Александр Берник
Ди III Инквизитор. Часть 2. Основной аспект

Глава 1. Жизненный калейдоскоп – это тебе не детская игрушка – не до радости.

Проснулся Дима от явно недружественного тычка в бок. Спросонья даже допустил, что пнули ногой. Раздражённо поёжился, сжав зубы, открыл глаза и замер. Прямо перед ним красовалось сказочно-звёздное небо сплошной иллюминацией. Под руками нащупал сырую траву: то ли после дождя, то ли роса выпала. Мгновенно сообразил, что спал не в мягкой постельке, а на лоне природы, словно набухавшийся бомж, не страдающий проблемой здорового сна: где упал, там и дрыхнет.

Вот только он прекрасно помнил, что бомжом не был, да и не пил вчера. Хотя, надо отдать должное, на «поспать» никогда не жаловался. Что уж говорить, грешен. Вообще вчерашнее Сычёв помнил отчётливо, со всеми подробностями, в том числе и постельными с фитоняшкой. Даже ухо побаливало, за которое она его укусила в порыве страсти, решив, что на будущее надо будет поберечься с этой перезрелой девочкой. Так и без ушей остаться можно.

Перед лицом пищали комары. Судя по толчее, кровососы никак не могли выстроиться в очередь, ну прям как бабы на базаре. Они по-комариному орали, пихая и пиная друг друга, полностью имитируя бабские разборки. Хотя особо ушлые, как водится, в вакханалии не участвовали и уже преспокойненько зайдя в обход, упивались Диминой кровью. Он, сука, это всей кожей лица чувствовал.

Помимо комаров, чуть поодаль трещали насекомые покрупнее. Кто такие? Как называются? Да хмуль его знает. Стрекотальщики какие-то. А издалека доносился мерзкий вой старушечьих голосов, рыдающих фальцетом. То ли бабки там с горя убивались, то ли песнь у них такая была, в жанре «вырви глаз – проткните уши». Но это хоровое издевательство резало слух, словно скребло ножом по стеклу. Диму аж передёрнуло, что мошкаре, оккупировавшей лицо, однозначно не понравилось.

Сел, отмахиваясь и разгоняя мелочь вампирскую. Утёр лицо, имитируя мусульманина на молебне. Почесался. Огляделся и испуганно вздрогнул, на автомате врубая Славу. И тут же перепугался ещё больше, потому что из этого ничего не вышло. В голове вместо заветного монастырского хора ныли старухи проклятущие со своим ультразвуковым нытьём. А напугала его тень человека, сидящего рядом. Здорового, как Копейкин, и почему-то в остроконечной шапке, типа древнерусского шлема.

– Очухался? – спросила тень Васиным басом. – Ну ты и дрыхнуть, Сычёв.

Дима облегчённо выдохнул. Это был действительно Копейкин.

– Где мы? – первым делом поинтересовался растревоженный соня, поднимаясь на ноги и по ходу осознавая несоответствие одежды привычным стандартам.

– Это я у тебя хотел спросить, – пробасил бугай, поднимаясь следом.

Дима тем временем принялся инспектировать собственный прикид. Первое, на что обратил внимание: при подъёме брякнули висюльки на груди. Ощупал. Большое кольцо на шее из плетёной проволоки до половины грудины, металлический амулет на верёвке, застёжка приличных размеров на бабьей кофте. Сама кофтяра грубо-вязанная и очень странного фасона, конфигурацией больше напоминающая фрак. Или просто маленькую по размеру на него натянули, с огромным трудом зацепили на груди узорной пряжкой, а остальное запахнуть не удалось, и оно уползло за спину, изображая фалды фрака.

Стоило только опустить подбородок, пытаясь слепошаро рассмотреть висюльки, как почувствовал лишнюю растительность на лице. Не веря ощущениям, потрогал руками. Точно: бородёнка с усёнками. Жидкие, плюгавенькие, то ли ещё не выросли, то ли уже повыдергал кто. Не брутальная растительность, а сплошная нестриженная порнография.

Тут и кольца на пальцах обнаружил, что были нацеплены с соблюдением симметрии. На указательных – подобие перстней, но без камней, типа печаток. На безымянных – по широкому кольцу на длину фаланги, завитые пружиной, а на мизинцах – по тоненькому колечку.

Рукава кофты на запястьях охвачены плоскими браслетами на манер запонок. Похоже, медные: гнутся на ощупь. Под кофтой прощупалась грубая толстовка до колен, словно выстирана с несоблюдением инструкций и оттого вытянувшаяся чуть ли не до щиколоток. На поясе кожаный ремень. С правой стороны прицеплен кошель, типа дамской сумочки. Аксессуар для пацана по виду стрёмный, но, судя по увесистому содержимому, пойдёт. С левой – кинжал в ножнах или просто большой нож с деревянной рукояткой.

Обтягивающие штаны на ощупь оказались намотанными бинтами, как у мумии. Вернее, тряпками, нарезанными на ленты. Намотка с самого низа поднималась до района паха и там заканчивалась. Трусов не было. От осознания одного этого и от сквознячка под подолом задранной рубахи коконьки скукожились, порываясь со всем хозяйством спрятаться внутрь тёплого организма.

На ногах кожаные мешочки на завязочках. И как вишенка на торте – на голове соболья шапка. Ну, может быть, и не соболья, но мех на ощупь классный. Приятный. Мохнатостью сантиметра три. Не меньше.

Осмотрев и прощупав себя, Дима, наконец, соизволил ответить, озираясь по сторонам:

– Где конкретно, сказать затрудняюсь, но это точно очередной виртуал.

– В смысле «очередной»? – недовольно пробасил Копейкин, вроде как тоже одетый не по понятиям двадцать первого века.

– В прямом, – отрезал знаток искусственных миров. – Ты думаешь, на озере, где тебя грохнули, реальность была? Как бы не так. Там тоже была виртуальность, спроецированная Софией. А вот в чьи шкуры она нас запихала на этот раз и что мы здесь будем делать? Пока не знаю, – и уже совсем тихо, как бы для себя, добавил: – Хотя и догадываюсь.

Над головой в безоблачном небе красовались одни звёзды. Луны нигде не просматривалось. Причём светил оказалось столь много, что небосвод не был чёрным, а представлял собой огромный светильник куполом, давая хоть какое-то призрачное освещение. В одном месте горизонт был подсвечен, указывая, в каком направлении Солнце прячется за планетой, и если б знать ещё время, то можно было бы сориентироваться по сторонам света. Хотя на кой это было нужно?

Парочка стояла на земляном кургане, поросшем травой. В поперечнике метров двадцать. В высоту – метров шесть, не меньше. Вершина плоская. Трава нетоптаная. С первого взгляда могло создаться впечатление, что они на острове между двух рек. Причём одна из них большая и, судя по отражению в ней звёзд, быстротекучая. А во второй вода стоячая. Одна обтекала их курган с одной стороны, вторая стояла с другой. Впереди, в метрах трёхстах, просматривалось их слияние. Отсюда Дима сделал вывод, что стоячая – скорее всего, старое русло – канава тупиковая, поэтому вода в ней никуда не течёт.

Несмотря на темень, развернувшись на сто восемьдесят градусов, он однозначно интерпретировал ландшафт за спиной как поле или луг, где в отдалении, наверное, чуть больше километра, и почему-то высоко над уровнем земли виднелся далёкий мерцающий огонёк, очень походивший на костёр. Вернее, виден был только его отсвет на деревьях. Из чего Дима заключил, что там гора или очень высокий берег.

Именно с той стороны по глади текущей реки раздавалось нудное, противное пение. Сычёв разобрал в писклявом нытье старушечье трио. Кого уж они там так истерично отпевали – непонятно, но от их диссонирующего друг с другом фальцета волосы на голове вставали дыбом и кишки угрожали сотворить заворот.

Парни, рассматривая отсветы далёкого костра, стояли хмурыми. Им обоим концерт не нравился. Тут Вася ни к селу ни к городу спросил:

– А где наши женщины?

– Да хмуль его знает, – универсально-информативно ответил ему Дима и обернулся назад, словно что-то заставило это сделать.

И тут же впал в оцепенение. От слияния рек к ним бежали… голые девицы с распущенными до задниц волосами. Аж семь штук. Бежали легко, непринуждённо, весело взбрыкивая руками и упругими разнокалиберными грудями, размахивая всем этим не то для равновесия, не то для показательного совращения. Бежали хоть и весело на вид, но молча, не издавая ни единого звука. Но самое странное – красавицы имели еле заметную подсветку, что однозначно указывало на их не вполне человеческую природу. И выглядели они сказочно на фоне развилки рек с отражающимися в них звездами.

Дима напрягся и наотмашь, не глядя, шлёпнул напарника, привлекая внимание. Хотел по спине, получилось по заднице. Рост не учёл. Копейкин недовольно дёрнулся, сначала поворачиваясь к обидчику, но тут же перевёл взгляд туда, куда перепугано смотрел Сычёв, и остолбенел вполоборота рядом. Светящиеся нудистки то ли поняли, что их заметили, то ли так и было задумано, но, не добежав метров тридцать, сначала как по команде перешли на шаг, а затем, взявшись за руки, образовали круг и принялись водить хоровод. Хоровод, мля!

– Это кто? – шёпотом выдавил из себя ошарашенный Копейкин.

– Хмуль его знает, – не задумываясь, открестился Дима, сам не понимая, кто это. – Но то, что эти девочки совсем не девочки – факт. Далековато они дискотеку затеяли. Глаз не вижу. В башки им залезть не могу.

– А я вообще умение потерял, – буркнул бугай. – Уже несколько раз пробовал. В голове вместо ключа писк стоит, словно в уши по комару залезло.

Дима ещё раз попробовал Славу. На́кася-выкуси, Димочка, на всю харю. Только вместо писка в голове противный старушечий хор фальце́тил. Попробовал Стыд – та же картина маслом.

– Хреново, – подытожил он свои потуги, выводя испуг на грань паники.

