# Старатели

Ариэль Джаникян

Эта семейная сага разворачивается на фоне знаменитой золотой лихорадки. Элис из семьи бедных фермеров, ее родные всегда боролись за существование, не помышляя ни о чем большем. Но когда муж старшей сестры Этель натыкается на золотую жилу на Юконе, для Элис все меняется – она присоединяется к золотоискателям, осаждающим Клондайк. Так начинается ее путь к богатству на фоне заснеженных пейзажей. Аляску наводняют толпы новоиспеченных старателей, а местному индейскому населению отводится роль носильщиков и кухарок. Умная, решительная и, главное, остро недовольная своей жизнью, Элис готова на все, лишь бы никогда больше не знать бедности. даже если заплатить за это придется чьей-нибудь жизнью. Спустя сто лет ее праправнучка едет тем же маршрутом в надежде восстановить справедливость и. пусть прошло уже столько лет. хоть как-то искупить ту трагедию, что произошла в дни золотой лихорадки. «Старатели» Ариэль Джаникян основаны на подлинной истории предков самой писательницы, и. погружаясь в их непростые судьбы, она пытается осмыслить историю всей Америки и вечные, но оттого ничуть не менее актуальные вопросы: что такое доброта и жестокость, сила и алчность, любовь и прощение, выбор и справедливость.

The Prospectors by Ariel Djanikian

Copyright © 2023 by Ariel Djanikian

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии Агентства Van Lear LLC

© Мария Панич, перевод, 2025

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

* * *

> Посвящается Грегори и Алисе, самым надежным проводникам


## Пролог. Клондайк. 1898

Элис скорчилась в тесном пространстве чердака под покатой крышей, опираясь рукой на грубый холщовый мешок с золотом. Снизу доносились тихие голоса сестры и зятя, они мешались с щебетом воробьев и крапивников и наконец затихли где-то за пределами дома. Элис немного подождала, затем сбросила вниз веревочную лестницу и, когда та ударилась о дощатый пол, спустилась со своего насеста. Дверь оставили открытой, и хижину заливал белый свет. Этой ночью никто не спал. Наверное, никто даже не ложился. К столу были вкривь и вкось придвинуты скамья и стулья. На столе с ночи остались бутылки и заляпанные стопки. Пол под скамьей весь в ошметках грязи, нанесенной сапогами, – вычищать тут все, конечно, придется Элис. Она медленно повернула голову к двери, за которой открывался вид на безлюдный участок.

Что за мир вокруг? Весь прошедший год он постоянно менялся. И так стремительно, что отвечать на этот вопрос было попросту некогда.

Элис двинулась навстречу распахнутой бесконечности, на ходу сдернув с железного крюка соломенную шляпу и нахлобучив ее на голову. Рабочие, жившие на другой стороне ручья, уже получили жалованье за этот сезон, и их линялые палатки, хлопавшие на ветру, в основном пустовали. У самой воды, в опасной близости от стремительного течения, кто-то оставил потускневший, слегка помятый жестяной лоток, шириной почти как шляпа Элис. Рядом со шлюзом на квадратном куске парусины – горка земли. Элис выросла на ферме и не выносила, когда работу бросали недоделанной. Она кинула горсть земли в лоток, зачерпнула воды из ручья и, повторяя движения, которым ее ради забавы научили рабочие, принялась крутить лоток, пока посеревшая вода не стала выплескиваться через край.

Вдруг в грязном водовороте что-то ярко блеснуло, потом еще раз. Элис крутила лоток, пока воды в нем совсем не осталось. Тогда она с отработанной точностью прикоснулась кончиком пальца к самому крупному самородку, оставшемуся на дне лотка. Коже передалось ощущение настоящих денег. Ее кинуло в дрожь. Они преодолели две тысячи миль, ступили на коварную землю, свою и чужую одновременно, и все ради того, чтобы можно было вот так взять кусок золота и уверенно положить в карман. Она быстро подняла глаза. На другом берегу между палатками рабочих пробирался муж ее сестры, Кларенс Берри. Широкое круглое лицо было угрюмо, большие пальцы заложены за неизменные красные подтяжки. Накануне вечером он набросился на Элис с такой злобой, что ей пришлось отступить. Сама она не испытывала подобной ненависти – впрочем, подумала она тогда, это еще одно доказательство, что его все больше гложут сомнения. Вскоре рядом с ним показалась ее сестра Этель, осторожно спускавшаяся по голому склону. В отличие от мужа, она сразу заметила на противоположном берегу фигуру, склонившуюся к самой кромке воды.

– Элис, иди сюда! Нам надо с тобой поговорить.

Но до них было далеко, свистел ветер, шумел ручей, голос у Этель был негромкий – Элис могла не услышать то, что предпочитала не слышать.

Она встала – промокшие рукава отяжелели, под ногами хрустел гравий, – положила лоток на шлюз и двинулась через третий и четвертый участки. Вот и яма, отмеченная номером пять. Дальше, на пустыре, под защитой растрепанных кустов, стоял приземистый, покосившийся сарай с зимним инвентарем. Элис замерла, потом неуверенно шагнула к плохо пригнанной двери. Накануне Кларенс сказал, что в этом сарае лежит человек. На самом деле он имел в виду, что там лежит покойник.

Ветер гнал рябь по поверхности ручья, пригибал к земле высокие травинки. Уже ничего не исправить – разве что еще можно прервать череду других, мелких жестокостей, копившихся так быстро, что Элис не успевала их осознать. Она замерла. Чуть повернула и наклонила голову, как всегда, когда собиралась принять решение. Я должна остановиться, поду мала она. И тут же: только я не могу. Она ощущала, что больше солнечного тепла ее греет обещание богатого, роскошного, пусть пока и туманного будущего. Элис опустила руку в карман и сжала пальцами самородок, словно черпая в нем силы.

## Глава первая. Отель «Ауани», Йосемитский национальный парк. 2015

Мой дедушка был богат. Большую часть жизни он этого не стеснялся. Он считал, что богатство на него просто свалилось, как могли свалиться нужда или неудачи. Со стороны было видно, что деньги сделали его хвастливым, деспотичным и в то же время обаятельным, хоть и крайне бесцеремонным. Правда, сам бы он с этим не согласился. Он шел по жизни, принимая свое богатство, как житель Южной Калифорнии принимает солнечный день, зная, что такая погода продержится еще по крайней мере десяток лет.

Когда однажды в середине мая он позвонил мне и спросил, не можем ли мы с мужем повидаться с ним, в его голосе было какое-то непонятное напряжение, поэтому я сразу подумала, что ему от нас что-то нужно, и насторожилась. Чутье подсказало мне, что отвечать стоит уклончиво, еще до того, как я узнала, о чем пойдет речь.

– Мы бы с радостью, – сказала я, сохраняя на ноутбуке задание по биохимии и стараясь перекричать громкую музыку из машины за окном, – но у нас сейчас много дел по учебе и на работе. Но как только чуть освободимся, так сразу. Наверное, в конце июня.

– Июня?! – возмущенно воскликнул он. – Давайте в эту пятницу.

Ему нужно обсудить с нами срочное дело, объяснил он. Обязательно с глазу на глаз и как можно скорее. Я правда не хотела никуда ехать. Близилась важная сессия, и мне казалось, что я и так ничего не успеваю. Но дедушке не так-то просто было отказать, в том числе потому, что именно он платил за ту самую магистратуру, из-за которой я сейчас переживала. Я повернулась в кресле и, подняв брови, взглянула на Оуэна, сидевшего в другом конце комнаты, заваленной вещами и залитой солнечным светом. Он поднял голову, оторвавшись от проверки стопок унылых школьных сочинений.

– Сможем? – прошептала я, держа телефон на отлете.

Глухой звук: Оуэн постукивает ручкой по своим бумагам. Наконец он сдался:

– Сейчас не самое удачное время, но раз ему надо, как-нибудь выкрутимся.

Я снова повернулась к столу. На светофоре за окном загорелся зеленый, и поток машин тронулся с места.

– Ладно, – сказала я в трубку, изображая радость в голосе. – Планы поменялись. В выходные подъедем.

Но оговорки на этом не кончились. Дедушка хотел встретиться с нами не у себя на ранчо под Фресно, где он жил с раздражительной женщиной, которую я про себя называла не иначе как «жена номер шесть», а в отеле «Ауани» в Йосемитском парке, где он любил проводить каникулы в детстве и где, добавил он без тени смущения, он уже забронировал нам троим номера на выходные.

В пятницу, молясь, чтобы дряхлая «тойота-королла» выдержала шестичасовую дорогу, мы с Оуэном выехали из Лос-Ан джелеса. Мимо нас проплывали яркие миндальные сады, клубничные фермы и ряды высоких нефтяных насосов, наклонявшихся, словно стада мифических существ, которые жадно припадают к земле, утоляя жажду. Дорога постепенно сужалась, и вскоре поля сменились тенистыми холмами, поросшими пихтами, секвойями, кипарисами, можжевельником и кизилом. В семь часов мы добрались до отеля и вышли в мир, не вмещающийся в человеческие масштабы привычного нам рукотворного мира. Мы устали, перед глазами плыло, но радость новизны, свойственная молодым людям, придавала нам сил.

По усыпанной сосновыми иголками парковке мы дошли до входа и до того были поражены величественным интерьером вестибюля, его обстановкой, что не сразу заметили высокого элегантного седого мужчину – моего дедушку Питера Бейли, который как раз выходил из сувенирного магазина, толкая тележку с четырьмя доверху набитыми коричневыми пакетами.

Всю дорогу до «Ауани» я нервничала. Даже в девяносто три года дедушка сохранял переменчивый нрав, и его настроение невозможно было предугадать. Но сейчас он пребывал в прекрасном расположении духа и был откровенно доволен собой. Он пожал Оуэну руку, поцеловал меня в щеку – «Анна, милая, здравствуй, рад тебя видеть» – и повел нас к широкому кожаному дивану в зоне отдыха, где явно специально для нас принялся распаковывать покупки – на них ушло не меньше двух тысяч долларов.

– До чего хорош, – сказал он, торжественно высвобождая железный керосиновый фонарь из коричневой бумажной обертки. – Нравится?

Кроме фонаря, он купил три декоративные корзинки, сумочку с плетеной ручкой и черно-зеленую куклу-качина с печальным ротиком и посохом в поднятой руке. Еще в пакетах были набор расписных мисок, браслет из бирюзы, пара деревянных поварешек с костяными ручками и витражная подвеска на окно в виде оранжевого солнца.

К нашему несказанному удивлению, дедушка объявил, что все это для нас, и стал вручать нам подарки в знакомой мне теа тральной манере, неприятно сочетавшей в себе напыщенность и самоуничижение.

– Я и так с ними запоздал, – сказал он. – Прошу прощения. Мало того, что я пропустил вашу свадьбу, так еще и напрочь забыл отправить подарок.

Из-за недавно поставленного диагноза – застойная сердечная недостаточность – прошлой осенью он действительно пропустил нашу свадьбу. Было решено, что лететь через всю страну до Филадельфии – города, где мы с Оуэном познакомились во время учебы в колледже и где жили почти все наши друзья, – слишком большой риск. Однако, деликатно напомнила я, побаиваясь его рассердить, он прислал нам чудесную открытку, а еще чек, покрывший расходы на свадебное путешествие – стоимость авиабилетов до Рима и семи ночей в отеле «Фонтана» прямо у фонтана Треви.

– Господи, я совершенно забыл, – воскликнул дедушка, хлопнув себя по лбу. – Все так и было. Какой я щедрый. – Придя в себя, он указал на пакет у меня в руках, и в глазах у него блеснул озорной огонек: – В таком случае отдавайте обратно. Подарю кому-нибудь другому.

В ресторане отеля оказалось несколько незанятых столиков. Мы с Оуэном хотели отнести пакеты и наши сумки наверх, но дедушка заявил, что он голоден, поэтому вещами пусть займется коридорный, а мы пойдем есть. Я сказала, что, наверное, нам с Оуэном стоит сначала сменить футболки и джинсы на что-нибудь более подходящее, но дедушка решительно отмел это предложение: он не терпел церемоний.

Так что мы прошли через вестибюль в ресторан, еще более роскошный, чем я опасалась: сверкающие столовые приборы, высокие потолки и кованые люстры. Я не привыкла к таким местам. Оуэн к тому моменту второй год преподавал обществознание десятиклассникам в школе «Кателла» в Анахейме. Я училась на первом курсе магистратуры по экологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и надеялась, что диплом (как именно – я представляла себе весьма туманно) даст мне какую-нибудь блестящую профессию будущего, имеющую некое смутное отношение к связыванию и хранению углерода. Конечно, в Лос-Анджелесе мы волей-неволей соседствовали со сказочными богачами, но каждый слой общества существовал в своем отдельном мире, и лишь немногим удавалось, подобно солнечному лучу, пройти все слои насквозь.

Мы сели за безукоризненно чистый стол, и мне сразу стало ужасно неловко. Я не сомневалась, что Оуэн чувствует то же самое. Зато дедушку явно ничего не смущало, хотя на нем были точно такие же синие джинсы.

Неужели, невольно подумала я, стараясь спрятать ноги под импровизированной юбкой из огромной салфетки, в какой-то момент чувство собственного величия раздувается до таких масштабов, что никакие этикетные оплошности уже не смущают?

Дедушка не стал открывать меню. Вместо этого он подозвал официанта и неторопливо заговорил:

– Скажите, молодой человек, у вас есть рибай? А брюссельская капуста?

Он поднял скрюченный указательный палец, сказал: «Значит, это делается так» – и принялся детально описывать, что именно должно оказаться у него на тарелке. Официант аккуратно записал все в блокнот и спешно удалился на кухню.

Оуэн, выросший в районе Куинс, в семье продавцов из универмага «Мейсиз», склонных к социализму, шепнул мне в ужасе:

– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так делал заказ.

Мне было двадцать семь лет, я недавно вышла замуж, и, поскольку дедушка не торопился объяснять, зачем мы здесь собрались, я принялась рассказывать веселые свадебные истории. Но довольно скоро стало понятно, что до нашей свадьбы дедушке нет никакого дела: искоса глядя на нас, он медленно потягивал виски из стакана и, судя по всему, готовился завести речь о том, ради чего он нас вызвал. Наконец он прокашлялся в кулак и серьезно, властно произнес:

– Как вы понимаете, я позвал вас не только поесть и погулять по горам. Мне нелегко об этом говорить, но кое-кто из семьи уже знает, и пришло время вам тоже все узнать.

Оуэн поставил стакан на стол, я последовала его примеру. Мы с тревогой ждали продолжения.

– Дело в том… – Голос дедушки дрогнул, но он с усилием продолжал: – Дело в том, что я умираю.

Тут я поняла, что совершенно не представляю, как на это следует реагировать. Дедушке было девяносто три года. У не го проблемы с сердцем. Он правда рассчитывал нас удивить? Я взглянула на Оуэна, но он тут же отвел глаза, словно боялся, что лишняя секунда выдаст наши недостойные мысли.

Наконец я собралась с духом. Я положила руку дедушке на плечо.

– Ну что ты, не надо так говорить, – сказала я, словно укоряя его за жестокость.

– Но я действительно умираю, – ответил он бесстрашно и решительно. – Конечно, я от этого не в восторге. Я бы с радостью прожил еще лет десять. А то и двадцать. Почему нет? Но, разумеется, никто меня не понимает. Все считают, что как только тебе стукнуло девяносто, надо тихо уйти со сцены без жалоб и стонов. Ничего, моя милая, – он мягко снял с плеча мою руку, – конец близок, но я его не боюсь. Я устроил свои дела. В домах чистота и порядок. Собаками и так уже занимается твой дядя Крейг. Я столько раз пересматривал свое завещание, что юристы в конце концов отняли у меня его силой. Дескать, я как художник эпохи Возрождения, который никак не может отложить кисть.

Он помолчал. Затем провел краем салфетки по бледным, потрескавшимся губам и едва заметно прищурился.

– Но кое-что все еще не в порядке, – продолжал он. – В завещании чертова уйма компромиссов, и это еще мягко сказано. Я им все-таки недоволен. Я позаботился о жене и ее детях (он имел в виду жену номер шесть и двух ее сыновей средних лет), кое-что отойдет и моим собственным детям и внукам (всего, если я никого не забыла, у дедушки было шесть детей от четырех браков, со второго по пятый, пятнадцать внуков и два правнука), но меня заставили кое-кого исключить, и я до сих пор проклинаю себя за то, что дал слабину.

Я почти наверняка знала, что он скажет дальше. Сразу с нескольких сторон до меня уже дошли слухи, что дедушка много месяцев сражался с женой номер шесть за то, чтобы включить в завещание некую женщину – индианку из тлинкитов и хэн, живущую на севере Канады, – и если с его многочисленными биологическими потомками жена номер шесть еще как-то мирилась, то тут она заявила, что такого оскорбления не потерпит.

– Ее зовут Уинифред Лоуэлл, – сказал дедушка, подтверждая мою догадку. – Если у меня в жизни и остались неоконченные дела, то они связаны с этой женщиной. Мы никогда не обходились с ними по справедливости – с ней и с ее семьей. Я в том числе. Но покуда я еще тепленький и моя партия еще не доиграна, господь свидетель, я хочу успеть все исправить.

И снова, хотя страсть, прозвучавшая в словах дедушки, была мне в новинку, его признание меня не ошеломило. От других родственников я уже слышала о том, как растет его одержимость семьей Лоуэлл, которая в 1898 году, во время клондайкской золотой лихорадки, столкнулась с моими предками по материнской линии, семьями Буш и Берри. Ничем хорошим для Лоуэллов это не кончилось. В последнее время (это я тоже узнала из семейных сплетен) размышления все чаще уводили дедушку к его собственному двоюродному деду и благодетелю, Кларенсу Берри, который однажды оставил свой высохший фруктовый сад в калифорнийской долине Сан-Хоакин и, положившись на слухи, отправился на север за золотом. Там после нескольких лет бесплодных поисков с мизерными шансами на успех он застолбил участки на одном ручье, где ему повезло – он наткнулся на богатую жилу и добыл столько золота, что его прозвали «королем Клондайка».

– Мой двоюродный дед Кларенс был толковый бизнесмен, – сказал дедушка в ответ на наши осторожные просьбы пояснить, что значит «с семьей Лоуэлл никогда не обходились по справедливости». – И надо отдать должное его хладнокровию. Но при этом клан Берри в полном составе и пол-Калифорнии в придачу нахлынули на Юкон и плевать хотели на то, что и ко го они сметут по дороге. Бабка Уинни по имени Джейн Лоуэлл была из канадских индейцев и одно лето проработала на приисках у Берри – насколько я знаю, бедняжка так никогда от этого и не оправилась. Подробностей уже не восстановить, но, как ни печально, ее родной брат погиб в результате какого-то ужасного несчастного случая, и замешан был в этом сам Кларенс.

– Какой ужас, – произнес Оуэн. Он все это слышал впервые. Для меня, так как при мне недавно говорили о Лоуэллах, это была часть нашей семейной истории, хотя, надо признаться, такая часть, о которой я много лет не подозревала.

Больше мы с Оуэном ничего сказать не успели, потому что официант принес наши заказы: мне – пасту с морепродуктами, Оуэну – тилапию с лимоном и каперсами, а дедушке – его рибай; он тут же его попробовал, счел вполне сносным и добродушно сделал официанту знак удалиться.

– Когда мне было двадцать, – сказал дедушка, возвращаясь к прерванному разговору, – я вдруг тоже об этом задумался. Мои собственные дедушки и бабушки умирали один за другим, и основная доля семейного состояния перешла к моей матери. Но – кто бы мог подумать – как только нам досталось наше законное наследство, до меня начала доходить гениальная мысль: все это попросту несправедливо. И чем больше я узнавал об истории этих денег вплоть до того времени, когда Кларенс напал на свою золотую жилу, тем больше убеждался, что Лоуэллы заслуживают какой-то компенсации. Родители решили, что я свихнулся, но через пару лет, в сорок четвертом году, в самый разгар войны, наш десантный корабль пристал к берегам Аляски, и я добился, чтобы меня отправили на военно-морскую базу в Ситке. И вот как-то в выходной день я заявился в дом к одному канадскому индейцу по имени Эд Лоуэлл – ни много ни мало родному сыну Джейн Лоуэлл. Он был уже взрослым, и я собирался предложить оплатить ему ипотеку. Или еще что-нибудь столь же эффектное.

– Как здорово, – вставила я, на мгновение оторвавшись от еды. – Я и не знала.

Но дедушка покачал головой.

– Не успел я войти в дом, как они поняли, кто я такой, и вышвырнули меня за дверь, а жена Эда – кажется, ее звали Мэрион – велела мне не лезть в чужие дела, да в таких выражениях, которые я не стану повторять.

Дедушка поднял глаза на длинный ряд темных люстр и грустно, коротко рассмеялся.

– Правда, у них была дочь, – продолжал он, заговорщицки ухмыльнувшись Оуэну. Оуэн не стал ухмыляться в ответ. – Бойкая и очень симпатичная девушка по имени Уинифред. Она решила, что я, пожалуй, не так уж плох. И вот после того, как ее родители дали мне от ворот поворот, Уинни сама пришла ко мне на военную базу. Мы два-три раза сходили ночью на танцы. Только представьте, те самые дети – вернее, внуки – золотой лихорадки вместе кружатся и скачут под музыку. Когда мой корабль вышел в Тихий океан, мы стали друг другу писать. Это была эпоха любовных посланий, и мы оба с радостью играли свои роли. Мы не теряли друг друга из виду, даже когда увлеклись другими. Я пару раз навещал ее в Джуно. Наверное, в последний раз я ее видел, когда она приезжала в Лос-Анджелес, нам обоим тогда было под пятьдесят. Она только что развелась, и у нее была дочь. Помню, я предложил ей немного денег, а она сказала – я тогда решил, что это очень смешно, – что ей причитается куда больше, чем пара тысяч долларов, а я в ответ назвал ее неблагодарной или еще как похуже.

– О боже, – произнес Оуэн.

– И не говори.

