# Мотыльки Психеи

Андрей Бутко

Книга-интрига, книга-загадка. Она понравится внимательному, вдумчивому читателю. Поначалу читатель будет озадачен, возможно, вообще ничего не сможет понять, но и герои тоже никак не могут понять, что с ними происходит. Им кажется, что они на грани безумия. Когда все проясняется, оказывается, что все еще сложнее, чем можно было ожидать. И что теперь делать? Выход, конечно, находится, но…

Психология, мистика, философия, метафизика, сны, воспоминания детства и, конечно, любовь, которая прекрасна, но всегда все усложняет, тут все переплелось в единое яркое завораживающее полотно.

И вечные вопросы. Вроде такого: кто я? Или: хотелось вам когда-нибудь вернуться в прошлое, чтобы изменить там что-нибудь? Исправить ошибку, сделать другой выбор, сказать то, что не сказано, повернуть в другую сторону? А если бы реально представилась такая возможность, вы бы точно стали возвращаться и менять? Ведь это может изменить всю вашу дальнейшую жизнь. И кардинально! Уверены, что все-таки хотите этого?

## Глава 1

«ДОЖДЬ НАД БАРВИХОЙ»


То лето выдалось на удивление жарким. И на удивление благодатным: днем жара, солнце шпарит вовсю, а ночью – проливной дождь, прямо настоящий тропический ливень, который смывал весь дневной зной и пыль, и к утру земля и вся густая зелень лип, тополей, рябин, берез и сирени в саду у изгороди приобретала удивительно насыщенный сочный цвет и, казалось, просто дышит чистотой и озоном.

В такие ночи я раздевался догола и в восторге выбегал в темноту сада, чтобы слиться с этими теплыми обильными струями, поливавшими землю с черных небес. Если мне не хватало напора этих струй, вставал под поток, хлеставший из слива с угла крыши дома, который по силе и мощи больше походил на водопад.

Это было лето 1996 года. Я снимал дачу, а вернее, половину обычного деревенского дома в Шульгино, в трех километрах от станции «Раздоры» и в четырех километрах от станции «Барвиха». С этой деревней меня связывали ностальгические воспоминания детства – мои родители снимали тут дачу пятнадцать лет подряд, даже чуть не купили здесь дом, тогда это было вполне доступно, и в этих местах прошло все мое счастливое летнее детство и детство моего младшего брата.

И вот в один из таких жарких дней меня навестила моя Тетушка, дабы скрасить мое одиночество, приготовить племяннику что-нибудь вкусное и полезное и просто немного развеяться, вырваться из пыльного, изнывающего от духоты города и отдохнуть на природе пару-тройку дней. Тетушка моя – женщина высокая, статная, всегда с аккуратной короткой стрижкой, весьма мобильная, веселая, компанейская и легкая на подъем, да и по возрасту всего на десять лет меня старше. Одно название, что Тетушка. При этом она еще и выглядела моложе своих лет. Тетушка отлично готовила и сама любила вкусно поесть, да и выпить под хорошую закуску могла с удовольствием.

…14 июля, воскресенье, утро

В то утро мы с Тетушкой собрались пойти искупаться на Москву-реку. Небо было чистым, и день обещал стать очередным знойным. Да, это был обычный яркий июльский день, воскресенье, и ничто не предвещало, что этот день станет для меня поворотным, то есть в буквальном смысле перевернет всю мою привычную, накатанную и, в общем, довольно спокойную жизнь предоставленного самому себе свободного разведенного мужчины накануне сорокалетия. Именно с этого дня начало происходить нечто, что стремительно привело меня, без малого, на грань безумия и отчаяния.

Идти до реки было километра четыре – сначала по деревне, потом дорога шла через широкое поле к чудному высокому сосновому бору с кустами орешника в подлеске, на опушке которого снимали в свое время «Анну Каренину» с красавцами Лановым и Самойловой в главных ролях. Потом надо было пересечь железнодорожные пути у станции «Раздоры», перейти Рублевское шоссе, пройти по маленькой площади перед зданием местной администрации и спуститься вниз вдоль оврага с крутого берега к реке, в этом месте чистой, спокойной, прозрачной и не очень широкой – метров сто пятьдесят-двести.

У меня был складной велосипед, и обычно я садился на него, заезжал по дороге в конце деревни в «сельмаг», запасался пивом на целый день и ехал на речку. Но велосипед был один, поэтому мы с Тетушкой чинно отправились на реку пешком, прихватив с собой отцовскую надежную военную плащ-палатку защитного цвета, чтобы использовать ее как подстилку на травянистом пляже.

Привычно зайдя по дороге в магазин и затарившись пивом, мы прошли по дороге, обсаженной с обеих сторон кудрявыми тополями, через поле к сосновому лесу и вступили под его прохладный полог, наполненный смолистым духом и поскрипыванием стройных рыжих стволов, покачивающих в недоступной голубой высоте мохнатыми верхушками под мягким теплым летним ветерком.

Настроение было прекрасным, легким, солнечным, как и весь окружающий мир, радовавшийся звонкими голосами птиц, теплу, солнцу и благодати лета. И надо признаться, к моему стыду, это настроение не смог омрачить даже Тетушкин рассказ о произошедшей на днях трагедии, о взрывах в московских троллейбусах, в результате которых пострадало почти тридцать человек. («Ты что же, разве не слышал?» – «Я тут редко включаю телевизор, Тетушка».) Всё это было как-то далеко от этой прозрачной благодати, тишины и покоя. Словно это случилось в каком-то другом мире и в другой жизни. Где люди были погружены в политические дрязги и гибли в Чечне. А ведь мы находились всего в семи километрах от МКАДа.

Мы шагали по дорожке под тенистым покровом векового бора, похрустывая попадавшимися под ноги круглыми, раскрывшимися врастопырку коричневыми сосновыми шишками. Перешагнули стальные рельсы безмолвной и безжизненной в этот час однопутки, оставив справа безлюдную, притаившуюся под соснами высокую платформу с серыми буквами «Раздоры» на высокой перекладине, потом пересекли Рублевку, дождавшись разрыва в плотном потоке чадящих машин, прошли мимо скромного здания местной администрации, где, не покладая рук, трудились чиновники-миллиардеры, продававшие некогда общую местную землю, и спустились сквозь заросли черемухи и рябины на пока еще не проданный бережок Москвы-реки.

Прошли немного вдоль по берегу в сторону небольшого молодого, прозрачного от жары соснячка, где была удобная широкая поляна, заросшая густой травой. Тетушка ткнула пальцем: «Тут», и я раскинул поверх зашелестевшей травы прямо на солнышке свою универсальную плащ-палатку. Спуск к воде в этом месте был удобным, песчаным, течение реки неторопливым, а теплая, чистая и прозрачная вода казалась удивительно легкой и ласковой.

Остудив свои тела в этой нежно поглаживающей кожу плавно текущей влаге и спрятав в ней поглубже в песочке в тени склонившегося над водой куста ракиты свои пивные запасы от жары так, что из воды торчали только металлические крышечки, мы улеглись на плащ-палатку и стали поджариваться на солнышке, прихлебывая прохладное пиво, а начитанная Тетушка вспомнила, откуда взялось такое странное название этой местности – «Раздоры».

С ее слов получалось, что еще чуть ли не в шестнадцатом веке вышел спор между монастырскими крестьянами нашего села «Шульгина» и соседскими крестьянами непонятного села Луцкого из-за тутошнего леса – чей он и кто может в нем дрова рубить. И дошло разбирательство этого раздора до самого верху, и пришлось даже Ивану Грозному тот спор, тянувшийся почти десяток лет, разрешать и восстанавливать справедливость, и признать Шульгинских хозяевами леса.

И где теперь тот монастырь и те Луцкие крестьяне? Может, они вымерзли без дров подчистую, пока шло разбирательство, а вот название, поди ж ты, осталось. А что касается леса, то тут есть некая тайна – вот почему в этой стороне, где станция, стоит высокий вековой сосновый бор вдоль всей железки, а с другой стороны поля лес, в который уткнулась одним своим краем деревня Шульгино, тянущийся до МКАД, явно молодой, смешанный и перемежающийся хвойными посадками? Что с ним случилось? Вырубили под корень во время Второй мировой для неотложных военных нужд или какая другая беда случилась?

Причем лес этот, пожалуй, был староват для двадцатилетнего послевоенного, каким я его увидел первый раз в детстве, а для стопятидесятилетнего, который, по идее, должен был уже вырасти на выгоревшей пустоши после наполеоновского нашествия, если верить безумной теории о применении атомного оружия, чтобы выгнать Наполеона из Москвы, пожалуй, чересчур молод. Вот поди разберись! Да, много тайн и секретов хранят эти места.

Я стал переворачиваться со спины на живот и вдруг почувствовал, что в мои ребра уперлось что-то твердое. Камень, что ли? Я заглянул под плащ и обнаружил в густой траве… книгу в твердом коричневом переплете. Я извлёк ее из-под плаща и прочел на обложке: «Пространственно-временные парадоксы», автор – профессор А. А. Бартеньев, издано в 1932 году. Удивительно, кто тут мог забыть книгу, да еще такую, а не какой-то пляжный детектив?

Я продемонстрировал Тетушке книгу: «Посмотри, Тетя, на что ты нас уложила! Давай-ка глянем, что там пишут». Я откинул обложку и увидел выцветшую фиолетовую печать: «Библиотека Клуба Профкома совхоза Барвиха», клуба, который располагался в замке Мейендорф, «замке баронессы» или просто «замке», как его называли местные жители, рядом с санаторием «Барвиха», где поправляли здоровье первые лица ЦК КПСС.

Однако книга была в приличном состоянии, сухая – похоже, забыли только сегодня, не затрепанная, несмотря на преклонный возраст – сверстница моей матушки, видно, ее не часто брали в сельской библиотеке. Да и как она вообще попала в сельскую библиотеку? И когда? Кого она могла там заинтересовать? Да, по-моему, и библиотека, и сам клуб не работают уже с начала девяностых.

Я с интересом распахнул книжку на первой случайно открывшейся странице и прочел громко, чтобы развлечь Тетушку умными научными мыслями:

«Кроме распространенного взгляда на время как на некую субстанцию, существуют взгляды, которые предлагают рассматривать время как ноумен, т. е. произведение ума. Например, Кант сформулировал эту идею так: «время – внутренняя форма, привносимая в мир наблюдателем».

Так, весьма любопытно! Я продолжил:

«Этот постулат предполагает, что ни прошлого, ни будущего не существует. Эти представления – просто образы нашей памяти и сознания. Прошлое – информация, прошедшая через наше сознание и переправленная в информационное поле. Будущее существует только в нашем воображении. Строго говоря, существует только неуловимое настоящее. Настоящее состояние материальной Вселенной. И с этим трудно не согласиться».

«Идея, что физически прошлого нет и быть не может, справедлива, если под этим прошлым имеется в виду объект, застывший в положении и состоянии, которое было 10-34 сек. назад. Ясно же, что в постоянно изменяющейся вселенной объект не может «застыть». Внутренние процессы физического тела, состоящего из атомов, не имеют права на остановку».

«Если электрон зависнет в некой точке своей орбиты, сохраняя прошлое состояние объекта, тело тут же исчезнет, поскольку именно орбиты электронов создают макро-объем. Раз частицы ушли из прежнего положения, то прошлое, как объектное состояние, исчезло. Оно невозможно. Возможно лишь текущее объектное состояние, которое человеческое сознание оценивает как сиюминутное, т. е. существующее в настоящем. Представления «раньше-позже» служат фоном для выделения сознанием фигуры «сейчас».

То, что мы называем «стрелой истории», это всего лишь субъективное ощущение. И возникает оно, когда сознание делит воспоминания об объектах и состояниях на условные последовательности, применяя к ним определение «раньше-позже» или производя сравнение образа всей истории в целом с сиюминутностью. Потому «стрела истории» не есть непрерывная стрела последовательностей, а лишь их сознательный образ с точки зрения «раньше-позже». Да и то, если приглядеться, становится ясно, что это не непрерывные последовательности, а весьма дырявые, фрагментарные дискретности».

«Конечно, человек может строить архитектурные памятники, которые будут стоять веками, писать книги и передавать знания и информацию из поколения в поколение. Но в конечном счете над всеми законами материального мира находится ваше сознание, способное к оживлению, а вернее, представлению перед вашим Внутренним Оком разных фрагментов бытия в виде образов, а всё, что воспринимается как единственно верный факт, на самом деле есть ваше чисто субъективное убеждение в истинности этого образа.

Мы уже говорили, что в информационном поле Земли работают удивительные законы, связанные с сознанием человека, с силой его мысли, внимания и самоощущения «Я» в целом. Реальность – очень гибкая и субъективная штука, больше похожая на волшебство, чем на то, к чему мы привыкли и что хотим видеть».