Эти непонятно кто, несмотря на визуальную хрупкость и беззащитность, на подсознательном уровне воспринимались Димой кровожадными акулами, обитающими в местных степях. Было у него такое жопное предчувствие. САР-ключи не работали, но он на том же интуитивном уровне очень надеялся на умения, дарованные ему Суккубой. Последние не были заточены на амплитудные резонансы, поэтому изо всех сил старался дотянуться до эмоций хороводящих.

И тут произошло сразу несколько событий, в корне поменявших диспозицию. Бабки на горе сдохли. То есть резко затихли, а девки с подсветкой, наоборот, заголосили. Песнь их полилась такой сладкой патокой, что обоих мужиков моментально пробило на потёкшие слюни и задир рубах сказочной эрекцией. В реальной жизни агрегаты по команде «смирно» так не вскакивают, даже под дулом пистолета.

Но тут у Димы сработало умение влезать в эмоции, и глаза Сычёва, как у сыча, стали круглыми. В голове возник хор девиц, источающих единственное желание: «всевеликую похоть непотребную». Ну он по простоте душевной и ретранслировал с хора «прости господи» дома культурной терпимости в бессвязный пьяный ор подростковых спермотоксикозников.

Девичий хоровод резко пошёл волнами, замолкая, а затем и вовсе развалился на составляющие. Кое-кто из девонек даже чуть не упал, теряя равновесие. Удивительно, но Дима воспринимал их эмоции вкупе, словно семеро совратительниц были единым целым. На него хлынула их общая злость. Да какая! У Сычёва аж зубы свело.

Тогда, соображая, что с убиенными бабками вернулись в работу САР-ключи, и опасаясь задеть напарника, он ударил по ним вместо привычной Славы направленным Стыдом. Так сказать, пристыдить решил девок распутных.

Сисястые развратницы моментально впали в самую настоящую неуправляемую ярость. Они резко усилили свечение, а в руках непойми́ кого в девичьем обличии вспыхнули шаровые молнии. Дима тут же с удивлением осознал, что слышит электронный гул этого САР-ключа, и на его руках, как ответ на их фейерверк, засветились прожекторами два плазменных шара. Да притом раза в два побольше, чем у девонек.

А тут и Вася слюни подобрал, зашипев испаряющейся росой на траве, а заодно выжигая обезвоженную растительность. Он, оказывается, пока Дима мерился письками с голыми девками, упал на колени и схватился за пучки травы, чтобы удержать себя от непреодолимого желания изменить своей благоверной прямо здесь и сейчас, непонятно с кем и непонятно сколько раз.

Магическое противостояние закончилось, не начавшись. Случилась очередная непредвиденная оказия. Где-то за спинами девочек грозный мужской голос издалека скомандовал:

– А ну брысь!

И светящаяся красота рассыпалась мелкими искорками. У Димы даже дежавю случилось, вспомнив Хакрапую со светящимся порошком. Очень было похоже. Только искорки белые. Он потушил в себе гул оркестра трансформаторных будок и вгляделся в темень. Ни черта не видно. Да ещё Вася, раскалённый докрасна, мешал своей иллюминацией. Ладно хоть траву потушил, затоптав.

Через несколько секунд вдалеке смутно нарисовался силуэт высокого худого мужчины, но, не дойдя до парней метров пятьдесят, тот остановился и начал ведение переговоров издали. Дима на такой дистанции не то что в голову ему залезть не мог, он вообще с трудом мог разобрать, где у него голова. Для Славы со Стыдом область действия тоже оказалась неприемлема. Шаровые молнии хоть и освоил походя, но как ими швыряться – ума не мог приложить. Не успел на девках попробовать. Они словно прилипли к ладоням и ни в какую не отлипали.

– Инквизитор, – громко проговорил незнакомец. – Троица характеризовала тебя как адекватного смертного.

Дима вскинул брови и встал в стойку, резко выпрямляясь, по каким-то непонятным признакам поняв, с кем имеет дело. Словно кто подсказал.

– Нача́ла? – прокричал он в ответ.

– Меня зовут Укко, – подтвердил, а заодно и представился Искусственный Разум.

– Мля, – тихонько выдавил ошеломление Дима, попутно соображая, как же себя вести с повелителем планетарных стихий, после чего громко добавил: – Подойди ближе, поговорим.

– Дай слово, что не будешь применять базовые способности.

– Даю слово, – уже спокойным, обычным голосом ответил Сычёв, прекрасно понимая, что ангельская сущность слышит его даже на таком расстоянии. – Ты пока не нарушил законов. Я не в праве применять санкции.

Далёкий силуэт начал приближаться.

– Это кто? – шёпотом поинтересовался Вася, вообще ничего не поняв из их странного диалога.

– Энергетическая Функция Искусственного Разума класса Нача́ла собственной персоной, – задумчиво просветил его Дима. – Он управляет Природой. Да по сути дела, он и есть земная Природа.

– А почему он тебя боится? – с недоверием скосился на него бугай, как-то не соизмеряя ПРИРОДУ, мать его, и грёбаного Сычёва.

– Не знаю, – соврал Дима. – Наверное, боится, что загажу.

Укко подошёл к подножью кургана, но подниматься наверх не стал. Остановился и принялся ждать. Несмотря на то, что гиперангел подошёл достаточно близко, видно его лучше не стало.

– Поднимайтесь к нам, – предложил Вася.

– Мне нельзя наступать на гнездо, – был ответ.

Молодые люди растерянно принялись рассматривать траву под ногами, ища что-то похожее на кладку с яйцами.

– Вы на нём стоите, – спокойно уточнил Укко. – Весь холм и есть гнездо. Так ве́дущие волхвы́ сказывают. Хотя в нашей терминологии этот объект называется «Храм прибытия». Таких гнёзд на запретной земле семь. Конкретно тот, на котором вы находитесь, именуется «Храм прибытия зелёного спектра».

– Ничего не понятно, но очень впечатляюще звучит, – огрызнулся Дима, медленно спускаясь к представителю планетарных функций Всевышнего.

Вася последовал за ним, держа дистанцию и готовый в любой момент сигануть обратно, раз туда этой сущности ходу нет.

Укко оказался почти одного роста с Копейкиным, только раза в три тоньше и абсолютно лысый. Диме даже показалось в темноте, что у него и бровей нет. Одет гиперангел был богато, весь в золоте, как цыганский барон на свадьбе. На шее поблёскивал золотой обруч, явно начищенный, как у кота яйца. Сверкал и широкий пояс с кучей побрякушек. В том числе золотые ножны, висевшие на золотых застёжках горизонтально земле и украшенные блестящими в свете звёзд камушками.

– Что это за девахи были? – начал разговор Дима, продолжая всматриваться в ангельскую сущность.

– Охранительницы этой земли – Громо́вницы, – ответил Искусственный Разум.

– Ручная нежить? – зачем-то решил уточнить Сычёв.

– Нет, – устало, и Диме показалось даже насмешливо, ответил гиперангел. – Громо́вницы из плеяды Облачных Дев, и они жить.

– Жить? – недоумевая, переспросил Дима, впервые услышав подобное.

– Есть нежить, а есть жить, – скучающе принялся растолковывать лысый мужик, пока непонятно на сколько лет выглядевший. – Нежить – это энергетические аватары людей, их породивших. Жить – это мои создания.

– Понял, – кивнул молодой человек чисто интуитивно, не осознавая, что темно и его кивок вряд ли видно. – Я просто с подобным раньше не сталкивался.

– Ну вот столкнулся, – в голосе Укко послышалось отчётливое веселье, – и как тебе мои девочки?

– Впечатлили, – взаимно, со смешком ответил Дима. – Особенно песней. Какая-то странная у тебя охранная система. Вместо того чтобы отпугивать – заманивает.

– У каждого охранного страха должна быть своя сказка, – как-то загадочно проговорил гиперангел. – Люди охотно верят в легенды, стараясь объяснить необъяснимое. Особенно когда в них замешаны инстинкты размножения. Местные называют этот кусок земли Девкино Поле. Каждый с малолетства знает, что по ночам здесь красавицы голые бегают да танцы устраивают, созывая парней из-за Черты на сладострастное соитие. Некоторые, особо похотливые и не верящие в бабкины россказни, перебираются через овраг и добираются до моих девочек. А они у меня штучки горячие. Любят мужчин так, что те от усердия в пепел стираются.

– Мля, – подытожил Дима его байку о ночных дискотеках с обязательным крематорием.

Интересно, конечно, было бы его послушать и дальше, но в другом, более подходящем месте. Поэтому Сычёв решил закруглить сказочные сюжеты и перейти к драме реальности.

– Я так понимаю, ты пришёл за нами.

– Да, – подтвердил Укко.

– А где моя жена? – невпопад вклинился в диалог Вася, которого, судя по всему, интересовал только этот вопрос во всей этой фантастической чехарде.

– Ваши женщины в гостях у Троицы, – обыденно ответил ему гиперангел. – Матерь их там воспитывает.

– В смысле? – набычился бугай, услышав, что его Машеньку кто-то там воспитывает.

Он сам себе такого не позволяет, а там не пойми кто над ней изгаляется.

– Не дёргайся, – жёстко остудил закипающий чайник в Васиной голове спокойный и чем-то даже довольный Дима. – С Матерью артачиться не советую. Это тебе не София. Троица и по башке настучать может. С ней, что называется, не забалуешь. Матёрая тётка. Поверь.

– Правильное замечание, – поддержал его Укко. – Матерь стелет жёстко, а спать, так вообще за извращённую пытку воспримешь.

Вася только тяжело и раздражённо засопел, скрежетнул зубами, но больше возникать не стал.

– А кто мы и в каких краях-временах находимся? – поинтересовался Дима, решив сменить тему на нейтральную, но более информативную.

– Вы представители легендарного народа меря. Ты Друз, сын Кирляпы. Торговец, – начал знакомить гостей с этим миром гиперангел, прописывая легенду.

– Бизнесмен, значит, – кивнул Дима. – Понял-принял.