Дедушка склонился над тарелкой и машинально отрезал несколько больших кусков стейка. Я молча наблюдала за тем, как он ест. Я и не подозревала, как тесно мой дедушка связан с Лоуэллами и особенно с Уинни, и теперь невольно задумалась о том, чего еще я не знаю. Наконец он отложил вилку и снова заговорил, на этот раз очень серьезным тоном:

– С тех пор судьба то разлучала нас, то снова сводила. Сказать по правде, в моей жизни хватало женщин, скучать было некогда. Шесть жен одна за другой – та еще работенка. А потом мне поставили диагноз, и мои мысли вдруг заполонили давно умершие предки и вся семья Лоуэлл. Вы еще молоды, и вам этого не понять, но чем ближе конец, тем яснее ты видишь всю свою жизнь и тех, с кем ты ее прожил. К несчастью, то, что вижу я, не слишком мне нравится – вот что я пытаюсь сказать. У меня был шанс исправить одну малость, с Уинни, но я и его продул.

Он покачал головой, и мне вдруг показалось, что он дивится самому себе, благородству собственных порывов.

– Эд и Мэрион Лоуэлл наверняка давно уже умерли, – продолжил он, – но мне хочется верить, что Уинни еще жива. Она была на несколько лет младше меня. Если нет, возможно, нам удастся найти ее дочь. В общем, никогда не поздно поступить правильно. Единственная надежда для тех, кто, как я, откладывает все на потом. Раз Сильвия (жена номер шесть) не хочет терпеть Лоуэллов в моем завещании, я дам им денег прямо сейчас.


Дедушка без лишних слов принялся в мельчайших подробностях описывать свои – нет, не чувства, а финансовые операции. Последние несколько месяцев он переводил деньги с нескольких брокерских счетов в «Морган Стэнли» на тайный счет. Сейчас там накопилось три с половиной миллиона долларов, которые он собирался передать Уинни и ее наследникам, – единственная проблема заключалась в том, что последний раз он общался с Уинни больше сорока лет назад и понятия не имел, где ее искать.

К тому моменту меня уже совсем разморило от сытного ужина и долгой дороги, но, даже несмотря на туман в голове, я стала наконец понимать, зачем дедушка нас позвал (не чтобы сообщить о своей скорой смерти – это была просто разминка) и чего именно он от нас ждет.

Мгновение спустя мои мысли уже бежали наперегонки со временем, пытаясь угнаться за потоком деталей. Дедушке нужны были адреса. Подписи. Нотариально заверенные документы. Наконец он заговорил о покупке билетов на самолет для пары розовощеких юнцов без гроша за душой, которые согласятся помочь ему в этом деле. Я не сомневалась, что он выбрал меня неспроста. Моя мама была главной бунтаркой среди выводка его примерных детей, и дедушка – не без некоторых на то оснований – считал, что я пошла по ее стопам. Эту миссию, сказал дедушка, он готов доверить только нам с Оуэном: мы молодые, сознательные и вечно разглагольствуем о своих новомодных политических взглядах, вот он и подумал, что мы будем рады заняться… как там это называется? Точно, «перераспределением богатств». Он не забыл, продолжал он, как мы насели на него во время последнего семейного Рождества и все уши ему прожужжали про повышение налога на прибыль, защиту окружающей среды и – я все ждала, что его вот-вот передернет, – необходимость общедоступной государственной системы здравоохранения.

– Так вот, голубки, если я ничего не путаю, – наконец сказал дедушка, откидываясь на спинку стула, – недавно я отправил вас в Италию.

– Большое спасибо вам, – поспешно ответил Оуэн, ед ва не подавившись последними кусочками растерзанной тилапии. – Мы тыщу кадров отсняли.

– Да, Рим – замечательный город, – кивнул дедушка. – А фонтан Треви! Просто дух захватывает. Но, думаю, после всей этой роскоши вам захочется более сурового приключения.


Мы согласились. Согласились от безысходности, практически против своей воли. Так же, как согласились на эту встречу. Да, сказали мы, мы поедем на Юкон и найдем семью Лоуэлл. Да, сказали мы – возможно, на самом деле не так многословно, – мы поможем тебе перевести деньги оттуда, где их слишком много, туда, где их, может быть, не хватает, чтобы перед смертью, а смерть близка, ты убедился, что расставил все точки над «i» и в конце концов поступил правильно.

– Мы будем только рады, – произнес кто-то моим собственным голосом.

– Конечно, что нам мешает, – произнес кто-то голосом Оуэна.

– Гора с плеч, – радостно ответил кто-то голосом де душки. – Смешно, правда? Смотрите, я просто сияю от счастья.

Когда мы покончили с карамельным тортом, крем-брюле и шоколадным муссом, уже был готов предварительный план. Вопросы с паспортами, деньгами и гостиницами были решены. Нам оставалось только выбрать одну из нескольких дат в июне.

Официант принес счет в толстой кожаной папке. Мы с Оуэ ном синхронно потянулись за кошельками, и дедушка впервые за вечер громко расхохотался.


Потом он встал и, опираясь на стол, размял колени. Теперь он хотел выпить виски в баре – в соседнем зале, где в великолепном каменном камине шести футов высотой шумно трещал огонь. Я сделала несколько шагов и вдруг сообразила, почему дедушка пожелал мне спокойной ночи: он жил по правилам этикета прошлой эпохи и, собираясь в бар после ужина, рассчитывал только на компанию моего мужа. Молодым леди, в данном случае мне, полагалось удалиться в постель. Обычно я не оставляю такой нелепый сексизм без внимания, но дедушка был уже стар, его все равно уже не исправишь. Поэтому, чтобы сделать ему приятное, я сыграла роль призрака женщины времен его юности: встала на цыпочки, поцеловала его в щеку, произнесла пару жизнерадостных слов и быстро зашагала в сторону лифта.

Через час, когда я, свернувшись калачиком, лежала на огромной мягкой кровати и смотрела в телефон, дверь распахнулась и в номер решительно вошел Оуэн. Он все еще не мог прийти в себя.

– Господи, Анна, твой дедушка просто одержим этой семь ей, – сказал он, снимая футболку и садясь в ногах кровати. – Ему не терпится как можно скорее нас к ним отправить. Он хочет за завтраком уже забронировать нам билеты. Все это меня немного нервирует.

– Мы еще можем отказаться. – Я прислонилась к изголовью и отложила телефон на прикроватный столик.

Настроение у меня было подавленное. После ужина я собиралась спокойно заняться учебой, а в итоге весь этот час читала о клондайкской золотой лихорадке. Теперь она казалась лишь мимолетной аберрацией американской истории, но романтическая аура, некогда окружавшая слова «Клондайк» и «Юкон», не рассеялась до сих пор. Десятки тысяч золотоискателей, откликнувшись на зов (об этом я уже кое-что знала), хлынули на север Канады, чтобы попытать счастья в том, что – теперь в этом не оставалось сомнений – было самым обыкновенным и бессовестным грабежом.

Лежа в нашей роскошной комнате и все больше думая о своей богатой семье, о кукле-качина в пакете на полу, я стала искать информацию об отеле «Ауани», и то, что я нашла, только подтвердило мои опасения. Когда-то эти места населяли ауаничи, одно из коренных племен Америки, которому пришлось отступить вглубь Йосемитской долины, спасаясь от геноцида, сопровождавшего основание Калифорнии. Именем вождя ауаничи, Тенайи, называлось озеро, на которое мы завтра собирались сходить. Но, как оказалось – раньше я об этом не подозревала, и меня глубоко встревожила как сама история, так и ее малоизвестность, – озеро назвали не в честь вождя, а в насмешку. Кучка свежеиспеченных калифорнийцев, члены батальона «Марипоса», убили сына Тенайи, захватили его деревню и пообещали назвать это озеро его именем, чтобы увековечить память о катастрофе, которую он пытался предотвратить.

– Я вижу, ты сомневаешься, – сказал Оуэн. Он скомкал футболку и сунул ее в дорожную сумку.

– Сомневаюсь. У меня ощущение, что он взял нас на слабо.

– Собираешься сказать ему, что мы передумали?

– Нет. Но не ради него. Если он решил выделить этой семье часть своих денег, я не хочу, чтобы они лишились их из-за меня.

– Ты у него на крючке. – Оуэн улыбнулся с любовью и капелькой жалости. – Знаешь, как он назвал тебя в баре? Он сказал, что ты «противница материализма, идеалистка с золотым сердцем и высокими моральными принципами».

Не успела я произнести: «Я думаю, это был сарказм», как Оуэн добавил:

– Я уверен, это был сарказм.

– О чем вы еще говорили?

– Да все про Клондайк, – пожал плечами Оуэн. – Что нам должно там понравиться. Он сказал, что сам бы хотел туда съездить. – Оуэн упал на кровать рядом со мной и закинул руки за голову. – Вообще-то я начинаю его понимать. Посмотреть на ручьи с золотом, на старые дома в Доусон-Сити – это же здорово. Такой странный затерянный уголок с сумасшедшей историей.

– Учитывая все, что там случилось, «история» – это очень мягкая формулировка, – откровенно заметила я. – Мне кажется, ты не до конца понимаешь, сколько там было жестокости.

Честно говоря, Оуэн меня удивил. Я не ожидала, что дедушкины рассказы могут его захватить, ведь по сути, как мне теперь стало ясно, сколько бы дедушка ни рассуждал о том, как несправедливо обошлись с Лоуэллами, это были все те же старые байки об отчаянных смельчаках, выбившихся «из грязи в князи», только приправленные северным колоритом. Теперь я видела, что Оуэн размышляет, перебирает в уме разные точки зрения, что, в общем, не должно было составлять для него труда.

В конце концов, он не понаслышке знал о самых страшных страницах истории человечества. Он сам читал студентам трехмесячный курс об ужасах войны. Его отец и мать происходили из семей евреев, чудом избежавших смерти в Германии и Польше. Кроме того, он был женат на мне. Мой отец был армянином, а армяне – по крайней мере, в Америке – представляли собой малоизвестную народность, едва не стертую с лица земли в хо де этнических чисток в Турции во время и после Первой мировой. Он должен был сразу же, как и я, взять дедушкины истории, покрутить их в руках, вывернуть наизнанку и увидеть, что они насквозь пропитаны страданиями и кровью.

– Я про то, – пояснила я, – что дедушка, конечно, говорит об извинениях и компенсации, однако наверняка убежден, что история Клондайка – это что-то красивое и захватывающее. Но реальность жестока. Все из-за денег.

– Как и всегда, – беспечно отозвался Оуэн.

– Ну да, только здесь это не метафора.

Оуэн посерьезнел. Какое-то время он задумчиво молчал, а потом вдруг снова развеселился, повернул голову и посмотрел на меня мягким, но в то же время пристальным взглядом. Я взяла две разделявшие нас подушки и скинула их на пол.

– Действительно, это же называется «золотая лихорадка», – сказал Оуэн, ложась рядом со мной. – Так сразу и не догадаешься.

## Глава вторая. Сельма, Калифорния Сиэтл, Вашингтон. Внутренний водный путь Маршрут к Клондайку. 1897–1898

1

Едва коснувшись конверта, Элис рассмеялась. Безрадостно, не заразительно. Она сжала письмо в грязных, натруженных пальцах, не сомневаясь, что отлично знает его содержание. Вскинула голову. Резко отвернувшись от обожженной, измученной земли их семейной фермы, от мальчишки-посыльного, который только что поймал ее у дверей амбара, она обвела диким взглядом простор Сан-Хоакинской долины и холодный светлый небосвод, выгибавшийся над головой между горными вершинами, как блестящая крышка банки.

Зря она засмеялась. Ей стало стыдно. Но смех вырвался против воли, это был нервный, конвульсивный смех человека, который после долгих месяцев, долгих лет борьбы наконец узнал, что она окончена.

Враг завершил игру в кошки-мышки. Завершил безжалостную охоту. Теперь он держал нож у самого горла. Скоро металл коснется кожи, прольется кровь, и Элис наконец будет избавлена от изнуряющего страха за свою жизнь и жизнь своей семьи.

Элис была уверена, что письмо прислали из банка.

Она ошибалась.

Впрочем, в ее ошибке не было ничего удивительного. Вся семья считала, что уведомление о потере права выкупа должно прийти на этой неделе. Они ждали его уже много месяцев, еще с прошлого лета, когда стопка все менее любезных писем о просроченных счетах достигла совсем уж неутешительных размеров. Отец Элис, ее Пойе, уже трижды ездил во Фресно умолять об отсрочке. Все было напрасно. Банк волновали только просроченные выплаты по закладной, а стоявшие за ними люди словно и не существовали. И беспомощная семья Буш продолжала возделывать огород, ухаживать за виноградом и персиковыми деревьями, зная, что хватит всего пары слов, чтобы в любую минуту все это у них отнять. Только этим утром Пойе сидел в гостиной, сжимая в руках чашку с чаем, и напряженно высматривал в окне одинокого всадника в клубах поднятой копытами пыли.

– Я думала, в таких случаях приезжают лично, – сказала Элис мальчишке, невольному свидетелю ее позора. Сердце бешено колотилось. Словно раненый зверь в последние мгновения перед смертью, она с удивительной ясностью видела корявые персиковые деревья, шпалеры для винограда и покривившуюся крышу амбара.

– Кто приезжает? – не понял посыльный.

– Мы слышали, как было с Маккаллерами, – ответила Элис, не столько обращаясь к мальчишке, сколько просто выплевывая слова в воздух. – Приехал рыжий из Фресно и привез с собой уведомление. Мы тоже ждали незнакомца на пегой лошади.

– А! – Посыльный подпрыгнул на месте, отчего его серая кепка чуть не свалилась на землю. – Так это не из банка, мисс Буш. Это от вашей сестры.

Элис перевернула конверт. Письмо было адресовано не Пойе, а всей семье. Почерк в самом деле принадлежал Этель. Письмо написали не безликие банкиры из Фресно, а Этель, дорогая Этель, старшая из четырех сестер Буш.

Смеяться больше не хотелось. Горечь рассеялась в воздухе, словно капли воды, испаряющейся на солнце. На ее место пришло волнение. Вот уже целых восемь месяцев от Этель не было никаких вестей. В Клондайке, куда Этель с мужем почти год назад отправились на поиски золота, зимой замерзали даже самые крупные реки, а сухопутные тропы терялись в непреодолимых просторах. Пути не было ни людям, ни письмам.

Элис разорвала конверт. Раз адрес написан рукой Этель, значит, она жива. Но внутри могло быть что угодно. Может быть, Этель здорова, может, больна. Ее муж, Кларенс Берри, жив или умер. Золото, за которым они охотились, могло по-прежнему скрываться в недрах земли. Или наоборот – только протяни руку.

Конверт упал в грязь. Элис развернула листок кремовой бумаги, исписанный синими чернилами.


1 апреля 1897 года, ручей Эльдорадо


Дорогая семья,

Это не первоапрельская шутка. Для этого вы слишком далеко. Появилась возможность отправить письмо, и ее нельзя упустить, хоть и придется писать очень быстро. У нас все хорошо. И не просто хорошо – лучше и быть не может. Я хочу сказать, что у нас получилось. Мы застолбили участок, много участков, и напали на жилу.

Сначала, когда мы разбили лагерь на этом ручье, мы ничего не нашли и пришли в отчаяние, ведь мы так на него рассчитывали. Кларенс выкопал, наверное, целых двадцать ям, я помогала промывать землю, но нам попадались только жалкие крохи. Но вот как-то ночью из темноты появился сосед с факелом в руке и сказал, что докопался до коренной породы и обнаружил там жилу. Это обнадежило Кларенса, и, не дожидаясь рассвета, он схватил лопату и спустился в одну из ям.

Копать пришлось всего три часа. В глубине ямы он наткнулся на камень, сдвинул его с места, при свете факела еще немного поворошил вокруг, и вот оно, наше чудо: сквозь землю прорезалась жила, и в ведро посыпались крупные самородки. Знали бы вы, как он кричал от радости. Даже странно, что вы в Сельме не услышали.

За этот месяц Кларенс рассчитывает намыть золота на десять тысяч долларов, и это только самые осторожные прикидки. Жила богатая. Я пишу это, и у меня дрожит рука. Как только брошу перо – ущипну себя, слишком уж все хорошо. Напишу снова, как только смогу.

А пока – с бесконечной любовью,

ваша Этель Берри


Элис так и застыла с письмом в руке. Получилось, стучало у нее в голове. Получилось, у нее получилось. Виноградник, калифорнийское небо, низкие персиковые деревья, сухой воздух и желтый вечерний свет, еще секунду назад давившие на нее с безжалостной силой, медленно ослабляли хватку, когти разжались, оковы упали на землю.

Посыльный что-то говорил. Вроде бы пытался что-то спросить. Он знал, что письмо пришло из Клондайка, и хотел узнать, что внутри.

Элис уставилась на него. Казалось, он где-то очень далеко.

– Убирайся, – резко сказала она. Мальчишка этого явно не ожидал. – Или ты думаешь, что я прочитаю тебе письмо раньше, чем своим родителям?

Она подобрала с земли упавший конверт и, пройдя мимо рядов виноградных шпалер, направилась по двору прямо к дому.

2

Вверх по трем каменным ступеням, в распахнутую кухонную дверь и по темному, закопченному коридору.

Мойе и Пойе сидели в гостиной, сквозь два больших окна у них за спиной проникал пыльный солнечный свет, на столе стоял поднос с печеньем и маслом.

– Письмо от Этель!

Из тени выглянула пара встревоженных лиц.

– Там хорошие новости, – поспешно добавила Элис. – Смотрите сами.

Пойе протянул руку над тарелкой и взял письмо. Шевеля губами, он быстро пробежал глазами по строчкам. Элис ждала, что он так и подпрыгнет на стуле. Но, к ее огромному разочарованию, его сгорбленное тело не шевельнулось, а выражение лица не изменилось.

Он протянул письмо Мойе; та, последовав примеру мужа, то же встретила бурные восторги Этель весьма сдержанно, лишь смиренно возблагодарила Бога за то, что ее дочь пережила клондайкскую зиму.

– Вы же понимаете, о чем она пишет? – воскликнула Элис. Оба кивнули. И тут Элис догадалась, что, прочитав о золоте, родители просто не поверили. Ей стало смешно. – Вы что, так привыкли к плохим новостям, что не знаете, как быть с хорошими?

– Многие так же верили в свой успех, – сказала Мойе, и голос ее чуть дрогнул. – Потом оказывалось, что зря.

– Тебе кажется, что держишь в руке самородок, – кивнул Пойе, – а это самый обычный камень. Или думаешь, что нашел богатую жилу, а она иссякает раньше, чем ты успеешь покрыть затраты.

А чего я ждала? – подумала Элис, но вслух ничего не сказала. Мойе и Пойе относились к золоту с предубеждением. Причина крылась в их собственном детстве. Почти полвека назад, в 1850-е, их семьи присоединились к обозам, подгоняемым слухами о легком богатстве. Мойе было всего два года, когда она, сидя на пони во главе вереницы повозок с шестью семьями из Висконсина, пересекла земли индейцев сиу. Пойе, когда он, отправившись из Техаса, прибыл в те же места с детским топориком в руках, было девять. Но, несмотря на ажиотаж и вопреки ожиданиям, надежды на золото быстро угасли: никто ничего не нашел. И обе семьи принялись обрабатывать землю в этом новом краю, им пришлось заново учиться рассчитывать время сева и страды, приноравливаться к климату. Как однажды заметил Пойе, который был не особо склонен к сентенциям, на востоке они были просто бедными, а на западе стали бедными и одинокими. Во многом этот опыт определил всю их дальнейшую жизнь, состоявшую по большей части из разочарований. Элис сочувствовала родителям, находила объяснение их осторожности, но ее раздражало, что они считали свой личный опыт подтверждением непреложного правила.

Над головой раздались тяжелые шаги: на шум – во всяком случае, по меркам этого дома – явилась Дейзи. Громко топая, она спустилась по лестнице, держа в руках щетку для волос, и потребовала объяснить, что происходит. Она выслушала новости, выслушала опасливые слова родителей и разделила их недоверие, хоть и совсем по другим причинам. Потом прочитала бесхитростное письмо Этель, ухмыльнулась и саркастически поинтересовалась, не ждать ли ей на день рождения брошку с бриллиантом.

– Она малость торопит события, – заявила Дейзи. – Видно, от напряжения у нее слегка поплыла голова.

Элис вырвала письмо из рук недостойной сестры и аккуратно сложила.

– Уж понятно, ты в это не поверишь, – спокойно сказала Элис. Она не могла всерьез отчитать родителей. А вот Дейзи отчитать можно. – Ты считаешь, что только с тобой может случиться что-нибудь невероятное.

Всего несколько минут назад, в те мучительные мгновения, когда Элис, стоя во дворе, думала, что держит в руках письмо из банка, ее одолевал горестный смех. Теперь же, высокомерно выдыхая сквозь зубы, она полностью владела собой. Ей было всего девятнадцать, лицо ее – она это знала – было худым и усталым, а фигура крепкой, но вовсе не изящной – слишком часто на обед у нее был лишь кусок хлеба. Элис была средней из сестер. Младшая, шестнадцатилетняя Дейзи, для родителей всегда оставалась ребенком, их «пышечкой». Энни, двойняшка Элис, самая красивая в семье, с темными соблазнительными глазами и высокой грудью, три года назад вышла замуж за Уильяма Карсвелла, бакалейщика из Иллинойса, и избавилась от работы по дому и на ферме – от всего, что она презрительно называла «нудятиной». Старшей, невзрачной Этель, недавно исполнилось двадцать три года. И она всегда была ненаглядной доченькой, чудесной, трудолюбивой, моральным ориентиром семьи, и любили ее все – включая Элис.

А сама Элис – какой была она? Талантов у нее не имелось. Она не умела петь. Не умела рисовать. В школе ей никогда не приходилось краснеть, но она ничем не выделялась. В церкви на Фронт-стрит ей каждую неделю говорили о том, как ее душа важна для Бога, правда, – и это было уже не так лестно – не больше, чем все прочие души. Но сейчас Элис чувствовала собственную значимость. Словно это ощущение дремало, а письмо Этель пробудило его от спячки.

Она окинула взглядом родных. Пойе – вечно опущенные плечи, сломленный. Мойе – с мягким, но каким-то пришибленным выражением лица, похожая на кролика. Дейзи – розовые щеки, пухлые губы, в голове карусель пустячных, тщеславных мыслей. Элис всех их любила. Но они были безнадежны.

– Как вы не понимаете, – в последний раз попыталась она, – Этель и Кларенс вытащат нас со дна.

Однако их невозможно было расшевелить. Настал поворотный момент, послышался зов, но ее родители и сестра были просто не в состоянии измениться.

3

Дорогая семья, это не первоапрельская шутка.