Тетушка, поначалу было притихшая и вслушивавшаяся в текст, со словами: «Какая-то занудь, это не для пляжа и не под пиво», отвернулась от меня в сторону леска. Я возразил: «Да ты послушай, ведь это интересно, и язык простой, популярный!» И пролистнул несколько страниц.

«Таким образом, мы можем отойти от представления времени как линейного процесса и рассмотреть другую концепцию движения событий, связанную с постоянным процессом «оживления» пережитых индивидуальных версий реальности и сотворения новых, чисто умозрительных, которые формируются из общего информационного поля, этакого «котла воображения» всех участников действа под названием «жизнь сознания на Земле».

Видя полное отсутствие интереса со стороны Тетушки, я отложил книгу и решил вернуться к ней как-нибудь потом, на досуге, а пока открыл еще одну бутылочку пива и завел разговор о том, что мне через пару недель исполняется сорок лет и надо бы подумать, как будем отмечать.

Так мы лежим, болтаем, пивко потягиваем, и вдруг на голубое небо набежали тучки. Тетушка говорит: «Ого, похоже, будет дождь!» «Не, – отвечаю, разомлев, сквозь томную дремоту. – Дождь бывает по ночам, а это так – облачка, сейчас разойдутся». Но, однако, начинает задувать ветерок, и небо хмурится быстро и тревожно.

«Давай-ка собираться, – говорит мудрая Тетушка, с тревогой вглядываясь в темнеющее небо. – Как бы не ливануло сейчас». Я нехотя поднимаюсь, все еще не веря в неприятный исход, и тоже смотрю на тучи. «А может, пронесет? Пойдем, вон, в сосенки переждем. Думаю, это ненадолго», – и начинаю собирать вещи.

Но только мы успели зайти под жидкую хвою молодых сосенок, как хлынул ливень, да какой! Не хуже ночного! Но в отличие от моих любимых теплых ночных струй, этот обрушил на нас непонятно откуда взявшуюся ледяную воду, а потом еще и начал сыпать горохом града, от которого жидкие сосенки никак не спасали.

Мы с Тетушкой, как были в купальных костюмах, накрылись с головой плащ-палаткой и стоим под сосенками, ждем, когда стихия утихнет. А она и не думает утихать, барабанит градом, поливает мощным холодным потоком на наше импровизированное укрытие, да еще и яростными порывами ветра задувает снизу под нашу палатку, студит голые ноги.

Народ весь с пляжа уже разбежался, но у них-то нет такой непромокаемой надежной плащ-палатки, а у нас есть. Стоим, ждем, подмерзаем. Скоро начинаем понимать, что уже околеваем от холода, а конца этому бедствию не видно. «Давай-ка, Тетушка, – говорю, – валить отсюда. Наверху у шоссе есть магазин, можем попробовать там укрыться и переждать ливень!»

И мы подхватываемся и, не вылезая из-под палатки, бежим как можем, мешая и толкая друг друга в тесноте плаща, сквозь струи дождя, выглядывая в щель между бортами палатки на залитую по щиколотку водой тропинку, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не свалиться в грязь. Так, с горем пополам, и добежали до магазина, вломились внутрь, а там уже и без нас мокрого народу с пляжа поднабилось. Высунули головы из ворота плаща, стоим, как двухголовый огр, оглядываемся, дрожим, как цуцики, не можем согреться, хотя в магазине душно от набежавших пляжников.

А магазинчик маленький, с одной стороны от входа до упора в противоположную стену – стеклянный прилавок со всякими колбасами, сырами и прочей гастрономией, а с другой стороны во всю стену стеллаж с хлебобулочными изделиями, чипсами и прочими нехитрыми снеками. А за спиной двух девушек-продавщиц, снующих за прилавком, зеркальный стенд со спиртными напитками.

Я говорю Тетушке: «Если немедленно не выпить водки, то так и не согреемся, а еще и заболеем, не дай бог!» Мудрая Тетушка кивает и начинает под плащ-палаткой натягивать на себя подмокший сарафан. Я, дождавшись окончания ее облачения, выпускаю ее на волю из-под плаща, а сам, шурша мокрыми полами, иду к прилавку, и, высовывая руки из прорезей, беру литровую бутылку водки, большой круг полукопченой колбасы, изрядный сектор ноздреватого сыра, банку маринованных огурцов, кирпич хлеба со стеллажа и так еще, кое чего по мелочи.

И прошу еще у девушек пару пластиковых стаканчиков. Девушки, глядя на мои покупки, участливо предлагают мне длинный нож, чтобы нарезать закуску, но я гордо отказываюсь – что-что, а нож-то у меня всегда при себе, мой надежный острый пчак в расшитых кожаных ножнах!

Устраиваем наши закуски на маленьком столике у прилавка для упаковки покупок, расстилаем пару бумажных салфеток, я отрезаю смачные ломти колбасы, сыра, хлеба, открываю банку с огурцами. Отвинчиваю крышку у бутылки с водкой и набулькиваю ее прозрачное содержимое в легкие стаканчики. Стукаемся белым пластиком и выпиваем за наше здоровье.

И тут оказывается, что водка мало что только не горячая – настоялась на стеллаже в жару! Ужас! Я подхватываю бутылку, завинчиваю крышечку и прошу девушек поставить нашу бутылку в их большой холодильник, а лучше в морозилку. Девушки – молодцы, понимают нашу беду и, смеясь, запихивают бутыль в холодильник. Ну вот, первый стакан мы уж как-нибудь допьем теплым, а уж дальше пойдет из холодильника худо-бедно! А пока закусим. И вроде бы и есть-то не хотелось, а под водочку, да с холода, аппетит разыгрался не на шутку, и я только успеваю подрезать колбаску и сырок, высовывая по локоть руки из разрезов все еще мокрой плащ-палатки.

После следующего тоста тепло уже побежало по жилам, начинаем чувствовать, что холод отступает, дрожь утихла, и появляется ощущение, что становится заметно теплее, и вообще – жизнь налаживается! Пожалуй, скоро можно будет натянуть штаны и вылезти из плащ-палатки.

Когда стаканчики опустели, одна из продавщиц выдала мне мою бутылочку из холодильника, и второй налив был уже заметно прохладнее первого, но бутылку я снова вернул в холодильник. Так, за приятным импровизированным застольем и непринужденной беседой, скоротали часок и заметили, что народу в магазине стало ощутимо меньше, а дождь на улице заметно ослабел.

Еще через полчаса над Рублевкой в разрывы между туч опять пролилось солнце, и можно было покидать наше временное уютное убежище, хотя уходить уже как-то и не очень хотелось. Но надо двигаться дальше. Мы забрали свою холодную бутылку из холодильника, собрали закуску и, поблагодарив девушек-продавщиц, выкатились на улицу. Солнце уже опять пригревало, от подсыхающего асфальта поднимался прозрачный пар, настроение было умиротворенным, расслабленным и бездумным.

Согласившись, что на мокрый берег речки возвращаться уже не тянет, мы перебежали Рублевку и двинулись мимо деревянных заборов, за которыми прятались в кустах сирени деревенские домики, в сосновый лес в сторону дома.

Углубившись в бор, дышащий свежестью и терпкими ароматами мокрой листвы орешника и сочной травы, мы натолкнулись на тропинке на двух девушек лет двадцати восьми-тридцати, в бриджах и легких, совершенно сухих, как ни странно, блузках, которые, озабоченно озираясь по сторонам, о чем-то горячо спорили, размахивая руками. Одна была худощавой, высокой, светловолосой, со спортивной фигурой, но, увы, не очень привлекательной, с длинным унылым носом, а вторая, яркая брюнетка, была невысокой, крепкой и, пожалуй, чуть полноватой, но с симпатичным личиком и с живыми черными глазами.

Я был в превосходном, приподнятом состоянии духа, настроен весьма дружелюбно и готов к открытой коммуникации и новым знакомствам. Поравнявшись с лесными спорщицами, я участливо спросил у девушек, не нужна ли им помощь знатока здешних мест, если они не могут сориентироваться, куда идти, и не ищут ли они тут волейбольные площадки. Про площадки я подумал, взглянув на высокую спортивную девушку.

Но оказалось, что девушки ищут не волейбольные компании, а как раз наоборот, некое живописное лесное озеро в районе санатория «Барвиха». Вот до станции «Барвиха» они доехали, углубились в лес и теперь не очень понимают, куда идти дальше. «А на что же вы рассчитывали, когда ехали сюда, не зная, куда идти от станции? – удивился я. – Вам тут в лесу без надежного проводника не обойтись!» Я был полон энтузиазма поменять планы и направиться не в сторону скучного дома, а дальше, по пути приключений и новых авантюр.

Но для начала надо было проверить новых знакомых на перспективность дружеских отношений. Я достал из-под плаща початую бутылку водки, стакан и ломтик сыра. Плеснув в стакан водки, я предложил: «Давайте за благополучное путешествие и за знакомство! Кстати, как вас зовут?» – и протянул стакан брюнетке. Ее веселые темные, даже черные глаза как-то мне сразу глянулись.

«Ирина», – представилась брюнетка. Быстро переглянулась с подругой, затем бросила взгляд на Тетушку в промокшем от непросохшего купальника сарафане и задержалась на моей расплывшейся физиономии, торчащей над воротом военного плаща цвета хаки, скрывавшего меня до самых пяток, и, очевидно, наш экзотический вид ее не смутил. Она спокойно, без лишних кривляний взяла стакан и, заглянув в него и потянув носом, бодро и быстро отхлебнула, сморщилась и передала недопитый стакан подружке.

Я в восторге от такой непосредственности тут же выдал ей добрый кусок сыра на закуску. Высокая, немного помешкав, тоже выпила и просипела на выдохе: «Света», и тоже мгновенно была вознаграждена другим кусочком лакомства. Я, не мешкая, достал из сумки второй стаканчик, зная, что Тетушка не станет пить из одной посуды с незнакомыми людьми даже все дезинфицирующую водку, и, налив в него из бутылки, передал Тетушке, представив ее: «Это моя тетушка, Нина Павловна, а я просто Андрей».

Тетушка недовольно посмотрела на меня, потом на стаканчик и, помедлив, немного из него отпила и вернула мне: «А что, домой мы уже не идем?» «Тетушка, мы не можем бросить двух беззащитных девушек в темном лесу, полном разбойников и серых волков! Как джентльмен и офицер запаса, – я приосанился и выпятил грудь под плащом, – я этого допустить не могу! Мы проводим девушек до озера и, кстати, сами посмотрим, как оно теперь выглядит. Ты не была там с моего дня рождения в девяносто четвертом году. Помнишь наш пикничок на горке над озером в соснах? И как мы набились вшестером в мою «девятку», а Вадик ехал, лежа поперек коленей пассажиров заднего сиденья? И как потом мою матушку спускали с этой горки по дороге назад?»

Тетя смягчилась и махнула рукой: «Ладно, «пельменник», пошли!» И мы двинулись через лес, забирая правее от нашей тропы, в сторону озера. На самом деле, строго говоря, это было не озеро, а большой пруд, но не тот, который был устроен еще в конце девятнадцатого века, когда владельцы замка Мейендорф перегородили речку Самынку дамбой рядом с усадьбой и парком, а ниже по течению, где построили еще одну запруду уже в шестидесятые годы века двадцатого, и вот его-то все местные стали называть «санаторским озером» потому, что вода в нем была чистой и прозрачной, как в горном озере, а сам он находился в непосредственной близости от ворот для въезда на территорию цековского санатория «Барвиха», у которых круглосуточно дежурила вооруженная охрана.

Вскоре тропинка прошла между двумя утоптанными волейбольными площадками, умостившимися среди высоких сосен, на которых скакали и с уханьем звонко лупили крепкими ладонями по мячу мужчины и женщины всех возрастов в майках и спортивных трусах, мелькавших между коричневыми стволами. Потом дорожка потянулась вверх, и через десять минут мы уже вскарабкивались на вершину заросшего соснами холма, с которого открывался вид на озеро и его живописные берега.

На противоположном от нас пологом берегу был обширный пляж, где трава шла вперемешку с песчаными проплешинами, и там на полотенцах валялись, читали, играли в карты и распивали алкогольные напитки большие шумные компании, семейные пары с детишками и одинокие пенсионеры. Девушки заахали при виде открывшейся красоты: «Ой, прямо Швейцария, Швейцария!» «Да, – сказал я, гордо подбоченившись под плащом, – тут у нас очень красиво!»

Мы решили не ходить на пологий пляж, а спуститься здесь под крутой бережок, где почти никого не было, расположиться прямо у воды и искупаться. Я широким круговым движением тореадора скинул с себя на траву плащ-палатку и снова превратил ее в подстилку, на которую усадил девушек и Тетю, и вытащил из сумки нашу закуску и нескончаемую бутыль.

