданием, холодом и безнадёжностью. Стены казались живыми, шептали мне, что выхода нет, что никто не придёт.

Они требовали выкуп у отца. Только и не догадывались, что шантажируют не тем. Вместо того чтобы спасать единственную дочь, дорогой папочка продолжал торговаться с похитителями, будто речь шла о покупке мебели, а не о жизни человека. Каждое его слово, каждый глухой телефонный звонок становились ножом, вонзающимся в уже и так дрожащую душу. Я ощущала безмолвное предательство, которое давило сильнее любых замков и верёвок.

Когда он отказал им платить в первый раз, меня лишили еды. Просто вычеркнули её из моей жизни. День сменялся ночью, тело слабело, желудок скручивало болезненными спазмами, а в голове оставалась одна мысль – выжить. Спустя три дня голодовки один из них включил камеру. Меня снимали крупно, без жалости, ловя каждый дрожащий вдох, каждое помутнение в глазах. Видео отправили родителям с холодным, почти насмешливым посылом: смотрите, как мучается ваша дочь.

Но отец отказал и тогда.

За это меня сильно избили. Не быстро и не в ярости – методично, с пугающим спокойствием. Я упала на ледяной бетонный пол и больше не смогла подняться. Тело не слушалось. Я лежала и обессиленно смотрела, как по серому бетону медленно растекалась моя собственная кровь. Тёплая, тёмная. И именно тогда до меня дошло: даже если бы я умерла там, он всё равно продолжил бы торговаться.

После третьего отказа меня вдруг выпустили. Просто вывели, развязали, вытолкнули вперёд. Я была настолько измождена, что позволила себе поверить – это конец, меня отпускают. Эта мысль была слабой, хрупкой, но я вцепилась в неё, как в последнюю соломинку.

Правда оказалась куда страшнее. Главарь банды просто понял, что я не нужна своей семье. Осознал это с холодной ясностью, без эмоций. И тогда решил попользоваться мной напоследок – как вещью, которая всё равно скоро станет мусором. Перед тем как избавиться окончательно.

В тот момент умерло что-то важное. Не тело – оно ещё цеплялось за жизнь. Умерла вера в то, что за мной кто-то придёт. Что я для кого-то всё ещё имею значение.

Он брал меня силой по несколько раз в день. Моё тело перестало быть моим, стало чем‑то, что используют и отбрасывают обратно на пол. Кормил меня объедками со своего стола только тогда, когда я переставала сопротивляться. Это было не милосердие, а дрессировка.

Он делал это на глазах у своих подчинённых. Я чувствовала их взгляды кожей: липкие, жадные, раздевающие сильнее любых рук. Они молчали, иногда усмехались, иногда просто смотрели, как смотрят на чужую боль, которая их не касается.

Я училась не кричать. Не потому, что стало не больно, а потому что каждый звук делал хуже. В те моменты я исчезала внутри себя, оставляя им пустую оболочку. И только это, кажется, тогда и спасло мне жизнь.

В один из таких разов, когда я смиренно лежала грудью на столе, уже почти не чувствуя себя живой, в дом вдруг вломились. Резко, с грохотом, как вторжение из другого мира. По татуировкам на кистях я сразу поняла – это люди из клана Рэйфордов.

Они не задавали вопросов и не тратили слов. Всё произошло слишком быстро. Выстрелы, крики, запах пороха, который мгновенно забил лёгкие. Когда пуля настигла моего мучителя, он обмяк и всем своим весом рухнул на меня. Я не смогла даже оттолкнуть его – сил не осталось.

По моей спине потекла тёплая, вязкая жидкость. Я тогда не сразу поняла, что это кровь. Просто лежала, придавленная чужим телом, и думала о странной, пугающей вещи: если это и есть спасение, то почему мне всё ещё так страшно.

– Эту куда? – спросил кто-то.

– Отдадим её отцу. Пусть сам решает, – ответил ему другой, скинул с меня мёртвое тело и запрокинул через плечо.