– Он, – указал Укко перстом на Копейкина, – Васа, сын Токмака. Наёмный воин. Прибыли в эти края на излечение к волшебному синь-камню. У тебя хворь. У Васы колено болит.

– Хворь, и всё? – удивился новоиспечённый Друз постановке такого диагноза.

– В это время более чем достаточно, – отмахнулся гиперангел. – Хворь – она везде хворь. Какая разница, как зовётся. Чуешь нездоровье, и ладно. А по поводу земель этих? В ваше время эта местность будет большим городом под названием Москва. А место, где вы стоите, будет именоваться Хамовники.

– Во как, – удивился Дима, машинально оглядываясь по сторонам, вроде как в поиске чего-то знакомого. – Девичье поле. Так эта широченная река – Москва, что ли?

– Москва, а широченная, потому что весенний разлив. Правда, уже пошёл на спад. Сейчас, по-вашему, конец мая на дворе. А год – 763 вашей эры. На данный момент времени здесь столкнулись четыре религии: мерянская во главе со мной в виде Синь-камня на Ведьменой горе. В ваше время она сменит наименование на «Боровицкий холм». Кривичи, ведомые Перуном, вятичи со своим Велесом и прибыли на праздник представительницы степной культуры божественного Вала.

– Это не они там песни выли на Воробьёвых Горах? – поинтересовался Дима, сориентировавшись в пространстве и вглядываясь на отблески костра в вышине противоположного берега.

– Они, – подтвердил Укко. – Новолуние – это их ночь, бабья. Сегодня праздник Троицы. Они там ритуал проводят.

Дима неожиданно вспомнил рассказ Лебедевой про ритуал Троицы и осторожно предположил:

– Младенцев поедают.

– Их, горемычных, – с тяжёлым вздохом подтвердил Искусственный Разум и даже чисто по-человечески махнул рукой в сожалении. – Они запретную печать над этими землями обновляют.

– Понятно, – закончил вводную часть с первоначальными вопросами Сычёв, продолжая интересоваться: – И куда мы дальше?

– В гостевое селение, – ответил гиперангел, скрутив пальцами замысловатый контроллер, и, открывая портал перехода, уточнил, показывая рукой на еле светящийся проём: – Это место в вашем времени будет называться Китай-город. Для вас дом отведён, как стартовая локация.

– Мля, – растянулся в улыбке Дима, рассматривая странное тёмное помещение с единственной лампадкой в глубине. – До боли знакомая терминология. А ты не подскажешь цель нашего здесь пребывания?

– София на учёбу вас отправила. Остальное Матерь объяснит, – включил режим секретности Укко, но при этом уточняя. – Канва прохождения локаций не константна. Будет меняться по ходу освоения материала.

Дима кивнул, принимая вводную. Искусственный Разум указал рукой на открытый переход, мол, нефиг лясы бестолку точить, ступайте уже. Путешественникам во времени и пространстве ничего не оставалось, как шагнуть в новую для них виртуальность.

Помещение выглядело, мягко говоря, стрёмно. Сарай с земляным полом, утоптанным до состояния асфальта. Длиной метров пятнадцать. Шириной – четыре-пять. Стены из брёвен высотой до Диминых плеч. Вместо потолка – скатная крыша, сложенная из жердей, между которыми проглядывала солома в качестве уплотнителя. По бокам два лежака, сколоченных из обтёсанных полубрёвен и заваленных травой. На полу у лежаков – та же трава, словно с лежака свалилась. У дальней стены – небольшой очаг, сооружённый из камней без раствора. Погасший или ещё не разожжённый. На нём глиняная плошка с фитилём. Эдакая импровизированная настольная лампа, больше коптившая, чем светившая.

За спиной – вход более чем странной конструкции. Дверь на уровне крыши, а к ней вела вертикальная лестница, собранная из жердей, непонятно на чём держащаяся. Всё указывало на то, что сарай заглублён в землю. Первое ощущение от домашней атмосферы: холодно и сыро со стойким запахом глины, будто в свежевырытой могиле.

В переход шагнули только гости, но они не заметили пропажи встречающего. Стояли, озирались молча, прикидывая, что здесь и как. Первым молчание нарушил Вася.

– Слышь, Сычёв. А может, попросим Укко к девчонкам нас отвести? Что-то мне как-то муторно на душе за неё.

– Успокойся, Васа, сын Токмака, – прервал его Дима. – И заканчивай светить в виртуале земными именами и фамилиями. Я хоть до сих пор и не въехал, почему нельзя, но просто так, да ещё такие сущности предупреждать не станут. Тебе же гиперангел сказал, что они на перевоспитании у Троицы, значит, мальчики налево, девочки направо. А по поводу твоей Маши? Помнишь, что я тебе сказал при первой с ней встрече?

– Что она Святая, – пробасил Копейкин, давая понять, что у него с памятью всё нормально.

– То, что у неё архетип Святой, я говорил Юле. А тебе выразил соболезнование. И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что у этого архетипа есть ещё одно название: «Роковая женщина», – тут Дима встрепенулся, повернулся к напарнику и насмешливо поинтересовался: – Извини, но до жути любопытно: она, случаем, при вашей встрече тебя не обнюхивала?

Копейкин даже поперхнулся, словно что в горле застряло. Но через несколько секунд молчаливого сопения всё же подтвердил:

– Обнюхивала. И что это значит?

– Меня тоже в своё время подобная обнюхивала, – весело оповестил его Дима. – Это, похоже, особенность их восприятия мужчины. Кстати, «святых» нельзя выбрать, соблазнить, и за ними бесполезно ухаживать. Потому что выбирают только они. А почему «роковая»? Потому что, когда она тебя бросит, ты ничего с этим поделать не сможешь. Ни вернуть. Ни забыть. И будешь мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.

– А почему ты решил, что она меня бросит? – набычился бугай.

– Бросит, Васа, бросит. Дело в том, что этот тип обладает одной очень интересной особенностью. Женщина со святостью в душе удивительным образом пробуждает в мужчине его скрытые качества, вдохновляя на подвиги и созидание. Она – своеобразный катализатор. Для творческого мужчины становится музой. Для делового – талисманом удачи. А для кого-то просто мотивацией к активным действиям. Но в любом случае её партнёр быстро делает успехи на поприще, предназначенном ему свыше.

Вася самодовольно хмыкнул.

– Не вижу в этом ничего плохого.

– А плохое в этом то, что ты под её влиянием будешь меняться. Становиться лучше, успешней, удачливей. Она, не желая того, будет тебя менять, но при этом продолжать любить только прежнего. Со временем ты станешь для неё чужим. Превратишься в мужчину, которого бы она ни в жизнь не выбрала. Да ты и сам уже наверняка заметил, что при ней начал меняться, переставая быть тем, кем был до встречи с ней. В один прекрасный день разница станет столь велика, что она соберёт монатки и просто уйдёт в поисках другого, который станет для неё очередным центром мироздания.

Наступило молчаливое обдумывание. Дима воспользовался паузой в разговорах, прошёл к одному из сенных лежбищ и принялся его инспектировать, соображая, как на нём будет спаться. Вася, обдумывая услышанное, остался стоять на месте. Наконец он басовито потребовал объяснений:

– Откуда такая информация?

– От Суккубы, Васа. От архангела Суккубы, – Дима брякнулся на сено и заценил его жёванную мягкость. – Я у неё три года находился на обучении. Те самые три года, что пропадал из реального мира. Так что инфа самая что ни на есть надёжная.

– А если я не буду меняться? – продолжил бычиться Вася, всем видом давая понять, что этот вопрос для него самый важный на данный момент.

– Попробуй, – пожал плечиками Сычёв, заваливаясь на спину и подкладывая руки под голову. – Тут, что называется, найдёт коса на камень. Либо она тебя сломает и бросит, либо ты, как оловянный солдатик, выстоишь. Мне, как специалисту в области охмурения женщин, даже любопытно будет понаблюдать за вашим противостоянием.

Копейкин кивнул, похоже, сам себе и тоже грузно плюхнулся на лежак напротив. Но ложиться не стал, а сел и принялся снимать мешки с ног, будто ноги запарились.

– И что это за место такое – стартовая локация? Это игра какая-то? – поинтересовался он у знатока, но тут же ещё обозначил интерес в другом: – Про Суккубу расскажешь?

– Будет время – расскажу, – начал ответ с конца Дима. – Я ей подписку о неразглашении не давал. А по поводу этого места? Мы, похоже, будем очухиваться здесь каждый раз, после того как нас будут убивать. И начинать всё заново. Эдакий день сурка.

– Убивать? – в недоумении уставился на него Вася, успев снять только один ножной мешок и застыв в процессе стягивания другого.

– Ну, по крайней мере, в суккубских мирах было так, – просветил его Дима. – Не знаю, на что сподобится Троица, но думаю, будет нечто подобное. Убивали меня в тех мирах, как выражался архангел, не до конца, но с полной гаммой чувств по поводу умирания. Она однажды за провал мне голову астероидом разнесла к чёртовой матери. Так я на стартовой позиции с полчаса корчился от боли, умоляя её добить. Мучения были невообразимые. И главное, сука, отключиться в бессознанку не давала. Мол, прочувствуй в полной мере наказание, смертный, – передразнил он, коверкая голос. – Но там я был один, а здесь нас двое. Я так полагаю, если всё поедет по тем же рельсам, то ответственность мы с тобой будем нести солидарную. Косяки порознь, а наказание совместное. Не даром же София нам двойку за слаженность поставила.

Наступила пауза для размышлений.

– Я постараюсь не косячить, – наконец ожил Вася, стягивая второй мешок с ноги, – но ты не стесняйся – подсказывай. Судя по всему, у тебя опыта в этих делах побольше.

– Ты главное не ссы, Васа, – обнадёжил его Дима. – Наказание наказанием, но жизнь для тебя наступает очень интересная. Поверь, будет что вспомнить. Будем спать?

– Не хочу, – пробасил здоровяк, откидываясь на брёвна стены.

