Петр Балакшин
Финал в Китае: Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке

© «Центрполиграф», 2025

От издательства

Петр Балакшин, представитель дальневосточной белой эмиграции, оставил очень интересное литературное наследие – фундаментальный труд «Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке», нечто среднее между научным трудом, журналистским расследованием и личными воспоминаниями.

Революцию Петр Балакшин встретил совсем молодым человеком, его творческое формирование проходило в эмигрантский период, и это не могло не наложить отпечаток на его взгляды и убеждения. Балакшин старался быть беспристрастным, но все же его трактовка исторических событий не оставляет сомнений, что автор – представитель белой эмиграции. Кроме эмигрантской эпопеи «Финал в Китае», его перу принадлежит множество художественных и документальных литературных произведений, составивших собрание сочинений в семи томах.

Родился Петр Балакшин в 1898 году на Дальнем Востоке. Его отец был начальником почтовой конторы в Барабаше, сельском населенном пункте Южно-Уссурийского края. Мать Петра Балакшина происходила из семьи переселенцев-финнов, обосновавшихся неподалеку от Владивостока.

Детство Петр провел в Хабаровске, который всегда вспоминал с большим теплом. Его отец по долгу службы часто отправлялся в поездки по дальневосточным местам и брал мальчика с собой. Интересными были и рассказы отца о Русско-японской войне, когда Балакшин-старший был начальником военной почты в Мукдене. Петру было всего 13 лет, когда отец умер, но теплую память о нем сын сохранил навсегда, во всех эмигрантских скитаниях.

Еще подростком Петр познакомился с В.К. Арсеньевым, писателем-путешественником, певцом Дальнего Востока, и сам стал грезить о путешествиях и литературных опытах. Казалось, все возможности для такого поприща перед ним открыты, но… началась Первая мировая война. Лето 1916 года, проведенное в районе Сихотэ-Алиня, оказалось чертой, приведшей к прощанию с прежней жизнью. Его старший брат Всеволод, студент Московского университета, ушел добровольцем на фронт, и Петр тоже стал тяготиться учебой, мечтая о подвигах во имя отечества. Он досрочно сдал экзамены в своем реальном училище, получил аттестат о среднем образовании и направился на призывной пункт.

Но направили 18-летнего добровольца не в армию, а в военное училище. В феврале 1917 года Петр Балакшин поступил в знаменитое Александровское военное училище в Москве. А слом эпох уже начинался…

Февральская революция, отречение государя, Временное правительство… Московские юнкера, по юношескому романтизму, приняли эти перемены восторженно, с криками «Ура!».

Увы, через несколько месяцев многие восторженные юнкера после октябрьских боев 1917 года оказались в братских могилах на Всехсвятском кладбище, и их памяти был посвящен романс Александра Вертинского:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!

Петр Балакшин не был в числе участников этих боев. После краткого курса училища он в июне 1917 года, получив погоны прапорщика и напутствие А.Ф. Керенского, данное молодым офицерам, отбыл на Румынский фронт. Романтический настрой быстро развеялся – кровь, фронтовая грязь и вши, разброд и политические шатания в войсках отрезвили его. Да и война подходила к концу… Но начиналась другая война – Гражданская.

С февраля по август 1919 года Балакшин находился в белых частях, воевавших с красными. Но необходимость драться с соотечественниками угнетала его все больше… Он оставил армию, а в 1920 году и страну, отправившись с волной белой эмиграции из Владивостока через Японию в Китай… Его временным прибежищем стал Шанхай.

Свое душевное состояние того времени он описал перед смертью в последнем произведении «Человек из Приморья», но оно не было опубликовано…

Годы, проведенные в Шанхае, были непростыми, но Балакшин хорошо, изнутри узнал русскую дальневосточную эмиграцию, ее беды и проблемы, что помогло ему в дальнейшей литературной работе.