Так начиналось первое письмо от Этель. Это волшебное письмо, написанное синими чернилами, Элис несколько недель носила у себя в кармане. За ним последовало невыносимое молчание – наверное, корабли с почтой задержались, – но наконец в середине мая в Сельму пришло второе письмо, а следом еще три, два вместе, третье немного погодя.

Добыча идет превосходно, писала Этель. На третьем участке уже ничего не осталось. Мы продвинулись дальше и стали копать на четвертом, почти дошли до коренной породы, и только представьте! Золотой песок тут бьет из земли, как гейзер. Каждая промывка на сотни долларов. За вычетом расходов мы рассчитываем привезти домой двадцать тысяч чистыми.

В следующем письме: золотые жилы даже богаче, чем мы думали. Кларенс принес корзину гравия, и я, счастливая, сижу на своем табурете и выбираю самородки, словно изюм. Пойе, не беспокойся о закладной. Кларенс выплатит все, что осталось, как только мы приедем домой. Дейзи, Элис, не спешите выходить замуж. Если вы немного подождете, я познакомлю вас с очень достойными молодыми людьми, с которыми мы тут встретились.

И внизу страницы торопливый постскриптум: кажется, я бы ла не права, когда написала про двадцать тысяч, на самом деле в три раза больше.

Бедные родители. Хорошие новости лились непрерывным потоком. Требовалось все более изощренное искусство недоверия, чтобы находить причины в них сомневаться.

Особенно заметно это стало двенадцатого июня, когда рыжий мужчина на пегой лошади наконец въехал к ним во двор и вручил Пойе уведомление из банка. Казалось бы, Пойе следовало самодовольно усмехнуться, но нет. К удивлению Элис, он с готовностью признал свое поражение.

– Мы трудились на этой ферме одиннадцать лет, – сказал он, – но время вышло. Простите, мои дорогие. Землю придется отдать.

Элис потратила целый день, чтобы уговорить его срочно написать в банк и объяснить, что у его зятя есть наличные деньги. Но даже после этого Пойе стоял на своем.

– Я их как будто обманываю, – сказал он.

Элис закрыла лицо руками и попросила Бога даровать ей терпение.

Наконец в самом начале лета Этель нанесла последний удар. Они с Кларенсом собираются приехать домой. Они провели в Клондайке целых пятнадцать месяцев. Кларенс решил, что у них скопилось слишком много золота, чтобы оставаться еще на один сезон. Пора превратить золото в деньги. Они уже купили места на ближайший корабль.

17 июля 1897 года пароход «Портленд» подошел к Сиэтлу. На пристани столпились сотни зевак. Кто бы мог подумать, что возвращение Этель и Кларенса в Штаты станет важным событием не только для их родных, но и для всех их сограждан? Уж точно не семья Буш. Но новости о клондайкском золоте уже разлетелись по всей стране. Образ золота, заточенного в северных льдах, воскресил едва не угасший дух искательства приключений. Прибытие в гавань первого парохода, того самого, на котором плыли и Этель с Кларенсом, сопровождалось самыми невероятными газетными заголовками: «ПАРОХОД “ПОРТ ЛЕНД” ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ КЛОНДАЙКА С ТОННОЙ ЗОЛОТА НА БОРТУ». Нет, это слишком много, говорили люди, газеты врут. И газеты в самом деле наврали. На борту было почти две тонны золота.

Пристань раскачивалась от яростного восторга толпы. Де ти сидели длинными рядами и сосали конфеты. Женщины плакали не стесняясь. Впереди всех стоял мэр, и весь мир взирал из-за его спины на корабль. Экономика так и не оправилась после биржевого краха девяносто третьего года, и хуже всего приходилось фермерам. Но приток чистого золота обещал вновь расшевелить рынок или, во всяком случае, встряхнуть закоснелый золотой стандарт, в котором многие видели причину всех бед. Новое золото всегда означало движение, подъем, перемены, и все эти перспективы кружили головы.

Сходни упали на пристань, и аргонавты стали спускаться на берег. «Сан-Франциско кроникл» живописала их как «грязных, оборванных героев»: спутанные сальные волосы, забрызганные чем-то белым, одежда в пятнах грязи. Одни тащили закатанные в одеяла слитки золота, такие тяжелые, что каждый приходилось нести вдвоем. У других были жестянки и старые кожаные сапоги, заткнутые сверху носками и набитые самородками. В банках, накрытых писчей бумагой и обвязанных бечевкой, везли золотой песок.

Кларенс и Этель были одними из самых богатых. На пару с Антоном Штандером, своим австрийским компаньоном, Кларенс владел половиной дохода с третьего, четвертого, пятого и шестого участков на ручье Эльдорадо – возможно, самом богатом ручье на планете.

Этель от них тоже не отставала. Хотя в письмах она ни словом об этом не обмолвилась, повсюду судачили, что и она привезла домой маленький кусочек Клондайка. Не целый участок, то есть, согласно закону, пятьсот футов земли, а так называемый излишек – такие появлялись, если изначально старатель застолбил участок больше разрешенной длины. Этель принадлежали сорок два фута земли между пятым и шестым участками на ручье Эльдорадо, поскольку в прошлом году Антон и Кларенс ошиблись, отмеряя пятый участок, а в начале весны проверяющий, направленный канадским правительством, обнаружил эту ошибку.

Репортеры хотели знать все. Они спрашивали, что Этель собирается купить на деньги, добытые из ее земли, а в конце интервью шутливо интересовались, не даст ли она им в долг. Она всем нравилась. Ее уважали. Она стала первой белой женщиной, отправившейся в Клондайк, и весь ее образ соответствовал этому званию: веселая, находчивая и, разумеется, – этот эпитет журналисты повторяли на все лады – несгибаемая. Элис нисколько не удивлялась. Это ведь была Этель, ее неподражаемая сестра. Однажды она, будучи совсем малышкой, упала в обморок, когда мыла полы, потому что отказывалась выпить хоть каплю воды, пока не надраит всю кухню. А в другой раз, когда ей было всего четырнадцать, она ушла в спальню, заперла дверь, сказала, чтобы никто не смел ничего для нее делать, а потом чуть не умерла от свинки. Теперь же Этель была не только смелой, стойкой и скромной, но еще и успешной. Вскоре стало казаться, что ни один разговор о Клондайке не обходится без пары теплых слов об Этель. Как однажды с тихим восхищением заметил Пойе, невозможно было взять газету и не наткнуться на имена мистера и миссис Кларенс Берри.

4

Теперь, когда прошло уже несколько солнечных летних недель, Элис, несмотря на внешнюю радость, ощущала какое-то странное беспокойство. Неужели встреча правда ее пугает? Этель за всю жизнь не сказала ей ни одного грубого слова. Их давний сосед, Кларенс Джесси Берри, до тридцати лет был никем, одним из множества незадачливых фермеров, известным только тем, что потерял восемьдесят акров земли в Кингсбурге, когда впервые рухнули цены на фрукты.

Но сегодня Элис стояла на крыльце вместе с Мойе, Пойе и Дейзи, смотрела, как окутанная клубами пыли повозка с Кларенсом и Этель преодолевает последний участок потрескавшейся от жары дороги, и чувствовала, что ей становится дурно. Она ничего не могла с собой поделать. Неважно, кем были Кларенс и Этель раньше, теперь их прошлые бедствия уже не порочили их, все их былые мучения и унижения казались лишь необходимой прелюдией к новой жизни уважаемых людей.

Повозка подъехала ближе. Уже можно было разглядеть круглую, лысеющую голову Кларенса с розовой ямкой на щеке – след от обморожения, которое он получил, когда в первый раз поехал на разведку на север. Его крупное ирландское лицо расплылось в широкой улыбке. Одной рукой в перчатке он высоко держал вожжи, а другой приветственно махал изо всех сил.

Рядом с ним сидела их любимица Этель. Сквозь дымку было видно, как шевелятся ее губы, повторяя: здравствуйте, здравствуйте. У нее, как и у Кларенса, тоже было широкое бледное лицо, и она тоже улыбалась. Еще совсем недавно, весной девяносто шестого года, она была Этель Буш, дочерью фермера. Теперь же она была Этель Берри. Тогда она согласилась выйти за нищего фермера, который пришел с грязью под ногтями просить ее руки, а теперь стала богатой женой. Казалось, она не может дождаться, когда Кларенс наконец остановит лошадей и поможет ей спуститься на землю, чтобы она бросилась навстречу своей семье.

– Вы можете в это поверить? – воскликнула она, широко раскидывая руки, чтобы крепко обнять всех по очереди. – Это же невероятно! Так здорово, ну просто до чертиков!

Такое возбуждение было ей несвойственно, а слова «просто до чертиков» в ее устах были неслыханно крепким выражением.

Сначала она обняла Мойе, потом Пойе, потом Элис и, наконец, Дейзи. Затем развернулась и обняла Элис еще раз.

– Какая ты стала! – прошептала Этель, уткнувшись ей в волосы. – Неужели я сплю? Скажу по секрету, Элис, по тебе я скучала больше всего.

Элис ощутила, как внутри разливается какое-то сильное, доброе чувство, какое могла вызвать в ней только Этель. Элис засмеялась, вытерла слезы и ощутила те же легкость и счастье, что и все остальные.

Войдя в дом, Этель и Кларенс усадили Мойе и Пойе за стол и выложили перед ними стопку свежих, хрустящих, только что отпечатанных банкнот. Но это было еще не все. Вскоре явилась большая компания, проживающая по соседству, семья Кларенса – Па и Ма Берри, братья Берри, Фрэнк и Генри, и сестры Берри, громкая, грубоватая Нелли и чопорная, глубоко религиозная Кора, высокая, тощая и прямая как палка.

Родителям Кларенса, Па и Ма Берри, тоже досталась стопка хрустящих банкнот. Братьям и сестрам Кларенс привез подарки поскромнее: самородки, на вид похожие на изюм, горсть медвежьих зубов, нефритовые четки, громко щелкавшие в руках, и шкурку ондатры, которую при желании можно было прибить к стене.

Вечером, когда воздух немного остыл и на улице на вертеле уже жарилось мясо, обе семьи вынесли кухонный стол и стулья во двор – в Сельме это было признаком настоящего торжества. Обычно тихий, спокойный Кларенс вышел из дома, громко о чем-то рассуждая. В полной рассеянности он стал переворачивать мясо и чуть не выронил вертел, едва не загубив ужин в огне. Но никто не стал досадовать на его нерасторопность. Конечно, он был не в себе. Мысленно он еще пребывал в далеких краях среди далеких людей. Он никак не мог поверить, что это действительно его жизнь, что все, что случилось, случилось с ним.

Пойе и Мойе сидели по одну сторону от огня, Па и Ма Берри – по другую. Младший брат Кларенса, Генри, крутился возле его стула, как непоседливый щенок. Дейзи, Нелли и Кора сидели рядком и ловили каждое его слово. Элис усадила Этель рядом с собой у открытой задней двери и время от времени посматривала на печку, где готовились хлеб и бобы.

Если кто и не разделял общую радость, то это старший брат Кларенса, поразительно красивый Фрэнк Берри. Высокий, худой, он, согнувшись, сидел на камне в некотором отдалении от остальной компании и угрюмо посасывал трубку, мрачный, как черный паук, подстерегающий жертву. Четыре года назад, когда Кларенс потерял свои восемьдесят акров в Кингсбурге, именно Фрэнк, старший брат, предложил ему поставить на слухи о клондайкском золоте. Когда Кларенс и в самом деле последовал его совету, Фрэнк решил, что это уморительно смешно, и всем об этом рассказывал. Он изображал, как Кларенс борется с полярными медведями или висит над обрывом. Разумеется, он не хотел, чтобы Кларенс пострадал слишком сильно, разве что потерял бы палец-другой. Но господь свидетель, он и не заикнулся бы о севере и об этих идиотских пересудах про ручьи, изобилующие золотом, и самородки размером с вишню, которые так и просятся в руки, если бы мог предвидеть подобный вечер и хоть на секунду предположить, что брат вернется домой победителем.

У Кларенса, как и у всех остальных, тоже был стул, но он никак не мог на нем усидеть. Над головой у него раскинулось бескрайнее тусклое небо, за спиной – горы Сьерра-Невады, а Кларенс, бурно жестикулируя, с незатухающим энтузиазмом отвечал на вопросы своих родственников и свойственников.

– Хуже всего было плыть по морю, – сказал он, сначала отвечая Па Берри. – Я уже говорил. Самый первый отрезок пути от Сиэтла до Аляски в каком-то жестяном корыте… Смотрите, – радостно воскликнул он, – моя жена надо мной смеется, но я был уверен, что мы все умрем в первую же секунду, даже не успев толком отойти от причала. Видели бы вы, как я целовал землю, когда нас выкинули на берег в Дайи. И неважно, что выкинули нас у черта на рогах и впереди этих рогов было только больше.

– Кларенс, – прервала брата Нелли, – мы и так уже считаем тебя героем. Можешь не рассказывать, какой ты храбрец.

Фрэнк, устроившийся на камне, хихикнул в знак согласия.

Но Кларенс не пошел у них на поводу.

– Нет, правда, Нелли, ты пришла бы в ужас, если бы увидела эти места, они и в самом деле такие дикие, как все говорят. Нетронутые горы, девственные леса, в Штатах таких уже не осталось. И повсюду индейцы. Будто переносишься на полвека назад. Например, на перевале мы столкнулись с замечательным тлинкитом по имени Джим – он так себя называл. Спокойный парень. Очень работящий. Нам удалось нанять его носильщиком, и я не представляю, что бы мы без него делали. Я вам клянусь, он перетащил все наши вещи через Чилкутский перевал и даже не вспотел. А я нес только сахар и мясо, но так вымотался, что чуть не плакал. – Кларенс поднял глаза к небу и засмеялся, отдавшись воспоминаниям. – В тот день мы поднялись на три тысячи футов, прямо под облака. Этель была в юбке и в сапогах на каблуке. Сплошное мучение! Но оно того стоило, – с чувством произнес он. – Каждый тяжелый день того стоил. Золото, которое я обменял на деньги, – это только начало. Настоящее богатство все еще на севере, в нашей земле.

Кларенс вскочил, велел всем оставаться на месте и ушел в дом. Вернулся он с кожаной папкой, которую с самого возвращения постоянно носил с собой.

Открыв папку, он достал из нее несколько листов плотной бумаги. Сначала Элис не поняла, что это. Потом ее осенило. Это были купчие на участки три, четыре, пять и шесть на ручье Эльдорадо. Кларенс показал их своим родителям, потом Мойе и Пойе и, наконец, положил на стол.

– Этель, достань свою тоже. Посмотрим сразу на все. На все наше состояние.

Этель явно смутилась. Но все-таки встала со стула и с какой-то благостной грацией, ни разу не обернувшись к Элис, подошла к мужу.

Потянув за цепочку на шее, она достала из-под платья маленький клеенчатый кошелек. Двумя пальцами она выудила из него бумажку, развернула и положила рядом с четырьмя купчими Кларенса свою – на сорок два фута земли.

– Вот, – с глубоким благоговением в голосе произнес Кларенс. – Я хочу, чтобы вы все как следует рассмотрели эти бумаги. Все это в равной степени принадлежит и семье Берри, и семье Буш. Все мы не покладая рук трудились на наших фермах. Но больше нам так жить не придется. Я не погрешу против истины, если скажу, что смотрю на эти бумаги и вижу наше спасение.

Этель вернулась на свое место, раскрасневшись от удовольствия. Должно быть, это невероятное чувство, подумала Элис, – знать, что твоя семья тобой гордится. Знать, что ты всех их спасла. Сама она никогда такого не испытает.

– Если бы не Кларенс, ты бы так и скрывала свое сокровище, – тоном шутливого осуждения произнесла она, склонившись к сестре. – Ты не написала об этом ни слова. Я узнала только из газет. Я и подумать не могла, что ты все это время носила такую бумагу под платьем.

Этель поправила воротник и покраснела еще сильнее.

– Ну, это просто для безопасности.

– И правильно. Это же твое состояние.

– Состояние, скажешь тоже. – Этель снова смутилась. – Это просто формальность. Кларенс и Антон неправильно отмерили пятый участок, а правила очень строгие: ровно пятьсот футов вдоль ручья, не больше и не меньше. Когда канадские чиновники обнаружили, что Кларенс ошибся, они не позволили ни ему, ни Штандеру взять излишек себе, и тогда они решили записать его на мое имя. Иначе из Доусона сразу повалила бы орда желающих застолбить землю, а этого не хотел даже Штандер. Так что у них просто не было выбора. Это не значит, что я сейчас вдруг открою собственное дело.

– Я все равно думаю, что ты теперь ужасно солидная.

– Элис, перестань, – со смехом покачала головой Этель. – Ладно, скажем по-другому. Как Кларенс говорит, это моя награда за то, что я отправилась с мужем на дикий север.

– И что, – Элис перешла на притворно официальный тон, – много там золота, на твоем излишке?

– А как же иначе, – со встречным лукавством сказала Этель, – ручей же не зря называется Эльдорадо.

– Дай посмотреть.

В голосе Элис вдруг зазвучала неудержимая страсть, и Этель ответила ей грустным взглядом. Она снова достала из-под платья клеенчатый кошелек. Снова вынула из него купчую и протянула сестре. Ничего особенного, просто кусок бумаги, причем удивительно маленький. По размеру и плотности совсем как обычный почтовый листок. Но над резкой прямой чертой кто-то уверенной рукой жирно вывел черными чернилами имя Этель Буш Берри. Рядом были указаны координаты. Название ручья. Местоположение излишка. В правом нижнем углу стояла подпись канадского чиновника по имени Уильям Огилви и кроваво-красная печать.

Интересно, что Этель чувствует? Элис не могла поверить своим глазам. Ее родная, милая сестра. Она слегка дотронулась до документа и ощутила болезненную тоску. Просто кусок бумаги. Или нет. В нем была сила, которую теперь впитала в себя Этель. Купчая опиралась на законы сразу двух стран. Тем, кто умел ее читать, она говорила о деньгах. Для тех, кто умел играть по-крупному, она была билетом в новую жизнь.

Элис вернула листок Этель, и ей показалось, будто из нее выкачали весь воздух. Грудь сдавило. Глаза затуманились. Не ужели это правда ее сестра?

Она подумала: а кем бы я была, что бы чувствовала, будь у меня такое состояние?

5

Конечно, Элис понимала, что не имеет права завидовать. Кларенс и Этель были слишком добрыми, слишком безоглядно щедрыми.

В понедельник, через неделю после радостного возвращения, Кларенс и Пойе верхом поехали во Фресно, Пойе сел за огромный стол красного дерева рядом со своим зятем, а тот от его имени выплатил весь остаток по закладной. Страшное будущее, которое они так долго себе представляли, исчезло навсегда, как грязная вода, впитавшаяся в землю. Когда Пойе вернулся из банка, казалось, он помолодел лет на десять, – таким в Сельме его ни разу не видели с тех самых пор, как он здесь поселился.

Каждые выходные Этель и Кларенс отправлялись в город за покупками. Они снова и снова заполняли кладовые солониной, консервированными устрицами, галетами, солеными огурцами и другими восхитительными продуктами. По вечерам они сидели на крыльце дома Берри и беседовали с гостями. Они всегда были рады помочь со сбором фруктов. Кларенс вместе с отцом даже расчистил канал Лоун-Три в том месте, где вдруг обвалился грунт, хотя сам постоянно напоминал обеим семьям, что теперь они могут не заниматься такой работой.

В октябре, как раз перед тем как водные артерии в Клондайке должны были замерзнуть, Кларенс отправил на север своего младшего брата Генри. Планировалось, что Генри перезимует на приисках и вместо Кларенса проследит за тем, как ведется добыча золота: Кларенс считал, что его деловой партнер, Антон Штандер, слишком долго оставался за главного. Прощаясь, Генри, как всегда, был очарователен: он сказал матери, что плакать о нем не нужно, ведь шансы, что он утонет, всего пятьдесят на пятьдесят, а что заболеет за зиму – и вовсе сорок на шестьдесят. Но для Фрэнка Берри его отъезд стал последней каплей, и после месяцев молчания он все же взорвался, дав волю зависти и уязвленной гордости. Он заявил Кларенсу, что на север должен был отправиться он, – во-первых, потому что он старше, а во-вторых, потому что без него всех этих разговоров о золоте вообще не было бы. Фрэнк бушевал, кричал и уже не стеснялся унизиться до просьб. В результате, хотя с самого возвращения Кларенса старший брат только и делал, что злился, Кларенс пообещал, что весной, когда они с Этель вернутся к себе на прииски, Фрэнк тоже поедет с ними.

Элис даже не успела как следует ему позавидовать: наступил новый 1898 год, и стало происходить что-то странное. Бывшую кровать Генри в доме Берри занял некто по имени Эдвард Келлер. Это был знакомый Кларенса, который поначалу даже успел разделить с ним и Антоном Штандером купчую на пятый участок на Эльдорадо, но потом решил, что жизнь старателя не для него. Тогда они по-дружески расторгли сделку, и Кларенс был так доволен прибылью, которую с тех пор получил, что пригласил Эда Келлера, собиравшегося снова обосноваться в Лос-Анджелесе, по пути остановиться у него в доме. И Элис неожиданно оказалась в центре семейной суеты. Когда Буши приходили к Берри на ужин, ее непременно сажали с ним рядом. По вечерам ее стали просить развлекать гостей чтением газеты, хотя обычно этим занимался Пойе. Все ее незначительные школьные достижения, о которых годами никто не упоминал, вдруг стали предметом теплых воспоминаний на общем завтраке в доме родителей.

Несмотря на молчаливое давление, Элис не была уверена, что ей стоит выходить замуж за Эда Келлера, и мучительные сомнения не давали ей спать по ночам. Да, он был богат, но еще тщеславен, ограничен в суждениях и, кажется, попросту глуп. Его бегающие глаза будто постоянно выискивали малейшие признаки неуважения, а манерам недоставало лоска и изящества. Как-то раз, выиграв в карты, он поцеловал Элис руку, и она почувствовала, как до самого плеча пробежала волна отвращения. Но внешне, продолжая все это обдумывать, она старалась сохранять бодрый вид и ни с кем не делилась своими соображениями. Ах, если бы она с кем-нибудь поделилась! Тогда она не почувствовала бы такого унижения, когда после этого двухнедельного представления Эд Келлер стал открыто ухаживать за Дейзи, круглой, мягкой и розовощекой, – наверное, подумала Элис, рядом с такой и хочется примоститься после того, как несколько лет спал в палатке на валунах. Роман быстро расправил крылья, и через месяц они уже были помолвлены.