Девушки тоже скинули с себя всё лишнее и, оставшись в бикини, пошли в воду. Да, всё-таки и в бикини брюнетка выглядела явно привлекательнее высокой и ногастой, как цапля, Светы. Ну, может быть, только грудь была немного великовата на мой вкус. На мой вкус грудь не должна быть больше третьего размера, впрочем, тут важен не столько размер, сколько форма – она должна быть красивой! Красивой в своей естественности. И гордой! А если грудь шагнула за третий размер, то, как бы она ни хотела, как бы ни пыжилась, гордой она уже смотреться не сможет. Да.

Ну, а мне раздеваться не понадобилось, я с утра был в одних плавках и плаще поверх них, который я уже скинул, поэтому я тоже поспешил за девушками в воду, так как, несмотря на свежесть, оставленную прошедшим ливнем, солнце уже опять прочно обосновалось в совершенно очистившемся от туч зените и припекало так, как и положено ему в середине июля, и я, пока гулял в плотном непромокаемом плаще, порядочно спарился.

Поплавав, поныряв и поплескавшись в теплой водичке, мы выбрались на бережок, расселись на просторном плаще вокруг бутылки, за которой во время нашей отлучки бдительно приглядывала Тетушка, и я предложил выпить за красоту. Девушки смущенно заулыбались, но я продолжил – нашей природы, не уступающей Швейцарии! Девушки тогда немного погасли, а я, выдержав театральную паузу, закончил – и наших девушек, намного превосходящих швейцарских и всяких прочих европейских!

Тут они засияли и потянулись одновременно за своим стаканом, одним из двух, имевшихся в нашем арсенале, потому что второй я оставлял для нас с Тетей и держал его в руке. Брюнетка оказалась проворнее, она вообще, похоже, была быстрей, активней и сообразительней подруги, и завладела стаканом первой. Я передал свой стакан Тете, которая отпила немного и вернула стаканчик мне для допивания.

Тетушка была немного напряжена. Видимо, она была не в восторге от самой идеи проведения времени в такой внезапно расширившейся компании вообще и от наших новых знакомых в частности. А мне брюнетка с каждым новым глотком нравилась всё больше и больше, и даже ее легкая полнота казалась мне вполне женственной. И, судя по влажному блеску ее темных глаз, когда она вскидывала их на меня, и тому, что она не стала возражать и отодвигать ногу, когда я за разговором пару раз погладил ее загорелую щиколотку, как будто бы стирая с нее капли воды, она, похоже, тоже находила во мне что-то привлекательное. Казалось, вечерок начинал складываться!

Вот только Тетушка была слегка не в настроении, ну, то есть не так весела и говорлива, как обычно. Надо было рассеивать тучи ее настроения, и я начал: «Девушки, а вы под дождь не попали? У нас тут был жуткий ливень, да еще и с градом! Мы с Тетушкой еле живы остались, так лупило. Хорошо, успели до магазина добежать и схорониться». «Нет, в Москве дождя не было, а вот когда доехали до «Рабочего поселка» – ливанул, а в «Барвихе», где мы выходили, его уже опять не было, только вокруг все было очень мокрым», – на этих словах брюнетка вытянула ногу поближе ко мне и многозначительно улыбнулась. А может, мне это только показалось с нетрезвых глаз. В смысле многозначительности.

Но тем не менее я воспарил в эмпиреи и продолжил вдохновенно: «Знаете, я уже привык здесь к еженощным ливням, я даже выхожу при луне, этак романтично пробивающейся сквозь тучи, купаться в их струях. Совершенно голым!» – добавил я пробный шар эротики. И, встретив блестящие глаза Ирины, кашлянул и продолжил: «Но, во-первых, они, струи, как правило, теплые, а этот дождь сегодня был просто ледяным, и, во-вторых, сегодняшний по своей мощи, пожалуй, превосходил всё, под чем мне здесь приходилось купаться. Он был просто диким, просто разверзлись хляби небесные, как говорится! Так что считайте, что вам здорово повезло, что вас не накрыло! Скажи, Тетя, как мы бежали, гонимые разбушевавшейся неумолимой стихией, вдвоем вот под этой плащ-палаткой, на которой мы сейчас сидим!»

Я снова разлил по стаканчикам, и мы выпили за мою замечательную молодую Тетю, которой любое буйство стихии нипочем. Тетя начала оттаивать, выпила, закусила ломтиком сыра, заулыбалась и шутливо притянула меня за плечи к себе. Я покачнулся, потеряв равновесие, и чуть не расплескал свою водку.

«Тетушка, – произнес я, дожевывая кусочек колбасы, – а ты помнишь, как не то пару, не то тройку лет назад мы с тобой уже также попали под удар стихии, и в самый неподходящий момент, когда взялись жарить шашлык у тебя на даче?» Тетушка сначала задумалась, а потом заулыбалась и закивала головой: «Да-да, это было три года назад. Тогда у нас на даче собралось все наше многочисленное семейство, а я осталась в Москве. Жара была несусветная, вот как теперь, а я плохо переношу жару. И ехать по жаре на электричке ужасно не хотелось. А потом ты приехал ко мне в Лефортово с Алешкой и уговорил меня тоже поехать туда на дачу. Благо ты был на машине».

Да, всё так и было. Мы тогда, в пятницу, заехали с моим сыном-школьником, которого я по договоренности с моей бывшей женой забирал к себе на выходные, к Тетушке в гости в Лефортово и застряли там до ночи за поеданием упоительного тетушкиного супа кюфта-бозбаш, сопровождаемого правильными напитками, а на следующее утро вместе с ней покатили на моей машине на ее фамильную дачу в старом дачном поселке «Барыбино».

Там уже вся родня была в сборе: и моя старшая тетушка Лера, и ее дочки, и даже внучки. А еще Тетушкин сын Рома со своим громадным псом – бордоским догом, мастью и статью похожим на льва, только без гривы и с квадратной брылястой башкой, здоровой, как у бегемота.

День был очень душный и жаркий, столбик термометра доходил до тридцати двух градусов, поэтому большую часть времени спасались в тени с холодным пивом и вином, а к вечеру, изрядно проголодавшись, затеяли жарить шашлык на всю компанию под огромным старым дубом с неподвижной в этот тихий предсумеречный час листвой, рядом с летней кухней. Шашлык делали «по-барыбински» – в утопленном в землю тазу, по рецепту Тетушкиного папы, нашего большого добрейшего веселого «дяди Павы», основателя Барыбинской усадьбы.

Разожгли в тазу поленья, ждем, пока прогорят до углей, нанизываем мясо на шампуры, прихлебываем пиво. И вот, когда уже всё было готово, стемнело, и шампурчики с мясом легли на стенки таза над углями, неожиданно начал подниматься ветер, дуб зашевелился, зашумел листвой, заскрипел под порывами налетевшего шквала, засверкали со страшным грохотом близкие молнии, и на наши головы обрушились потоки воды! Что делать? Шашлык погиб! Все голодные, ждут ужин, а наш импровизированный мангал заливает дождь!

Ромка хватает широкую лопату для уборки снега и встает с ней над шашлыком. Но это спасает слабо, с лопаты, тяжелой, как ушат полный воды, струи стекают в таз и грозят залить угли. Мы с сыном раскрываем зонты и присоединяемся к Ромке. Но все тут же становятся мокрыми до нитки, и Ромку накрывают все той же плащ-палаткой и застегивают на все пуговицы от капюшона до колен, чтобы ее не сорвал шквал.

От зонтов тоже толку мало – их выламывает, выгибает и вырывает из рук страшный ветер. Дуб над нами скрипит и скрежещет, с него на наши головы сыплются мокрые жухлые коричневые листья, твердые, как камни, желуди и целые обломанные ветки. Но Ромка, как титан, стоически спасает шашлык, ежеминутно сливая в сторону с лопаты мгновенно набирающуюся воду.

Тетя пытается докричаться из-под навеса летней кухни: «Рома, брось, ну его, этот шашлык, иди в дом, унесет ветром или убьет молнией, не дай бог!» Но Рома, как скала, в отсветах молний, вое ветра, шуме дождя и неистовом грохоте грома держит свою вахту и чертову лопату над чертовым шашлыком. И победил!

Когда мы, поворачивая шампуры над чудом сохраняемыми углями и освещая их фонариком под лопатой в кромешной тьме, прорезаемой время от времени сполохами гигантских молний, решили, что мясо можно считать готовым к употреблению, то бросили лопату и, подхватив горячие шампуры, вбежали с ними под крышу старой летней кухни, куда уже давно набились все жаждавшие мяса. Правда, не все смогли дождаться счастливого момента: перепуганных насмерть грозой и бушующей стихией детей увели спать в поскрипывавший и подрагивавший от ударов ураганного ветра финский дачный домик, туда же, напуганная грохотом, от греха подальше смоталась и огромная собака, забыв даже о своем ужине, на который ей в этот вечер предлагались отборные кусочки отварной говядины, которые, впрочем, не пропали и отлично поддерживали голодное население из самых стойких, ожидавших шашлык в покосившейся старенькой летней кухне.

Наконец, дымящееся, истекающее соком мясо стащили с шампуров на блюдо, откупорили бутылку водки, и тут оказалось, что в старой кухне, которой не пользовались уже несколько лет ввиду того, что в дальнем углу провалился пол, не осталось никакой посуды, и разливать водку не во что.

После недолгих поисков удалось найти на подоконнике пластмассовую детскую карандашницу в виде стаканчика с накатанными на него изображениями мультяшных героев, вытряхнули из нее карандаши, сполоснули под струями дождя, выставив ее на вытянутой руке из-под навеса над крыльцом кухни. Налили в карандашницу водку и, стоя в одних промокших плавках вокруг старенького стола с блюдом, полным ароматного шашлыка, украшенного перьями зеленого лука и хвостами петрушки, пустили ее по кругу, восхваляя героизм и стойкость упрямых людей, приготовивших шашлык вопреки бесплодным стараниям буйной стихии им помешать и испортить праздник!

Шашлык ели руками, согревая им продрогшие пальцы и прислушиваясь к ощущению дивного тепла и счастья, растекавшегося по телу после каждого глотка из карандашницы, пока по крыше барабанил шторм! Это был один из лучших шашлыков в моей жизни.

К вечеру следующего дня, который опять был жарким и ослепительным, стали собираться в Москву. Роме со своей гигантской собакой тоже нужно было возвращаться в город. Я внимательно оглядел песика. Это поистине было громадное животное чудовищного вида, огромных размеров и мощи. Как говорят, не собака, а теленок. Или даже медведь. Он вполне мог бы играть роль какой-нибудь ужасающей «собаки Баскервилей» в декорациях зловещих английских болот и средневекового рыцарского замка с башенками, переходами и галереями. У меня возникли серьезные сомнения: и как мы поедем все в моей маленькой «девятке» – Тетушка, мой сын, Рома, я и пес? Пес, как выяснилось, привык ездить на сиденье, значит, салон забьем пассажирами под завязку.

Тетушка сказала решительно: «Спокойно, сядем все!» Ромка радостно подхватился, убежал в дом, вернулся с ворохом каких-то тряпок, раскрыл все двери в машине, и они с Тетушкой принялись за работу. Оказалось, что салон требовалось специально оборудовать под пса. Для начала все сиденья застелили покрывалами: как сами сиденья, так и спинки, в том числе и спинки передних сидений, потом приоткрыли стекла задних дверей, просунули в щели еще какие-то тряпки и защемили их стеклами.

Ну, сиденья еще понятно, скажете вы, но зачем закрывать тряпками окна? Чтобы не волновать собаку быстро сменяющимися пейзажами? А вот и нет! Дело в том, что у собак этой породы длинные губы-брыли, свисающие с морды, ну примерно как у бульдогов, только раз в пять побольше.

И самое главное, что слюна этих зверей, которая течет у них с этих брылей непрерывно и постоянно, имеет сходство с канцелярским клеем по консистенции и по качеству склеивания. Нет, пожалуй, по качеству склеивания будет многократно крепче. Если только дать ей подсохнуть, то ее потом уже невозможно ни отмыть, ни оттереть.

А если еще учесть, что собачка, чтобы избавиться от набегающей слюны, периодически начинает трясти своей башкой, и эти ее слюни-клей разлетаются вожжами во все стороны и вверх, и вниз, то станет понятным такая тщательная подготовка моей несчастной машинки.

Но это еще не все. Уже в поездке стал проявляться неусидчивый и нахальный нрав этого создания. Вообразите, этот слон сидит попой на заднем сидении у меня за спиной у занавешенного окна, ему скучно, жарко и тесно. И даже разбрасывание слюней по всему салону его не очень развлекает. На этом же заднем сидении сидят мой сын и хозяин собачки Рома.

В какой-то момент песику начинает казаться, что его попе маловато места. Он упирается ногами в дверь, а спиной в соседей и начинает их сдвигать к противоположной двери. И это ему удается без труда, так как у него не только стать слона, но и силища тоже. К концу поездки пес уверенно занимает две трети сиденья, а его соседи теснятся, зажатые к двери, как кильки в банке или как две дощечки в тисках.