Летом 1923 года, получив студенческую визу, он снова сел на пароход и отправился в Сан-Франциско, к американским берегам… Первые годы на новом месте, как и у большинства эмигрантов, оказались трудными и были посвящены элементарному выживанию. Но постепенно жизнь стала налаживаться. Балакшин увлекся журналистикой, стал печататься, в 1925 году открыл свой магазин русской книги в Голливуде, а в 1926 году наконец поступил учиться на архитектурный факультет Калифорнийского университета. У него были большие художественные способности, сотни прекрасных акварелей составляют его творческое наследие наряду с литературными трудами. Но все же журналистика и писательство в его душе одержали победу над живописью.

Отказавшись от книжного магазина, Балакшин еще в студенческие годы стал издавать газету «Русский медведь». В 1933 году он организовал Цех русских журналистов в Калифорнии, чтобы объединить эмигрантские силы. В декабре 1936 года П.П. Балакшин сумел выкупить эмигрантскую газету «Русская жизнь», основанную еще в 1921 году. Позже он основал журнал «Земля Колумба», в котором увидели свет его рассказы.

С 1946 года П.П. Балакшин служил на должности военного историка при штабе генерала Д. Мак-Артура, освещая события войны в Корее. Со штабом Мак-Артура он снова оказался на Дальнем Востоке, в Токио, позже – со штабом Военно-воздушных сил США в японском городе Нагоя. Здесь судьба столкнула его с осколками русской дальневосточной эмиграции, и у него зародилась мысль написать книгу о ее судьбах. С этого времени П.П. Балакшин начал собирать материал для своего фундаментального труда «Финал в Китае».

Работа затянулась на долгие годы. В 1951 году Балакшин оставил военную службу, но до 1955 года жил в Японии, продолжая работу над книгой и бывая по делам в США, где им было основано издательство «Сириус».

Он встречался с эмигрантами, записывал их устные рассказы, получал от них документы, письма, дневники, неопубликованные воспоминания… Работа продолжалась и в Нью-Йорке, в Русском отделе Нью-Йоркской библиотеки, где был собран ценный материал о дальневосточной эмиграции, и в Вашингтоне, в Библиотеке конгресса, и в Русском музее Сан-Франциско, где хранились ценнейшие архивы… Приходилось бывать и в Европе. Сам автор так обозначил места работы над книгой: «Токио, Вашингтон, Афины, Мюнхен».

Материала было собрано так много, что вместо одной книги «Финал в Китае» пришлось выпустить два больших, полновесных тома. Первый посвящен эмигрантам, хлынувшим после проигрыша в Гражданской войне за пределы России, становлению белоэмигрантского общества на Дальнем Востоке и его жизни вплоть до окончания Второй мировой войны, второй – послевоенному периоду с массовым исходом эмигрантов из Китая, либо в качестве репатриантов на родину, либо – бездомных и никому не нужных скитальцев на чужбине. И тот и другой путь был труден и опасен…

«„Финал в Китае“ – страшная повесть о мытарствах и страданиях, выпавших на долю русских людей в Китае, – не может оставить равнодушным никакого современного читателя, а в будущем, когда настанет время для объективного, строго исторического исследования обо всей русской эмиграции, послужит ценным материалом для будущих историков.

…Собранная П. Балакшиным документация дает самое главное – общую перспективу событий в различных планах – „белом“ русском, советском, китайском и японском; мы видим перед собой с различных точек зрения общую трагедию тех страшных лет, имеем возможность сделать выводы из тогдашнего горького опыта русских людей на Дальнем Востоке», – писал один из представителей белой эмиграции, известный поэт, прозаик и переводчик Юрий Терапиано.

Том 1

Люди более мудрые и ученые, чем я, нашли в истории какой-то план, ритм, предопределенную модель. Такая гармония осталась скрытой от меня. Я сам могу видеть лишь, как одна крайность сменяется другой; одна волна следует за другой. Я вижу лишь один великий факт, и, поскольку он уникален, из него нельзя вывести каких-либо обобщающих выводов, а лишь одно правило для историка: в развитии человеческих судеб нужно распознать игру случайного и непредвиденного.