Элис выдержала удар. Она не упала духом. Когда она родилась – это случилось в холодных сырых лесах округа Пласер, где Пойе работал в компании, занимавшейся лесозаготовками, и ему платили так мало, что семья практически голодала, – она была совсем худенькой, меньше, чем ее двойняшка Энни, и все время хныкала. Этель стала заботиться о младшей сестренке и каждую ночь укладывать ее к себе в постель, ведь однажды она услышала, как Мойе и Пойе говорят, что крошка Элис может умереть. А она выжила. Она была за это благодарна. А еще с тех пор не сомневалась, что может выдержать все на свете. Она вскинула голову. Да, Эд Келлер действительно был богат, но все его деньги были деньгами Кларенса.

Она старалась как можно больше времени проводить с Кларенсом и Этель. Она ездила с ними за покупками во Фресно. Как тень, ходила за ними по магазинам. Когда-то, в детстве, Этель любила ее до безумия, а Элис в ответ тянулась к ней. Теперь ей хотелось возродить эту близость. По вечерам она сидела с Этель и Кларенсом у огня на улице и слушала их истории о Клондайке. Например, они с торжественной грустью вспоминали о юноше из Висконсина, всего девятнадцати или двадцати лет, который, скорее всего, умер от брюшного тифа; Этель дала ему свой шарф и тарелку горячей каши, но вскоре им пришлось оставить его и продолжить путь через лес. Они рассказали ей, как плыли по реке Клондайк в двадцати футах позади небольшого ялика, и тот вдруг перевернулся. Двое сидевших в нем мужчин не умели плавать и только молотили руками по воде, а Этель и Кларенс проплывали мучительно близко, но не могли остановиться, чтобы схватить утопающих и втащить их на борт. Они не были в Скагуэе, где, по словам Кларенса, можно выиграть в карты и, не успев встать со стула, получить пулю в грудь. И все же, сказал он, глядя в тихий, спокойный вечер, отчаяние всегда влечет за собой преступление, и как-то ночью, когда они еще недалеко отошли от Чилкута, к ним в палатку заглянуло бледное лицо какого-то сумасшедшего. Кларенс, проснувшись, молча наставил на него ружье, незнакомец посмотрел на него долгим взглядом и исчез. Этель и Кларенс спешно собрали вещи и, хотя до этого они целую неделю почти не спали, двинулись дальше, все время ожидая погони.

Элис не уставала задавать вопросы и изумляться. Когда они принимались рассказывать «дорожные байки», как они называли забавные случаи из своего путешествия, она смеялась – например, над историей о собаке, которая как-то весной утащила целый котелок жаркого прямо с огня, но сама себя перехитрила и поставила его остывать в один из немногих сугробов, которые еще не успели растаять. Элис запомнила все детали их маршрута в Клондайк и как-то, ко всеобщему удивлению, да же поправила Кларенса, когда тот оговорился и сказал «озеро Беннетт», хотя на самом деле имел в виду озеро Лаберж.

– Я отправил на прииски Генри, но ты учишься гораздо быстрее, – сказал Кларенс, сидевший по другую сторону от огня. Потом он повернулся к жене, засмеялся, так что розовый шрам у него на щеке весь сморщился, и добавил, назвав Элис детским семейным прозвищем, так, как ее иногда до сих пор называла Этель: – Надо было отправить Кроху.

6

Снова наступила весна. Открылся путь на север, и все про сто помешались на золоте. В Сан-Франциско перестали ходить трамваи – вагоновожатые готовились к отъезду в Клондайк. Мэр вышел в отставку, объявив, что отправится вслед за ними. Молодые люди брали ссуды на пятьсот, а то и тысячу долларов, чтобы купить меховые шубы, плотные куртки, галоши, болотные сапоги, мешки овса и муки, свинину, сушеные фрукты и картофель, развесной кофе и сгущенное молоко, инструменты для добычи, топоры, гвозди и прочее снаряжение. Школьные учителя, не дожидаясь конца семестра, увольнялись и, стряхивая с рук меловую пыль, мечтали о другой пыли.

Отчетливее других приближение этой бури чувствовали Буши и Берри. Зимой девяносто седьмого – девяносто восьмого Кларенсу и Этель приходили целые мешки писем, в которых люди просили совета; один человек из Нью-Йорка изобрел велосипед для езды по льду и хотел, чтобы Кларенс высказал свое мнение, а несколько рабочих из консервного ряда не сомневались, что принесут Кларенсу огромную пользу, и заявляли, что будут счастливы составить ему компанию, пусть только назовет время и место.

Элис смеялась вместе со всеми. Она не хотела принимать сторону дураков. И все-таки она чувствовала тот же порыв, что и они: вот я, я бы на самом деле отлично справилась, если б только судьба привела меня к подножию этого холма.

Еще с конца зимы Кларенс и Этель стали готовиться к тому, чтобы примкнуть к десяткам тысяч людей, которые отправлялись на север, одержимые, как уже говорили по всему миру, настоящей лихорадкой. Через плотные весенние снега они собирались дойти до своих участков, возобновить добычу и достать из земли все золото, до которого смогут добраться. Путешествие обещало быть трудным. Какие бы толпы будущих старателей ни пускались в путь, сколько бы карт ни печаталось и ни продавалось по всей стране, дорога на север была все такой же дикой. Кларенс посвятил себя подготовке новых ездовых собак, так как предыдущую упряжку он распродал в Клондайке и раздал друзьям. Каждое утро он тренировал их, заставляя тащить по грязи самодельные сани на деревянных колесах, заранее объявив, что это будет нелепое зрелище, – так и случилось.

А на верхнем этаже в доме Берри, в маленькой белой спальне, где Кларенс жил в детстве, а теперь, приезжая домой, останавливался уже с женой, Этель чинила мужу свитера, и ее широкое, мягкое лицо светилось от радости. Рядом с ней сидела Элис, то и дело подсказывая что-нибудь полезное. Она сама предложила сестре вместе собрать вещи в дорогу. Вот уже несколько недель она хотела кое о чем с ней поговорить, и другого шанса могло не представиться.

Посреди обсуждения письма Генри, который притворился разгневанным, узнав, что Фрэнк тоже поедет на север, Элис будто бы ненароком сказала:

– Знаешь, милая, о чем я подумала? По-моему, не очень-то честно, что этим летом Кларенсу с добычей будут помогать сразу два брата, а всеми делами по хозяйству придется заниматься тебе одной.

– Да нет, – беззаботно ответила Этель, – я буду только рада компании. Мне не сложно стирать и готовить на четверых.

– Но ты ведь не обязана так надрываться, – не отступала Элис. – Я понимаю, там, наверное, можно будет нанять работников. Но разве тебе не хотелось бы, чтобы рядом был друг, близкий тебе человек? И я подумала, что вполне могла бы тебе помочь.

– Помочь? Элис, о чем ты?

– Я могла бы поехать с тобой на север, – прямо сказала Элис.

На добром лице Этель промелькнуло сострадание. Она опустила свитер на колени. Она еще не успела ответить, но Элис уже почувствовала, как ее настроение, поднявшееся от того, что она наконец откровенно высказала свои мысли, обрушивается вниз тошнотворной волной.

– Если бы я решила взять кого-то с собой, – медленно проговорила Этель, и было видно, что ей искренне жаль, – я бы взяла тебя. Но маршрут очень тяжелый. Ты же слушала наши истории и понимаешь, сколько раз мы были на волосок от гибели. Я не могу просить тебя рискнуть своей жизнью, просто чтобы помочь мне готовить и убирать.

– Но тебе ведь понравилось. Ты была так счастлива, что поехала.

– Да, – осторожно согласилась Этель.

– Трудности меня не пугают, – бодро сказала Элис, изо всех сил стараясь не выдать своего отчаяния, – ты же знаешь, я не похожа на Дейзи и Энни. Меня не укачивает, и я могу идти восемь часов подряд и не устать. Господь свидетель, я и так делаю это по меньшей мере раз в неделю, когда Мопси сбегает из амбара.

Но она уже чувствовала, что все напрасно. Когда речь шла о защите чужого благополучия, благородное сердце Этель было непоколебимо.

– Ты думаешь, что это для меня слишком опасно.

– Рисковать своей головой – это одно, – сочувственно ответила Этель, – но если с моей младшей сестрой… если с тобой что-то случится, – тут она ласково коснулась Элис рукой, – я никогда себя не прощу.

7

Сначала ее унизил Эд Келлер, когда выбрал Дейзи. Потом ее унизила родная сестра. В третий раз Элис почувствовала себя униженной, когда поняла, что Кларенс стал обращаться с ней как-то особенно мягко и больше не рассказывал «дорожных баек», будто боялся ее задеть. Горькие мысли терзали ее – стыд высвободил их. Утешало только одно: скоро Этель и Кларенс уедут.

2 марта 1898 года Элис и остальные члены семей Буш и Берри, стоя на крыльце, торжественно провожали путешественников в дорогу. Покидая толпу родственников, Этель и Кларенс сияли от радости и предвкушали возвращение в свой волшебный край. Рядом с ними, держа в руках вожжи, с гордым видом восседал Фрэнк Берри, устремив темные глаза на дорогу. Когда Кора обошла повозку, чтобы поцеловать брата на прощанье, он сделал вид, что ее не заметил.

При взгляде на Кларенса и Этель казалось, что на дворе снова девяносто шестой, ведь два года назад таким же мартовским днем они отправились в свадебное путешествие в экипаже с развевающимися желтыми лентами. Тогда будущее новобрачных вызывало серьезные опасения. Теперь пожалеть можно было только тех, кто остался на крыльце и кричал им вдогонку: «Ну, с богом!»

Повозка исчезла вдали. Пыль улеглась. Ферму накрыла привычная тишина. Привычное оцепенение. Элис вернулась к виноградным шпалерам, залитым лучами слепящего солнца. К стойлу Мопси, которое, с золотом или без золота, все равно нельзя было вычистить, не взяв в руки лопату.

Вечером, когда виноградные лозы отбросили на землю резкие тени, Элис, взглянув на свои руки, увидела на ладонях паутинку черных линий и содрогнулась.

Ее сестра стала богатой и счастливой.

А что это дало ей?

Она не будет голодать. Ее родители не потеряют ферму. Но прошел целый год. Элис исполнилось двадцать. В ней проснулись новые желания.

8

Когда пришла весть из Сиэтла, Элис в тишине сидела на пороге кухни и, нежась в лучах солнца, читала Библию. Церковь на Шестой улице объявила конкурс на лучшую декламацию, и Элис внесла свое имя в список участников. Несколько лет назад, в те невинные времена, когда приз в три доллара казался целым состоянием, она как-то даже заняла первое место.

В этот раз Элис не видела мальчишку-посыльного. Не видела его пытливого взгляда, клетчатой кепки. Но когда она вошла в гостиную, Мойе и Пойе сидели будто громом пораженные. Они только что получили телеграмму, и это было странно – им никогда не приходили телеграммы. Заметив Элис, Пойе взял желтоватый листок бумаги, протянул ей и произнес только одно слово: «Этель».


Прибыли Сиэтл. Корабль уходит вторник.

Купили третий билет. Пришлите Кроху.


Элис чуть не подпрыгнула от удивления. Все как в прошлом году, только теперь это касалось лично ее. На этот раз Элис читала сообщение и отказывалась ему верить. Она вдумывалась в каждое слово, всматривалась в пробелы. Несколько недель назад, когда они паковали чемоданы, Элис предложила по ехать на север с Этель и Кларенсом, но Этель ей отказала. Этель отнюдь не была легкомысленной. Взять и передумать – это совсем не в ее привычках.

Мойе и Пойе были озадачены. Дейзи бушевала. У нее было много причин радоваться помолвке с Эдом Келлером, и, среди прочего, ее грела мысль, что она уедет, а занудная старшая сестра останется дома. Теперь Дейзи носилась по кухне, восклицая: «Кроха? Кроха? Кому нужна Кроха?» – таким тоном, будто это был философский вопрос, на который невозможно найти ответ.

Правдоподобная версия появилась только через несколько минут, но никто не высказал ее прямо. Первой об этом заговорила обеспокоенная Мойе. Этель и Кларенс, осторожно сказала она, женаты уже два года. В положении Этель возможно некоторое изменение, из-за которого ей может срочно понадобиться присутствие женщины. Но это было нелепо. Если все так, о путешествии не могло быть и речи. Клондайк шутя убивал дюжих мужчин. Губил целые табуны лошадей. Заставлял даже самых осторожных людей оступиться и сбрасывал их с высоченных гор. Сама Этель зимой рассказывала им о трагической судьбе юной красавицы из Фресно, не старше восемнадцати лет, которая последовала за мужем на север с двумя младенцами, завернутыми в одеяла. К несчастью, она недооценила суровость пути, и всего через две недели ей пришлось вернуться домой; на лице ее отпечаталось горе, а заворачивать в одеяла уже было некого.

– Поезжай в Сиэтл, – голос у Мойе был тихий и хриплый, – скажи Этель отпустить Кларенса одного. Она должна вернуться домой и жить с нами.

– Думаешь, я смогу ее убедить? – спросила Элис. – Если они с Кларенсом уже все решили.

– Она не в своем уме, – отрезала Мойе. – Один раз вернулась из Клондайка жива-невредима и теперь считает, что ей все нипочем.

– Но если она будет настаивать?

Они посмотрели друг на друга, и Мойе, уступив, отвела взгляд. Обе знали, что Этель обязательно будет настаивать. Мать и дочь понимали друг друга без слов. Но именно поэтому они поняли и еще кое-что. Обеим было ясно, что если бы Мойе любила больше всех не Этель, а Элис, она бы добавила: постарайся во что бы то ни стало привезти Этель домой, но если она будет стоять на своем и все равно поедет на север, то ни в коем случае не отправляйся с ней. Но Мойе не могла этого сказать. Ведь окажись она права и Этель в самом деле носит под сердцем ребенка и нуждается в помощи, Мойе никак не могла лишить ее этой помощи, запретив Элис ехать с сестрой. Пусть даже это ставило под угрозу жизнь самой Элис.

Наконец Элис нарушила молчание, освобождая мать от моральных терзаний:

– Поезд уходит завтра в восемь утра. К вечеру я уже буду в Сиэтле. Нельзя терять ни минуты.

Будто издалека до нее донеслись голоса Пойе, Мойе и Дейзи и тут же стали затухать, как отзвук крика медленно тонет в колодце. Элис окинула комнату и семью небрежным, даже немного злорадным взглядом. У задней двери замер ее вечный стул. Шаткий. Тонконогий. Светлая сосновая древесина сияла в солнечном пятне. Он был отодвинут от стола – так она его оставила, когда поднялась. Целую неделю Элис усаживалась на этот стул, развернув на коленях историю приключений Моисея. Теперь конкурс на Шестой улице придется пропустить, а заодно, быть может, весь следующий год – во всяком случае, она представляла все именно так. Не беда. Взамен она получит кое-что получше. Носки ее ботинок уже смотрели в сторону двери.

9

Поезд несся на север. Мимо ферм, мимо рек и нескончаемых миль высокой жесткой травы. За окнами тянулись зеленые просторы, а паровоз уносил Элис все дальше от дома – она еще никогда не уезжала так далеко.

В вагонах стоял страшный гвалт. Почти все места занимали молодые мужчины, жаждавшие примкнуть к золотой лихорадке. Они вставали коленями на сиденья и, перегнувшись через спинки кресел, говорили все разом. Они задавали друг другу вопросы и распространяли недостоверные ответы дальше по составу. С Элис никто не разговаривал. Мойе и Пойе боялись оставлять ее одну в шумной толпе и велели всю дорогу не отходить от их соседей – пожилой пары, оказавшейся в том же поезде. Но мужчины ее словно и не замечали. В лучшем случае извинялись, когда больно толкали в плечо. Они полагали, что Элис не имеет отношения к их полной приключений кипучей жизни. Тем хуже для них, ведь Элис, проведя восемь месяцев в компании Кларенса и Этель, стала ходячим справочником по всем деталям маршрута на север.

По крыше вагона, оставляя вытянутые отметины, застучали капли дождя. Поезд сделал остановку в Портленде, где на улицах была грязь, и Элис промочила ноги.

Наконец из сумерек, словно из засады, вынырнула конечная станция. На платформе собралась толпа: мужчины и женщины сплошь в серых плащах и черных шляпах, лишь кое-где разбавленных яркими пятнами. Но воздух все равно был полон каким-то радостным предвкушением, надеждой, побеждавшей пасмурную погоду.

У двери вагона Элис попрощалась с соседями и нашла в толпе Кларенса и Этель. Хоть повода сомневаться не было, она все же почувствовала облегчение – значит, Этель в самом деле за ней посылала.

– А вот и я! – закричала Элис, бросилась к ним и расцеловала обоих. Она решила оставить все расспросы на потом, а сейчас выказать боевой настрой. – Я так и знала, что вы будете слишком сильно по мне скучать. – Она оперлась рукой на плечо Этель и подняла ногу, показывая ботинок: – Смотрите, я уже вся в грязи. Разве не доказательство моей тяги к приключениям?

– Выброси их в ближайший мусорный бак, – сказал Кларенс. – Если они в Калифорнии не справляются, то на Аляске от них точно не будет толку.

Носильщик принес сумку Элис. Кларенс поднял ее и сделал вид, будто надорвал плечо.

– Не издевайся над ней, она столько к нам ехала, – пожурила его Этель и тут же обратилась к Элис: – Дома все здоровы?

Сестры взяли друг друга под руку и двинулись вдоль платформы, Кларенс за ними. Проходившие мимо мужчины из по езда с огромными рюкзаками за спиной явно были озадачены. Некоторые из тех, кто ехал с Элис в одном вагоне, узнали Кларенса и не сводили с него глаз. Теперь они поняли, что неприметная девчонка с бокового сиденья была из группы Кларенса Берри, но поняли слишком поздно.

– Нет, к сожалению, не все, – ответила Элис, возвращаясь к разговору с Этель и вместе с ней пробираясь к выходу. – У Дейзи тяжелая форма зависти. Просто чудо, что я успела уехать, пока она не выцарапала мне глаза. Жаль Мойе и Пойе. Боюсь, исцелить ее может только шикарная свадьба.

– Я не была уверена, что тебя отпустят, – сказала Этель. – Энни придет в ярость. Она летом приедет домой вместе с Уэнлин, а тебя не будет.

– Я совсем про них забыла, – честно призналась Элис.

Энни, двойняшка Элис, жила в Иллинойсе. Ее дочери Уэнлин было три года. Энни уже много лет откладывала поездку домой, а тут, когда о Кларенсе и Этель стали писать в газетах по всей стране, вдруг решила, что все-таки сможет выкроить время на летнее путешествие.

– Поверь, я это переживу. Но, знаешь, – из уважения к Мойе добавила Элис, – Мойе была бы совсем счастлива, если бы к приезду Энни и Уэнлин мы обе с тобой были дома. И в чем-то я с ней согласна.

– Правда? – сдержанно спросила Этель, не поднимая глаз. – Почему?

– Милая, ты нас так напугала своей телеграммой. Такая резкая смена планов совсем не в твоем духе.

Вот, – подумала Элис. – Видишь, как я расчистила тебе дорогу. Так в чем же страшная тайна? Я внимательно слушаю.

Мгновение казалось, что Этель сейчас честно все объяснит. Но она вдруг резко отвернула лицо от света.

– Жаль, что я вас напугала. Я не хотела. Просто твое предложение не выходило у меня из головы. А потом мы с Кларенсом увидели очередь за билетами на пароход, и я вдруг все осознала. Я пересказала Кларенсу наш разговор, и он сразу ухватился за эту мысль. Удивился, что мы сразу так не сделали.

Элис внимательно посмотрела на сестру. Она ей не верила. Но зачем Этель было врать?

– В любом случае я очень рада с вами поехать, – сказала она. – Ты, наверное, догадалась.

– Спасибо, Кроха, – откликнулась Этель после странной заминки. – Ты не представляешь, как я тебе благодарна.

Они ускорили шаг и стали спускаться по скользкой лестнице. Чем дальше они отходили от станции, тем больше вокруг все менялось: уличные знаки, дома, несвежий запах промокших шляп, будто кто-то сдвинул картинку на три дюйма в сторону, и теперь энергия и возбуждение шумной разношерстной толпы встречающих казались Элис немного гротескными.

Когда она радостно бросилась к сестре и зятю, она ожидала встретить такую же радость и, может, немного волнения. Но даже Кларенс выглядел подавленным; отстав шагов на десять, он уныло плелся позади.

Элис снова внимательно оглядела Этель: темно-синяя куртка плотно облегала грудь, рубашка и юбка без труда сходились на талии. Ничего не изменилось. Хотя, возможно, было еще слишком рано. Этель почувствовала ее взгляд. Ее губы дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но нет. Только лицо вспыхнуло от невысказанных мыслей. Она отвернула голову, и они пошли дальше.

10

Кларенс нагнал их за поворотом на Мэдисон-стрит. Оживленная улица была полна покупателей. По сторонам, словно миниатюрные луны, тянулись ряды круглых фонарей, мерцающие капли первого мартовского дождя на лету превращались в снежинки. В витринах громоздились пузатые мешки с мукой. На одной вывеске, явно только недавно выкрашенной, значилось: «Все для Аляски», а двумя дверями дальше расположился магазин «Клондайк», где толпились цилиндры и стояли низкие вешалки с меховыми шубами.

Когда они пересекали соседнюю улицу, группа незнакомцев, узнав Кларенса, выступила из тени и встретила его громкими возгласами. «Эй, – закричали они, – постойте-ка!» Быстро разойдясь в стороны, они тут же сошлись снова, обступив чету Берри. Их пальцы сжимали широкие поля шляп.

Оказалось, молодые люди всего лишь хотели поинтересоваться, не может ли мистер Берри сказать, в чем секрет добычи золота в Клондайке, какой маршрут он собирается выбрать, есть ли новости о «Банкер-хилле» и насколько это стоящее предприятие. Один худощавый парень пошел рядом с Этель. У него было красивое, широкое, чересчур подвижное лицо актера. На куртке красовался один из этих нелепых значков с надписью «Да, я еду весной!», так популярных по всей стране. Не сбавляя шага, он стал показывать значок Этель с напускной застенчивостью, которой та охотно поверила. Но Кларенс высвободил свою жену из рук незнакомца, рявкнул «До свидания, всего хорошего», и тот послушно оставил ее в покое. Но еще с полминуты стоял на тротуаре, размахивая руками и забавно выпятив толстую нижнюю губу.