– Я тоже выспался. И чем займёмся?

– Ну раз время есть, расскажи сказку на ночь о своих похождениях.

Дима подумал несколько секунд и начал рассказывать. Только о том, что с его Машей он уже заочно был знаком в другом виртуальном мире, промолчал.

Глава 2. Воспитание ребёнка без ремня человека из него не сделает, оставляя переросшим дитём до скончания дней его.

Юля с Машей как очухались одновременно от резанувшего по ушам визгливого фальцета, так совместно и откинулись обратно в обморок от увиденного. Подобный «вкл-выкл» происходил раз шесть кряду, с каждым разом удлиняя промежуток нахождения в сознании. Причём Юля уже после четвёртого теряться отказывалась, но помутнение рассудка происходило без её желания.

В скором времени процедура изменилась. Юлю принудительно не отправило в бессознанку, а Машу вырвало, и она принялась реветь. После минуты её рёва всё равно обе проваливались в обморок. Это слёзно-рвотное выступление повторялось ещё несколько раз. Приход в себя, шок, рвота, рёв, обморок. Наконец и эта фаза была пройдена, и наступила следующая – ступор. Машу рвать перестало, и реветь она уже не могла по причине полной заторможенности. А сознание не теряла в связи с отказом умственной деятельности. Теряться было нечему. Юле попросту приелось однообразие.

Каждый раз, когда они открывали глаза после очередного беспамятства, их взорам представлялась одна и та же картина. Причём этот грёбаный клип постоянно начинался заново. Три страшные бабки в странных одеяниях, закутанные в платки, сидели по колено в земле друг против друга и жадно поедали новорождённого ребёнка, обгладывая по кругу. Откусит какая кусок и, жуя, передаёт следующей. И при этом все трое ныли высоким нестройным фальцетом нудную песнь, несмотря на кусок в горле, подобно крокодилам, что едят и плачут, плачут и едят.

Только отпадав в бессознательное состояние непонятно сколько раз, девоньки на пару вконец отупели и перестали вообще воспринимать происходящее. Они к чему-то были привязаны, стоя на коленях, причём привязаны с головой, что не давало возможности отвернуться или упасть в прямом смысле этого слова. Только глаза закатывались, а потом обратно выкатывались. Вот и все их телодвижения.

Сколько времени длилась эта пытка – никто из них не знал, но каждая была уверена, что продолжалось это вечность. Их мозги, видимо поняв, что ни отключка, ни выброс содержимого желудка с эмоциональной разрядкой в качестве слёз не помогают, попросту решили игнорировать входящую информацию, отупев до состояния дур обкурившихся. Всё резко стало фиолетово, что воля, что неволя – всё равно.

Бабки обглодали дитя, но при этом не нарушив его конструктивную целостность. Ручки-ножки не отваливались, головка на обглоданной шейке держалась непонятно за счёт чего. Людоедки, продолжая дико фальшивить истошными голосами, вылезли из земли. Одна из них подняла остатки трапезы над головой, и все трое гуськом, гротескно прихрамывая на правую ногу, направились к каменному забору или стенке, что была сложена чуть поодаль в лесу с непонятными целями.

Кладка из камней величиной с коровью голову тянулась ровной полосой метров десять и никакой функциональной нагрузки не несла. Просто десятиметровая стена в рост человека посреди леса. Но именно к ней направились бабки-людоедки, продолжая вопить во всю глотку. Прям натуральная стена плача. Там остатки и прикопали в заранее приготовленной ямке. На этом ритуал завершился, и бабки замолкли.

Только тут в отупевшем мозге Лебедевой мелькнула робкая мысль, что присутствует на самом настоящем ритуале Троицы. Она читала о нём и последующем ритуале Троецеплятницы, со временем его заменившем. Но одно дело – читать, и совсем другое – наблюдать воочию. Это оказалось настолько жутко и мерзко, что даже сейчас, находясь в полузамороженном состоянии психики после церкви, её прибило по мозгам и чувствам, как тапком по таракану – всмятку.

Странные бабки, закопавшие остатки еды, видимо, на голодный год, неспешно направились к связанным пленницам. По взмаху руки, похоже, старшей, девушек подняли с колен на ноги, но при этом они не перестали быть к чему-то привязанными. Просто подняли конструкцию, к которой их намертво закрепили. Юля уже в десятый раз попыталась запустить в голове электрическую лахорду, но даже пшика не получилось.

– Маша, – зашептала она, стараясь не шевелить губами, – попробуй свою лахорду. У меня ничего не получается.

– А ничаво́ и не получится, – со смешком прервала её ещё издали одна из старух, которая, выйдя на свет костра, неожиданно оказалась статной женщиной за пятьдесят, давая понять, что хорониться при ней бесполезно, после чего явно самодовольно добавила: – Я у вас, бездарей, всё отобрала. Вы тепереча обычны меря́нски девки.

Она подошла вплотную, и обе пленницы смогли рассмотреть её в свете костра во всей красе. Тётка даже не подошла, а подплыла величественной царской походкой. Невысокая. Примерно одного роста с Лебедевой. Худое строгое лицо. Узкие губы, тонкие брови. Кожа чистая, ухоженная, без единой морщинки.

Одета была в длинное красное платье в пол, с имитацией талии сразу под грудями. Глухой ворот фиксировал длинную шею с высоко держащейся горделивой головой. Навесные украшения отсутствовали, потому что были пришиты на одежду, как обязательный декор наряда. Две цепи золотых треугольников изображали две нити бус. Три ряда таких же точно нашлёпок изображали пояс под титьками, заодно формируя собой подобие поддерживающего бюстгальтера и там же формируя талию.

Груди высокие, небольшие, но прекрасно сформированные, торчали в стороны, что говорило либо о том, что она не рожала, либо рожала, но не кормила грудью. На голове то ли высокая золотая плоская корона без зубцов, то ли кастрюля, расширяющаяся конусом. На золоте головного убора – чеканка кругами, изображающая фантастических зверей. Сверху из этой короны, как потоки воды, ниспадал в стороны платок до бёдер насыщенно синего цвета с золотыми нашлёпками по краям.

Взгляд надменный, даже, можно сказать, слегка злой или чем-то недовольный. Смотрела она в Юлины глаза, игнорируя Машу, как нечто несущественное.

– Ну, здравствуй, Ю́ха. Вот и свиделись, – поприветствовала она Лебедеву, словно старую знакомую, что когда-то задолжала, да забыла вернуть одолженное.

Юля в ответ только бровью вздёрнула, как бы вопрошая, с какого перепуга она вдруг Ю́хой стала. Или эта ведьма её с кем-то путает?

– В моём мире ты тепереча Ю́ха, дочь Елда́ша. Законная жена Дру́за, сына Кирля́пы. Меря́нского торговца чем ни попадя, вора и барыги.

Юля только нагло хмыкнула и отвела глаза в сторону, как бы говоря: «Не дождётесь».

– Пофыркай мене ащё, мокрощелка, – зло одёрнула тётка, переходя на зловещий шёпот. – Я тебе не Софийка, сучка. Рога-то быстро обломаю, коза бодливая.

Лебедева вздрогнула, возвращая взгляд на людоедку, и чуть опять сознание не потеряла. Глаза тётки превратились в жидкую черноту, моментально гипнотизируя и не давая вырваться на свободу, как нечто липкое, клейкое, затягивающее. Они завораживали, околдовывали и заставляли трепетать перед могуществом хозяйки.

– Я Матерь этой планеты, девка, и звать меня – Троица. И ты отныне моя с потрохами. Как повелю, так и будешь скакать. Поняла?

– Да, Матерь, – прошипела новоиспечённая Ю́ха на пределе сил и на последних крохах сознания.

А когда глаза Троицы вернулись в человеческое состояние, Лебедева резко размякла, и по лицу струями потёк обильный пот. Не упала лишь потому, что была привязана. Тем временем Матерь шагнула к Маше:

– А ты, сыкуха, сопли подбери, Ми́я, дочь Пе́ны, жена Ве́са, сына Токма́ка, наёмного убийцы и бандита с большой дороги.

Маша в ответ опять заревела. Видимо, на большее уже была неспособна.

– Подбери сопли, я сказала, – грозно рявкнула на неё Троица, от чего девушка вздрогнула и перестала выдавливать из себя воду, скорчив удивлённое личико. – Без тебя мокроты́ по весне полно. Ревут лишь те, кто мало видел. А ты у ме́ня тута всего насмотришься. Я из тебя, срань аптечная, всю слезню до последней капли выдою.

Планетарный элемент Разума небрежно махнула рукой. Перед лицами девушек блеснули ножи. Путы спали. Пленницы чуть не рухнули наземь, но, ища опоры, обоюдно схватились друг за дружку, что не позволило упасть. Девушки несмело выпрямились, ожидая продолжение издевательств, а заодно не понимая, к чему готовиться. Тут за спиной Троицы нарисовались ещё две бабки бандитской наружности.

Новоиспечённые меря́нки при виде их впали в очередной ступор. Судя по уголовным рожам, это были, скорее, два деда, одетые под старух. На них красовались такие же красные платья, только других оттенков. У одного темней, чем у Матери, а у другого, наоборот, светлей, отдавая ржавчиной.

Талия у старых головорезов неопределённого пола находилась, где положено: на поясе. Ибо выпуклостей в области груди не наблюдалось. Скорее были впуклости на фоне беременных животиков. Такие же кастрюли на головах, только не из золота, а из формованной красной ткани с нашитыми золотыми зверьми в скифском стиле. И платки – белые, но полностью заматывающие головы по кругу, оставляя одни бандитские морды на обозрение. Как туареги в пустыне.

Почему бандитские? Да потому что. Обветренные. Не то загорелые пятнами, не то в говне вымазанные, не то последствия старых ожогов. Все в уродливых шрамах и татуировках. У одного ноздря порвана, да так, что, считай, полноса нет. У другого губа, видимо, была чем-то острым располосована, да так криво и срослась, аж жёлтые зубы проглядывают. На висках из-под головных кастрюль выбивались пряди седых волос. Глаза скользкие, похотливые. Так и бегают по молодым да здоровым девкам, словно тех вареньем намазали. Переодетые деды делали вид, что улыбаются. Лучше бы они этого не делали.