Х.А.Л. Фишер

Предисловие
Наковальня и молот

О белой эмиграции на Дальнем Востоке приходится говорить в прошедшем времени. Отдельные группы русских людей, обездоленных и лишенных почти всяких надежд выбраться на волю из коммунистического Китая, мало имеют общего с некогда большой и цветущей российской дальневосточной эмиграцией.

К ее особенности следует отнести то, что она явилась первым и главнейшим этапом в образовании российской эмигрантской империи в свободных странах земного шара. В начале своего образования российская дальневосточная эмиграция исчислялась в четверть миллиона человек. В двадцатых и тридцатых годах около половины ее состава перебралась в ряд стран, преимущественно в Соединенные Штаты, Канаду, Австралию и южноамериканские республики. Остальные продолжали оставаться в Китае, где, деля участь и долю китайского народа, они прошли через ряд народных волнений и потрясений, гражданских и других войн, периоды оккупации, Тихоокеанскую войну, военный разгром Японии и ничем не оправданный развал националистического Китая. Этой части эмиграции, оставшейся верной Дальнему Востоку, и посвящены последующие страницы.

Российская эмиграция в Китае была самой большой и вместе с тем самой беззащитной и обездоленной из всех иностранных групп. Все годы своего существования она находилась между таким же обездоленным китайским населением и обеспеченными всеми благами жизни и защитой иностранными группами.

Подобное «подвесное» положение не представляло особого неудобства, пока Китай продолжал оставаться в сравнительной независимости. Положение изменилось с выходом Японии на материк и осуществлением ею широко задуманных агрессивных замыслов, которым был придан характер благочестивого установления «нового порядка». С тех пор белая эмиграция – вопреки желанию масс, но не отдельных ее вождей – стала играть неведомую и невидимую ею роль в сокровенных мыслях японских военных и политических деятелей в отношении Дальнего Востока.

Позже, когда определился не менее агрессивный характер советских расчетов на Китай – и в связи с этим на российскую дальневосточную эмиграцию – «подвесное» состояние ее оказалось положением между наковальней и молотом.

Белая эмиграция в Китае была лишена возможности нормальной ассимиляции. Человек со светлым цветом кожи всегда остается чужим в Азии. Смешанные браки были чрезвычайно редки, но не потому, что русский человек был наделен комплексом превосходства одной расы или цвета. Дальневосточная эмиграция не могла расплавиться в массе китайского народа, она могла существовать только как часть иностранных колоний, не обязательно в условиях полуколониального быта, но при наличии признания за нею определенных прав и форм жизни. Она не нуждалась ни в каких привилегиях, которыми обычно страховали себя другие иностранные группы, ни в каких поблажках и заботах. Она ждала от Китая только предоставления ей возможности жить самой по себе, без постороннего внедрения в ее жизнь и подчинения ее чуждому для нее режиму.

Китай предоставил ей широкую возможность использовать свою энергию и предприимчивость, в результате чего дальневосточная эмиграция оказалась в более благоприятных материальных условиях, чем многие другие российские эмигрантские группы. Особенно завидного успеха она добилась в Шанхае, несмотря на то что в этом международном торговом городе ей пришлось столкнуться с давно осевшими иностранными предпринимателями и выдержать тяжелую экономическую борьбу.

Совершенно другое оказалось в политическом отношении. Здесь по целому ряду причин – извинительных и неизвинительных – дальневосточная эмиграция не нашла в себе достаточно стойкости и выдержки. В частичное оправдание ее следует заметить, что она оказалась первой из тех немногих эмигрантских групп, которым суждено было подпасть под сокрушающий удар тоталитарного режима.

Эмигрантская масса всеми способами старалась предохранить себя от превратностей политического климата, какими был насыщен Дальний Восток, но этот профилактический процесс становился труднее с каждым годом. Эмигрантская масса оказалась под все возраставшим давлением с трех сторон.