Наконец все трое дошли до гостиницы и миновали большие двойные двери. В холле их провожали взглядами другие постояльцы, и в голове у Элис крутилось: вот что значит быть богатым, вот что значит быть богатым. Кларенс предложил поужинать в ресторане, где их должен был встретить Фрэнк. Однако Этель оборвала его и решительно отказалась. Нет, они с Элис возьмут еду в номер.

Они прошли мимо ресторана, и Элис лишь бросила тоскливый взгляд на бесконечные ряды пылающих канделябров и длинные столы, обставленные множеством стульев.

– Прости, – сказала Этель, не спускавшая с нее глаз. – Я знаю, что тебе было бы интересно поужинать внизу, но тут собрались такие грубые люди. Вчера в баре произошла ужасная драка. Кто-то заметил, как у одного человека из кармана вытаскивают билет на пароход, и через секунду двадцать здоровых мужчин уже лупили друг друга, и вся эта куча перекатывалась из стороны в сторону, будто ее притягивало магнитом. Говорят, под конец дошло до поножовщины.

Они поднялись по узкой лестнице в небольшой темный альков, пропитавшийся запахом кухни.

– Боюсь представить, что будет на маршруте, если уже здесь творятся такие дикости, – продолжала Этель. – Я думала, будет честное состязание, кто раньше доберется до Клондайка. Но, видимо, это женский взгляд на вещи.

– Нет, Этель, – поправила ее Элис, – просто ты хороший человек. Многим есть чему у тебя поучиться.

11

В комнате стояла огромная кровать с четырьмя столбиками по углам и белым, в тон снегу, покрывалом. Быстро оглядев мебель, Элис бросилась к окну. Ей еще не доводилось смотреть с такой высоты, и она чувствовала себя птицей. У самого стекла кружились крупные белые снежинки. В Сельме никогда не шел снег. Такого снегопада она не видала со времен их последней зимы в округе Пласер, когда ей было восемь. Она подумала о том, где она, как далеко это от дома, и ощущение полета стало еще сильнее, словно, чтобы попасть на север, в самом деле нужно было вскарабкаться вверх по земному шару. И подумать только, как много на свете незнакомцев! И все чем-то заняты. Над головой кто-то ходил, в коридоре слышались голоса, далеко внизу, под окном, на освещенной улице мужчины прокладывали в снегу зигзагообразные тропки. Через дорогу, в магазине «Все для Аляски», все еще продолжалась торговля, возле одной из тележек у входа нерешительный покупатель ощупывал высокую башню из одеял. Наконец он вытащил из стопки темно-красное лоскутное одеяло, расправил его и тут же преобразился, точно обретя пару огромных крыльев. Какое-то время Элис наблюдала за мужчиной как зачарованная, пока тот не исчез в отражении яркого света.

Это Этель зажгла лампу на маленьком столике. Она достала из ящика две салфетки, ножи и вилки и упала в кресло. Потом подняла руку к затылку и извлекла из пучка волос шпильку.

Элис заговорила о невероятном виде из окна, но Этель ограничилась парой рассеянных фраз – мол, согласна, действительно вид красивый.

– Мне сегодня столько всего надо записать в дневнике, – сказала Элис.

В ответ Этель лишь пробормотала что-то вроде «угу». Обычно ее молчаливость была приятна, тишина успокаивала. В детстве, когда все они жили в маленьком доме и две другие сестры бесконечно болтали, это особенно радовало. Но сейчас Элис начинала терять терпение. Если Этель есть что сказать, пусть она забудет про свою деликатность и прямо все скажет. Или она ждет, что Элис будет день за днем сидеть рядом с ней, наблюдать, как у нее растет живот, помогать идти по маршруту и молчать до тех пор, пока однажды вечером в продуваемой всеми ветрами палатке в медвежьем углу у нее на руках не окажется новорожденный младенец в потоках крови?

– Так чтó, – с легким нажимом проговорила Элис, – вы поссорились с Кларенсом?

Поворотный момент. Удивление на луноподобном лице Этель.

– Почему ты так решила?

– Когда я предложила поехать с вами, ты отказалась. Теперь ты говоришь, что увидела очередь за билетами и передумала. Но ты уж прости, мне кажется, должно было произойти что-то посерьезнее, чтобы вот так менять планы за три дня до отплытия парохода.

– У нас с Кларенсом все в порядке.

Лицо у Этель вытянулось, прямо как у Мойе, когда та нервничала. Элис поставила сумку на кровать и расстегнула застежку.

– Но ты ведь должна меня понять, – не отступала она. – Я подумала, раз Этель вдруг понадобилась компания, не значит ли это, что Кларенс…

– Элис, перестань. Я же сказала, что нет.

– Я тебя огорчила. Прости.

– Все в порядке.

Элис помолчала.

– А что тогда?

Этель сделала глубокий вдох.

– Ладно. Я просто не знала, как это сказать. (Элис замерла.) Я нездорова.

Значит, Мойе была права. Элис отпустила сумку. Заглянула в полные слез глаза Этель.

– Энни тоже была нездорова, и потом появилась Уэнлин. Для женщин это нормально.

– Нет. Я знала, что ты об этом подумаешь. – Этель явно встревожилась. – Дома все тоже так считают?

– Может быть, – смутившись, ответила Элис. – Во всяком случае, Мойе точно.

– Я говорила Кларенсу, что надо было написать: «Этель больна. Нужна помощь». Но нет, теперь я понимаю, вы бы все равно так решили.

– Милая, что значит больна? Чем больна?

Две шпильки, лежавшие у Этель на коленях, беззвучно упали на пол. Рыжий язычок огня дрогнул, в лампе звякнуло металлическое кольцо, и пятно света двинулось в неожиданном направлении. Его двигала Этель, и лицо ее блестело.

– Жаль, что тебе придется это увидеть, – сказала она. – Будет довольно мерзко.

Элис встала, преодолевая давящий ужас. Вслед за сестрой она прошла через холодную, темную комнату. В углу рядом с дверью стоял бочонок с неподходящей по размеру крышкой. Этель подняла ее. Свет выхватил из темноты груду смятой ткани с заскорузлыми бурыми пятнами.

– Так уже почти две недели.

Сначала Элис не поняла. Потом свет коснулся верхних складок. Мрак сгущался. Запах отхожего места. Жирный, влажный, землистый. Однажды она уже видела такую кучу смятых кровавых тряпок, и тогда с ней обращались так же торжественно. В памяти Элис открылась дверь спальни. Она снова оказалась в их первом доме в округе Пласер, в убогой лачуге в глубине леса. В семье Буш было четыре сестры, но у девочек мог бы быть и брат, вот только через год после рождения Дейзи маленькое существо отказалось расти внутри матери.

– Боже, Этель…

– Ничего страшного.

Верхняя тряпка все еще была влажной. Если поднять ее – что там? Вдруг из страшного бочонка выглянет крошечное сморщенное личико?

– Там ребенок?

– Слава богу, нет.

– А здесь? – Взгляд Элис скользнул по животу сестры. – Просто еще не…

– Я думала об этом, – хрипло сказала Этель. – Но я уже ничего не понимаю. У меня все время идет кровь и острая боль в боку. Кларенс сначала решил, что у меня аппендицит. Он был так категоричен. Когда меня осматривал доктор, Кларенс мучил его целый час, и в конце концов тот согласился, что небольшая вероятность есть. Слава богу, он оказался не настолько внушаем, чтобы тут же меня разрезать.

– Мы едем домой. – Элис была расстроена, но старалась взять себя в руки. Она вдруг всем сердцем встала на сторону Мойе. – Ты не выдержишь дороги. Ты как-то сказала, что переходить Чилкутский перевал все равно что карабкаться по ледяной лестнице. Если ты больна, ты этого не выдержишь. – Элис указала на бочонок: – Боже, Этель, представь вот это в палатке.

Но, к ее удивлению, Этель не обрадовалась такому совету. Она потянулась к затылку. Густые темные волосы буйными волнами упали до самой талии.

– Ты что, думаешь, я позвала тебя сюда, чтобы ты забрала меня домой? Если бы мне нужна была охрана на пути в Сельму, я взяла бы любого из здешних героев.

– Ладно. Тогда пусть Кларенс найдет нам комнату. Мы останемся в Сиэтле. Скажем всем, что ждем, пока потеплеет, и потом нагоним парней. Так бы поступили многие разумные люди, даже если они здоровы. А потом, в мае-июне, если тебе станет лучше, поедем дальше.

– Нет.

– Твой героизм доходит до глупости.

– Это опасное путешествие, – согласилась Этель. Упрек. Кому? – Ты имеешь право отказаться. Я злюсь на себя за то, что втянула тебя в эту историю. Я была не права.

Их взгляды встретились. Повисла пауза.

Наконец Элис заговорила:

– Я не боюсь дороги.

– Напрасно.

– А ты?

– Элис, я не могу остаться. Как тебе объяснить? – Этель вздохнула, но, как ни странно, этот вздох ее словно приободрил. В то же время она как будто наконец приняла решение рассказать сестре все. – Может, тебе это покажется глупым, но я чувствую, что нашла жизнь, которая мне по душе. И я не могу от нее отказаться. Я знаю, что в газетах я выгляжу нелепо, такая отважная и «несгибаемая», как все они пишут. Но во многом они меня понимают. Я правда все это люблю. – Она стояла в тени, но ее лицо светилось радостью человека, осознавшего себя. – Я столько лет чувствовала, что могу больше, чем от меня требуют. Я заботилась о вас, когда для Мойе и Пойе настали тяжелые времена. Я взяла на себя хозяйство и ни на что бы это не променяла. Но ничто не сравнится с тем пьянящим чувством, которое я ощутила, когда мы с Кларенсом впервые сошли с корабля в Дайи. Как будто стены вокруг меня рухнули и я наконец вырвалась на свободу. Я сразу стала видеть мир по-другому. Я дышала им, впитывала его, прикасалась к нему. Я прошла тридцать нелегких миль, управляя упряжкой собак. Я сама поднялась на Чилкут, упираясь в камни ледорубом. Это было великолепно. Будто я в самом деле на вершине мира. Я хочу снова вдохнуть этот воздух. Хочу снова почувствовать, что живу полной жизнью. Понимаешь? Вот в чем дело, Элис. Это апогей моей жизни. Моя молодость. Ее последние годы. И если я останусь в гостинице или вернусь в Сельму, я все это упущу и буду сожалеть до конца своих дней. Другого такого шанса уже не будет.

12

До отплытия оставалось двадцать часов. В кутерьме вещей и снежинок Элис разрывалась, не зная, как поступить. Она поклялась помочь своей сестре. Отправиться в путешествие вместе с ней и помочь ей пройти путь до конца. В ту ночь, ночь исповедей, она позволила словам Этель себя убедить и сказала: «Да, думаю, ты права, дорогая, мы не можем упустить этот шанс». Но на что она согласилась? Элис не переставала задавать себе этот вопрос. Вдруг этим обещанием она погубила свою сестру – или их обеих? От Кларенса не было никакого толку. Он не сомневался, что его жену не переубедить. Он согласился взять с собой Элис, чтобы она помогла Этель, и считал, что тема на этом закрыта. Элис была страшно на него зла. Впрочем, он был слишком жалок, чтобы злиться на него долго. Его занимали другие заботы. Еще в Сельме Элис слышала, что Кларенс очень боится плавания, боится моря. Но она не ожидала, что он скиснет у нее на глазах. С ним невозможно было разговаривать. Он открывал рот, только чтобы рассказать о затонувшей «Нэнси Джи». Или о затонувшем «Мехико». Он бесконечно говорил о трагической судьбе «Авроры», которая стала огибать остров неподалеку от устья реки Скина не с той стороны, на полном ходу налетела на риф и после двенадцатичасовой агонии затонула. «Все думаю о “Лунной радости”», – скорбно вздыхал он. Речь шла о дряхлом старом пароходе, и все они знали, что когда «Лунную радость» видели в последний раз, пароход кренился набок под углом в шестьдесят градусов и шел на запад навстречу шквальному ветру.

Утром перед отплытием Кларенс совсем сник и даже не притронулся к завтраку. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, а его жена вместе с сестрой копались в сумках с вещами. Они сложили тряпки для Этель, сосчитали таблетки морфия, и Элис не могла избавиться от ощущения, что такое начало путешествия не предвещает ничего хорошего. Слабый утренний свет старил комнату. Недопитый кофе стыл на столе в белых чашечках.

Когда в комнату вошел счастливый и возбужденный Фрэнк Берри, эта мрачность его озадачила. Но он счел ее не трагичной, а просто унылой и заявил:

– У вас такой вид, будто тут только что скончался какой-нибудь несчастный холостой дядюшка, которого мы даже толком не знали.

Наконец Этель мягко сказала, что пора, и им пришлось выйти на улицу и влиться в поток, двигавшийся в сторону пристани. На семью Берри поглядывали с любопытством. Кларенс Берри возвращался на собственные богатые прииски, а все остальные только собирались застолбить кусочек северной земли, людей на которой с каждым днем становилось все больше. Элис могла бы наслаждаться моментом, но ей не давала покоя тревога.

Вчера она отправила Мойе и Пойе телеграмму.

> Этель порядке. Как раньше. Отплываем «Берте».

Она старалась не думать о том, как дома воспримут эти загадочные слова. Она сама едва себя понимала. Пассажиры, шедшие впереди, один за другим поднимались по сходням, зажмуривались и сразу прыгали, словно перед ними была не палуба, а морская пучина.

13

Первая ночь на море, посреди этой подвижной синевы, так кружила голову, что не оставляла места сожалениям. Да, думала Элис, лежа на койке, Этель права – несмотря на опасность, этот шанс нельзя было упустить. На вторую ночь налетел ветер и началась качка. Теперь Элис казалось, что прав все это время был Кларенс и они непременно утонут.

Мужской голос в коридоре сказал: «На палубе конской мочи на шесть дюймов. В жизни больше не надену эти ботинки». Его спутник, проходя мимо двери, приглушенно ответил: «Не хочу тебя огорчать, приятель, но ты в них помрешь».

Тук, тук, тук, тук. Это в стену из соседней каюты, где жили Этель и Кларенс, стучала Этель. Элис повернулась на бок и дважды стукнула в ответ. Так они перестукивались уже много часов. «Я жива, а ты?» – «Пока да, а ты?»

Корабль резко накренился, и Элис закрыла рот рукой. На реках ее никогда не укачивало, но эта качка не шла ни в какое сравнение с речной. Едва понимая, что делает, она встала и, опираясь на стену, двинулась к выходу из каюты. Она открыла дверь, и ее тут же обильно стошнило прямо в коридоре, а ее соседка, женщина по имени Жанетт, направлявшаяся в Дайи к своему мужу-лавочнику, крикнула ей в спину: «Куда вы? Ку да вы?» В черном коридоре плескалась вода, заливалась в ботинки. Элис перебегала от стены к стене. Она не знала, куда идет, пока не заметила открытую дверь, из которой наружу лился мягкий свет.

Трое мужчин. Сгрудившись вокруг стола в свете керосиновой лампы, они пытались играть в карты, но колода все время выскальзывала у них из-под рук. Двое удивленно подняли головы. Мужчина, сидевший спиной к двери, повернулся на стуле. Некоторое время они молчали, потом самый низкорослый из всех, носильщик, кивком пригласил Элис зайти.

– Вот девчонка, готовая посмотреть рыбам в глаза. Такие нам по сердцу. Садитесь, мисс, мы не кусаемся. Этим пусть займутся акулы. – Тут он сообразил, чтó ляпнул, и ужаснулся. – Господи, не дай бог.

Они придвинули ей стул и представились. Элис огляделась. Это была мужская кают-компания, лишь немногим больше прочих кают и пропитанная тем же запахом гнили. Но на столе уютно горела лампа, ее свет отражался в зеркале, и Элис поду мала, что лучше остаться здесь, чем держаться за руки с Жанетт. Остальные двое мужчин оказались помощниками кока. По крайней мере, пока. Все трое признались, что в Дайи собираются сойти. Они купят все необходимое, сделают себе сани, перевалят через Чилкут и махнут прямиком в Доусон. Планы были у всех одинаковы. Правда, у моряков Элис не заметила ни того мальчишеского энтузиазма, какой был у мужчин в поезде и в Сиэтле, ни собственного жадного возбуждения. Они говорили о путешествии так, будто дорога сама расстелилась под ногами и у них просто не было выбора.

– Посмотрим, попадется ли нам какой-нибудь славный ручеек, – сказал один из помощников кока. – Может, даже кусочек Бонанзы. Говорят, Эльдорадо весь занят.

– Иногда возникают излишки, – сказала Элис. Сильная качка и страх смерти развязали ей язык. – У моей сестры есть излишек между пятым и шестым участком на Эльдорадо. Ее муж ошибся на сорок два фута, когда столбил свой участок. Когда ошибку обнаружили, излишек отдали ей.

– Бога ради, кто твоя сестра? – спросил носильщик.

– Этель Берри. Она жена Кларенса.

Они были поражены. Да ты богачка, сказали они, раз у тебя такие брат и сестра.

– Это они богачи, – со смехом возразила Элис. – А я ни кто. Просто младшая сестра. Хотела бы я быть такой же богатой.

Это было страшное признание. Она и сама не осознавала глубину своего желания, пока не высказала его вслух. Но эти мужчины ничего о ней не знали и приняли ее слова спокойно.

– А зачем они взяли тебя с собой? – поинтересовался носильщик.

Она рассказала им о проблеме Этель. Они отвели глаза. На судне были почти одни мужчины, и Элис была уверена, что эти трое никому ничего не скажут. Но как бы там ни было, казалось, что нельзя кривить душой здесь, в этой кают-компании, превратившейся в аквариум с людьми, где твоя жизнь в любой момент может оборваться, а рядом не будет никого, кроме таких же корчащихся тел.

– Черт возьми, если мы выживем, я бы на месте этих Берри набил тебе золотом все карманы, – сказал носильщик. – Ну и нахальный парень, везти с собой в Клондайк такую красотку. Тебе надо было остаться дома.

– Остаться дома? – взвилась Элис. Тут океан обрушился на иллюминатор, огонек в лампе дрогнул и потух. – Ни за что на свете!

Теперь они ею восхищались. Даже смотрели на нее с каким-то благоговением. В этом помещении только она одна светилась надеждой. «Берта» снова накренилась, ноги окатила ледяная вода.

– Господи, – простонал один из помощников кока, когда на мгновение его подбросило на стуле.

Все схватились за стол, который был прикручен к полу. Расставленные в стороны руки образовали аккуратный круг. Это походило на спиритический сеанс, будто они собрались вызывать духов. Может, своих собственных.

На прощанье мужчины дали Элис стакан бренди. Каждый отлил немного из своей фляги. Она взяла стакан и пошла на ощупь, выставив вперед свободную руку. Через несколько шагов она ударилась о стену, но корабль тут же выпрямился. Мимо ее ботинка проплыл бурый комок – утонувшая крыса. Элис двинулась дальше. Вода была черная: в прошлый рейс на судне перевозили уголь. Она старалась делать большие шаги, не зная, куда ставит ногу.

– Ваша сестра уже час стучит в стену, – сказала Жанетт.

– А вы что?

– Она стучит не мне.

Над койкой раздался мерный стук. Элис ответила. Этель постучала снова. И так до наступления дня.

14

Когда после океанского хаоса они наконец прибыли в Дайи, казалось, что континент принимает их с распростертыми объятиями. Узкая бухта захватила их и притянула к берегу. Нос корабля взмыл над гребнем волны, затем снова рухнул вниз, да так, что перехватило дыхание. Элис вслед за Кларенсом, Фрэнком и Этель поднялась на палубу. Она была вся в синяках, ее трясло, но при виде земли она почувствовала облегчение. Ветер трепал им волосы. Элис поцеловала Этель в мягкую щеку – медленно, как никогда раньше не целовала. Воздух кололся невидимыми льдинками. Небо затянули серые облака. Холмы пестрели вырубками, словно лоскутное одеяло. Зданий было совсем немного: пара-тройка магазинов, несколько гостиниц, отдельные частные дома и выцветшие палатки, сгрудившиеся в низине входами друг к другу, будто стараясь оградиться от всего, что их окружало. На окраине городка стояло еще больше палаток, рядом были свалены кучи бревен. Издалека можно было разглядеть ездовых собак в загонах и измученных лошадей, время от времени пускавшихся трусцой вдоль низкого деревянного забора.

Якорь упал в воду. Вскоре капитан корабля, Мак, прежде занятый другими делами, стал торопить пассажиров с высадкой, расхаживая по палубе. Пристани в Дайи не было. Перевозить вещи нужно было на плотах и лодках. Собаки, которые всю дорогу скулили, теперь, почувствовав свободу, вдруг стали испуганно прижиматься к ногам хозяев и лизать им руки. Лошадей стаскивали с корабля и заставляли плыть, а они громко ржали, били копытами и трясли головами. Палуба полнилась их теплым запахом, и стоило держаться от них подальше, чтобы не ляг нули. Кларенс сказал, что в прошлом году на корабле самую нижнюю палубу затопило на пять футов и все мелкие животные утонули, мохнатые трупы собак плавали под самыми крышами их клеток. Так что это путешествие, можно сказать, прошло гладко. Правда, Кларенс знал эти края лучше многих и говорил всем, кто был готов его слушать: «Собаки выживут, а вот лошади не созданы для здешнего климата. Считайте, они уже умерли».

Пришлось сделать не один заход, но наконец они справились со всем багажом. На берегу выстроилась целая батарея из ящиков и мешков. Элис и Этель уже заговорили об ужине: что лучше, заказать стол в гостинице или приготовить еду самим? Вдруг молодой парень, перекладывавший свои вещи, увидел, что стоит по щиколотку в воде.

– Господи! – закричал он.

Все сразу поняли, что это значит. Капитан ошибся. Он высадил их на берег во время отлива, а теперь море возвращалось назад. Всему багажу, всем припасам для путешествия, сложенным у самой воды, угрожала опасность.

По толпе прокатился возмущенный ропот, но времени злиться не было. Каждый мужчина должен был оттащить от воды тысячу фунтов провизии быстрее, чем припасы настигнет надвигающийся прилив.

На берегу, неторопливо вышагивая по песку и выкрикивая стоимость своих услуг, появилась группа носильщиков – в основном индейцы и горстка белых.

Элис, замершая на месте, вздрогнула, когда чья-то рука толкнула ее в спину, – это Кларенс подгонял их с Этель вверх по песчаному холму, прочь с дороги.