Время от времени, когда псу надоедало любоваться на тряпочки, закрывавшие окна, и самоутверждаться, расширяя свое жизненное пространство при помощи своей мощной спины, он просовывал между спинками передних сидений свой слюнявый чемодан, чтобы полюбоваться сквозь лобовое стекло набегающим пейзажем, или поинтересоваться работой приборов на панели, а может быть, просто проверить, все ли в порядке в нашей половине салона, и начинал жарко пыхтеть и шумно причмокивать у меня над ухом.

Я тут же стремительно подавался вперед и буквально ложился грудью на баранку руля, чтобы не быть облитым клейкими слюнями, и истошно начинал призывать Ромку прибрать свое чудовище, пока мы не влетели во что-нибудь на дороге. Кроме того, был еще один радостный нюанс нашего двухчасового путешествия. Не знаю, чем собачку покормили перед отъездом, но он, то ли от нечего делать, то ли из злонамеренности, регулярно мощным выдохом из заднего прохода, сопровождавшегося громким жизнеутверждающим звуком, портил воздух. Да как! Аж глаза слезились. Нет, я, конечно, не против домашних животных, но…

Когда мы въехали в Москву, нам стали попадаться опрокинутые искореженные рекламные щиты и валяющиеся на тротуарах и газонах поваленные деревья, правда, уже в основном распиленные. Мы смотрели на них и удивлялись, неужели это вчерашний ветер столько наломал и навалял? Потом мы еще увидели длинную вереницу вставших неподвижно трамваев, дожидавшихся ремонта оборванных проводов, выброшенные на проезжую часть искореженные киоски и «ракушки», помятые упавшими ветвями деревьев автомобили.

А позже мне в газете попалась заметка: «Интересную историю рассказал один очевидец. Он вышел на балкон (зачем выходить на балкон в такой жуткий ветер, покурить, что ли?) и стал свидетелем необычного явления: мимо него пролетела и ударилась об угол дома автомобильная «ракушка». При этом балкон находился на третьем этаже».

«Но это еще не все, – заметил я с серьезным видом и обвел взглядом с интересом слушавших мою историю девушек. – Была еще, как говорится, вишенка на торте. После того как мы с сыном отвезли Тетушку, Ромку и песика к ним в Лефортово, собрали все противособачьи тряпочки, разгрузили багажник и прибрали в машине, поехали ко мне домой. И можете представить мою реакцию, когда ровно на том месте, где я обычно под липами паркую машину, мы увидели валяющийся на земле здоровый сук, видно, оторванный бурей от дерева. Если бы он грохнулся на машину, то точно крыша была бы пробита или, по крайней мере, здорово помята. Ну и стекла, разумеется, разлетелись бы все к чертовой матери. Еще бы и салон дождем залило. В общем, я тогда искренне поблагодарил моего Ангела-хранителя, который увез нас за город, подальше от урагана, и в очередной раз уберег от беды».

«Вот так! А мы-то, пока буйствовала стихия, шашлычок хряпали спокойно, счастливо и с удовольствием! Но никакая стихия не может помешать нам с Тетушкой получать удовольствие от жизни! Правда, Тетушка?» – завершил я свой рассказ под одобрительные улыбки слушателей и поднял тост за оптимизм и наших замечательных ангелов-хранителей!

Но всему приходит конец, пришел конец и нашей казавшейся бездонной бутыли, поблескивавшей теперь безнадежной пустотой, лежа безжизненно на подстилке, или, если угодно, дастархане, в который превратилась наша универсальная плащ-палатка. Правда, мы уже успели выпить под все полагающиеся при новом знакомстве тосты и даже два раза «на брудершафт», перешли на «ты» и смачно расцеловались. Сдержанная Тетя аристократически устранилась от братания.

Мы выпили даже за «парад планет». Света рассказала, что прочла в популярной газете «Спид-Инфо», что сегодня состоялось редкое космическое явление – «парад планет». Это когда планеты Солнечной системы выстраиваются в ровный ряд на своих орбитах относительно Солнца. В такие дни бывают гравитационные аномалии (Света знала довольно сложные слова, как оказалось), могут нарушаться или усиливаться космические планетарные связи, происходят солнечные выбросы и магнитные бури и, как следствие, учащаются стихийные бедствия: извержения вулканов, наводнения, ураганы, смерчи и проливные дожди с градом. Чему мы и стали свидетелями. Но выходит, слава богу, еще легко отделались.

«А еще, – добавила Света, таинственно понизив голос, – в такие дни часто пропадают люди – просто выходят из дома и пропадают! У моего знакомого вот так жена вышла в сарафане в ближайшую булочную за хлебом и не вернулась. И никто ее больше не видел. И так и не нашли, а мужа потом официально объявили вдовцом! Поговаривали, что она могла попасть в портал между пространствами, и даже, что тут не обошлось без похитителей-инопланетян…»

Солнышко начало уже клониться к высоким синим соснам на горе над озером, и мы решили, что водными просторами уже насладились в полной мере, и можно было бы посмотреть что-нибудь еще из местных достопримечательностей. Я предложил девушкам отвести их к «замку баронессы», как мы называли в детстве замок Мейендорф, а по дороге заглянуть в одно любопытное местечко, которое я окрестил «городом гномов». Ко всему прочему, рядом с замком работал магазин, в котором мы могли пополнить истощившиеся припасы, чтобы продолжить наш фуршет на ходу и не утратить веселый и бодрый настрой.

Быстро посовав в сумку пустые пакеты и порожнюю бутылку и переодевшись по очереди под плащ-палаткой (вот еще одно ее полезное качество), мы были готовы к новым впечатлениям. Впрочем, за Тетушку не поручусь, ну а я точно был готов и пребывал в превосходном приподнятом настроении, вдохновленный напитками и обществом свежих неизведанных женщин. Павлин расправил хвост!

Стараясь не обращать внимания на недовольный вид Тетушки, которая, похоже, уже не чаяла избавиться от новых знакомых, я потащил всю компанию наверх, на холм, по узкой крутой тропинке, поперек которой, как ступеньки, торчали отполированные ногами купальщиков корявые коленки сосновых корней. На гребне холма мы пересекли асфальтированную дорожку, укатанную между сосен, пробрались сквозь густые заросли кустов, разросшихся под высокими деревьями, и очутились на краю глубокого оврага, по узкому дну которого тек небольшой ручей, прокладывая свой извилистый путь сквозь заросли кустиков бузины и бурьяна. Нам открылся вид на «город гномов».

На противоположной стороне оврага теснились на вырезанных в склоне в три уровня узких террасах крошечные деревянные домики и сарайчики, сколоченные из узких темно-серых от времени досочек, покрытые сверху кусками шифера и ржавого железа, заросшими темным мхом. Эти, будто бы игрушечные, постройки обосновались на таких же крошечных участках, три на четыре метра максимум, обнесенных плетеными ивовыми изгородями с игрушечными же калитками.

Зрелище было совершенно сказочное, какое-то нереальное, неземное. Казалось, что здесь поселился маленький народец, существа ростом не более метра – карлики, лилипуты или гномы. Но ни в самих домиках, ни на лавочках у игрушечных столиков, на которые можно было поставить только пару тарелок, ни на тщательно возделанных участках с грядками не было видно ни одного жителя.

Девушки и Тетя стояли как зачарованные, открыв рты, не понимая, что это за поселение такое? Я провел их вдоль оврага, чтобы они увидели, что этот сказочный поселочек занимает всю противоположную сторону, а затем с великой осторожностью повел их вниз почти по отвесному склону к ручью, не забывая галантно подавать руку Ирине, спускавшейся следом за мной.

Без труда перешагнув ручей, мы вступили на нижнюю террасу этого удивительного поселка. К тому моменту все немного пришли в себя, и после недолгого обсуждения Тетя, как самая трезвая и здравомыслящая из нас, сделала простое предположение, что эти домики, конечно, поставили тут обычные люди, живущие в близлежащих, спрятавшихся в соснах трехэтажных многоквартирных домах, просвечивавших вдали светлой штукатуркой стен сквозь сосны наверху склона, с которого мы спустились.

И верно, эти многоквартирные дома строили в свое время для работников санатория, и их с семьями переселяли в новенькие квартиры из деревенских изб, но их крестьянское происхождение и привычки требовали что-то высаживать, окучивать и собирать на земле. Поэтому они нарезали себе крошечных участков в глухом овраге, подальше от глаз местной администрации, хотя бы на две-три грядки, посадили кусты малины и что-то еще, что может расти в такой тени и сырости, обнесли их плетеными заборчиками, благо ивы вокруг было полно, и сколотили из досочек маленькие домики, где можно было укрыться от внезапного дождя и хранить садовый инструмент – грабли да лопаты.

Было видно, что за одними участками ухаживают, а другие стоят заброшенные и заросшие сорняками. Но даже на заброшенных домиках висели замки. На всех, кроме одного, изрядно покосившегося с продавленной крышей. То есть, замок на нем был, но такой ржавый, что дужка сгнила и выехала из паза замка. Мне стало интересно: «А давайте заглянем внутрь и посмотрим, как там организован быт и интерьер?» Тетушка, конечно, запротестовала: «Да ну тебя, ты что, прекрати, зачем лезть в чужой сарай», но девушки тоже были навеселе, и, видно, их одолевало любопытство не меньше моего.

Я осторожно снял разваливающийся замок и с трудом открыл перекосившуюся, сколоченную из подгнивших темных досок дверку на ржавых в труху петлях. Чтобы зайти внутрь, мне пришлось согнуться чуть ли не пополам и подогнуть колени. Девушки войти внутрь не рискнули и заглядывали в дверь. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное стеклышко маленького окошка, я увидел там примерно то, что и ожидал: узкий и короткий топчан, заваленный какими-то темными пыльными тряпками, колченогую самодельную табуретку и приткнувшиеся в углу коричневые от ржавчины и присохшей глины лопаты, грабли, совки и тяпки с почерневшими корявыми ручками.

Верх стенок сарайчика под низким посеревшим и расслоившимся фанерным потолком был затянут какой-то плотной белой паутиной, сквозь которую что-то мягко флюоресцировало, а углы заросли серыми гроздьями странных мохнатых грибов. В домике стоял странный запах – с одной стороны какой-то подвальный, грибной и кисловатый, а с другой стороны будто бы даже пробивался запах озона.

Но вот чего я никак не ожидал, что внутри домик окажется просторнее, длиннее, чем снаружи, будто бы он был наполовину своей длины втиснут в подрытую землю склона, а в дальней стене была еще одна крошечная дверка, свободная от белой паутины, и какая-то она была более-менее целая и аккуратная. Меня одолело любопытство – куда могла вести эта дверка в стене, упиравшейся в склон, и я, согнувшись, сделал три шага по сарайчику и потянул на себя ручку этой дверцы. На третьем рывке она подалась и с жутким хрустом ржавых петель стала открываться, при этом с затрясшихся стен на меня посыпался какой-то мусор, мох и лоскуты белой паутины.

Из приоткрытой дверцы пахнуло теплом, как ни странно, и я увидел слабый сумеречный свет. Очень интересно! Я раскрыл дверку пошире и, сложившись в три погибели, просунул в открывшийся проход голову. В обе стороны от меня уходил низкий тоннель шириной чуть более метра, справа кончавшийся тупиком, а слева открытым освещенным отверстием, густо заросшим какими-то растениями. Тоннель был не очень длинный, и я рискнул выйти в него.

Вдруг у меня закружилась голова, в ушах появился сильный звон, я отчетливо почувствовал запах ландышей, странно смешавшийся с ароматом амбры, и на секунду мне показалось, что я нахожусь одновременно в двух разных местах – здесь, у дверцы в тоннеле, и где-то снаружи, на солнечном, поросшем высокой травой берегу большого пруда.

Но потом все прошло, я ощутил удивительную легкость, прилив бодрости и радостного светлого настроения. В левом конце тоннеля, откуда исходил свет, я отчетливо увидел кусты и сквозь них водную гладь. «Откуда здесь вода?» – удивился я. Повернулся и заглянул обратно внутрь сарайчика, но никого не увидел, ни Тёти, ни девушек, только щель приоткрытой входной двери, в которую снаружи падал свет.

Я не пошел дальше по тоннелю на свет и воду, а решил сходить за своими женщинами, чтобы показать этот удивительный подземный ход. Я протиснулся обратно в сарайчик, автоматически притворив за собой скрипучую дверь в тоннель. Выйдя в овраг из домика, я обнаружил Тётю с девушками, обрывающими спелые темно-красные ягоды малины с куста, перегнувшего длинные колючие ветви через изгородь соседнего участка.