– Это первожрецы мои: Улан и Щавырь, – не поворачиваясь, но почувствовав подошедших сзади, представила их Матерь.

Юля только слегка кивнула, показав, что услышала. Маша выглядела до предела зашуганной и старалась, кажется, раствориться в воздухе или провалиться в землю и там спрятаться.

– Хорошенькая какая, – прорезался писклявым старческим голосом тот, кого представили как Улан, нагло пялясь на Лебедеву жадным, похотливым взглядом. – Матерь, отдай мне её на луну. Я тебе из неё настоящую бабу сделаю.

– Окстись, Улан, – хищно улыбнулась Троица одними губами, смотря в растерянные глаза выбранной девочки. – Эта козочка горяча больно. От тебя и углей не останется. Зола одна.

– Колдунья? – улыбку с лица жреца как корова языком слизала.

– Ащё кака́, – довольно осклабилась Троица, на этот раз вполне естественной мимикой.

Вторая особь тоже как-то резко перестала изображать улыбку, подобрав изуродованную губу.

– А эта тож колдунья? – с испугом спросил он, смотря на Машу.

– Тож, – ответила Матерь, переводя взгляд на Синицыну. – Эта тебе всю душу измотает так, что жизнь не мила станет за свои прегрешения. От стыда сгоришь.

И она ехидно хмыкнула, а нарядные гомосеки как по команде сделали шаг назад.

– Где ж ты таких берёшь, Матерь? – напуганно поинтересовался Щавырь – порванная губа.

– Места надобно знать, – обрезала величественно Троица, давая понять, что смотрины окончены, и, уже обращаясь к молоденьким меря́нкам, выдала: – Готовьтесь. Праздновать будем.

Девушки тут же принялись ощупывать себя и разглядывать друг друга. Первое, что кинулась проверять Маша, – следы рвоты на одежде, но никаких эксцессов и в помине не наблюдалось. Она была сухая и чистая. Всю себя руками ощупала, отчего сразу успокоилась, облегчённо выдохнув.

Обе пленницы были одеты во всё чёрное. Одинаковые платья пониже колен, утянутые кожаными ремешками в поясе. На ногах чёрная намотка тряпичных полос – пародия на легинсы. На ступнях – кожаные мешочки на завязках в качестве обуви. На головах чёрные тряпки – имитация платков, удерживающихся кожаными обручами на лбу. Сверху до пояса девушки были увешаны разномастными висюльками, как новогодние ёлки. Причём висюльки оказались шумные, шелестели при любом движении, чем-то напоминая феншуйскую «Музыку ветра».

Но главная несуразность заключалась в их толстых рыжих косах, заплетённых в тугие жгуты и спадающих на грудь до пупа. Ни та, ни другая таких длинных волос отродясь не носили и тем более никогда не были рыжими. Даже ни разу не красились в подобный цвет.

– Улан, Щавырь, – тем временем окрикнула Троица своих жрецов, которые уже куда-то незаметно успели схорониться. – Режьте девкам косы да плетите бабьи. Я этих кулём в свой бабняк беру. Мои инквизиторши, мне и воспитывать.

Маша испуганно заозиралась, однозначно ничего не поняв из сказанного и ища подсказки зрителей. Зачем косы резать? Нельзя было изначально их не приделывать? И что это ещё за бабняк такой? А вот Юля глазки распахнула и челюсть уронила, даже забыв, как дышать. Она об этом в своё время начиталась до одури, и что такое бабняк – прекрасно знала. Но в ближницы к само́й Троице? Это было что-то запредельное. Это ж покруче кровного родства получается.

Два старика в бабьих одеяниях зашли молодым за спину, перекинули косы назад и принялись пилить их тупыми ножами. То ли острых не было, то ли так и должно было происходить это действие, то ли не ножами орудовали, а какими-нибудь артефактами. Долго пилили, мучительно. Девка, по ритуалу, наверное, в это время должна была слёзы лить по потерянной красе и утраченной беззаботной молодости, но эти две были из другого мира и по волосам не плакали.

Перепилив и расчесав странными даже для этих времён старинными гребнями, похоже, слаженными ещё из кости мамонта, жрецы принялись плести каждой по две бабьи косы, вплетая в них золотые нити. А затем этими же нитями на концах изобразили изящные бантики, аккуратно переложив новые косы на грудь новоиспечённым бабам для всеобщего обозрения.

– А тепереча за стол, – торжественно провозгласила Матерь, – пир не обещаю. Не положено. Но накормлю, напою и сказку расскажу, направив на путь истинный, по дороге, которую вам наша Софийка уготовила.

Юля с Машей, словно по башкам пыльными мешками прибитые, скромно проследовали за Сущностью Планетарного Разума, неожиданно организовавшей им почётный приём в какой-то непонятный для Маши и очень понятный для Юли бабняк. Синицына, судя по виду, несколько раз порывалась спросить у Лебедевой, что тут происходит и во что это они влипли. В конце концов не выдержала и зашептала ей на ухо:

– Что происходит? Ты хоть что-нибудь понимаешь?

На что напарница, даже не скрываясь, ответила ей в голос, прекрасно осознавая, что Сущность Разума даже мысли слышит, что уж скрываться.

– Троица нас с тобой зачислила в ближницы. Так что гордись. Мы теперь ближе родни самому Планетарному Разуму.

Стол, к которому их пригласили, мягко говоря, столом назвать было можно только с большой натяжкой. Он представлял собой выкопанную треугольником траншею. На внешние стороны настелены тряпки, а внутренний земляной треугольник покрыт белой скатертью. Надо было, как оказалось, ногами прыгать в окопчик, садиться на тряпки, а треугольник со скатертью и являлся импровизированной столешницей.

Треугольник оказался равнобедренным, поэтому расселись каждая на свой катет. Неожиданно из темноты леса появились молодые женщины бодибилдерской прокачки в ещё более экзотических нарядах и при оружии. Рыжие под золото платья до колен, расписанные орнаментом под женщин племени Сиу, как их в кино про индейцев показывают. Снизу, вместо тряпичных обмоток, самые натуральные матерчатые штаны, тоже сплошь орнаментированные. Кожаные сапожки. Именно сапожки, а не мешки с завязками.

На широком поясном ремне с одной стороны короткий меч в золотых ножнах, с другой – золотой колчан со стрелами. На головах, вместо индейских перьев, очень необычные шлемы, больше походившие на американские почтовые ящики при загородных коттеджах. Эдакий полуэллипс с усечёнными торцами и квадратными висюльками, закрывающими уши, как у шапки-ушанки. На груди золотой слюнявчик с нашитыми зверьми в скифском стиле.

Боевые девы принесли угощение, которое состояло из единственного гастрономического блюда: яйца варёные. Десятка четыре. Крупные, удлинённые. Явно не куриные. Три деревянных стакана с какой-то красной жидкостью, похожей на кровь. Но, выставляя на стол, от стаканов пахнуло алкоголем. И всё. На этом сервировка стола окончилась.

Сидели молча несколько минут, уложив ручки на колени и ожидая начала торжества. Юля от нечего делать разглядывала яйца и зачем-то их пересчитывала. Маша разглядывала собственные пальцы, не считая. Но все были вроде бы на месте. Матерь просто сидела и смотрела в даль горизонта, который справой стороны заметно светлел. Наконец она неожиданно спросила:

– Какого ляда вы тут делаете?

Маша перевела на Сущность Разума вопросительный взгляд и глухо буркнула, типа: «Ну ты спросила». Юля, не переставая оценивать яйца, только пожала плечиками.

– Вы, бездари, прибыли в мой мир за верой, – тихим загробным голосом сделала заявление Матерь, продолжая что-то высматривать вдали.

– За какой верой? – оторвала взгляд от продуктов Юля, тоже вопросительно уставившись на старшую из бабняка, решив, что им сейчас начнут навязывать какую-то особую религию.

– За своей. Вера – она у всех разная, – проявив недовольство, ответила Троица, медленно проговаривая слова и разрушая ожидания молодух. – Потому что истинная вера – это внутренний мир каждого. Вы её называете мировоззрение.

Она взяла яйцо со стола. Протянула его Лебедевой на открытой ладони. А скорлупа с него возьми да осыпься, словно белый пепел. Юля с вытаращенными глазами настороженно взяла подношение двумя пальчиками. Осмотрела его со всех сторон. Яйцо было, будто его очистили и водой сполоснули. Троица тем временем так же медленно продолжила:

– В ваших башках уже собрано всё, во что верите. В нём нет места чужому.

Она взяла со стола второе яйцо, повторив процедуру волшебного шелушения от внешней оболочки, и протянула его Синицыной. У Маши глазки были не менее круглые, чем у Юли, хотя и наблюдала повтор. Троица отряхнула ладони от белой пыли и, уложив руки на колени, продолжила:

– Поэтому вы видите только то, что хотите видеть. Слышите только то, что хотите слышать. Принимаете на веру только то, что не противоречит вашему мировоззрению.

Сущность Разума остановила своё медленное нравоучение и кивком головы указала Лебедевой, что еду в руках, мол, надо бы съесть. Та заторможенно сделала надкус, не зная, что ожидать от этого, кося взгляд на Синицыну. Маша тоже откусила белок, разглядывая жёлтый круглый сердечник. Яйцо было сварено вкрутую, но без соли и майонеза показалось безвкусным.

– А вот с последним у вас полный кавардак, – продолжила Матерь медленно и тихо, заставляя девушек прислушиваться, а значит, не терять внимания.

Она замолчала. Взяла третье яйцо со стола, но вместо волшебной очистки принялась шелушить его обычным способом. Причём не спеша. Отламывая скорлупу мелкими кусочками и роняя её себе под ноги. Матерь делала это с таким видом, что, казалось, не преследовала цель его очистить, а наслаждалась самим процессом.