– Мы не можем помочь? – спросила Элис.

Но даже человек таких передовых взглядов, как Кларенс, взявший с собой жену и ее сестру, не готов был заставить женщин таскать ящики.

Тем временем среди морских брызг разыгрывалась греческая трагедия. У самой воды на бледно-желтом песке было свалено не меньше сотни мешков. Люди потратили на их содержимое все свои сбережения, брали деньги у своих семей. Топоры, кирки, мука, дорогостоящий сахар, бобы и соленое сало, меховые шубы, парусина для палаток. Если волны доберутся до этих запасов, все пропало. Смертные суетились под голубыми ледниками. Ветер разносил стенания хора.

Вдруг Этель вскрикнула и схватила Элис за руку:

– Смотри, это Джим! Как хорошо, что Кларенс его нашел. Носильщики всегда встречают корабль, но мы не знали, будет ли он с ними.

Джим был героем «дорожных баек», тем тлинкитом, который два года назад перенес вещи Кларенса и Этель через Чилкут во время их свадебного путешествия. Элис посмотрела на Джима. Было так здорово наконец увидеть того, о ком она столько слышала. Джим, в полном соответствии с рассказами Кларенса, поднимал мешок муки, самый тяжелый в багаже Берри, с таким видом, будто он совсем ничего не весил.

Вскоре настроение в их группе изменилось. Стало ясно, что для них опасность миновала: Кларенс, Фрэнк и Джим успеют спасти все вещи. Кому-то повезло меньше. Люди, которые путешествовали в одиночку и не могли заплатить носильщикам, были обречены.

Элис не могла отвести взгляд от молодого человека с грязными светлыми волосами до самых плеч. Он словно обезумел. Низко согнувшись, он тащил по песку один из своих ящиков. Потом обернулся и посмотрел на оставленные позади мешки. Бросил ящик. Взял один из мешков, закинул за спину, засомневался и вместо него взял другой. Тут его нога подвернулась на песке, и он медленно, нелепо свалился на бок. Он не закричал, только улыбнулся полуулыбкой, полной тихого ужаса.

Из суматохи вынырнул Кларенс и кинул к их ногам скатанную парусиновую палатку. Следом появился Джим с бобами и сушеными яблоками. Он кивнул Этель в знак приветствия. Потом подошел Фрэнк, бросил на кучу вещей ледоруб. Он отер пот со лба и проследил за взглядом Элис, все еще смотревшей на светловолосого мужчину.

– Целый год строишь планы, – сказал Фрэнк. – Готовишься не хуже других парней. А потом вам дают стартовый выстрел, и именно тебе в зад прилетает дробина.

– Мне так его жаль, – сказала Элис.

– Лучше уж так, – ответил Фрэнк. – Мы могли бы ему помочь, но это все равно что помогать забраться в клетку со львом. Сегодня он потеряет только деньги и чувство собственного достоинства.

Через два часа все было кончено. Ящики, оторванные от земли приливом, раскачивались на волнах. По мешкам с зерном расползались темные пятна. Высушенный лук на глазах снова впитывал воду. Топор, брошенный кем-то в неразберихе, медленно погружался в песок.

С неба повалил колючий снег. Носильщики, довольные тем, как прошел день, собрались вместе. Джим с уверенным видом расхаживал по берегу, то и дело вступая в разговоры.

Дневной свет постепенно иссякал, впитываясь в рыхлый песок. Берег начал пустеть. В этом краю победителей ждала та же убогая жизнь, что и побежденных. Город был так юн, что в нем еще не было фонарей, но окна домов все же светились гостеприимным светом.

Сестры уходили с берега одними из последних – Кларенс велел им подождать, пока он не найдет приличного места для ночлега. На берегу оставался только экипаж «Берты», моряки сидели вокруг костра, в котором, среди прочего, горели обломки вскрытых и выпотрошенных ящиков. Наконец Элис и Этель услышали свист Кларенса, означавший, что можно идти, и тут мимо, не заметив их, прошел Джим, он появился из просвета между двумя темными зданиями и двинулся вниз по холму, на ходу доставая трубку из жилетного кармана. К удивлению Элис, оказалось, что носильщик направляется к капитану «Берты» – тот, проявив истинную силу духа, оставил свой корабль, чтобы присоединиться к ужину у огня.

Этель уже начала подниматься по берегу, и Элис неохотно сделала несколько быстрых шагов, чтобы ее догнать.

Но тут она услышала у себя за спиной, как Джим с капитаном обмениваются радостными приветствиями. Элис обернулась. Джим опустился на песок рядом с капитаном и протянул ему полуоткрытый кожаный кошелек. Элис замерла на месте. Она никак не могла взять в толк, что все это значит. Джим так ее и не заметил, зато заметил капитан. Взяв кошелек, он обвел берег внимательным взглядом и увидел, что она на них смотрит. В его глазах читалась такая угроза, что Элис тут же отвернулась и пошла прочь. Какие дела могли быть у носильщика Кларенса с капитаном Маком? Но когда она отважилась обернуться в последний раз, они просто оживленно беседовали. Капитан, расслабленно покуривая трубку, указал на раскиданные по берегу остатки загубленных припасов и рассмеялся.

15

В отеле «Дайи», представлявшем собой лачугу с роскошной вывеской, Элис сказала Этель:

– Не поверишь, что я только что видела.

И она рассказала ей о капитане и Джиме.

Они были в холле не одни. Рассказ Элис услышал мужчина в кресле у очага, с головы до ног закутанный в шубу из бурого меха.

– А почему, по-вашему, капитан высадил нас во время отлива? – мрачно спросил он.

Этель и Элис его не поняли.

– Носильщики так зарабатывают, – презрительно сплюнул он. – Благодаря капитану Маку. Ты только что видела, как они дают ему его долю.

Вошел Кларенс, впустив внутрь холод снаружи.

– Послушай-ка, – сказала Элис.

Но когда она пересказала Кларенсу все, что видела, тот отмахнулся – дескать, это просто чушь.

Мужчина в шубе пожал плечами, встал и пошел к койкам на втором этаже, показывая, что не собирается тратить время на споры с Кларенсом.

Кларенс протянул к огню закоченевшие бледные руки, и Элис, дав ему время отогреться, снова вернулась к разговору:

– Кларенс, как ты не понимаешь? Ты разве не видишь, что это сговор?

Кларенс только хмыкнул.

– Но послушай, – не отступала она, все больше волнуясь, – я же сама видела, как Джим отдал капитану деньги.

– Джим с капитаном давно знакомы. Я уверен, у них про сто есть какое-то общее дело.

Элис хотела было и дальше настаивать на своем, но не решилась. Увидев, что она замялась, Кларенс смягчился.

– Когда я потерял ферму в Кингсбурге, – сказал он, – все вокруг надо мной смеялись. У меня не было денег ни на еду, ни на одежду. Я выглядел просто кошмарно. От меня несло хуже, чем от собак. Я был хорошим человеком. Умным. Работящим. Но никто этого не видел. Теперь я стараюсь относиться к людям так, как ко мне самому никогда не относились. Я сужу людей по их нраву. Внешний вид меня не волнует. Наверное, Джим кажется тебе совсем чужим. Да и капитан Мак не похож на жителей Сельмы. Но нельзя судить о нравственности человека по тому, насколько у него лощеные манеры.

Кларенс взглянул на нее с видом доброжелательного наставника. Как и мужчина в шубе, он хотел преподать ей урок. Но Элис возмущенно пробормотала:

– Ошибаешься. Я такая же, как и ты. Я тоже не сужу о людях по внешнему виду.

16

На следующий день на рассвете они впрягли четырнадцать отличных собак в пару купленных Кларенсом саней. Из лесной чащи они выехали на узкую заснеженную дорогу и лихо пре одолели первые легкие мили, отделявшие их от Доусон-Сити, центра золотых приисков и волшебного края двухэтажных домов и магазинов.

В упряжке было пять маламутов из Дайи и девять собак, приехавших с ними из Сельмы. Первыми санями правил Джим. Вторыми – Кларенс и Фрэнк. Среди мешков с припасами сидела Этель. Она предпочла бы идти пешком, но ее ожившее лицо все равно светилось от радости. Ей нравился снег, летящий в лицо. Сначала она держала в руке кнут, но потом отдала его Кларенсу: пусть она и знала, как с ним обращаться, но сейчас стоило поберечься. Элис бежала, путаясь в тяжелых юбках, то и дело рискуя отстать. Другие путешественники провожали их взглядами, полными тоски и отчаяния. Берри снарядились значительно лучше многих, на некоторых был только один слой шерстяной одежды, и они уже начинали замерзать.

На привале они поджарили свинину и оладьи на маленькой металлической печке. Собакам дали сушеной рыбы, но несчастных животных намеренно не кормили досыта, голодные они лучше слушались и бежали быстрее.

На следующий день дорога стала круче, а сильный ветер так и норовил сдуть их обратно. Они проехали мимо сдохшей лошади, которую, казалось, пытались оттащить в сторону, но ее ноги все еще преграждали дорогу. Потом мимо другой, она была при смерти, но еще дышала, и Кларенс, истратив пулю, довершил дело. Это было щедро с его стороны.

– Все еще веселишься? – прокричал Фрэнк сквозь ветер, подбежав к Элис, чтобы занять ее место рядом с братом. Она старалась помочь высвободить сани, зацепившиеся за выступающий из-под снега камень. Фрэнк с Кларенсом вместе навалились на сани, и те наконец сдвинулись с места.

– Мы с сестрами управлялись с фермой без единого брата, – защищаясь, сказала Элис. – Я привыкла к тяжелой работе не меньше всех вас.

Но, едва приготовив ужин, Элис повалилась на кучу шкур. Она записала в дневник расстояние, которое они преодолели, и имена всех, кто встретился им по пути. Теперь надо было заняться Этель. Кровотечение у сестры не прекращалось. Элис взяла заскорузлые грязные тряпки и кинула их в черный котел, где булькала кипящая вода. Потом стала мешать их длинной палкой, подобранной неподалеку. Когда они еще были в Сиэтле, Кларенс предположил, что на холоде кровотечение прекратится, но пока что его предсказание не сбывалось.

Ночью боль у Этель усилилась, и Элис стала прикладывать горячие компрессы к вздувшемуся, бугристому участку плоти ниже пупка. Когда компрессы не помогли, она дала сестре таблетку морфия.

– Я должна была заставить тебя остаться, – сказала Элис, отстраняясь. – Там, наверное, опухоль или какая-то внутренняя рана. Я начинаю подозревать, что тот доктор в Сиэтле был не так уж хорош.

Потом она задала вопрос, который раньше специально не задавала, щадя чувства сестры:

– Как ты думаешь, от чего это?

– Ты же знаешь, что я не знаю, – прошептала Этель.

– Прости.

Воздух в палатке был сырым и тяжелым от пара над котлом.

– Просто помоги мне добраться до хижины, – пробормотала Этель. – Вот увидишь, там я смогу отдохнуть. Буду как огурчик.

17

Через шестнадцать дней после отплытия из Сиэтла и через три после выезда из Дайи ухабистая дорога наконец закончилась. Это случилось 1 апреля 1898 года, ровно через год после то го судьбоносного письма, в котором Этель сообщала, что они с Кларенсом наткнулись на жилу. Все утро мела сильная пурга, а теперь, казалось, они очутились в самом сердце снежной бури. Деревьев вокруг не было, и ледяной ветер беспрепятственно хлестал по лицу и усложнял работу собакам. Впереди лежала долина Шип-Кэмп, а над ней высился главный рубеж маршрута – Чилкутский перевал.

Вдалеке сквозь снежные вихри можно было разглядеть веревки, тянущиеся вверх по крутому склону, почти вертикальному и очень гладкому. Казалось, держаться там просто не за что.

Снег облепил одежду, у каждой собаки по спине тянулась белая полоса. Пришлось остановить сани, чтобы стряхнуть снежную пирамиду, выросшую на мешках с припасами. Кларенс снял с головы шапку, аккуратно подняв ее над головой, как официант поднос. Потом опустил к груди, перевернул и несколько мгновений завороженно следил, как с нее валит снег.

Они потащились в долину. Там ровными рядами, образуя улицы, как в самом обычном городе, выстроились сотни палаток. Снаружи не было ни души. Вдруг прямо на них помчались две темные фигуры. На мгновение все опешили, но вскоре фигуры обрели форму, это какой-то мужчина гнался за мулом.

– Никто не переходил через перевал уже почти четыре недели, – прокричал мужчина в ответ на вопрос Кларенса. – Боюсь, вам придется подождать, пока не изменится эта дьявольская погода.

Мул побежал в обратную сторону, мужчина тоже повернул назад и на ходу добавил:

– Некоторые попытались, но уже через час возвратились. Такой ветер запросто сковырнет человека с утеса и зашвырнет прямо за облака.

Они проехали мимо другого призрачного силуэта, и тот указал Кларенсу на недавно освободившееся место: занимавшая его группа отчаялась и вернулась в Дайи, чтобы разбить лагерь там. Над ровным, пустым участком завывал ветер. Первым делом они вбили в снег колья. Затем развернули брезент и растянули его на шестах. Работали молча, кричать все равно не было смысла. Снег лупил что было мочи. К палатке подошел человек, умоляя дать ему еды, и они дали ему какие-то крохи. Потом кинули на снег сосновые ветви, собранные по пути, сверху – шкуры, широкие, как медведи, с которых их сняли. В центре палатки поставили жестяную печку, просунув длинный изогнутый хобот из скрепленных труб в отверстие в парусине. Элис развела огонь. Над головой по пологу палатки шелестел снег. Труба шаталась и громыхала. Ветер залетал внутрь, раскачивая палатку. Собак высвободили из упряжи и привязали к шесту. Фрэнк ушел и вернулся с двумя кабаньими головами, и собаки принялись рвать уши, рыла, маленькие прищуренные глаза, отчего по снегу разлетались красные брызги и розовые клочки мяса, похожие на гофрированную бумагу.

Буря не утихала весь день и на следующее утро тоже. Хмурое небо опустилось так низко, что казалось, будто все вокруг окутано дымом. Никто не знал, как надолго они здесь застряли, и Кларенс велел Элис экономить еду, а потом ворчал, получив только хлеб и бобы.

Ночью, пока Кларенс спал, Этель держалась за живот. Слезы текли по ее щекам и падали прямо на шкуры. Как бы она ни крепилась в течение дня, ей не удавалось до конца скрывать боль, от которой не помогали даже таблетки морфия. Не беспокойся, говорила она Элис, это пройдет. Элис даже не делала вид, что верит. Она, как и Кларенс, думала, что это непонятное кровотечение уже давно должно было прекратиться.

18

Третьего апреля, в Вербное воскресенье, они проснулись и увидели чистое голубое небо.

– Слава богу, – сказала Элис, – еще одного дня в этой палатке я бы не вынесла.

– Подумай, каково мне, – сказал Фрэнк. Он взял тарелку с бобами и недовольно поморщился. – Я сейчас должен столбить участки на пару с Генри, а вместо этого торчу здесь.

Вокруг них, в свете нового сияющего солнца, лагерь снимался с места. Путь через Чилкутский перевал наконец открылся, и все хотели оказаться в первых рядах. Элис собрала кухонную утварь и скатала шкуры. Она действовала быстро. Хорошо бы успеть подняться на перевал до полудня, думала она. Этель теперь двигалась заметно медленнее и осторожнее, и Элис попыталась сказать об этом Кларенсу, но того так захватила перемена планов, что он лишь отмахнулся и ответил, что ничего такого не замечает. Конечно, он ничего не замечал. Он хотел, чтобы его жена оставалась той же непобедимой Этель, которая прошла с ним по этому маршруту в девяносто шестом.

Когда они сложили палатку, Фрэнк сказал:

– Теперь не хватает только нашего проклятого носильщика. Может, он считает, что мы не работаем по воскресеньям?

– Джим все знает, – ответил Кларенс.

Они ждали, а снежная долина вокруг них пустела – люди собирали вещи и уходили. Через час наконец появился Джим. Фрэнк попытался взять его за руку и увлечь за собой, но Джим не позволил к себе прикоснуться.

– Он говорит, что никуда не пойдет, – крикнул Фрэнк, которого происходящее явно забавляло.

Джим, напротив, держался холодно и спокойно. Он напомнил Элис отца – Пойе тоже держался отстраненно, когда не хотел вступать в борьбу с недостойным противником.

Джим посмотрел в глаза Кларенсу:

– На перевале слишком много снега. Я бы не стал сегодня подниматься. Солнце жарит, и снег может сорваться в любой момент.

– Что это значит? – не понял Кларенс. – Ты отказываешься нести наши вещи?

– Я говорю, что снег, скопившийся за два месяца, вот-вот сорвется.

Казалось, Кларенс хотел ответить какой-то шуткой, но передумал. Он медленно обернулся и, прикрыв глаза ладонью, взглянул на неподвижные, сверкающие белизной горы.

Пока Кларенс медлил, явно отнесясь к словам Джима всерьез, Элис сгорала от нетерпения.

– Послушай, Кларенс, – тихо сказала она, – я бы не верила ему на слово.

Но Кларенс не обратил внимания на этот легкий укол.

– Не знаю, о чем вы там шепчетесь, – Фрэнк уже надевал на спину рюкзак, – но либо мы заново ставим палатки, либо ищем другого носильщика.

Элис внимательно посмотрела на Джима, вспоминая, как он смеялся вместе с капитаном. Джим ответил ей взглядом, полным откровенной неприязни.

Кларенс повернулся к Джиму и слегка озадаченно произнес:

– Ладно, давай разберемся. Ты говоришь, что солнце растопит снег? И снег пойдет вниз? Мы называем такое лавиной. Ты это хочешь сказать?

– Первый солнечный день после долгого снега. – Джим резко махнул рукой сверху вниз.

– Хорошо. – Кларенс пнул рулон свернутой парусины. – Ставим палатки обратно.

– Потому что он так сказал? – Доверчивость Кларенса все больше выводила Элис из себя. – Я сказала тебе, что видела, как Джим передавал деньги капитану на берегу в Дайи. Капитан высадил нас во время отлива, чтобы у носильщиков была работа, и Джим отдавал ему его долю.

Это было уже чересчур. Все внимание переключилось на Элис. В одну секунду, без всякого предупреждения, Кларенс рассвирепел:

– Довольно! Кто ты вообще такая, чтоб обвинять капитана?

Элис тут же пожалела о своих словах. Во рту появился вкус желчи. Вот она, благодарность за ее помощь. Она их всех ненавидит.

– Этель, а что думаешь ты? – уже спокойнее спросил Кларенс.

– Я думаю, – сказала Этель, – что нам стоит послушать Джима.

Целый час после этого разговора она сторонилась Элис. Но теперь решительно подошла к младшей сестре, которую только что предала, и сказала:

– Мы так экономили еду, что, может, сегодня устроим пир? Я бы достала яйца и консервированные абрикосы. Или ты считаешь, что я слишком с этим спешу?

Элис старалась не замечать обеспокоенного взгляда Этель. Сделала вид, будто все ее внимание поглощено котлом. Она выступила против Кларенса и Джима ради сестры, ради чести семьи Берри, но сестра и зять не нуждались в ее помощи, попросту отвергли ее. Из котла в лицо дохнуло паром, и Элис тихо сказала:

– Кларенс слушает не тех, кого надо. Попомни мои слова. Никакой лавины не будет.

Солнце светило вовсю. Вереница людей двигалась к началу перевала. Все были в приподнятом настроении, на санях радостно позвякивали бубенчики.

19

В полдень послышался грохот – казалось, он несется отовсюду. Взглянув на испуганное лицо Этель, Элис обхватила ее за талию, и они вместе выскочили из палатки. Снаружи все смешалось, и невозможно было понять, куда бежать. Прищурившись и приложив к глазам ладони козырьком, они старались разглядеть горы. Собаки словно сошли с ума, шерсть встала дыбом, с надрывным лаем они рвались с поводков. Воздух дрожал. Снежные вихри кружили сорванные с голов шляпы.

И вдруг все стихло. Элис и Этель наугад пробежали футов двадцать. Кларенса и Фрэнка нигде не было.

Какой-то молодой парень с яблоком в руке удивленно спросил:

– Лавина?

Вскоре вести с подножия перевала подтвердили: так и есть. Сотни людей завалило снегом. Наконец появились Кларенс и Фрэнк, оба с лопатами.

– Черт побери этого индейца, он был прав, – сказал Фрэнк, глянув на Элис. – Сегодня не ваш день, мисс Буш, готовьтесь посыпать голову пеплом.

Спасательные группы пробирались вверх, наугад разбрасывая в стороны снег – было непонятно, где находилась тропа. Расчищали там, где из сугробов торчали головы. Они высовывались из снега, словно из черепашьего панциря. Копали там, где горячее дыхание прожигало продухи в снегу. Из-под снега раздавались сдавленные крики. Кто-то заметил кожаную перчатку, наклонился, чтобы поднять, и тут же отскочил назад: в перчатке оказалась женская рука. Ниже было погребено те ло, вколоченное в снег, словно кол.

Найденные тела везли вниз на санях. Они не были похожи на обычные трупы: скрюченные, заледеневшие руки, выгнутые колени, разинутые рты. Они все еще бежали. Бедствие для них будет длиться вечно.

Элис представила среди этих тел себя. Смерть так близко. Она чуть не отправила всех на тот свет. И отправила бы, если бы не Джим.

Две соединенные палатки превратили в импровизированный морг. Элис направилась туда, чтобы предложить помощь, и Этель настояла, что пойдет вместе с ней. Тела лежали прямо на снегу. Владелец единственного рынка в Шип-Кэмп назначил себя главным и просил проходящих мимо людей заглянуть внутрь и попробовать кого-нибудь опознать. Но это было пропащее дело, поскольку в основном погибшие либо путешествовали в одиночку, либо все, кто их знал, лежали тут же. На носилках, сделанных из палок и курток, внесли еще два тела. Следом ввалились трое несостоявшихся героев – замерзшие, подавленные, готовые вот-вот расплакаться. Они два часа копали снег вокруг продуха, но раскопали только быка, мирно жующего жвачку в ложбине, которую он сам же вытоптал в сугробе.

День клонился к вечеру, но от потрясения, разлитого над белым простором, время словно замерло. Все были чем-то заняты, все боялись, что если работа закончится, они останутся лицом к лицу с тем, что случилось. Элис чувствовала, как внутри пульсирует унижение. Она взглянула на перевал из-под брезентового навеса, и ее вдруг пронзила мысль, что снег сошел ей назло.