Японские власти, оказавшиеся сперва в Маньчжурии, а затем во всем Китае, требовали от дальневосточной эмиграции безоговорочного служения Японии и принятия «нового порядка», под которым подразумевалось ее владычество во всей Азии. Повышенная заинтересованность японских военных и политических деятелей в дальневосточной эмиграции и настойчивое вовлечение ее в систему «нового порядка» неразрывно связывались с уверенностью, что Япония выйдет за Амур и Уссури в исконно российские владения.

Давление со стороны советских властей было другого характера. Им мерещились вооруженные до зубов белоповстанческие дивизии и корпуса, готовые ворваться в Приморье, Заамурье, Забайкалье и Монголию. В действительности никаких дивизий и корпусов не было, но эмигрантская масса в значительной своей части продолжала оставаться враждебной и непримиримой в отношении коммунистических правителей России. Агенты советской власти упорно внедрялись в эмиграцию, стараясь деморализовать ее, разложить, перетянуть на свою сторону неуравновешенные элементы[1].

Если можно объяснить и даже по-своему оправдать давление японских и советских властей на дальневосточную эмиграцию, то этого никак нельзя сделать в отношении давления на нее со стороны отдельных эмигрантских политических деятелей. Для первых дальневосточная эмиграция представляла предмет определенных замыслов и расчетов. Грань между стремлениями и надеждами эмигрантской массы и тоталитарными формами советского и японского толка пролегала достаточно ясно, чтобы допустить какое-либо смешение понятий. Эмигрантские же вожди и политические деятели, оказавшиеся наверху жизни, органически были связаны с эмиграцией, будучи частью ее, выходцами из той же среды. Почти как правило, особенно в период японской оккупации, они принадлежали к фашистским, нацистским и прояпонским группировкам и обычно были связаны с полицейскими, жандармскими и разведывательными органами. Будучи людьми тоталитарного мышления, они считали своей священной обязанностью оберегать чистоту политических воззрений своих опекаемых, причем нередко бывало так, что, меняя свои политические платформы с переменой одного тоталитарного режима на другой, они требовали и от своих опекаемых подобной политической эквилибристики.

С укреплением тоталитарного режима в оккупированных японскими войсками областях Китая на поверхность жизни дальневосточной эмиграции начали всплывать особенности, в значительной степени приравнявшие ее к жизни в Советском Союзе. Политическая нетерпимость, соглядатайство, стукачество, шпиономания приняли, как и в Советском Союзе, узаконенные формы.

Параллельно с развитием этих особенностей появились внутренние тюрьмы (при японских жандармских управлениях), застенки, подвалы, в которых стали бесследно исчезать люди. Над эмигрантской массой поднялись отдельные лица, ставленники японских властей, верные слуги тоталитарного режима. Эти лица оказались наделенными такой властью, которая им и не снилось: в их руках сосредоточились все обычные средства принуждения, как распределение жизненных благ, паспортная система, прописка в полицейских участках, выдача разрешений на въезд и выезд. Они быстро усвоили советскую практику так называемого культа личности и соперничали друг перед другом в прислуживании, раболепстве и придворной лести. Их официальная речь по адресу власть имущих запестрела знакомыми советскому человеку выражениями: «как вы научили», «как вы указали», «в вашей инструктивной речи», «под вашим мудрым руководством» и так далее.

Этот трехсторонний нажим ставил дальневосточную эмиграцию в тяжелое положение. Оно стало еще более тяжелым и трагичным после того, что пришлось принять на себя дальневосточной эмиграции по окончании Тихоокеанской войны со всеми ее потрясающими последствиями.

События тех трагических лет составят предмет повествования второго тома «Финал в Китае».