– В детстве вы воспринимаете мир исключительно на веру, – через длинную паузу продолжила Троица. – Эта вера формирует ваше сознание – мировоззрение, определяющее ваше интеллектуальное развитие, которое, в свою очередь, обязано создать в ваших головах осознанную веру в своё предназначение.

Говорила она так медленно, делая между фразами паузы, что к окончанию этой формулировки дочистила яйцо и принялась его вертеть в руках, что-то выискивая на белковой поверхности. Наконец Матерь разломила его на две идеально ровных половинки, словно белок ножом разрезала, оставляя круглый желток в одной из половинок. Тяжело вздохнула. Сложила половинки в целое и, уставившись обратно в уже светлеющую утром даль, более громче и резче добавила:

– Мировоззрение – это ваше естество. А вот порождаемая им вера – искусственна, а значит, обязана иметь смысл – цель в жизни.

Матерь опять поочерёдно посмотрела на девушек, сидевших как пристукнутых и держащих откушенные яйца в руках. Те по одному взгляду поняли, что она ждёт, когда те съедят угощение. Те переглянулись и чуть ли не давясь всухомятку, не жуя, проглотили угощение. После чего Троица взяла свой деревянный стакан и пригубила, подавая пример их дальнейшим действиям. Девушки противиться не стали. Тем более пить очень хотелось.

Только пригубив, обе скривились. Не из-за того, что пойло было противным. Напротив. Оно просто оказалось кислым, но вкусным. Юля тут же определила, что это клюквенный сок с примесью алкоголя. Уже через пару секунд пришло осознание, что пойло обалденное, и она решительно сделала большой глоток. Гортань обожгло, но пился коктейль изумительно приятно.

По пищеводу прошло заметное тепло, и девушка почувствовала, как изнутри это тепло в виде расширяющегося шара заполнило всё тело. Появилась лёгкость, раскованность и радость на душе. Скованность и мандраж пропали. Даже дышать стало свободнее, распробовав в воздухе нотки озона. Маша не просто, как попугай, повторяла всё за Лебедевой. Она вообще осушила стакан залпом, как только распробовала, и, похоже, резко опьянела. По крайней мере, лыба на её лице была соответствующая.

– А тепереча поведайте мне, девки вы дурные, – резко перестав быть Элементом Космического Разума, превращаясь в злую матёрую, продолжила Троица. – Каковы ваши цели в жизни?

– У меня лично нет цели, – озвучила свою позицию Юля, нисколько не испугавшись злющую представительницу Высших Сил и неожиданно начав воспринимать её лишь как старшую подругу. – В детстве мечтала стать доктором, лечить детей. Попав к Софии, захотела не просто помогать людям, но и защищать их от нелюдей. А сейчас ничего не хочу.

– Хотеть мужика и получить его – вещи разные, – не прекращая зловредничать, съёрничала Матерь. – Никогда не делай желание целью. Уподобишься белке в колесе. Бежать устанешь, а никуда не прибежишь. Только сдохнешь уставшей. Надобно не стремиться чего-то захапать в ручки загребущие, а, добившись цели, заполучить, что хотела, в качестве награды.

Троица вновь замолчала, давая возможность переварить сказанное, поверить в него и принять как должное. Но тут неожиданно в разговор вклинилась расхрабрившаяся пьяненькая Маша, беря со стола следующее яйцо и принимаясь чистить его самостоятельно. Причём вклинилась не по теме:

– А если я не хочу во всём этом участвовать? Вы всё равно заставите?

Лебедева уставилась на неё в недоумении. Сущность Разума лишь хитро прищурилась.

– А сама как думаешь? – с насмешкой спросила Матерь, слегка наклонив голову, по виду издеваясь над девкой несмышлёной.

– Думаю, что не отпустите, – с тяжёлым вздохом констатировала Маша, продолжая отшелушивать скорлупу. – Только я не пойму другого. Ди говорил, что Высшие Силы на людей не обращают никакого внимания, пока кто-то конкретный не заинтересует их своими помыслами и поступками. А я-то тут при чём? У меня и в мыслях не было ничего такого, чем бы могла вас заинтересовать. Да и не делала я ничего. Просто жила, и довольно скучно… до последнего времени.

– А кто тебе ляпнул, что ты какая-то особенная? – продолжая лыбиться, издевалась Троица.

– Но нас же не просто так выбрали? – удивилась Синицына, перестав чистить яйцо и вопросительно уставившись на Матерь.

– Не просто, – согласилась та. – И не просто так сразу причислили к инквизиторам.

– В нас есть потенциал? – вступила в разговор Юля.

– Есть, – кивнула Сущность Разума, не снимая улыбки с лица, – и приличный. Вот только покамест вы, как инквизиторы, никаки. Вас София направила ко мне на обучение. Вот я и пытаюсь вас хоть чему-нибудь научить, начиная с азов. А что в человеке является изначальным?

– Вера, – выдала предположение Юля, вспоминая, что именно она в детстве порождает сознание.

– Она, – подтвердила Троица. – А в чём её смысл?

– Она должна формировать цель в жизни, – вставила свои пять копеек Маша.

– Правильно, – довольная Матерь более ласково оглядела своих послушниц. – Вот этим мы поначалу и займёмся. В твоей башке пустота со сквозняком, – ткнула она пальчиком в Юлю, – а в твоей – кавардак, – перевела она перст на Машу. – Вам обеим нужна цель. Одной, чтобы заполнить пустоту смыслом. А другой – осмыслить бестолковое. Разумный отличается от неразумного наличием цели, определяющей его предназначение. А неразумный инквизитор – горе человечеству.

Наступила долгая пауза. Девушки обдумывали. Троица не мешала. Но тут неадекватная Маша в очередной раз выдала перл, переводя всё обратно в плоскость неопределённости.

– Зря вы со мной связались, – с горечью проговорила она, приступив к продолжению очистки яйца. – Боюсь, что я бестолковая и из меня ничего не получится. Я никчёмная трусиха.

Настроение Высшей Сущности в очередной раз резко сменилось. Она неожиданно стала грозной. От неё повеяло ужасом и придавило обеих девочек непонятной силой, что ввергла их в оцепенение. Маша даже яйцо из рук выронила. Глаза у напарниц округлились, рты открылись, наблюдая за трансформацией Троицы, которая буквально на глазах становилась всемогущей и ужасающей Сущностью, одним своим присутствием подавляя волю любого смертного. Она медленно поднялась, став раза в два выше прежнего, и, словно огромная змея, медленно, до мурашек по спине прошипела:

– Когда в твою дурную башку закрадываются сомнения своей никчёмности, дрянь, вспомни, что изначально ты была отцовым сперматозоидом, победившем в гонке среди миллионов тебе подобных. Ты, сучка, уже родилась победительницей. Так что не ной мне тута.

Обе девочки попадали в обморок, но по-разному. Юля на спину, Маша на стол лицом.

Глава 3. Спорт для наглого мужчины обязателен: если с боксом не задалось, то стать легкоатлетом – жизненно необходимо.

Со стороны входа послышался шум. Дверь не распахнулась, как принято: ни влево, ни вправо. Не поднялась, как в «Ламборджини». Не упала за́мковым мостом через ров. Её просто сняли, как крышку с кастрюли, и отставили в сторону. И сделал это огромный бурый медведь с выпученными глазами, изображая жуткий запор.

– Мля, – только и выдавил из себя ошарашенный Дима, разглядывая в полутьме громадного зверя.

По габаритам он вряд ли бы пролез в узкий дверной проём, но мохнатый и не собирался этого делать. Медвежья морда просунулась в щель и пристально разглядывала постояльцев, воротя нос с одного на другого. Наконец идентификация присутствующих закончилась, и чудовище противным бабским голосом выдало:

– Туточки они.

После чего косолапый отпрянул назад и, чуть ли не визжа, заголосил:

– А ну, робята, хапай лиходеев!

Во входную дыру моментально принялись десантироваться ряженые кто во что горазд бородатые мужики, как бойцы спецназа из люка БМП, лихо спрыгивая на пол и рассредоточиваясь в стороны. Здоровяков с буйной растительностью на лицах оказалось шестеро. До зубов вооружённые холодным оружием, поблёскивающим в свете лампадки: в одной руке меч, в другой кинжал. У всех морды радостно-злые в предвкушении развлекательного месилова. Видать, где-то изрядно скучали до этого «робята», дорвавшись наконец до развлечения.

Дима с Васей, вскочившие со своих лежанок, замерли по центру заземлённого сарая, даже не подумав хвататься за пояса с оружием, что остались валяться на соломе у кроватей. Группа захвата, увидев только двух мерянских пацанов, не взявшихся за мечи, видимо, посчитав за падлу рубить безоружных, свои режики со зловещим шелестом убрали в ножны и принялись закатывать рукава, выказывая намерения крутить лиходеев путём рукоприкладства.

Дима откровенно струхнул. Он как-то сразу понял, что его сейчас будут бить. Вот ни капли сомнения даже нигде не просочилось по этому поводу. САР-ключи не работали, словно их извне заблокировали. Хоры включались, но как-то неправильно, с помехами и лишним шумовым сопровождением.

Нырнул в эмоции кодлы бандитской наружности, а там запредельная радость и ничего более. Словно мужики только что прокатились на захватывающем дух аттракционе и никак от эйфории не отделаются. Это ещё больше напугало переросшего мальчика, до сих пор не научившегося драться, да так, что мысли со страха покинули светлую голову, ударившись в панику. Поэтому, совсем отупев, он отчаянно заметался в поиске выхода из тупиковой ситуации, истерично спросив у рядом стоящего Копейкина:

– Что им надо?

– Шоколада, – рявкнул басом Вася и с воплем рванул на группу бородачей, поднимая ручищи и уподобляясь рогатому буйволу.