Я стал горячо зазывать их пойти со мной в тоннель, но, увидев меня в паутине, мусоре и со странно горящими глазами, Тётя растревожилась и отказалась наотрез, мол, не полезу я в эту помойку, а девушки, с испугом глядя на мою обсыпанную пылью и украшенную плесенью и паутиной башку, тоже не проявляли особого энтузиазма. Я плюнул в отчаянии, решив, что как-нибудь приду сюда один и продолжу свои исследования, отряхнул с себя мусор и стал спускаться к ручью, приглашая остальных продолжить наш путь к замку. В тот момент мне казалось, что я могу вернуться в «город гномов» в этот сарайчик в любое время, когда захочу, и даже очень скоро, но…

…14 июля, воскресенье, вечер

Мы прошли тенистой асфальтированной дорожкой под высоченными соснами и старыми липами, миновали несколько трехэтажных домов, больше похожих на усовершенствованные бараки, построенных специально для неквалифицированных работников самого санатория, его парников и прудового хозяйства, пересекли пустое Подушкинское шоссе рядом с остановкой автобуса «Детский сад» и вышли на тихую уютную зеленую улицу с симпатичными трех- и четырехэтажными домиками для квалифицированного персонала «Барвихи». Проследовали мимо продуктового магазина и приземистого бежевого строения с черной надписью «Баня» над голубой дверью, скромно обосновавшегося вдали от дороги под соснами.

Как я любил эти места и эту площадку под соснами перед баней, когда мы выходили сюда детьми с братом после субботней помывки, на которую нас водил наш хозяин, у которого мы тогда снимали дачу в Шульгино, – дядя Паша. Помню это удивительное состояние предвечерней прозрачной тишины и покоя под этими застывшими высокими соснами, и мы, такие чистые, отмытые аж до скрипа. Это было ощущение какой-то благодати, тихого светлого счастья, когда мы спокойно, не спеша, проходили в этой теплой летней тиши по ссыпавшимся с сосен мягким рыжим иглам. В этих местах и в этих состояниях было нечто на грани мистического, нереального.

И я с удовольствием постарался окунуть своих спутниц в это удивительное ощущение покоя, благодати и этого светлого тихого счастья, перед тем как выйти из-под деревьев на площадь перед замком. Он был красив, он был хорош, он возвышал свои башни с каким-то аристократическим достоинством.

Мы сначала отошли от него немного в сторону футбольного поля посреди призамкового парка-дендрария, где нашлось место даже вековому пробковому дубу, чтобы обозреть в перспективе очаровательное камерное величие изящного строения. Девушки тихо поахали, умилились, и мы подошли к массивным дубовым дверям.

В то время можно было войти внутрь, тогда там все еще был Клуб совхоза, а не Резиденция Президента. Тяжелая дверь со скрипом растворилась, и мы вступили в прохладу высоких сводов безлюдной прихожей. К сожалению, многолетнее использование замка как места массового посещения сказалось на интерьере, который имел, в основном, обычный казенный советский вид, за исключением гостиной с историческим гобеленом и огромным камином, и еще лестницы с первого этажа на второй.

Провожаемые доброжелательным взглядом плотной пожилой женщины, сидевшей за конторкой у входа, присматривающей, очевидно, здесь за порядком, мы немного побродили по фойе и просторной гостиной, обшитой деревянными панелями, поднялись на второй этаж, где раньше был кинозал, в который мы прибегали смотреть такие незабвенные шедевры, как «Фантомас», «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука». Какое это было простое детское счастье – купить за 15 копеек синенький билет и погрузиться в волшебство темного кинозала, где ты растворялся в захватывающем действии, происходящем на огромном белом полотне.

Выйдя из замка в удивительно светлом спокойном состоянии, которое приобретал всякий приходивший в эти зачарованные места, мы подошли к высокому забору из крепких железных пик, отделявшему мир небожителей от мира плебса. За забором был виден большой и длинный пруд с живописными берегами, поросшими аккуратно подстриженными кустами, вдоль которых была проложена вымощенная благородной серой плиткой дорожка со стильными фонарями для освещения вечернего променада важных партийных персон, приехавших отдохнуть и поправить здоровье в санатории.

Когда мы смотрели сквозь забор на «барский» пруд, я ощутил нечто вроде дежавю – и этот пруд, и этот бережок я как будто бы уже видел именно с этого места и именно в этой компании. Я даже знал, что сейчас скажет Света. И она сказала: «Так в этом замке действительно жила баронесса?» «Да, – ответил я, – этот замок был специально выстроен в конце 19-го века по просьбе дочери генерала Казакова Надежды, увлекавшейся рыцарскими романами, средневековьем, историей алхимии, поисками философского камня, а позднее и спиритизмом. Папа-генерал скупал земли в районе Рублевки, тогда она называлась Звенигородская дорога, а потом стал распродавать землю под дачные участки и рекламировать появившееся поселение как «Новую Швейцарию». Так что вы, девушки, были правы насчет Швейцарии.

Как-то раз, после прочтения очередного романа, Надежда попросила отца прорыть тайный ход из замка к пруду, и пожелание ее было исполнено. Поговаривают, что подземный ход сохранился и по сей день, но его никто не видел, и где он проходит, никто не знает.

Между прочим, этот замок посещали многие знаменитые люди, здесь бывал даже сам император Николай II. А в начале 20-го века Надежда вышла замуж за небогатого отставного военного, носившего титул барона, по фамилии Мейендорф, и сама стала баронессой, а поместье это стало именоваться «замком баронессы Мейендорф».

Князь Феликс Юсупов, живший неподалеку в Архангельском, это тот, который убивал Распутина, писал, что у нее была фигура богини, а местные острословы называли ее «вертихвостка», и ходили слухи, что баронесса каждое утро принимала ванну из лепестков роз.

«Эти знания я почерпнул из случайно попавшейся мне пару лет назад книги о Барвихе и ее окрестностях, – охотно поделился я секретом своей информированности с моими внимательными слушательницами. – Когда мы были мальчишками, знали только, что в этом замке когда-то до революции жила баронесса. Даже фамилии ее не знали. Просто «замок баронессы» и всё».

«А вы знаете, – задумчиво сказала Света, глядя на замок, – когда я читала «Собаку Баскервилей», я почему-то представляла замок Баскервиль-холл очень похожим на этот. Таким же не очень большим, аккуратным, изящным и уютным. А с этим замком не связана какая-нибудь таинственная легенда? Тут не было своей собаки-чудовища?»

Я слегка вздрогнул: «Света, да ты просто ясновидящая! Представляешь, поговаривают, что в прежние времена рыбаки, пробиравшиеся сюда тайком за изгородь, чтобы посидеть с удочкой на берегу этого пруда, который всегда называли «Барским», и, между прочим, называют так и до сих пор, в темные безлунные ночи видели здесь нечто странное. У замка вдруг появлялась фигура женщины в длинном платье, а рядом с ней шла собака».

«Ага, дама с собачкой», – ухмыльнулась скептичная Тетушка. «Ну, собачка та, по описаниям очевидцев, была явно не шпицем, Тетушка, а скорее чем-то вроде бордосского дога твоего Ромки. Такая же здоровенная и брылястая. И эта дама с этой огромной собакой обычно появлялась в одном и том же месте – у замка на берегу пруда и шла по дорожке вдоль воды к Красному мосту. Вон он там, видите?»

И я указал просунутой сквозь прутья изгороди рукой влево, где метрах в ста от нас виднелся невысокий мост из красного кирпича, переброшенный с одной стороны протяженного пруда, больше похожего в этом месте на реку, на другой. «И, не доходя моста, так же внезапно исчезала. Предполагают, что эта сама баронесса, ну или ее призрак, ведь баронесса уехала отсюда за границу еще до революции, выходит по ночам на прогулку с собакой. Но увидеть ее в эти жаркие темные ночи можно было, как говорят, только при сполохах зарниц или близких молний», – я сделал паузу.

«Ага, дама с собачкой», – ухмыльнулась скептичная Тетушка. «Ну, собачка та, по описаниям очевидцев, была явно не шпицем, Тетушка, а скорее чем-то вроде бордосского дога твоего Ромки. Такая же здоровенная и брылястая. И эта дама с этой огромной собакой обычно появлялась в одном и том же месте – у замка на берегу пруда и шла по дорожке вдоль воды к Красному мосту. Вон он там, видите?»

И я указал просунутой сквозь прутья изгороди рукой влево, где метрах в ста от нас виднелся невысокий мост из красного кирпича, переброшенный с одной стороны протяженного пруда, больше похожего в этом месте на реку, на другой. «И, не доходя моста, так же внезапно исчезала. Предполагают, что эта сама баронесса, ну или ее призрак, ведь баронесса уехала отсюда за границу еще до революции, выходит по ночам на прогулку с собакой. Но увидеть ее в эти жаркие темные ночи можно было, как говорят, только при сполохах зарниц или близких молний», – я сделал паузу.

«И сейчас она выходит?» – настороженно спросила Ирина. «Нет, с тех пор как здесь на территории усадьбы организовали санаторий для членов ЦК КПСС и понатыкали вдоль пруда фонарей, ее больше не видели», – успокоил ее я. «Да-а, – протянула нараспев Света, – в каждом замке есть свои тайны, свои привидения и свои скелеты…» «В шкафу!» – рубанула прагматичная Тетушка, которая не верила во всякую мистику и считала подобные вещи «глупой фантазией бездельников».

Мы оторвались от прохладных прутьев ограды и прошлись по парку. Я показал знаменитый пробковый дуб, обнесенный аккуратным низким заборчиком, дабы гуляющие совграждане не сдирали с него пробковую кору из любопытства и на сувениры, а потом показал другой раскидистый дуб, в тени которого мы с сыном сидели и поедали курицу гриль, наблюдая, как на протяжении добрых четырех часов многочисленная киногруппа снимала один кадр из сериала «Графиня де Монсоро».

Все, что надо было запечатлеть на пленке, так это то, как из двери замка вылетает Козаков-младший, одетый герцогом Анжуйским, с обнаженной шпагой, и громко орет таким же разодетым людям в массовке, изображавшей его личную охрану или гвардию: «Долой оружие, болваны!» Трехсекундный кадр. Снимали целый день. Разводили раз за разом актеров и массовку в цветастых исторических костюмах по местам и командовали: «Пошли! Мотор!»

Мы неторопливо одолели всю курицу, вполне насладились зрелищем кропотливой и терпеливой работы киношников, я выпил литр вина, слегка вздремнул на покрывале в тени дуба на травке, уже начало вечереть, а бедный Кирилл Козаков, как заводная кукушка из часов, то удалялся в двери замка, то выскакивал оттуда снова и снова с истошным криком: «Долой оружие, болваны!» Ку-ку. Издержки профессии.

«А может быть, в окрестностях замка что-то не так со временем? Мы с сыном вон сколько всего успели сделать, а киношники зациклились на одном и том же, и ходят по кругу, и повторяют раз за разом все те же движения и те же слова. А? Как ты думаешь, Тетушка?» – спросил я с ехидцей в голосе. Тетушка только махнула рукой.


В удивительно светлом, умиротворенном состоянии мы снова прошли по тихой тенистой улице санаторного поселка, но уже в обратную сторону, пересекли шоссе и, пройдя по маленькому мостику, вышли на поле, на дорогу, поднимавшуюся к нашей деревне Шульгино, где наверху на окраине краснел крепким свежим кирпичом надежно укоренившийся на своем месте частный продовольственный магазин, пришедший на смену нашему старому голубому деревянному домику советского «сельпо».

В этот момент я вдруг неожиданно почувствовал легкое головокружение и снова явственно ощутил запах ландыша, стираемый отчетливым ароматом амбры.

Поднявшись по дороге, мы вышли как раз к магазину и остановились на небольшой площади перед входом в это красное здание. Начинало смеркаться. Я, полон энергии и замечательных предчувствий, говорю девушкам: «Барышни, вы спрашивали, так вот, эта дорога от деревни и дальше вниз через поле и сосновый бор приведет вас прямиком на станцию «Раздоры». Но зачем вам ехать в Москву на ночь глядя? Оставайтесь у меня, переночуете. Условий особых обещать не могу, но лечь вам будет на что».

Девушки немного отошли пошептаться, а на меня напустилась Тетушка: «Ты что, с ума сошел? Куда ты их тащишь? Ты их знаешь? Кто они такие вообще? Может, они проститутки или воровки какие? А может, больные? Мало ли что можно подцепить? И как на это отреагирует хозяйка Анна Ивановна?» Я немного опешил от такого напора, но попытался возразить: «Да ладно, Тетушка, ты наговоришь. Вроде нормальные девчонки», – но в душе зашевелился червячок сомнения, все-таки Тетушка из нас из всех была самой трезвой.

Девицы в это время тоже пришли к общему решению и подошли к нам: «Вы уж извините, но мы, наверное, все-таки лучше поедем». Думаю, они услышали приглушенный, но горячий Тетушкин монолог. А впрочем, по одной только ее активной и резкой жестикуляции и недовольному виду уже можно было понять, что им тут не рады. По крайней мере, наполовину. И точно не мою. Я был реально разочарован, все мои ожидания и надежды рухнули. Я грустно развел руками, мы неловко распрощались, и девушки удалились по дороге вниз к лесу. Ну, Тетя, подвела, не ожидал!