Меня вынесли на улицу раздетую, измазанную в чужой крови. Холодный воздух резанул кожу, но я почти ничего не почувствовала. Мне было плевать, смотрел ли на меня кто‑то из них, отворачивались ли, перешёптывались. В тот момент стыд уже умер. Осталась только пустота.

Мне хотелось одного – чтобы жизнь наконец покинула моё тело. Не было ни сил, ни желания цепляться за неё дальше. Я медленно теряла сознание, и мир вокруг расплывался, глох, будто меня затягивало под воду.

Последнее, что я видела, – как языки пламени жадно пожирали мою тюрьму. Огонь облизывал стены, взбирался вверх, превращая всё в раскалённый ад. И тогда, сквозь мутнеющее сознание, мелькнула мысль, от которой стало по‑настоящему страшно: лучше бы я осталась там.

Очнулась я уже в собственной спальне. Одетая, отмытая, аккуратно накрытая одеялом, будто так можно было стереть всё, что со мной сделали. Комната казалась чужой – слишком чистой, слишком знакомой, не моей.

Я услышала всхлип и медленно открыла глаза. В углу сидела мама. Лицо осунувшееся, глаза красные, опухшие, будто она плакала, не переставая, несколько дней подряд. Вид у неё был такой, словно это её только что вытащили из-под обломков.

Когда она поняла, что я очнулась, сорвалась с места. Подбежала и крепко обняла меня, слишком крепко, почти болезненно, словно боялась, что я снова исчезну. Я чувствовала её дрожь, горячие слёзы на своей шее, но в то же время не чувствовала ничего внутри. Ни облегчения. Ни радости.

Я вернулась домой.

Но домой ли?

– Прости, милая, мне так жаль, – её слова чередовались с рванными всхлипами. – Мы ничего не могли сделать.

– Вы могли заплатить, – собрав последние силы, выдавила из себя я.

– Папа сказал, что даже если мы заплатим, тебя всё равно не отпустят.

– А где он сам? – поинтересовалась я.

– Отъехал. Нужно всё уладить после того, что случилось.

– Скажи честно, – попросила я маму, от чего та сразу напряглась. – Он убил тех людей из-за меня? Или потому что они посмели перейти ему дорогу?

Мама начала рыдать так сильно, что ответ я поняла без слов.

Как потом выяснилось, помощь, которую оказал моей семье мистер Рэйфорд, имела свою цену. Никакой благотворительности. Никакого сострадания. Плата была озвучена спокойно и деловито – мой брак с его сыном, когда Мейсону исполнится двадцать восемь.

Именно в этом возрасте сыновья глав кланов официально вступают в семейный бизнес, получая полные права и власть. Для них это традиция. Для меня – приговор, отложенный во времени.

Оба отца были довольны. Они говорили о выгоде, влиянии, силе, будто обсуждали слияние компаний, а не судьбу живого человека. Два сильных клана должны были объединиться.  А я… я снова стала разменной монетой. Только на этот раз – чисто вымытой, аккуратно упакованной и официально предназначенной к передаче.

И я даже не пыталась сопротивляться. С Мейсоном мы учились в одной частной школе, хотя он был на пять классов старше. Тогда я впервые заметила его и сразу поняла, что он другой.

В его взгляде было что-то холодное и одновременно притягательное, что-то, что с годами только усиливало моё влечение. Он будто жил в своей собственной тени, а я хотела туда заглянуть, несмотря на предупреждения разума. Даже тогда, в школьных коридорах, я чувствовала, что он способен сломать всё вокруг – и меня тоже. И всё равно хотелось идти к нему.

А в мои девятнадцать мы встретились снова на одном мероприятии. День рождения какого‑то криминального авторитета, шум, музыка, звон бокалов. И тут он – такой же статный, как я помнила, словно вырос из собственной тени.

Он сидел за соседним столиком и не отводил взгляда. Серые глаза буквально прожигали меня насквозь, холодно и одновременно пронзительно, как если бы видел всё, что я пыталась скрыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.