Бойцы пока не понятно какого фронта ещё больше возбудились, приветствуя его дружным возгласом бурной радости, но всем скопом кидаться не стали, выдвигаясь на амбала по одному. Придурки. Васе, похоже, только этого и было нужно. Удар – нокаут. Второй удар – второй нокаут. Дима героически прикрыл тыл напарника, спрятавшись за его спиной, но старался держаться не слишком близко, чтобы не лечь от дружественного локтя.

Только после второго нокаута захватчики сообразили, что так их тут всех по одиночке уложат, и кинулись на Копейкина кодлой, но опять же не всей, что осталась на ногах, а лишь трое. Потому что четвёртый, обойдя Васю по дуге, бросился на Диму.

Сычёв, недолго думая, а вернее, совсем не соображая, рванул вглубь комнаты, героически отступая от превосходящих сил противника и принимаясь отрабатывать на преследователе тактику на выматывание. Он петлял, словно заяц, носясь по кроватям и накручивая круги вокруг каменного очага, всё порываясь схватить лампадку и плеснуть содержимым в рожу здоровенному амбалу. Но тот, несмотря на крупные габариты, оказался достаточно шустрым и подвижным. Хотя, как оказалось, не шустрее Димы.

Вася работал чётко. Если его удар проходил, то противник из драки вываливался, но, как оказалось, ненадолго. В какой-то момент против него уже встали все пятеро. Причём злющие мужики были до состояния озверения. Морды и бороды у всех в крови. Трое уже где-то шлемы потеряли. И нападали теперь не по одному, а всей пятёркой, под натиском которой Копейкин вынужденно пятился в глубь помещения, где носилась парочка истребителей, накручивая виражи.

Продолжалось это, к сожалению, недолго. Васю тараном сбили с ног, и вот тут уже принялись месить его по полной всеми конечностями. Одному бородатому упырю места не хватило, и, покрутив головой, он кинулся на помощь напарнику, ловившему Диму. Последнего тут же на пару поймали. Один взял в захват, заломив руки за спину, а второй делал из красивого Диминого личика винегрет с кровавыми соплями. В общем, убили пришельцев быстро и качественно. Сычёв предположил, что его лично отправили на перерождение с первого удара, так как кроме него ничего не помнил.

Очухался Дима на соломе лежанки с чувством, что морду пчёлы покусали. Причём целый улей и не по одному заходу. Остальное не болело, из чего сделал вывод: убивали только через лицо. Вскочил на ноги, понимая, что наступил день сурка и медведь с бабьими воплями заявится с минуты на минуту.

Со своего лежбища, покряхтывая, еле-еле поднялся Вася с кислой рожей. Но тут же повалился обратно, судя по всему, ему при убийстве ногу сломали. Одно обрадовало: фантомная боль прошла достаточно быстро. Пару десятков секунд, и язык у Димы зашевелился, а там и вся боль улетучилась.

– Где мы? – пробасил Вася, словно с глубочайшего похмелья держась за голову. – И что это было?

– Подъём, напарник, – обозлённо зашипел Сычёв, лихорадочно перебирая в голове возможные варианты развития событий. – Мы там же, где и были. Просто для нас наступил день сурка. Вчера нас убили. Сейчас по новой придут. Давай, поднимайся. Хватай пояс и попробуем сделать ноги, пока группа захвата не заявилась.

Дима со скоростью света метнулся за своим поясом и тут же уже был у двери. А вот Вася тормозил, явно не въезжая в непривычную картину мира. Он больше удивлялся исчезнувшей боли, задаваясь вопросом: «Как это?», чем что-либо полезное соображал.

– Васа, давай резче! – шипел на него в отчаянии Дима, рванув к напарнику и хватая одной рукой за рукав Копейкина, а другой – его пояс с мечом. – Драгоценные секунды теряем!

Но только стоило им добраться до двери, ту, как крышку от кастрюли, сняли, и в проёме обнаружился жирный мужик с закопчённой до черноты рожей, облачённый в медвежью шкуру с черепом косолапого на голове вместо шапки. Вот тут Дима не сплоховал. Бросив оба пояса и одурманенного от перерождения Копейкина, он схватил толстяка за ногу, которой тот наступил на порог, и резко крутанул стопу. Раздался хруст и сопровождающий его ультразвук визга.

Дима со всей силы ещё и дёрнул упавшего ряженного за травмированную конечность, запирая медвежьей тушкой проход наглухо. Вот только это не помогло. За дверью оказался большой предбанник, сложенный из жердей, и в его глубине, как двое из ларца, нарисовалась пара лучников, которые без промедления выпустили стрелы, попав храброму Сычёву одной в глаз, а другой в грудь. Но это он осознал лишь после очередного перерождения по фантомной боли.

На следующий раз сборы были оперативней. Вася явно ещё не понимал, что происходит, но подорвался с лежака быстро и у дверей оказался раньше Димы. Вот только, выбив её как пробку внутрь предбанника, они тут же схлопотали по стреле. Оказывается, на момент их пробуждения ряженный с вооружёнными мужиками уже стояли на пороге, но не спешили врываться. Видимо, главарь подслушивал, приложив ухо к двери. По крайней мере, когда Вася её выбил, то медведь улетел вместе с ней в глубину предбанника. Даже стены из жердей пошли ходуном, угрожая развалиться.

На следующее перерождение оба вскочили, как по команде «Рота, подъём!». Но вместо каких-либо действий уставились друг на друга, каждый ожидая от напарника предложений.

– Давай сдадимся без боя, – предложил Дима. – Посмотрим, что им от нас надо.

– А вот хрен тебе, – не согласился с ним Вася. – Русские не сдаются. Давай перебьём их по одиночке. Первый раз я их щадил, а сейчас буду убивать. Хватай нож или что у тебя там, и к двери. Я с одной стороны, ты с другой, чтобы под стрелы не подставляться. По одному запускаем и режем. Их всего шестеро, не считая жреца.

– С чего ты взял, что этот ряженый – жрец? – поинтересовался шёпотом Дима, тем не менее вынимая кинжал из ножен и вдоль стеночки, крадучись, заходя справа от входной двери.

– Похож, – выдвинул предположение Вася вполголоса, занимая позицию слева. – На нём, кроме шкуры, на шее бусы висели.

– Какие бусы? – продолжил шептать Дима, пристально наблюдая за входной крышкой.

– Из зубов, – прошипел в ответ Копейкин, поигрывая массивным резаком. – Причём из человеческих.

Они затихли, прислушиваясь. Из-за двери доносился еле слышный гул грубых голосов и лязг вынимаемого из ножен оружия. Наконец крышка входа откупорила проход, и в проёме нарисовалась морда медведя. Засада прижалась спинами к бревенчатой стене, делая вид, что никого дома нет. «Эх, – поздно сообразил Дима, – надо было муляж на лежанках соорудить или лампадку потушить, чтобы совсем темно было».

Морда медведя сунулась и тут же спряталась обратно, освобождая проход.

– Туточки они, – взвизгнул бабьим голосом жрец откуда-то уже из глубины предбанника. – Вокурат по краям затихарились.

– Вот же сука глазастая, – в сердцах выругался Вася.

На этом очередной день сурка закончился.

На следующую попытку задули лампадку. Мрак, хоть глаз коли. Наощупь заняли позиции. Дождались открытия дверей. Но ситуация оказалась патовой. Ни они врага не видели, ни враг их. Оставалось убивать, как ниндзя с закрытыми глазами, опираясь на внутреннее чутьё. Но, как оказалось, это дело было обоюдоострым. Как только один из десантирующихся захрипел от кинжала, не пойми куда ему воткнутого, так захватчики принялись зайцами проскакивать внутрь и рубить темноту наотмашь.

Четыре раза пробовали этот план, пока Вася не сдался.

– Хрен с тобой. Давай посмотрим, что они от нас хотят.

Парни остались сидеть на лежаках, когда жрец их идентифицировал и приказал убивцам вязать лиходеев. Дима с Васей не сопротивлялись. Тем не менее оба, прежде чем их связали по рукам и ногам, получили по мордам. За что? Да, похоже, просто так. Чтобы сразу боялись.

Мало того, вытащив наружу, пленников привязали к жердинам и понесли на плечах, как туземцы добычу, подвешенную за руки, за ноги. Причём если Диму несли двое, то Васю четверо, ещё и ругаясь, мол, отожрался кабан до непристойности. Ворчали они на жреца, заставившего его нести, а не пинать под зад, когда бы пленник топал ножками. На что толстяк в шкуре медведя огрызался и повизгивал, порываясь всякий раз осадить недовольных, мол, он тут главный, и не вякайте.

Из пререканий выяснилось, что ряженного зовут Белян, а несут их к вождю на суд, чьё имя Красибор. В чём их обвиняют и что им за это светит, попаданцам выяснить не удалось. Никто об этом не проговорился. Начинало светать, поэтому уже вполне различались контуры пейзажа. Несли вдоль Москва-реки, что шелестела волнами слева по ходу. Минут через пять неспешной но́ски справа Дима увидел высокий холм, где на вершине горел костёр, в свете которого выступала высокая худая фигура. Сычёв сразу признал в нём Укко.

Тот стоял на краю обрыва с длинным посохом и отслеживал их торжественный пронос мимо. Круча была странная, незнакомая. Такой Сычёв в своей памяти не припоминал. Если это Боровицкий холм, как утверждал Укко, то выглядел он явно не так, как в его реальное время. Он больше походил на нос большого корабля, а ангельская сущность на нём напоминала знаменитый мем из «Титаника». Ему только руки надо было ещё развести в стороны – был бы один-в-один.

Дима тогда ещё подумал: «К нему что ли несут? А не опупел ли доморощенный божок! Что за хмуль тут творится?». Но тут же мысленно принёс Укко извинения, так как их пронесли по паромному мосту через заросшую осокой речушку, которую Сычёв идентифицировал как Неглинку, и понесли прочь от холма.

Ещё минут через десять но́ски, остановились перед небольшим, но глубоким оврагом, на дне которого журчал ручеёк. Дима задумался: «Черторой, что ли? Так их что, обратно на Девкино поле несут?». В голове тут же возникло предположение, что их уже заочно за что-то осудили, а заодно и приговорили на секс со светящимися Громо́вницами с последующей кремацией.