Я понуро забрел в магазин, купил еще водки, пива, мясной нарезки, рыбных консервов и, загрузив всю эту снедь по пакетам, мы двинулись к дому. Шли вдоль типичных бревенчатых деревенских домов, прятавшихся за густыми кустами сирени и акации, высаженными вдоль заборов, мимо сруба старого колодца, мимо однообразных штакетников, выкрашенных в зеленый цвет.

Придя домой, Тетя разогрела приготовленное ею накануне мясо с овощами, я открыл водку и пиво, и мы уныло сели на веранде ужинать, почти не разговаривая. В эту ночь дождь пролился только под утро. Видно, небесам надо было подсобрать влагу и силы после дневного разгула стихии, так некстати прогнавшего нас с Тетушкой с берега Москвы-реки. Я несколько минут вяло слушал, как дождь грохочет по кровельному железу крыши, потом вздохнул и перевернулся на другой бок.

…15 июля, понедельник

Утро следующего дня встретило нас обычным ослепительным солнцем. После завтрака мы с Тетей вновь двинулись к реке через неподвижный, напоенный разогретым хвойным духом сосновый бор мимо станции Раздоры, местной администрации и спустились вдоль пологого оврага к нашему вчерашнему месту на берегу. Этот день прошел праздно и лениво, не произошло ничего интересного, даже погода оставалась ровной, спокойной и жаркой до самого вечера. Ночью опять пошел дождь, но танцевать под его струями я уже не пошел, что-то настроения не было. Зато у Тетушки настроение весь день было превосходным. Очевидно, чувство торжества от вчерашней победы над моей попыткой проявления «нравственной распущенности» ее не покидало. Но надо отдать ей должное – ни слова по поводу вчерашних новых знакомых за весь день произнесено не было. Ни хорошего, ни плохого.

И я все время пребывания на пляже все больше укоризненно помалкивал, сокрушаясь в душе, что проявил инфантильную покорность и упустил шанс превратить вечер в приятное приключение. Как минимум.


…16 июля, вторник

На следующий день Тетушка, состряпав мне потрясающий рассольник, засобиралась в Москву, решив, вероятно, что вполне выполнила свой социальный долг по моральной поддержке и подкормке временно беспризорного племянника и с честью отстояла вахту на охране его нравственной чистоты и здоровья. Я проводил ее до станции, а сам пошел к речке, надеясь в покое вернуться к чтению «Пространственно-временных парадоксов». Хотелось переключиться, да и текст, признаться, очень меня заинтересовал и даже как-то взволновал.

Мы говорим: «Время идет, время бежит, мало времени, времени не хватает» и так далее. Мы говорим о времени как о некоей субстанции, существующей в дополнение к нашему материальному миру. Мы привыкли представлять себе время как некий поток, который движется из прошлого в будущее, и себя в этом потоке, движущимися синхронно с ним. Но правильно ли это? Разве время существует само по себе как поток, как река? И можем ли мы теоретически плыть не синхронно с этим потоком, а, скажем, быстрее него, устремляясь в будущее, или, наоборот, двигаться вспять, против течения, в прошлое? Мы ведь как-то так представляем себе время? Верно?

Но давайте разберемся, что же такое время и почему оно является непременным атрибутом материального мира. Итак, давайте попробуем дать определение времени. Справедливости ради надо признать, что пока еще это никому не удавалось. Не удастся и нам, конечно. А почему? Да потому, что как только мы начинаем пытаться дать времени определение, тут же попадаем в логическую ловушку – любое его описание уже изначально содержит в себе ссылку на него. Ну вот смотрите, по логике вещей и по сути, время – это просто изменение или скорость изменения материи или состояния материи, или состояния расположения материальных объектов относительно друг друга в материальной Вселенной. Иными словами, время – это процесс изменения материи на всех уровнях, от микро до макро материальных. Но сам термин «процесс» или «изменение» уже содержит в себе ссылку на время, ибо изменение может быть только по времени, а любой процесс – это и есть изменение во времени.

То есть, как только мы говорим о материи и ее изменении, мы тут же имеем в виду и непременный атрибут материи – время. Ну, правда, если принять на веру гипотезу Большого взрыва, то можно предположить, что было время, когда времени не было, ибо не было и материи. Извините за каламбур. Или материя была как неупорядоченный сгусток застывших и неподвижных (если только это возможно) элементарных частиц, который можем назвать тем самым Первичным хаосом, а затем что-то случилось, что-то произошло, возможно, высшее (разумное?) энергетическое воздействие, и случился пресловутый Большой взрыв, начался процесс формирования Вселенной, материального пространства, структурирования хаоса, а значит, и запустилось Время, родился Хронос.

Ну хорошо, допустим, как вариант. Но, в конечном счете, нас больше интересует уже свершившийся факт – вот есть материальная Вселенная и ее неотъемлемый атрибут – Время. Но можем ли мы путешествовать по времени, как по реке? Ясно, что нет. Ведь время существует не само по себе, обтекая наши тела и сознание, а мы сами и есть носители времени, и мы, как материальный объект, и есть само время, ибо в нас происходят физические и химические процессы, и мы сами перемещаемся в пространстве, меняя тем самым его и себя. Вообще, фактор и принцип времени вводится в описание мира для того, чтобы перевести наши наблюдения за Вселенной и саму Вселенную из дискретности в непрерывность, континуум.

Как вам такая модель: представим, что существует уже развернутая материальная вселенная в застывшей раз и навсегда форме, а время существует только как пронизывающий ее вектор-луч сознания, или поток из бесчисленного количества лучей, направленный от условной точки «начало времен» к другой условной точке «конец времен». И наше индивидуальное сознание движется сквозь эту вселенную вместе с этим лучом-потоком, являясь, естественно, частью этого потока-сознания, проходя сквозь срезы-слайды мгновенных последовательных состояний материального мира, включающих и наше тело, причем, именно через наше тело со всеми его ощущениями, в точке его нахождения, нанизывая эти срезы как на шампур, и проживая вместе со вселенной ее состояния, и вместе со своим телом, разумеется.

В этом случае, сознание, но только сознание, без его физического носителя – тела, теоретически может двигаться по этому лучу от точки «настоящее» как вперед в будущее со значительным ускорением, чтобы увидеть это будущее без отрыва от осознавания себя личностью, существующей в «настоящем», так и в обратном направлении – в прошлое. Конечно нет! Ведь наше сознание по этой модели всего лишь лучик, тонкая струйка в общем потоке. И для того, чтобы выйти из потока времени необходимо выйти из материального мира, подняться, так сказать, над потоком и снова стать внешним наблюдателем.

Одним словом, опять приходим к тому же: для выхода из текущего времени нужно осуществить выход сознания из своего материального тела, движущегося в материальном мире, в тонко-материальное пространство, где сознание наблюдателя может «увидеть» любую точку или «срез» пространства от «начала времен» до «конца времен» в данном конкретном варианте «пузыря» вселенной. А вариантов ведь может существовать бесконечное множество, как утверждается новейшими теориями.

Сродни предыдущей и следующая модель, которой часто пользуются: представим, что мы герои снятого на пленку фильма, который разворачивается во времени и пространстве. Тогда, имея этот образ кинопленки, мы можем раздробить (условно) время на мелкие кусочки, фрагменты, кадры, кванты, представить его мелко- дискретной лентой, фильмом, внутри которого мы живем, и в котором есть уже прошедшие – просмотренные кадры, наше прошлое, а есть еще не просмотренные – наше будущее. Но эта лента есть, она снята.

То есть для того, чтобы нам посмотреть уже прошедшие кадры этой ленты или еще не спроецированные на экран действительности, надо выйти из ленты, стать внешним наблюдателем, зрителем, который может отмотать фильм назад, в прошлое, или вперед, в будущее. Но как это сделать? Только одним способом – выйти из фильма «наша жизнь» в другое измерение. Назовите его как угодно – «тонкоматериальный мир», «информационное поле» или как хотите еще. Но надо выйти из этой текущей действительности, из жизни. Умереть? В общем, в определенном смысле, да. Но и нет – ваше тело и сознание будут продолжать жить в том мире-фильме, а ваша другая, параллельная сущность будет наблюдать за вами извне.

Будет ли при этом сохраняться связь между этими двумя, суть едиными сущностями? Если нет, то как вы будете знать, что наблюдает ваша внешняя сущность? И если вы не будете это знать и видеть, то для вас ничего не изменится, вы так и будете внутри фильма, и никакого путешествия во времени для вас происходить не будет. А если связь будет установлена, то не будет ли это сродни раздвоению личности, то есть шизофрении?

Кто и как будет отделять впечатления текущей жизни сущности, оставшейся внутри фильма, от впечатлений сущности, вышедшей вовне? Может, для того чтобы эти впечатления не смешивались и не путались, надо хотя бы на время отключить сознание сущности, оставшейся внутри фильма? Но разве это не происходит с нами каждую ночь, когда мы отходим ко сну? Тогда, может быть, наши сны – это и есть путешествия нашего сознания во времени, вовне нашего мира, в других пространствах?

Ну, а теперь подумаем, может ли этот внешний наблюдатель повлиять на ход событий, который он видит на пленке? То, чего так боятся, когда говорят о путешествиях во времени, тот самый пресловутый «эффект бабочки», когда малейшее воздействие на прошлое может иметь глобальные последствия для будущего. Да, пожалуй, нет. Как он может это осуществить? Он ведь только наблюдатель. Как только он захочет войти внутрь фильма, чтобы произвести там любые активные действия, произойдет слияние сознаний, и он тут же станет самим собой, персонажем этого фильма, только в кадре, отмотанном назад.

И фильм пойдет своим чередом, как и шел. А наш герой будет проживать свою жизнь, как и положено. А вдруг информация внешнего сознания дополнит и обогатит сознание внутреннего персонажа непонятными, неосмысленными образами? Возможно, это и будет то, что называется «дежавю», когда вы узнаете ситуацию, как будто уже однажды ее пережили, и «ясновидение», как озарение и видение грядущего?

Так что же, выходит, сон и смерть и есть доступная всякому машина времени? Так и не так. Главный вопрос: как организовать выход сознания в информационное поле, осознанно контролировать его действия там и фиксировать получаемую им информацию о прошлом и будущем. А, кстати, и о настоящем, о том, что происходит в другой точке пространства, в другом фильме в настоящий момент. Это больше, чем телепатия, пожалуй. Этакий лакомый кусочек для военных и разведки.

Есть мысли, как это можно было бы реализовать? Оставьте, это только игра фантазии. Ведь мы уже пришли к выводу, что никакого «прошлого» и «будущего» в привычном понимании не существует. Есть только текущее состояние материального мира в данный конкретный момент. И всё! Выходит, всё так безнадежно?

Но вот, что действительно важно: вы обратили внимание, что в любой рассматриваемой модели, и вообще любом рассуждении о времени и сознании, мы считаем наше сознание вневременной субстанцией по определению? А значит, оно вечно и неубиваемо как часть первичного сознания Творца Вселенной! И это наше органичное встроенное убеждение, на уровне ощущений. О чем это говорит?

Теперь вернемся к утверждению Канта: «Время – внутренняя форма, привносимая в мир наблюдателем». Действительно, может ли существовать время без наблюдателя, который может видеть и запоминать предыдущие состояния материи, чтобы случилось движение и изменение? Изменение всегда должно быть относительно чего-то. Следом встает вопрос: а существует ли и сама материя без наблюдателя? Тогда получается, что наблюдатель возникает одновременно с материей и они не могут существовать друг без друга. И хотя изменение материи может существовать само по себе, но тогда и время рождается тоже вместе с наблюдателем.

Давайте попробуем представить, что мы, как материальное тело, наделенное функцией наблюдателя и сознанием, хотим реально попасть, как на машине времени, в некий момент прошлого, которого, как мы договорились, просто не существует по определению изменчивости материальной Вселенной. О будущем в этом случае и говорить не приходится, как вы понимаете. Что для этого нужно? Нам потребуется смоделировать сначала математически, по имеющемуся у нас (откуда?) подробнейшему описанию до мельчайших подробностей, фактически до атомных состояний в некий конкретный момент, интересующий нас объект или совокупность объектов.

Короче говоря, нам предстоит воссоздать часть материальной вселенной, которая, по нашим расчетам, должна быть точной копией той вселенной и в той точке времени, куда мы стремимся попасть. Возможно ли это? Ну, даже теоретически вряд ли, слишком сложна задача и слишком много данных и связей надо учесть и воссоздать, иначе мы просто попадем в другую вселенную. Если предположить, что нам это все-таки удалось, то тогда мы можем вступить в эту воссозданную вселенную и начать наблюдать и проживать её эволюцию, начиная с этого момента входа. И при условии, что мы воссоздали этот момент существования вселенной во всей его полноте и детализации, а также учитывая, что законы эволюции вселенной универсальны, то мы можем сказать, что мы вернулись в наше прошлое. Уверены?