Тел насчитывалось уже почти пятьдесят, но многие до сих пор оставались под снегом. Элис посмотрела на труп, лежавший у ее ног. Она знала этого человека. Носильщик с корабля. Он совсем не изменился. Торчащая борода. Плоть тугая и влажная, как у только что ощипанной курицы. То же ошеломленное выражение лица, как той ночью на «Берте», когда стены и пол ушли из-под ног. Он думал, что погибнет во время бури. Предчувствие обмануло его всего на три недели.

Со склона, держа на плече лопату, спустился Кларенс. Щеки так раскраснелись, будто кровь что есть силы била в них изнутри, стараясь вырваться наружу. Он тихо сказал несколько слов Этель, стоявшей на улице, потом обернулся в поисках остальных и увидел Элис.

– Элис, иди в палатку.

– Я помогаю в морге. – Она откинула прядь заиндевевших волос с мертвого лба носильщика.

– Знаешь, о чем я думаю?

– Ты на меня кричишь.

– Я думаю, что если б мы послушались тебя, то сейчас мы бы все были мертвы.

Он был в ужасе. Ему нужно было на ком-нибудь сорваться, чтобы не разрыдаться. Элис медленно повернулась и вгляделась в багровое лицо зятя. Между ними закружился белый пар – ледяное дыхание, вылетевшее вслед за словами.

Кларенс снова закричал, на них стали оборачиваться. Он сказал, что она должна выучить урок и не сметь больше ему перечить. «Как у тебя хватило наглости?!» Он завоевал видное положение в жизни, но любая ошибка может его погубить, погубить их всех. Наконец он замолчал, и это молчание означало: «Я даю тебе шанс сказать, что мне виднее».

Но она ничего не сказала, и тогда он схватил ее за руку и потащил к палатке.

Как только они зашли под навес, он толкнул ее вперед. Она споткнулась, перед глазами мелькнула железная печка, и, падая, Элис ударилась щекой. Она подняла глаза. Кларенс не хотел, чтобы она поранилась, но ему не было ее жаль. Она дура. Самое смешное, что Элис была с ним согласна. Она чуть их всех не убила. Но вместе с тем ее захлестнула горечь, ведь будь Джим порядочным человеком, она бы не стала в нем сомневаться, а если бы Кларенс больше думал о страданиях Этель, ей не пришлось бы ее защищать.

Элис коснулась щеки рукой. Из царапины текла кровь. Место чувствительное, будет синяк.

– Сиди здесь, – велел Кларенс.

Он развернулся, и снег захрустел под его сапогами.

Элис била дрожь, стучали зубы. Палатка пустовала десять часов, внутри был ледяной холод. Передвигаясь на четвереньках, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня прижимает ее к земле, Элис подтащила к печке сложенный в углу хворост. Ей не у кого просить защиты. Но положение может измениться. Гнев затуманил ей разум. Одна палка, две палки, три палки, четыре. Медленно и спокойно закоченевшие руки собирали растопку для огня.

20

Через четыре дня они свернули палатки, собрали вещи и присоединились к веренице людей, взбиравшихся на Чилкут. Передовой отряд погиб под лавиной. Те, кто тогда не успел или побоялся оказаться впереди и должен был идти следом, теперь устало плелись по той же дороге.

Кларенс, Фрэнк и Джим тащили еду, инструменты и все остальное. Элис и Этель нужно было поднять на вершину только самих себя. Гора перед ними резко взмывала в небо. Ровная белая дорога в три тысячи футов от подножия до плато. И снова, как и тогда, когда она в первый раз увидела этот подъем, Элис подумала: мы не справимся. Но они с Этель пошли вместе с мужчинами.

Поднимались гуськом, держась за направляющий трос. Чувствовалось, как он дрожит от хватки множества рук. Меховая шуба Этель огромным бурым пятном маячила у Элис перед глазами. Они прошли всего двадцать футов, когда Этель сказала, что ей нужно передохнуть, и всем, кто шел сзади, пришлось остановиться.

На самом деле по маршруту тянулись два троса, один для подъема, другой для спуска, и вторым сегодня уже дважды пользовались те, кто возвращался за новой партией мешков. Элис боялась, что их заставят отойти с дороги и встать к тросу для спуска, – никто не мог позволить себе топтаться на месте.

– Милая, – сказала она, пока ее не опередили, – если тебе нужно вернуться, давай вернемся.

Но Этель лишь глубоко вдохнула, нашла в себе силы подняться и, скрючившись, продолжила идти вверх.

Это было совсем не похоже на триумфальное восхождение девяносто шестого, когда у Этель был собственный ледоруб и она не отставала от молодых мужчин. Теперь же, через силу поднявшись на ноги, она вскрикнула, но – как всегда стоически – заглушила звук широким меховым рукавом.

На последнем участке пути ветер исцарапал Элис лицо, разреженный воздух не давал толком дышать. Снежинки не кружились и не падали, а сгущались перед глазами, заслоняя все вокруг. Добравшись до вершины, Этель, собрав последние силы, перевалилась через каменный выступ. Элис, тяжело дыша, последовала за ней.

Здесь, на вершине Чилкута, проходила граница между Америкой и Канадой. На плато уже теснились те, кто их опередил, а снизу все время прибывали новые люди. Прежде чем спуститься в Канаду, нужно было пройти через таможню, и, опасаясь, что приток неподготовленных путешественников приведет к массовому голоду, Канада обязала каждого, кто хотел пересечь границу, доказать, что он располагает провиантом на год вперед. Берри поставили палатку рядом с палаткой таможенников, над которой развевались красно-синие флаги.

Джим стоял у входа. Он курил резную трубку в виде прыгающей рыбы и выпускал дым, пахнущий сахаром и древесной корой. В кармане у него лежала плата за перевал – немалая сумма. Еще до подъема Кларенс заплатил ему куда больше то го, что обычно платили носильщикам. Почему нет? Разве он не спас им жизнь?

Этель стала помогать Кларенсу разводить огонь, а Элис вернулась к заснеженному горному гребню, где, как они думали, Этель могла обронить перчатку.

Когда она вернулась, Джим, все еще стоявший у входа в палатку, искоса на нее посмотрел. Элис решила было, что настал момент сказать ему то, что она не сказала Кларенсу. Сказать: «Ты был прав». Но взгляд Джима остановил ее. Он и так уже над ней насмехается, зачем унижаться еще сильнее? Проходя в палатку, она врезалась в его плечо. Он словно бы ненароком отступил на полшага в сторону и загородил ей проход – так это выглядело в глазах кого-нибудь вроде Кларенса. Но и Элис, и Джим понимали, что это не случайность.

Она нажила себе врага, хотя совсем этого не хотела. И еще хуже были неотвязные вопросы: кто стоит ниже в иерархии? Джим или она сама? В Калифорнии Элис ответила бы, что Джим, а здесь все отчетливее ощущала, что это она оказалась на самом дне.

21

Полотнища полога сомкнулись у нее за спиной. В палатке было тепло, как в коконе. Пусть стенки и провисали под тяжестью все сыпавшего снега, но в железной пасти печки ярко горел огонь. Этель лежала, пристроив голову на колени Кларенсу, ее рука покоилась у него на бедре. С самого Сиэтла у них почти не было возможности поговорить с глазу на глаз, о чем-то другом и речи быть не могло – впрочем, учитывая здоровье Этель, сейчас, возможно, было не лучшее время для интимных прикосновений. Элис задержалась у входа, сбивая снег с ботинок. Кларенс шепнул что-то в волосы Этель, встал и протиснулся мимо Элис. В спину ударил порыв злобного ветра. Элис не много подождала, потом, чтобы не выстудить палатку, скрепила полог специально принесенными прищепками.

– Куда пошел Кларенс?

– Проверить шесты на второй палатке, – неохотно ответила Этель.

– Разумно. Один сильный порыв – и нас унесет прямо в небо.

Элис опустилась на корточки возле огня. Настроение было ужасное. Впереди долгие месяцы на севере, с людьми, которые совсем не рады ее компании. Она оставила Сельму ради большого приключения, но стоило ли оно того? Она села на измятую шкуру – туда, где сидел Кларенс. Пошевелила кочергой поленья. Пламя взметнулось, всполох резанул по глазам.

– Дома, – сказала Элис, – мы бы сейчас мыли с Дейзи посуду.

– Если ты скучаешь по Дейзи, значит, дела совсем плохи.

Элис постаралась рассмеяться.

– Элис, – сказала Этель, – объясни, откуда у тебя этот синяк.

– Я же говорила, ударилась о печку.

– Скажи, что Кларенс тут ни при чем.

Элис молчала.

– Он тоже мне прямо ничего не сказал, – печально проговорила Этель. – Если это он, я его убью.

Ветер ударил в стену палатки, парусина вздулась и хлопнула. Сестры уставились на матерчатую стенку, ожидая, что палатка вот-вот рухнет. Но палаточные опоры выдержали натиск ветра.

– Пожалуйста, давай просто забудем этот ужасный день, – попросила Элис. – Мало того, что погибло столько людей. Каждый раз, когда я вспоминаю то утро, мне хочется себя ударить. Я старалась убедить Кларенса пустить нас на перевал. Если бы он меня послушал, мы были бы заживо погребены под снегом.

– Ты ведь не проводник.

– Стоило сказать мне об этом раньше, прежде чем я выставила себя дурой.

Элис отложила кочергу, опустила подбородок на юбку, натянутую между коленями. Стук снежной крупы по крыше палатки напоминал о Сельме, с таким же звуком о стены их дома билась сухая грязь. Молчание. Потом – рука на плече. Но внутри у нее ничего не шевельнулось. Не было ни благодарности за сочувствие, ни даже ощущения сестринской близости. Ее пронзала горячая тоска, которая была сильнее нежности.

– Элис, не расстраивайся. Я не вынесу, если ты будешь несчастна.

Рука погладила ее заплетенные в косы волосы.

Я ее мучаю, вдруг поняла Элис. Моя боль становится ее болью.

– Я не позволю Кларенсу плохо с тобой обращаться, – сказала Этель.

– Забудь. Нет, правда. Да и дело не только в Кларенсе.

Слова вырвались против воли. Она не до конца понимала, что делает, но ощутила тлеющий жар. Пробудился какой-то таинственный уголок сознания. Инстинкт говорил ей не останавливаться и смело идти вперед – мимо мира реальных чувств в мир чистых фантазий.

– А в чем тогда? – спросила Этель.

– Ты меня возненавидишь.

Это тоже была фантазия, но Элис уже не могла молчать.

– Ни за что, – ответила Этель.

– Я чувствую себя страшной идиоткой. Я хотела, чтобы мы поскорее перешли Чилкут, потому что думала, вы с Кларенсом поможете мне застолбить собственный участок.

Из горла вырвался смешок. Что она несет? Ведь это неправда. В то утро, перед сходом лавины, она думала только о своей усталости, думала об Этель, злилась на Кларенса за то, что он не поверил ее рассказу про Джима и капитана Мака. Но сейчас, еще не вполне ясно осознавая собственные цели, Элис изменила прошлое. Это было несложно. Она взяла мимолетную фантазию о богатстве, вроде той, которой поделилась с носильщиком и помощниками кока на «Берте», и пересадила ее в более плодородную почву.

– Милая, зачем тебе участок? – По палатке разлилась жалость. Вязкая субстанция, составлявшая любовь Этель. – Ты же знаешь, что мы с Кларенсом о тебе позаботимся.

– Знаю. И я очень вам благодарна. Но, понимаешь, Этель, при всей вашей щедрости я все равно никогда не смогу жить так, как вы. У вас будет свой дом, семья. У вас будет свобода, будет все, что можно купить за деньги. А у меня ничего этого не будет.

Что она говорит? Что она говорит? Элис словно вдруг опьянела. Все это одновременно было и правдой, и ложью. Но это был правильный шаг, судя по тому, как расширились глаза Этель, судя по ее взгляду, оценивающему, задумчивому и, что важнее всего, выражавшему готовность помочь.

– Погоди.

Элис отерла лицо и замерла в ожидании.

– Я хочу тебе кое-что дать, – сказала Этель. – Тебя это порадует.

Из-под платья Этель вынула клеенчатый кошелек. Открыла его. Извлекла и развернула купчую, исписанную размашистым чернильным почерком. Купчая на излишек между пятым и шестым участком на Эльдорадо. В последний раз Элис видела ее в Сельме, когда Кларенс заставил Этель показать документ Бушам и Берри, а сам вдохновенно сказал: золотоносная северная земля – это наше спасение.

– Я дарю ее тебе, – сказала Этель.

– Нет!

– Да, Элис. Я не люблю хвастаться, но я богатая женщина и могу сделать подарок родной сестре, если мне этого хочется. Кларенс мог отдать излишек кому-нибудь из своих братьев, но он отдал его мне, потому что я рисковала жизнью, отправившись с ним на север. Теперь по той же причине я отдаю его тебе.

– Он придет в ярость, – сказала Элис и добавила тоном истинной христианки и заботливой дочери: – Если уж кому ее и отдавать, так это Мойе и Пойе.

– Я найду другой способ позаботиться о наших родителях. Что касается Кларенса…

Что это? Секундная неловкость? Если и так, вскоре все смела волна более сильных чувств. Любви к младшей сестре. Вины за то, что вызвала ее в такое опасное место.

– Я расскажу обо всем Кларенсу, когда мы доберемся до хижины, – сказала Этель. – Когда он спокойно усядется рядом со своим золотом. А теперь перестань задавать вопросы и принеси перо.

Элис принесла перо. И чернила. Она едва сдерживала себя, старалась не выказать нетерпения.

Этель зачеркнула свое имя и сверху написала: «Элис Буш». Потом поставила дату и внизу свою подпись.

– Теперь нужно, чтобы бумагу зарегистрировал канадский чиновник. В архиве в Доусоне хранится дубликат. Но это уже начало.

Бесценный листок перешел в руки Элис. Она было запротестовала, бурный поток невнятных слов не оставлял места для ответа сестры. Но купчая принадлежала ей, и Элис ощутила острое наслаждение, она буквально чувствовала, как вырастают слова «Элис Буш», как она становится больше, чем была секунду назад. Она, другая Элис, властно стояла на вершине мира. Бурная радость волнами расходилась по воздуху, внутри эхом звучал приступ смеха, подобный тому, что напал на нее в прошлом году в Сельме, – только теперь все было ровно наоборот. Вместо потери – невероятная прибыль. Она даже не много собой восхищалась. После бесконечных тревог, унижений и зависти она разбогатела раньше, чем добралась до золотоносных ручьев.

22

На озере Крейтер Фрэнк Берри на ночь завернулся в меховую шубу, оставив снаружи только макушку. Утром они назвали его Санта-Клаусом, потому что у него заледенела борода. Правда, к полудню прозвище немного изменили, чтобы оно лучше подходило к его характеру, и Фрэнк стал «злым близнецом Санта-Клауса».

Одна из собак украла со сковороды самый толстый кусок свинины. Впору было разрыдаться, но кусок удалось спасти, а собака вновь проявила хитроумие и изобретательность – принялась просить прощения, понуро опустив нос и поджав хвост.

На озере Беннетт они увидели двух мужчин, которые остервенело ссорились, деля общее снаряжение. Один взял палатку, другой сани.

– А когда эти двое умрут, их, наверное, закопают в одной яме, – прокричал Фрэнк.

Разгневанные мужчины оглянулись и растерянно заморгали. Фрэнк хотел их задеть, но, судя по их ошеломленному виду, возможно, на самом деле спас им жизнь.

На озере Лаберж кнуты беззвучно рассекали вьюжную белизну, словно искусственную стружку внутри снежного шара. Элис шла рядом с Этель. Неожиданно передние сани резко свернули влево, причем Кларенс и Фрэнк изо всех сил подгоняли собак. Тут же мимо промчались вторые сани и тоже исчезли во мгле.

Элис и Этель двинулись следом, не понимая, что происходит, и лишь когда забрались на четвереньках на склон под взглядами трех мужчин и четырнадцати собак, они узнали, что под тяжестью саней начал трескаться лед.

Пришла весна. Ночью воздух заполнили взрывы и грохот, словно кто-то стрелял им в спину из револьвера.

Утром отколовшиеся льдины, наползавшие друг на друга, заблестели на стыках под ослепительным солнцем, а вода растапливала их по краям, разъедая лед. Уже появились широкие полыньи. Стоит выйти на лед, как ровная льдина выскользнет из-под ног. Ты упадешь. Окажешься под водой, и там будет не так уж глубоко, но ничего нельзя поделать с длинными, прозрачными льдинами шестидюймовой толщины – они наползут друг на друга и сомкнутся над головой, как крыша.

После завтрака, когда они складывали палатку, Фрэнк принялся дразнить Элис:

– Если б ты тогда умерла под лавиной, так и осталась бы незамужней.

Он искоса смотрел на нее, ожидая реакции. Он хотел позабавиться, сначала привлечь ее к себе, а потом отпугнуть. Фрэнк считал, что красивое лицо делает его неотразимым. Но мало ли что он считал. Элис никогда не привлекали самовлюбленные типы.

– Подумаешь, незамужней, – язвительно усмехнулась она. – Я чуть не умерла бедной.

На самом деле нет. Теперь уже нет. Произойти могло многое, но что ей теперь точно не угрожало, так это бедность.

Но для Фрэнка ее беспечный ответ имел другое значение. Фрэнк планировал добраться до приисков и начать мыть золото вместе с Генри. Однако сейчас, кроме инструментов и смелых планов, у него не было ничего. И он расслышал скрытый смысл ее слов, бьющих, словно пощечина. Бедной, как ты.

23

За весенним солнцем пришла оттепель, и каждый солнечный день срезал новый слой с верхушек сугробов. Болотная почва раскисла. Плотно спрессованный снег исчез, отчего кое-где уровень земли опустился на целых четыре фута. Грязь была коварной. Однажды они прошли мимо лежащего человека с вывернутой и, вероятно, сломанной ногой. Обменявшись с ним парой слов и оставив ему немного бекона, они двинулись дальше, а мужчина, прикованный к своему одеялу в красно-коричневую клетку, следил, как они удаляются, опершись локтем на пятачок оставшейся крепкой почвы на склоне холма.

Как только река достаточно очистилась ото льда, они смастерили из саней и деревьев, которые было проще всего срубить, два плота. На них поместили собак и все припасы. Этель наконец смогла сесть, вытянув ноги, и ей стало немного легче. Элис удалось установить на шатком плоту маленькую печку, подложив под нее две железяки. Развели небольшой огонь, и она на ходу исхитрилась приготовить гренки с бобами. От главной реки отходило столько ручьев, что иногда было невозможно понять, куда поворачивать. Тогда Кларенс брал пустую банку из-под молока, бросал ее в воду, и они плыли вслед за ней, полагая, что именно туда устремляется самое сильное и глубокое течение. Чаще всего так и бывало, и все очень обрадовались, когда им удалось обогнать несколько групп, оставивших их позади несколькими днями раньше.

Вскоре течение усилилось – значит, они подошли к порогам Файв-Фингер. Кларенс велел всем высадиться на низкий илистый берег. Они надели на собак ошейники, а сами долго тащили вещи, пока специальный человек за плату перегонял пустые плоты через пороги. Фрэнк недовольно ворчал. Но когда, поднявшись на крутой откос, они увидели, как лодка, шедшая следом, перевернулась вместе с пассажирами и всеми припасами, он прикусил язык. Позже, вернувшись на плоты, они проплыли мимо небольшого кладбища на пригорке, заросшем цветущей примулой. Добропорядочные граждане доставали тела из реки и хоронили их здесь. Правда, как мрачно заметил Кларенс, по крайней мере в одном случае это было самоубийство. Некий Сэм Реймонд трижды преодолевал эти пороги. Дважды он потерпел неудачу, но вернулся в Шип-Кэмп, заново закупил все снаряжение и снова попытал счастья. Потеряв все в третий раз, он сказал: «Что будет с Мэй и малышами?» – достал из кобуры пистолет и выстрелил себе в ухо.

Наконец 11 мая 1898 года группа Берри добралась до места назначения – Доусон-Сити. Плоты преодолели последний поворот реки, и путникам предстало невероятное зрелище. Это походило на волшебство: среди высоких, безжизненных гор скрывался город не меньше Сиэтла.

Он стоял на плоском, как горячий блин, пятачке земли между холмами. Всюду роились люди, у причалов теснились лодки, воздух был наполнен стуком топоров и визжанием пил, и все это громогласным эхом отражалось от скал.

Но чем ближе они подплывали, тем больше Кларенс нервничал. Вскоре причина стала ясна. Зимой – Элис слышала об этом впервые – у него на приисках случилась трагедия, умерли двое старателей. Как объяснял в письме Кларенсу Генри, от заражения крови или какой-то другой болезни. Зимой здесь умерли многие, и Кларенс признался, что тогда мало об этом думал, но теперь, приближаясь к месту, населенному столькими отчаявшимися людьми, похудевшими и потерявшими присутствие духа за долгую и темную зиму, стал беспокоиться. Он вслух размышлял о том, насколько хороший из Генри управляющий и верят ли ему на слово. А что, если за время его отсутствия старатели отвернулись от Берри, что, если его обвиняют в скупости? Те, кому повезло работать на Кларенса Берри, не должны страдать от голода или холода.

Двое молодых парней подтянули плот к берегу, и на лице Кларенса отразилось мучительное ожидание.

Но вот он поднялся на причал, назвал свою фамилию, Берри, и никто не попытался его задушить.

Кларенс почувствовал облегчение. Фрэнк был разочарован: он бы не отказался посмотреть, как кто-нибудь нападет на его брата. Но то, что последовало, когда они двинулись вглубь Доу сон-Сити, понравилось всем. Шумный город был набит под завязку – и теми, кто только что вернулся с приисков, и теми, кто впервые прибыл этой весной. Они пошли вдоль Главной улицы, где Кларенса и Этель то и дело приветствовали знакомые с прошлого года. В «Аукционерах Тернер и Ко» им предложили самим выбрать столик. Театр «Монте-Карло» с жаром предлагал свои услуги. Во «Фруктовой лавке Гандольфо» хозяин вышел из-за прилавка, чтобы пожать руку Кларенсу и женщинам. Элис шла под руку с Этель и улыбалась всем, кто улыбался им. На улице они увидели всего пару женщин, и то издалека, но, проходя мимо какой-то открытой двери, различили в глубине дома пение двух высоких женских голосов.