Но всё оказалось ещё хуже. Его с Васей сняли с жердей и волоком, вперёд ногами, суки, стали перетаскивать через овраг. Хорошо хоть ручей оказался небольшой. Не успели захлебнуться, но вымокли насквозь. Даже из ножных мешков, когда поднимали наверх, вода выливалась. Ну, естественно, и в грязи изваляли по уши. После подъёма ни ставить на ноги, ни подвешивать обратно на жерди не стали. Тащили по земле так. Причём не меняя конфигурации – вперёд ногами.

Первое, что сразу бросилось в глаза, – костры на поле. Горели они близко. Можно сказать, рядом. Пару минут волоком, и пленники были доставлены на место. Вот тут их подняли, брякнули башками об вкопанные в землю массивные столбы и обильно смотали верёвками, не пожалев перевязочного материала. Словно гусениц в кокон запаковали. И только когда перед глазами перестали маячить рослые бородатые супостаты, закончив свою подарочную упаковку, Сычёв увидел всю картину происходящего. Благо совсем рассвело, а костры от себя утренний туман разогнали.

На возвышенности со спуском к Москва-реке какое-то дикое племя домосковских аборигенов соорудило походный лагерь. Причём ни женщин, ни детей видно не было. Одни мужики с бородами разной длины и конфигурации. Но лагерь странный, больше походивший на выездной пикник. Посредине стоял столб, вкопанный в землю, с вырезанной на нём фигурой человека, в руках которого красовалась то ли кривая палка, то ли имитация молнии. Вокруг круглый окопчик, выкопанный по колено, где на одной стороне кое-где сидели мужики, а на другой, перед ними, – жратва с пойлом.

– Перун, – пробасил вполголоса Вася, привязанный рядом, словно услышал мысли напарника. – Похоже, это кривичи.

– Да насрать, кто они такие, – брезгливо, но с неким удивлением ответил ему Дима. – Ты хоть понимаешь, куда нас приволокли?

– На Девкино поле. На самый край, – выказал свою сообразительность Копейкин.

– Правильно, – подтвердил Дима. – А где охранные Грамо́вницы? Как это Укко допустил такой косяк?

– Значит, так надо, – отрезал Вася.

– Только что, – вынужден был согласиться с ним Сычёв. – Значит, расслабляемся и машем. Посмотрим, что за спектакль сегодня дают в этом колхозном театре под открытым небом.

Тут мимо важно прошествовал мужик в Диминой собольей шапке, явно красуясь перед её бывшим владельцем. Пленник от такой наглости даже рассматривать достопримечательности перестал, зло провожая его недобрым взглядом.

– Вот же сука, – выругался он, – мою шапку прихватизировал, сволочь.

– Да хрен с ней, – пресёк его недовольство Вася. – Вон, похоже, по нашу душу идут.

Дима вернул внимание обратно на лагерь, от которого в их сторону направлялась целая делегация. Толстый жрец в медвежьей шкуре, заискивая, лебезил перед богато одетым мужиком лет под сорок. За ними четверо воев, вооружённых до зубов. Но сильно отличающихся от тех, что их вязали. Эти были явно побогаче. И одёжа одного фасона, а не вразнобой, и оружие золотом поблёскивало. Да и шлемы не кожаные, а металлические.

Дима тут же сообразил, что к ним пожаловал сам вождь Красибор с ближниками или телохранителями. Пойми их, как они тут назывались. Руководитель делегации, как его для себя определил Сычёв, подошёл и остановился в метрах пяти, хмуро осматривая мокрых и грязных пленных. Взгляд его был цепким. Дима тут же влез в его эмоции, а там только любопытство и ничего для них предосудительного. Это несколько успокаивало. По крайней мере, сразу голову рубить не будет, а будет исполнен некий ритуал собеседования.

Вперёд выдвинулся один из сопровождающих вояк, примерно одного возраста с шефом. Был он поменьше Васи ростом, но по ширине как под копирку. Походка лёгкая, тренированная. Он даже не старался притворяться увальнем или неумехой, всем видом показывая своё превосходство с самого начала.

– Да, это они, – пробасил он очень похожим на Копейкина голосом, что-то разглядев в изгвазданных грязью рожах пленников. – Это Друз, сын Кирляпы, – ткнул он короткой дубинкой в связанного Диму, продолжив: – пройдоха, вор и пустобрёх. Врёт много, бегает быстро. Не догонишь. А это, – ткнул он Васю, – Веса, сын Токмака. Лихой меря и убийца на заказ. Не гнушается ничем. За како добро и мать с отцом прибьёт. Ничего святого.

После чего отступил на шаг, чтобы его видели оба привязанных, и наигранно грозно поинтересовался:

– Какого ляда припёрлись в наши края, ироды? Како зло замыслили?

Дима понял его вопросы как приглашение к диалогу. А ещё он понял, что в этих краях они ещё ничего не натворили. Их просто кто-то опознал за прежние прегрешения и стуканул, куда следует. Вот их на всякий случай и повязали, подозревая в планируемой диверсии.

– Наговоры это всё, Красибор, – ответствовал Дима, но не вопросившему, а главному в делегации. – Мы, меря, уважаемые, можно сказать, почтенные, но врагов-завистников имеем множество. Вот и сквернословят они на нас за глаза, потому что при нас не смеют. А в ваши края мы даже не по делам пришли, а за излечением. Захворал я. И Весу колено мучает. К синь-камню Укко припасть хотим. И нет у нас никаких злых умыслов.

– Врёшь, скот неверующий, – неожиданно зло прошипел визгливый Белян, с силой воткнув длинный посох в сырую землю, который тут же увяз в грунте, отчего шаману пришлось его с трудом выковыривать.

– С чего это не верующий? – взвился в негодующем протесте Дима, всем видом показывая, что служитель культа его только что смертельно оскорбил. – Не верующих не бывает. Без веры люди дохнут.

Подобный выпад обескуражил Беляна до состояния ступора, заклинив его с открытым ртом. Он, видимо, хотел было продолжить размазывать по столбу дикаря, поклоняющегося каменюке вместо деревяшки, но контрзаявление оппонента выбило у него религиозно-просветительную почву из-под ног.

– Что значит не бывает? – с улыбкой пренебрежения, но при этом не теряя интерес к говорливому пленнику, к диалогу подключился Красибор.

Он явно прибывал в хорошем настроении. Похоже, только что покинул застолье. На вид был сыт и пьян. Как пить дать, всю ночь праздновал, непонятно по какому поводу.

– Потому что с верой человек рождается, – пафосно заявил Сычёв, стараясь сделать грязное лицо умным. – Вот народился ребёнок, ума нет, а веры – полна голова. Человечек с детства познаёт мир на веру, потому что по-другому не умеет. Покажешь на синие, а скажешь «красное» – он поверит и будет всю жизнь считать, что синие – это красное. У него ни ума, ни знаний – одна вера. Отними её у дитя – он умрёт.

Делегация резко приняла вид задумчивости. Вроде фигню глаголит меря, а вроде так оно и есть. Но тут опять не по делу влез Белян:

– Тебя не о пустоверии спрашивали, балда, а про веру в бога нашего Перуна.

– А вера в бога, Белян, – тут же отбрил его Дима, – называется религией, как заморские умные мужи сказывают. А религия – это не вера, а инструмент управления народом. Вот пастух, – он мотнул головой на Красибора, – вот стадо, – говорун обвёл людей вокруг, – а ты – религия, которой пастух, когда надобно, тебя в плеть оборачивает, а когда надобно – в елейную дудочку.

Белян заткнулся, бешено вращая зенками, явно пытаясь сообразить, что это ему только что наговорили. Обидели или возвеличили? Главарь хмурился. Опять же, вроде дело говорит меря, а вроде крамолу какую несёт.

– Красиво брешешь, – наконец прервал Красибор свои размышления. – Только я не пастух, да и люди мои не стадо. Стадо пастуха не выбирает, как люди своего вождя.

– Ну ты же понимаешь, что я говорю образно, – продолжил собеседование Сычёв. – Только твои выборы предопределены. Каждое стадо верит, что само выбирает себе пастуха. Каждый пастух верит, что это он подбирает под себя стадо. А на самом деле и пастух, и стадо имеют то, что заслужили.

Красибор резко нахмурил брови, и от него повеяло пьяной злостью. Не понравились ему слова пленника. То ли не расслышал, то ли не въехал, то ли сообразил, но не согласился с высказыванием. Он положил руку на рукоять меча, чем показал пример остальным, так как ближники сделали то же самое. Может быть, и порубили говоруна тут же, не отвязывая от столба, но спас недалёкого ума Белян, в очередной раз влезая в умные разговоры с тупыми претензиями ни к селу ни к городу:

– Велик и могуч наш Перун! – запищал он в эйфории фанатизма. – Это он в дитя неразумное свою веру вкладывает. Все люди с его верой рождены и с верой в него живут праведной жизнью.

– Очнись, Белян, ты серишь, – сквозь смешок ответил ему наглый меря, почему-то совсем не страшась вооружённых судей и палачей в одном лице. – Все твои верующие верят в твоего Перуна лишь на всякий случай. И делают это исключительно для своего блага и удобства. Потому что в стаде главное: все должны быть как все. А я птица вольная, а значит, никому и ничего не должная.

Наглость чумазого скота мерянского, привязанного к жертвенному столбу, зашкаливала. Делегация хозяев жизни в отдельно взятой местности мгновенно возбудилась. Мечи вынули, рожи скорчили, в эмоциях злоба и жажда крови, то есть справедливости. Но по понятиям главаря убивать вязанных просто так, видимо, было неприемлемо, поэтому расправу над беззащитными он решил сопроводить разговорами, которые при любом раскладе приведут пленных к обвинению в преступной ереси с немедленным приговором и его исполнением. На этом стоял, стоит и будет стоять суд сильно справедливого или справедливо сильного (нужное подчеркнуть).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.