А как вернуться назад туда, откуда мы ушли, как осуществить сам физический переход из одной вселенной в другую? И где мы разместим эту нашу новую искусственную вселенную? Похоже, мы в своем творчестве вполне уподобились Создателю, Богу! Но, возможно, в будущем в ходе эволюции человека, его сознания и его возможности влиять на материальный мир, человек действительно сможет стать однажды таким богом-творцом.

Очень может быть, что мы уже живём в такой модели вселенной, созданной нашими предшественниками, уже развившимися до состояния Творцов миров и ведущих нас по уже пройденному ими пути. Вот только зачем? Игра? Игра ума, игра сознания? Ну так ведь и мы наслаждаемся игрой нашего ума, даже прямо здесь и сейчас. Уже пытаемся разобрать устройство нашего мира и выстроить свой новый, пока еще только в уме, в пространстве сознания, информационного поля. Но чем, в сущности, отличаются образы нашего воображения от так называемых «реальных» образов, особенно в нашем восприятии? Как утверждают, для сознания ничем!

Строчки книги стали медленно расплываться…


… У меня закружилась голова, в ушах появился сильный звон, я отчетливо почувствовал запах ландышей, вдруг смешавшийся с ароматом амбры, и на секунду мне показалось, что я нахожусь одновременно в двух разных местах – здесь, у дверцы в тоннеле, и где-то снаружи, на солнечном, заросшем высокой травой берегу большого пруда. Но потом всё прошло, я ощутил удивительную легкость, прилив бодрости и радостного светлого настроения.

В левом конце тоннеля, откуда исходил свет, я отчетливо увидел кусты и сквозь них водную гладь. «Откуда здесь вода?» – удивился я. Повернулся и заглянул обратно внутрь сарайчика, но никого не увидел, ни Тети, ни девушек, только щель приоткрытой входной двери, в которую падал свет снаружи. Я отвернулся, еще раз огляделся и… пошел дальше по тоннелю на свет и воду, меня туда неудержимо тянуло. Вернее, не пошел, а скорее стал пробираться, согнувшись и осторожно ступая резиновыми шлепанцами по крошеву из сухих листьев, сучьев и мелких камней, придерживаясь за шершавые стенки, которые были, к моему удивлению, довольно теплыми, сухими и умеренно грязными.

Когда я вышел из тоннеля, продравшись сквозь заросли кустов на выходе, то очутился на берегу пруда, а позади меня, надо мной на горке возвышался… замок Мейендорф! Господи, как я мог сюда попасть из того оврага, где раскинулся «город гномов»? От оврага до замка как минимум километр, а я сделал по тоннелю от силы пару десятков мелких шагов! Я стоял под солнцем и оглядывался обалдело. Да, я был на берегу «барского» пруда, мимо меня шла ухоженная дорожка для санаторных прогулок, и в любой момент могла появиться бдительная охрана, с которой лучше не связываться.

И я поспешил вдоль забора берегом пруда, держась ближе к кустам и железной изгороди, в которой, как я помнил еще с детства, где-то в районе «Красного моста» должны быть слегка разогнутые прутья, сквозь которые мы лазали на браконьерскую рыбалку. Не доходя до моста, я довольно быстро нашел эту заветную щель, но тут меня как громом ударило: «Господи, да ведь я пролезал в эту щель почти тридцать лет назад, когда был еще пацаном – теперь я едва ли в нее пролезу, можно даже и не пробовать!»

Я стоял и тупо, как баран, смотрел на эти изогнутые прутья. И что у меня с головой? Чего я вообще сюда попёрся? Перелезть через высокие острые пики изгороди я тоже не смогу. Я заметался – что делать? Ведь, не дай бог, прихватят меня здесь – пришьют какой-нибудь терроризм, не отмоешься! Как глупо! Остается одно – двигаться обратно! Как мне это сразу не пришло в голову, я будто в ступоре каком-то пребывал! Я скоренько зарысил обратно вдоль забора к дыре, из которой я недавно вылез, прижимаясь к зарослям кустов.

Чудом разыскал заросшую кустами дыру и нырнул в ее мрак, двигаясь согнувшись и наощупь. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что проскочил мимо дверки в сарайчик и «добежал» почти до противоположного конца тоннеля, который по началу принял за тупик. Но это был не тупик. В этом конце тоннеля была мощная массивная дверь из почерневшего дерева, обитая поперек и по периметру толстыми полосами из такого же черного ржавого железа. Ни замка, ни ручки на двери не было. Я потолкал ее, но она не шелохнулась и казалась просто окаменевшим древним монолитом.

Я двинулся обратно вдоль левой стенки и вскоре нащупал неплотно прикрытую дверку в сарайчик. Но все-таки прикрытую. Не помню, чтобы я ее прикрывал, уходя в тоннель. Толкнул ее, услышал знакомый противный скрип и хруст петель и протиснулся внутрь деревянного домика. Женщин ни в сарайчике, ни у внешнего входа не было. Я выбрался наружу и обнаружил тетю с девушками, обрывающими спелые темно-красные ягоды малины с куста, перегнувшего свои колючие ветки через изгородь соседнего участка.

Я стал горячо зазывать их пойти посмотреть этот чудо-тоннель, но, увидев меня в паутине, мусоре и со странно горящими глазами, Тётя встревожилась и отказалась наотрез, мол, не полезу я в эту помойку, а девушки, с испугом глядя на мою обсыпанную пылью и украшенную плесенью и паутиной башку, тоже не проявляли особого энтузиазма. Я махнул рукой – не хотите, как хотите, отряхнул с себя мусор и стал спускаться к ручью, приглашая остальных продолжить путь к замку.

…опять 14 июля, воскресенье, вечер

Закончив осмотр замка и его окрестностей, выслушав мои рассказы о мытарствах Казакова-младшего на съемках «Графини де Монсоро» и о поедании курицы под дубом, насладившись тишиной, покоем и благодатью этого места и спустившегося летнего вечера, мои спутницы почувствовали, очевидно, что экскурсионная программа завершена и всем пора двигаться в сторону дома.

Мы в удивительно светлом, умиротворенном состоянии снова прошли по тихой тенистой улице «санаторского» поселка, но уже в обратную сторону, пересекли шоссе и, пройдя по маленькому мостику, вышли на поле, на дорогу, поднимавшуюся к нашей деревне Шульгино, где на окраине краснел крепким свежим кирпичом надежно укоренившийся на своем месте частный продовольственный магазин, пришедший на смену нашему старому голубому домику советского «сельпо».

В этот момент я вдруг опять неожиданно почувствовал легкое головокружение и снова явственно ощутил запах ландыша, смываемый тонким ароматом амбры.

Поднявшись по дороге через поле, мы вышли как раз к магазину и остановились на небольшой площади перед входом в красное здание. Начинало смеркаться. Я полон энергии и замечательных предчувствий, говорю девушкам: «Барышни, вы спрашивали, так вот, эта дорога от деревни дальше вниз к тому сосновому бору приведет вас прямиком на станцию Раздоры. Но зачем вам ехать в ночь в Москву? Оставайтесь у меня, переночуете. Условий особых обещать не могу, но лечь вам будет на что». Девушки немного отошли пошептаться, а на меня напустилась Тетушка: «Ты что, с ума сошел? Куда ты их тащишь? Ты их знаешь? Кто они такие вообще? Может, они проститутки или воровки какие? А может, больные? Мало ли что можно подцепить? И как на это отреагирует хозяйка Анна Ивановна?»

Я добродушно рассмеялся: «Эх, Тетушка, всё в порядке! Да если бы я так думал при встрече с каждой незнакомой женщиной, то я до сих пор ходил бы девственником, бездетным и ни разу не женатым! Оставь, нормальные девки!» Девицы в это время тоже пришли к общему решению и подошли к нам: «Вы уж извините, но мы, наверное, все-таки лучше поедем». Думаю, они услышали приглушенный, но горячий Тетушкин монолог. А впрочем, по одной только ее активной и резкой жестикуляции и недовольному виду уже можно было понять, что им тут не рады. Я замахал руками: «Да бросьте вы, всё нормально, разместимся все, я сейчас куплю винца, выпьем, закусим – Тетушка приготовила такое мясо с овощами, язык проглотите! Давайте, давайте, куда вы пойдете в темный лес на ночь глядя!»

Девушки смешались, и Ирина сказала неуверенно: «Ну, если ты настаиваешь, и если это правда вполне удобно и никого не стеснит, – она покосилась в сторону Тетушки, – то мы, пожалуй, могли бы остаться до утра», – и сжала руку Светы выше локтя. Я радостно раскрыл им объятья, являя образец искреннего гостеприимства, а Тетушка фыркнула и отвернулась, всей своей фигурой показывая, как она недовольна и как она не одобряет такое развитие событий и такое легкомысленное поведение. Их или мое? Я устремился в свет приветливо распахнутых дверей магазина и купил еще водки, пива, вина, мясной нарезки, копченой скумбрии, рыбных консервов, и, загрузив всю эту снедь по пакетам, мы дружно двинулись к дому.

Шли вдоль бревенчатых деревенских домов, прятавшихся за густыми кустами сирени и акации, высаженными вдоль заборов, а я бодро рассказывал спутницам про старый колодец, мимо которого мы проходили, с изумительно чистой, вкусной и всегда очень холодной водой, доставаемой из глубин колодца, где лед на стенках не сходил даже в самые жаркие дни лета, и если заглянуть в колодец, то можно увидеть далеко внизу этот ледяной гладкий хрустальный воротник, висящий над темной водой по периметру деревянного сруба.

Войдя в калитку и подойдя к дому, мы обнаружили на крыльце аккуратно разложенные свежие помидоры, и я поведал, что это мой сосед-алкоголик Витька Касимовский из дома напротив, которого я знаю со времен совместных детских игр, в основном в футбол, рискуя здоровьем и свободой, честно ворует их из парника санаторского хозяйства, чтобы вернуть таким образом долг, который у него образовался из-за моего мягкосердия, когда я давал ему деньги на опохмел, а вернуть их он мне не мог никак, потому что у него не было ни копейки, и я об этом знал.

И, ссужая его деньгами, я надеялся, что он перестанет ко мне ходить, так как вернуть деньги не сможет, но он, паразит, придумал возвращать мне долг ворованными помидорами. Я ему уже объяснял, что не ем ворованных помидоров, но он только глазами хлопает, не понимая, о чем это я, и продолжает носить.

«А ведь подумать только, он продал участок и дом в Жуковке, полученный от совхоза, продал весь родительский участок здесь, в Шульгино, оставив себе пару соток, на которых стоит его старый дом, и все эти колоссальные деньги тупо пропил! Ну, правда, поначалу он купил себе «Волгу», но через полгода, за которые успел пару раз въехать на ней спьяну в столб, пропил и ее!»

Войдя в дом, смирившаяся Тетя разогрела приготовленное ею накануне мясо с овощами, девочки настригли помидорчики-огурчики и приготовили салат, а я почистил скумбрию, открыл консервы, и мы сели на веранде пировать. Ужин удался, даже спели негромко, чтобы не разбудить хозяев за стенкой: «Ночь яка мисячна, зоряна, ясная, видно хоч голки збирай. Выйди, коханая, працею зморена, хоч на хвылыночку в гай…» С непосредственным участием моей музыкальной Тетушки, любительницы украинских песен. По окончании ужина Тетушка со Светой занялись мытьем посуды, а я пошел проводить Ирину в сгустившейся темноте в дальний конец уснувшего участка, до нашего летнего душа. Душ представлял собой дощатую будку, вроде туалетной, с такой же дощатой дверцей и черной железной бочкой с прогревшейся за день водой на крыше.

Ирина зашла в душ и через минуту высунулась из двери, прикрываясь полотенцем, и попросила помочь ей пустить воду – ей не удавалось отвернуть вентиль на трубе душа под потолком. Его действительно иногда заклинивало, особенно когда хозяин Виктор Николаевич затягивал его покрепче, чтобы не капала вода. Я снял майку, на всякий случай, зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я отстранился от струйки в тесном пространстве душа и оказался вплотную к Ирине, которая стояла у стенки, придерживая на груди синее банное полотенце.

Я встретил ее глаза и, несмотря на сгустившуюся темноту, увидел в ее влажном взгляде то, от чего кровь ударила в голову, а сердце отчаянно заколотилось. Я взял ее за щеки и, приблизив эти темные бархатные глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами ее приоткрывшиеся пухлые губы. Глаза закрылись. Полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, и Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал ее к себе и почувствовал на своей груди ее большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по ее талии к ягодицам. Теплая струйка воды тихо стучала мне по темени и стекала на шею и спину, но в следующее мгновение я уже перестал ее чувствовать. Все мои чувства были заняты другим.