В табачной лавке, салуне «Нью-Йорк», гостинице «Тихий океан» и лавке с вафлями и кофе семью Берри приняли по истине по-королевски. Возвращение Кларенса сопровождалось всеобщими перешептываниями, но негодования заметно не было.

Если кто и собирался обвинять Кларенса в смерти двоих мужчин, подумала Элис, то точно не владельцы доусонских магазинов, имевшие виды на его деньги.

Тем не менее Кларенс не хотел рисковать. Он устроил целое представление: пройдя через весь город, он отправился на местное кладбище, чтобы почтить память умерших. Следующая дань была материальной – он заплатил владельцу саней, которые были наняты зимой, чтобы доставить тела с приисков вниз по замерзшей реке; заплатил за древесину для гробов; заплатил за гвозди. Нашел людей, которые выкопали тогда могилы, предварительно разведя костры, чтобы оттаяла земля, как это делалось при добыче золота, и на случай, если Генри об этом не позаботился, щедро заплатил и им тоже.

Когда все это было сделано, Кларенс вновь почувствовал себя свободным. Он смело смотрел вперед. До присков на Эльдорадо оставалось пройти всего девятнадцать миль.

На следующее утро Кларенс ворвался в комнату сестер в гостинице «Доусон», где они всю ночь проспали на настоящей кровати. Элис не обрадовалась его приходу, ей хотелось подольше спокойно побыть в комнате. Она сидела в кресле, подобрав ноги. Никогда еще она не чувствовала такой благодарности за изобретение мебели. Как же приятно есть за столом, а не пристраивать тарелку на коленях.

Этель проспала всю ночь и проснулась в хорошем настроении. Она уверилась, что ей просто нужно было вернуться к нормальной комфортной жизни, теперь она начнет поправляться. В последнюю ночь в палатке, когда Этель и Элис, вскипятив воду, мешали тряпки в котле, Этель сказала:

– Мне кажется, крови стало меньше. Может, что бы там ни было, оно все уже вышло.

Живот у нее оставался болезненным и немного вздутым. Элис тогда подумала, хотя не сказала об этом Этель: а вдруг это все-таки были симптомы беременности, просто ей потребовалось очень много времени, чтобы прижиться и закрепиться?

– Господи, – сказал Кларенс, отодвигая стул и садясь рядом с ними. – Как же хорошо наконец вернуться. Не знаю, чего я боялся. Люди вроде Фрэнка постоянно сбивают меня с толку. После Чилкута он только и делал, что нашептывал мне о разъяренной толпе, которая будет размахивать кулаками и кричать, что меня надо повесить. Кстати, мы от него избавились. Он ушел рано утром. Просил за него с вами попрощаться. Вчера он встретил в баре людей, которые собираются застолбить участок на Кварцевом ручье, сразу потерял голову и бросился собирать вещи, повторяя, что это его шанс. Он столько волновался и ныл, что Генри начнет искать золото без него, а теперь сам его бросил. Вот Генри-то разозлится. Правда, Генри зимой застолбил себе участок на Бонанзе, так что, думаю, Фрэнк просто хочет уравнять счет.

– А что насчет Джима?

Кларенс удивился. После истории в долине Шип-Кэмп Элис старалась не упоминать его имя.

– Он поехал к сестре в Музхайд. Приедет на прииски на следующей неделе. Джим хочет стабильного жалованья, а на добыче его платят. В этом смысле прииски лучше, чем работа носильщика.

– Насколько?

– Ты о чем?

– Мне интересно, сколько тут получают рабочие.

Этель бросила на нее осуждающий взгляд, будто Элис сказала что-то неприличное. Наверное, она все еще переживает из-за того, что отдала мне свой излишек. Но Кларенс ни о чем не подозревал и только взял с тарелки жены кусочек свинины.

– Больше, чем можно подумать, – сказал он. – Больше, чем я бы хотел платить. К слову, – он указал на остатки завтрака Элис, – надеюсь, ты это доешь. Вот уж что действительно дорого обходится. Эта свинья перешла через горы, чтобы оказаться у тебя на тарелке.

24

Дул арктический ветер, конечная цель их маршрута была уже совсем близко, а Дайи, хотя в это сложно было поверить, остался в пятистах милях позади, и все ощущали новый прилив бодрости. Желтое солнце стало большим самородком, только протяни руку, а земля под ногами в любой момент могла треснуть, обнажив длинные пещеры с сокровищами, как в древней арабской сказке. Им больше не нужно было самим нести вещи. В четверти мили за ними, с мешками и собаками, шли мужчины из Доусона, искавшие заработка. Теперь, когда рядом не было Фрэнка и Джима, Кларенс, казалось, расслабился. Этель шла рядом с мужем, и ей даже не приходилось всем весом опираться на его руку. Они выглядели счастливыми. Они улыбались друг другу. Конечно, им было приятно добраться до этого места – настоящей жемчужины, принадлежавшей только им одним. Когда они поженились, оба были бедны, но каждый видел в другом свет – так светятся трудолюбивые люди, которые не боятся работы. И они друг в друге не ошиблись. Сейчас оба думали именно об этом.

Указатель отмечал место, где ручей Эльдорадо отделялся от Бонанзы, и еще через пятьдесят шагов показалась хижина Берри.

– Смотри! – радостно воскликнула Этель. – Наш дом со всем не изменился.

Это была двухэтажная постройка из грубо обтесанных бревен, прочно вросшая в землю перед голым холмом. Простая. Крепкая. Такую нарисовал бы ребенок, если бы его попросили изобразить дом. Справа, судя по печной трубе, находилась кухня. К кухне примыкал открытый загон для собак.

Из трубы тянулась вверх закрученная темно-серая нить. Внутри коротко вспыхнуло рыжим – кто-то открыл и закрыл печь. В окне появилось широкое румяное лицо, потом настежь распахнулась входная дверь. На пороге, ухмыляясь, стоял Генри Берри, еще больше, чем обычно, похожий на Кларенса, если не считать лишних пятнадцати фунтов веса и позы: руки гостеприимно раскинуты в стороны, ноги расставлены, в глазах горит веселый огонек.

– Добро пожаловать в ваше скромное обиталище! Я съел всю еду, украл из земли все золото, уволил лучших работников и нанял на их место своих школьных приятелей. Пробовал заложить дом, но мне никогда не удавалось как следует подделать твою подпись, которую ты так предусмотрительно оставил в документах у местных властей. Заходите, что вы выпучили глаза. Я как раз проверял мясо. Последний шанс спалить хижину, пока за готовку не взялись женщины.

Генри сделал шаг в сторону и пропустил их внутрь. В этот момент он сложил с себя полномочия управляющего и, кажется, был доволен. Отвечая на его улыбку, все тоже заулыбались. Генри так сжал брата в объятиях, что оторвал от пола. Этель он почтительно поцеловал, словно королеву, если не считать откровенной ухмылки.

– Местный климат вам очень к лицу, мисс Буш, – сказал он затем Элис, и ее рука утонула в его огромных ладонях. – Я еще никогда не видел, чтобы леди с такой грацией носила комариные укусы.

Он еще ненадолго задержал ее руку, чтобы пожать, и в глазах у него, несмотря на насмешливые слова, светилось тепло. Наконец он перевел взгляд на пустоту у нее за спиной.

– Только не говорите, что вы потеряли беднягу Фрэнка.

– Он ушел из Доусона с большой компанией, с которой познакомился в баре, – ответил Кларенс.

Генри выругался.

– Вот мерзавец. Мы должны были вместе начать добычу. Я ждал его столько месяцев, а он не смог подождать один день?

Кларенс прошел мимо Генри, ему не терпелось осмотреть дом.

– Он сказал, что если хочешь, то можешь прийти к нему на Кварцевый ручей.

Здесь было чудесно. На других приисках они видели только крохотные хижины, просто лачуги, а Кларенс, как только у него появились деньги, выстроил дом, достойный его пре красной жены. Голые стены в большой комнате были бревенчатыми, отчего казалось, что находишься в дупле. Центральное место занимал грубый длинный стол со скамьями по сторонам, тут же поставили пару стульев. В углу, на синем плетеном овальном ковре, стояло кресло-качалка Этель. В задней части дома выгородили вторую комнату, маленькую спаленку с широкой кроватью, которая заполняла все пространство и даже упиралась в окно. Направо вдоль всего дома тянулась узкая кухня, которую Генри называл «камбузом».

Элис заглянула в камбуз, как раз когда пора было переворачивать говядину. Это было настоящее лакомство. Наверное, Генри специально для них купил мясо в Доусоне. У стены стояли большой мешок с мукой и бочонок с галетами. На полках сахар и чай. В небольшой миске дикие вишни, вероятно сохранившиеся с прошлого лета. Банки с молоком, консервированные фрукты и весь другой провиант, как ей уже объяснила Этель, будут размещены в кладовой. Элис оглядела железную духовку, которую в прошлом году установил Кларенс. На взгляд Элис, она была довольно хлипкой, но говорили, что даже в гостиницах в Доусоне духовки похуже. Внутри пекся огромный каравай. Элис взяла с полки над кухонным столом плетеную корзинку и щедро зачерпнула галеты из бочонка.

– Зря ты взял с собой этого хама, – все еще брюзжал Генри, когда Элис вернулась к остальным.

– Это решал не я, – сказал Кларенс, опускаясь на скамью рядом с Этель. – Па не отставал от меня всю зиму. Он близко к сердцу принимает злоключения нашего непутевого братца. Переживает, что Фрэнку все никак не улыбнется удача.

Генри фыркнул.

– И что, каково с ним путешествовать?

– Как с дизентерией, – ответил Кларенс.

Генри разразился своим знаменитым громоподобным хохотом. Кларенс с тонкой самодовольной полуулыбкой взял у Элис корзинку и съел целую пригоршню галет.

– Если поразмыслить, – сказал Генри, вытирая глаза, – может, пусть золото остается у Фрэнка, а я останусь с вами. – Он подмигнул Этель и Элис: – Я всю зиму смотрел только на грязных, замученных мужиков. Я совсем не против разнообразия.

25

Рассвело так быстро, будто солнце держало землю на поводке и вдруг резко притянуло к себе. Вчера вечером, когда от жаркóго остались одни кости, Элис расстелила шкуры прямо на скамье. Сейчас, проснувшись, она с большим облегчением вспомнила, что они уже не в палатке, а в хижине. Лавина в Вербное воскресенье, бесконечная дорога в снегу – все это казалось далеким прошлым. Взгляд скользнул по неровному деревянному полу. Дверь в спальню осталась приоткрытой, и Элис увидела Кларенса и Этель, спавших под целым ворохом одеял, – свернувшись клубком, они чуть ли не лежали друг на друге, так что это было почти неприлично. В палатке они так себя не вели. Но Этель как будто стала сильнее, к ней возвращалась былая бодрость. К тому же здесь они были хозяевами и, возможно, считали себя вправе этого не скрывать.

В другой части главной комнаты зашевелилась портьера из шкуры черного медведя, из-за нее возникла чья-то фигура. Это был Генри. Он прошел в камбуз и задернул за собой занавеску. Прищурившись, Элис могла разглядеть в зазоре между занавеской и полом его шаркающие ботинки. Она затаила дыхание. Вскоре из кухни донесся хруст зерен и аромат кофе.

Когда-то, особенно в тот год, когда Кларенс начал ухаживать за Этель, Генри приходил в их дом в Сельме каждое воскресенье. Там ему особенно нравилось садиться за органчик в гостиной и во весь голос распевать песни. Часто он приглашал спеть вместе с ним кого-нибудь из девушек – Энни или одну из сестер Смит, которые жили через дорогу и всю неделю только того и ждали, – и нарочно заглушал их своим голосом. Сначала казалось, что это просто случайность, но постепенно отчаянная борьба за первенство приводила к тому, что оба певца переходили на крик. Тогда Генри, согнувшись от хохота, падал на клавиши, а несчастная девушка стояла рядом и только краснела.

Однажды, когда братья пришли в гости, дома, кроме Этель, была только Элис. Кларенс и Этель ушли на прогулку, так что Элис и Генри вдвоем пошли к канаве и сели в прохладной тени старого кипариса. Генри стал говорить о себе. О своей жизни, о том, какой из него выйдет фермер. На секунду Элис с радостным замиранием сердца подумала, что он так проявляет к ней интерес. В яркой вспышке света она увидела себя в белом платье у алтаря рядом с Генри, который вот-вот должен стать ее мужем. Но когда она уже почти в это поверила, Генри вдруг признался, что неравнодушен к ее двойняшке, Энни. Он сказал, что считает ее милейшей девушкой на свете и приходил к ним вместе с Кларенсом только для того, чтобы ее увидеть. Он объявил, что много работает и копит деньги, – все, что обычно говорят в таких случаях. Потом он взглянул на Элис, ожидая ответа, и ей пришлось сказать: «Боюсь, Энни нравится Уильям Карсвелл». Генри кивнул и заговорил о другом, больше ни словом не обмолвившись об Энни.

Сейчас на завтрак Элис подала тосты с лососем и консервированные персики – приятное разнообразие после бекона с бобами, их обычной еды на маршруте. Генри откинулся на стуле и обвел всех повлажневшими от прилива чувств глазами. Зимой, долгими темными днями, сказал Генри, он иногда думал, что сходит с ума, в сучках на стенах ему мерещились лица клоунов. Как хорошо, что наконец есть с кем поговорить. Он был готов бесконечно слушать обо всех опасностях их путешествия.

– Ну, Сиджей, – назвав старшего брата домашним именем, Генри похлопал его по плечу, – не буду врать, что я не смог бы извлечь из этого выгоду, но мне больше нравится, что ты жив и твое состояние при тебе, а я уж постараюсь помочь тебе его истратить.

Генри и женщины взяли чашки с кофе и вышли наружу. Яркое солнце освещало лиловые холмы, ручьи искрились в его слепящих лучах. За столом Элис так и подмывало спросить: а где мой излишек? Где тот кусок земли между пятым и шестым участком, купчая на который спрятана у меня под платьем? Но она не решалась заговорить об этом, пока Этель не объяснится с Кларенсом.

Земля вокруг была изрыта множеством ям. Это шурфы, объяснил Генри, стоя на гравийной дорожке и указывая на ямы. Они начинались в двадцати шагах от входной двери, и по их расположению было видно, как лихорадочно велась работа.

– Тебе лучше остаться, – сказала Элис, заметив, что Этель следом за ней спускается с крыльца.

Но Этель мягко ее осадила:

– Я уже столько прошла. Я хочу увидеть свои участки.

Генри подвел их к ближайшей яме и с гордостью показал результаты своей работы. Яма была такая узкая, что в нее помещался только один человек, и уходила вертикально вниз на восемнадцать футов. Над ней, как и над многими другими ямами, была поставлена деревянная лебедка с небольшой косой крышей, защищавшей от дождя систему металлических блоков и ведро с крепко привязанной веревкой. Рядом с ямой возвышалась небольшая горка гравия, выкопанного из недр земли, а в гравии блестело золото. Почти у каждой ямы лежала такая кучка, чаще всего накрытая парусиной, прижатой к земле несколькими камнями. Лед на ручье уже растаял, а значит, ближайшие несколько месяцев работники будут промывать в нем этот гравий, чтобы отделить золото и сложить его в мешки.

– Это похоже на детскую игру, – сказал Генри, ведя их от ямы к яме. – Будто копаешь туннель в Китай. Но на самом деле, скажу я вам, это совсем не игра. В таком климате добыча – суровая работа. Ничего общего с Калифорнией. Здесь земля замерзает почти на весь год. Там, где хочешь копать, приходится разводить костры. Когда дрова догорают, хватаешь лопату и стараешься работать как можно быстрее. Раскопаешь, может, примерно фут – и снова упираешься в замерзшую землю. Тогда снова разводишь костер, ждешь, пока он догорит, раскапываешь еще фут, и так по кругу. И все это время ветер дерет лицо, а пальцы и уши чуть не отваливаются от холода.

Впрочем, сказал Генри, по сравнению с остальными у них было одно преимущество. Он подвел Элис к куче металлолома, на деле оказавшейся паровым механизмом – собственным изобретением Кларенса, которое они этой зимой начали использовать вместо костров.

– Работает так, – объяснил Генри, – наполняешь эту металлическую бочку водой и разводишь под ней костер. Вода кипит, пар идет в этот шланг, и ты просто направляешь насадку туда, где решил копать. Гораздо удобнее, чем отогревать землю прямо огнем. Это и точнее, и не надо постоянно убирать пепел и мусор. Умный у меня братец. – Генри понизил голос, бросил взгляд на Кларенса, который присел на корточки у шланговой насадки примерно в десяти футах от них, и добавил: – Когда он был маленьким, мы думали, он просто тупица. Кто же знал, что нытье и бесцельное шатание – ранние признаки гениальности.

Из пяти палаток, стоявших на обнаженном холме, появились наемные рабочие, и вскоре прииск ожил. Они не копали ямы. Как сказал Генри, это была зимняя работа. А летняя работа – промывать гравий и отделять золото. Мужчины сгрудились у шлюзов, тянувшихся вдоль ручья на сорок футов и напоминавших миниатюрные деревянные желоба для спуска леса, только вместо леса был гравий. Гравий лопатой кидали на верхнюю часть шлюза, а потом ведро за ведром поливали водой из ручья, чтобы он быстро сошел вниз. Бесполезная грязь и камни уходили вместе с водой, но тяжелая порода, содержавшая золото, оставалась на грубых досках шлюза. Дальше этот остаток зачерпывали лотком. Потом рабочие шли к ручью, набирали в лоток воды и приступали к последней стадии очистки. Пара умелых движений – и смесь в лотке закручивалась, образовывая маленький водоворот. Легкие частицы выносило наружу, но тяжелое чистое золото оставалось внутри.

Над ручьем разносились крики и хохот с соседних участков, где шла та же работа. В небо поднимался грязный дым от костров. Вниз по течению уплывал пустой гравий. Вскоре из дома вышел Кларенс и, на ходу поцеловав Этель в щеку, ушел быстрым шагом и смешался с рабочими. Элис обратила внимание, как он сразу слился с остальными, стал просто одним из многих: то же сложение, те же движения. Из общей массы его выделяли только две красные полоски любимых подтяжек.

Генри взял Элис и Этель под руки и провел их по третьему, четвертому и пятому участкам на Эльдорадо. Примерно в полумиле вниз по течению ручья показалась хижина Антона Штандера на шестом участке. Они с Кларенсом были равноправными партнерами, Штандер был так же богат, как Берри, но трудно было догадаться об этом, взглянув на его жилище. Крыша провисла и покрылась зеленым мхом, труба покосилась. Перед дверью, словно перед входом в логово зверя, валялись какие-то кости.

– Не сосчитать, сколько темных зимних дней я провел со всем один, когда некому было составить мне компанию, кроме Штандера, – прошептал Генри и, дивясь сам себе, покачал головой. – Это все, что вам нужно о нем знать. Особенно когда это говорю я, ведь от друзей я требую ужасно мало.

И, чтобы избежать встречи, они повернули назад.

Разговор зашел о других соседях – кто из них остался на зиму, а кто уехал. Элис не знала этих людей. На обратном пути они обходили новые ямы, и она задумалась: может, у меня под ногами моя собственная земля? Решив, что если не вдаваться в подробности, то вопрос можно задать и при Генри, Элис спросила:

– Это тот самый знаменитый излишек в сорок два фута?

– Излишек Этель? – переспросил Генри. – Мы его про шли, он вон там.

Этель смутилась. Похоже, она неверно истолковала слова Элис и подумала, что та решила ее подтолкнуть. И, не успела Элис ее остановить, как она сказала:

– Теперь он принадлежит Элис. Я ей его подарила.

– Что-что? – Генри приложил ладонь к уху, потом повернул голову, и на шее у него обозначились две глубокие морщины. – Вот это тебе повезло. Я сидел здесь всю зиму, и мне никто ничего не дал.

Элис так опешила, что даже не нашлась с ответом. Этель, видимо поняв, что ей не стоило так сразу во всем признаваться, тоже молчала. Собаки у загона, завидев их, стали рваться с привязи, расшатывая колышки. Наконец Элис обратилась к Генри:

– Я думала, у тебя есть свой участок на Бонанзе.

– Есть, – кивнул Генри. – В декабре я позволил себе отлучиться на пару дней и застолбил пятьдесят восьмой участок на Бонанзе. Ты бы как-нибудь сходила на него посмотреть, оно того стоит. По ценности примерно как кусок ледника в двух шагах от Северного полюса.

У дома Этель оставила их и пошла обратно к ямам. Конечно, она хотела найти Кларенса, прежде чем Генри повсюду растрезвонит новость.

Оставшись одна, Элис почувствовала, что сгорает от стыда. Она злилась на себя за то, что начала этот разговор. Злилась на Этель за то, что та неправильно ее поняла и слишком рано открыла правду. Злилась на Кларенса, представляя, как он прямо сейчас воспримет эту весть. Она раскрыла дневник, но тут же отложила его в сторону. Потом достала почтовую бумагу, решив написать, что они добрались, но не смогла придумать даже радостного приветствия. В голове снова зазвучали гневные слова Генри, но на этот раз ее собственный голос резко ответил: очень жаль, что ты провел здесь всю зиму и думаешь, что кто-то тебе что-то за это должен. Очень жаль, что ты полгода, как нянька, караулил золото своего брата. Очень жаль, что ты поверил, будто если ты все серые дни напролет с ноября по март выкапывал гравий, промывал его и держал в руках золото, то теперь оно принадлежит тебе. Очень жаль, что ты так и не выучил американский урок: не имеет значения, на какой земле ты спишь и что ты добыл из нее собственными руками, значение имеет только одно – бумажка с текстом на английском. Имя, дата и подпись – как на той купчей, что лежит у меня в клеенчатом кошельке.

26

Вечером, после ужина, который прошел в напряженном молчании, Кларенс резко встал, опрокинув стул:

– Пойдем, Кроха. Хочу с тобой поговорить.

Элис недоуменно взглянула на Этель, но та, казалось, тоже не понимала, что происходит.

– Идем, – рявкнул Кларенс. – Пока комары не совсем озверели. – И добавил мягко, но так же властно, когда Этель двинулась было вслед за сестрой: – Этель, ты сегодня уже много ходила. Останься.

Третий участок, четвертый, наконец – пятый. На холме, словно призраки, выступали из тумана палатки рабочих. Вода с шумом перекатывалась по камням. Кларенс достал из-под жилета деревянный колышек, сделал метку на одиноко стоящей ели и ногой вбил колышек в грязь. Потом вытащил из кармана веревку.