Вернувшись к дому, мы застали Тётю со Светой, сидящими рядом на крыльце веранды. Тётя что-то рассказывала о сыне Ромке и его собаке, а Света смеялась и трясла головой. Завидев нас, Света перестала смеяться и уставилась на Ирину с кривенькой улыбочкой, за которой читался немой вопрос: «Неужели?» Но вслух было произнесено: «Ну как водичка? Теплая?»

Время было позднее, двор был темен, только свет из открытой двери веранды освещал дорожку от крыльца к калитке. Все зашли в дом и под пару тихих колких реплик Тети, понятных только мне, стали устраиваться на ночлег. Мы с Ириной без лишних слов, как само собой разумеющееся, разместились в большой комнате на всегда разложенном широком двуспальном диване, Тётя на своем месте в проходной комнате, а Свету положили на диван на веранде.

А когда среди ночи вдруг опять зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки, мы с Ирой решили освежиться после жарких объятий в душной июльской ночи, и, чтобы не проходить мимо Тёти, спящей в проходной, и Светы на веранде, вылезли через окно прямо в тьму палисадника перед домом, где росли могучие высокие березы, и пустились танцевать там голышом под тугими струями теплого летнего дождя.

Мы кружились, как суфии, в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. Ирина, хотя ее и нельзя было назвать гибкой тростинкой, двигалась рядом настолько раскованно, естественно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я вдруг отвлекся от своих восторгов слияния со стихией и залюбовался ее танцем, насколько это было возможно в ночной темноте.

Внезапно желание обнять ее, как острая боль, пронзило меня, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив ее сзади, поймал ее большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал ее к себе мокрой спиной и холодной мягкой попой и уткнулся носом в ее густые мокрые волосы, которые пахли дождем и еще чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это правильно! И насколько это лучше моих прежних счастливых танцев здесь в одиночку. И, похоже, я уже начинал привыкать к ее богатым формам.

Вода собиралась озерцом в ложбинке, образованной ее ягодицами и моими бедрами. Когда смыкание немного ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча ей между булочек, а мне в паху и ниже. Ирина стояла, замерев, наслаждаясь лаской, а потом повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя. Дождь стекал по ее волосам на плечи и между ее полными грудями, которыми она теперь прижималась ко мне.

Мы стояли в темноте, и по отблеску в ее зрачках светлячка далекого желтого фонаря на деревенской улице я понимал или, скорее, угадывал, что она пытается заглянуть мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я ответил, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в новом парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног в мокрой траве.

В какой-то момент мы поняли, а вернее, почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель. Нам предстояло проделать обратный путь опять через окно, но от земли до окна высота была уже побольше, чем изнутри дома от пола до подоконника, поэтому мне пришлось помочь ей – сначала я подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал ее рукой за скользкую плотную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив ее под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх ее круглую попу, отсвечивающую своей белизной, как полная луна, нет, как две полу-луны, помогая подняться коленями на подоконник.

И это простое движение, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна еще добавило мне сердцебиения и желания поскорее добраться с этим небесным телом до постели. К счастью, пара сухих полотенец висела на спинке стула рядом с окном, и взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями пушистых мест, не заняло много времени, и скоро мы были уже под одеялом, а в соседней проходной комнате ворочалась Тетушка. И как ей удавалось простой сменой позы во сне так ощутимо транслировать свое недовольство? А с веранды доносились скрипы и позвякивания пружин продавленного дивана, на котором, по нашим расчетам, должна была спокойно спать Света.

…опять 15 июля, понедельник, утро

Наутро, позавтракав и освежившись пивом, чтобы привести в порядок заторможенную после вчерашних продолжительных возлияний голову, девушки стали собираться домой, где их якобы ждали важные и неотложные дела, а мы с Тетушкой на речку. Стояло солнечное и уже жаркое утро. Ира поцеловала меня и шепнула: «Спасибо». Я немного удивился: «За что?» Она помедлила мгновение: «За дождь!» – блеснула на меня своими черными глазами и сунула мне клочок бумаги, на котором был написан телефон.


Мы с Тетей проводили девушек через неподвижный, напоенный разогретым хвойным духом сосновый бор до станции «Раздоры», тепло и с грустинкой с ними попрощались и звали приезжать еще. Ну, то есть я грустил и звал, а Тетя была подчеркнуто вежлива и немногословна. Когда электричка, пошипев дверями, поглотила наших новых знакомых и с гудением покатилась от перрона, мы с Тетей проследовали дальше на речку, но в этот день не произошло ничего интересного, даже погода оставалась ровной, спокойной и жаркой до самого вечера.


Ночью опять пошел дождь, но танцевать под его струями я уже не пошел, что-то настроения не было. Зато у Тетушки настроение весь день было превосходным, и надо отдать ей должное – ни слова обсуждения по поводу неожиданных ночных гостей произнесено не было.

…снова 16 июля, вторник

На следующий день Тетушка, состряпав мне большущую кастрюлю своего потрясающего рассольника, засобиралась в Москву, решив, очевидно, что вполне выполнила свой социальный долг по моральной поддержке и подкормке временно беспризорного племянника. Я проводил ее до станции, а сам направился к речке, надеясь в покое вернуться к чтению «Пространственно-временных парадоксов». Признаться, текст очень меня заинтересовал и даже как-то взволновал.

«Но вот еще интересный вопрос: а что мы знаем о нашем «настоящем», как оно возникает, как оно влияет на будущее? Может быть, сначала попробовать разобраться с ним? С этим мгновенно исчезающим моментом, в котором мы, в сущности, только и живем. Как этот момент возникает, как он формируется под воздействием прошедшего мгновения и как он определяет следующее мгновение?

Можно предположить, что человек обладает пресловутой свободой воли, то есть не детерминирован в выборе своих действий, шагов и поступков, но если это и так, то это может быть справедливо только в очень узком коридоре возможностей. Но вот с философской точки зрения даже такая суженная свобода выбора – это всего лишь иллюзия, ибо сиюминутный выбор человека окажется строго детерминирован его текущим психоэмоциональным состоянием, к которому он подошел в результате предыдущих «выборов» и которое есть суть всего предыдущего опыта и всех пережитых им событий.

Но если поискать доступный для понимания образ, то выбор или просто жизнь человека представляет собой свивание нити своей жизни из волокон представляющихся ему вариантов будущего и затем вплетение этой нити в общую ткань жизни Вселенной. А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих «нитей жизни» выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия.

И если оно окажется в моменте относительного прошлого по сравнению со своей нитью, то, имея опыт проживания подобного события в своей жизни, сможет воздействовать на сиюминутный выбор конкретного волокна этой нити субъектом (его «параллельным Я»). Может быть, так примерно и действуют наши Ангелы-хранители, видящие варианты развития событий и оберегающие нас таким образом от неприятностей и опасностей?»

Я встрепенулся, будто бы ото сна, и уставился на раскрытую книгу, лежащую передо мной на подстилке. У меня было ощущение какого-то провала во времени. На всякий случай я вытащил из сумки часы и посмотрел на циферблат. Я был на пляже чуть больше двух часов, я купался, загорал и читал. На сколько же я мог «выпасть»? Легкий ветерок зашелестел страницами книги, и я прижал их ладонью. Под пальцами были строки:

«После закладывания образного «фундамента» будущего в некоторых частях информационного поля и коллективной реальности начинают происходить события, которые уже нельзя назвать случайными и которые способствуют осуществлению планов или намерений фантазирующего индивидуума. То же и с прошлым. Именно вы своими мыслями притягиваете в настоящий момент те варианты из бесконечного количества «прошлых», которые соответствуют вашему состоянию в «сейчас». При этом прошлому свойственно оставлять материальные следы, легко обнаруживаемые в настоящем, начиная от египетских пирамид и кончая вчерашней газетой. А еще следует учесть, что вашим вниманием может управлять «высшее Я» (дух), которое сознательно участвует в притяжении и выборе этих версий реальности».

Да-да… что-то по поводу материальных свидетельств… Но что? И в связи с чем? Что-то не соображу…

Я пошел и занырнул в прохладную, ласковую, легкую речную воду, чтобы охладить голову и подгоревшее на солнце тело и, главное, стряхнуть какое-то непонятное мозговое оцепенение и смутное ощущение, что упустил что-то важное, но что – никак не вспомнить. Это как сильное впечатление от яркого сна, который быстро стирается из памяти, и через минуту уже не можешь вспомнить сам визуальный ряд образов сна, и остается только то самое, медленно истончающееся ощущение чего-то упущенного и значимого.

…16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной, легкой усталостью, которая бывает не.от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Сейчас немного поваляюсь и разогрею себе Тетушкин рассольник. Тетушка у меня – золото! Вот только с этими девушками малость обломала. Но, может она и права? Чего искали эти девушки в Барвихе кроме приключений? Знакомств с олигархами? Но я-то уж точно им в этом случае не подходил. А выпили мы изрядно и прогулялись в замок хорошо. Да, славно! А еще этот странный домик с тоннелем. Надо будет туда сходить еще раз как-нибудь. Может, завтра? Если будет настроение. И надо еще заняться конспектами, давно уже к ним не подходил. Давно собираюсь, и даже взял сегодня с собой на пляж тезисы и темы, чтобы пробежаться и понять, что помню, а что надо почитать и освежить. И вот, в результате, что полезного я сделал сегодня? Да ничего – пробалдел себе целый день на пляже, на солнышке, пиво попивал, да читал книжку.

Да-да-да, книжку. Что-то важное связано с этой книжкой. Что? Мысли автора мне в целом импонируют, и взгляды на природу времени вполне совпадают с моими. И соображения по поводу множественности вариантов развития событий и нитей возможностей, и этой ткани, и всего прочего мне очень близки. А что-то ведь там было новое и очень важное. И что? Надо глянуть.

Я с усилием встал с дивана, обошел стол, полез в пляжную сумку, которую по приходу бросил на стул, и извлёк книгу. Когда я двинулся обратно к дивану, увидел на буфете клочок бумаги с какими-то цифрами – семь цифр. Я взял бумажку в руки и вгляделся – это явно был телефонный номер. Но чей? Тётя, что ли, записала? Кому? Мне? Когда и для чего? И ни имени, ни фамилии. Интересно, давно он тут лежит? Чёрт его знает, но вчера, вроде, не было. Или уже был? Надо будет узнать у Тети. Я сунул бумажку под обложку книги, улегся на диван, раскрыл её наугад и с первого попавшегося абзаца начал читать.

«А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих «нитей жизни» выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия…»

На меня стала накатывать лёгкая дрема…

…и опять 16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной легкой усталостью, которая бывает не от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Немного повалявшись на продавленном диване на веранде, я вдруг вспомнил, что где-то остался телефон Ирины. Почему я вспомнил, не знаю, ведь сегодня у меня и мысли не было, чтобы ей позвонить. А правда, почему не было? Не зацепила или не успел соскучиться? Да нет, ничего подобного – просто не было мысли, и всё.

Но я решил встать и найти бумажку с ее номером. Куда я ее положил? Вот она меня целует здесь на веранде и сует бумажку. Я беру бумажку и… не помню! Постой, вроде я кладу ее вот здесь на старый буфет. Но ее здесь нет! И куда она могла деться? Мог я ее прибрать куда-нибудь?

Теоретически мог, конечно, но не помню… И зачем мне ее прибирать? Спрятал куда-нибудь понадежнее? Но куда? Лежала бы здесь и лежала. Может, сдуло сквозняком на пол? Не видать. Может, Тётя прибрала? Вообще-то, она могла! Вот чего ей блюсти мою нравственность и чистоту? Видно, девки ей не понравились конкретно. А когда ей какие девки нравились? Ладно. Надо будет поискать потщательнее потом. Но вообще интересно – всякий хлам, салфетки, старые газеты лежат, а моей бумажки нет.

Я даже затосковал, будто меня лишили чего-то дорогого, хотя я об Ирине почти и не вспоминал. А о чем я вспоминал? Да ни о чем, балдел себе на солнышке, пиво попивал, да читал книжку. Да-да, книжку. Что-то важное связано с этой книжкой. Что? Мысли автора мне в целом импонируют, и взгляды на природу времени вполне совпадают с моими. И соображения по поводу множественности вариантов развития событий и нитей возможностей, и этой ткани, и всего прочего мне очень близки. А что-то ведь там было новое и очень важное. И что?

Я полез в пляжную сумку и извлек книгу. Когда я снова улегся на диван, пристроив затылок на подушку, обтянутую гобеленом с тоскующей у ручья Аленушкой, и раскрыл книгу, из нее мне на грудь выпал листок из тетрадки в клетку. Но не с искомым телефоном. И что это за листок? Я его точно в книгу не клал. Весь листок был исписан ровными строчками. Записано аккуратно, мелким почерком, и почерк этот был… мой!