Благодарности выражаются следующим лицам:

Н.А. Мартынову (Бложи, Бельгия) за написанные им по просьбе автора воспоминания о маньчжурских и других событиях в Китае; И.П. Казнову (Брюссель) за воспоминания о тяньцзиньских событиях и атамане Семенове; Н.Ф. Богунскому (Сан-Франциско) за материал о различных фазах дальневосточной эмиграции и деятельности советских агентов в Китае; Ю.А. Черемшанскому (Токио и Вашингтон) за предоставленный им в распоряжение автора обширный архив, относящийся к событиям в Китае и дальневосточной эмиграции, различный материал о политических организациях, об атамане Семенове, газетные вырезки, книги и т. д.; В.И.К. (Хьесберг, Дания) за воспоминания о шанхайских событиях, написанные им по просьбе автора, отца Д. Шевченко (Валь-д'Ор, Квебек, Канада), за повествование о различных фазах дальневосточной эмиграции; П.А. Савичу (Тоттенвиль, Нью-Йорк) за сведения о нечаевском движении; Матсубаро Масахиро (Токио) за сведения о судьбе дальневосточных эмигрантских деятелей, захваченных советскими властями; И.Т. Карнауху за сведения о событиях в Маньчжурии и Китае.

Благодарность выражается также лицам, пожелавшим остаться безымянными, за оказанную ими помощь в подготовке рукописи к печати и т. д.

Мюнхен

Декабрь, 1958

Часть I
Смутное время Китая

Скрытые причины Смуты открываются при обзоре событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи.

Профессор В.О. Ключевский

1. Московская вотчина

Россия всегда чувствовала себя в Азии как дома, особенно в прилегающих к ней странах, как Корея и Китай, с которыми она граничит на протяжении двух с лишним тысяч миль.

Если отношение дореволюционного российского правительства к Китаю и не отличалось особой деликатностью, то отсутствие в нем колониальных замыслов ставило Россию в глазах китайского народа в более выигрышное положение, чем другие мировые державы.

Отошедшие в российское владение земли Заамурья и Приморья по Айгуньскому договору 1858 года принадлежали Китаю лишь по условной формуле: «Отсюда досюда – мои владения». Это были девственные земли с непроходимой тайгой, с редким населением тунгусов, орочон, гольдов и других полуоседлых племен.

Близости русско-китайских взаимоотношений способствовала своеобразная тождественность этих двух народов, весьма вероятно установившаяся со времени монгольского нашествия на Русь. Отсутствие чувства расового и национального превосходства, терпимость, выносливость, привычка к лишениям и к отсутствию элементарных удобств, сочетание противоположных качеств, как сердечность и жестокость, простодушие и свойство быть себе на уме, – все это ставило русского человека значительно ближе, чем кого-либо другого, к человеку из Азии.

Смена власти в России осенью 1917 года вначале не изменила духа русско-китайских взаимоотношений. Новые правители России, еще не уверенные в своих силах, в то время не могли мечтать о доминирующем положении в Азии. Жестокая Гражданская война, разруха, наступивший голод приковывали все их внимание борьбе за власть. Им во что бы то ни стало нужны были друзья, если даже и не надежные, то хотя бы нейтральные соседи.

Когда в надежде на таких друзей заместитель комиссара по иностранным делам [Л.М.] Карахан предложил расторгнуть договор 1896 года о полосе отчуждения и Китайско-Восточной железной дороге, пекинский протокол 1916 года и все соглашения о Китае, заключенные Россией и Японией между 1907 и 1917 годами, он открыл новую фазу во взаимоотношениях этих стран, основанную – с советской стороны – на двойной игре.

Советская Россия готова была возвратить безвозмездно Китаю КВЖД, горные и лесные концессии, золотые прииски и все остальное имущество, «захваченное царским правительством, правительством Керенского и бандитами Хорватом[2], Семеновым, Колчаком, бывшими русскими генералами, купцами и капиталистами»[3].

Щедрое предложение революционного правительства России, в сущности, было холостым выстрелом. Объявляя о возврате Китаю дороги и других русских владений, новые правители России ничего не теряли. КВЖД была в руках союзных интервентов, передавших ее Китаю для эксплуатации. От Читы до Владивостока и от Владивостока до Хабаровска, кроме войск интервентов, находились еще сильные белоповстанческие отряды. Москва предлагала Китаю то, что фактически не принадлежало ей.

Не получив ответа, Карахан через год повторил советское предложение, но взамен отмены прежних обязательств и возвращения территорий и концессий потребовал от китайского правительства выдачи белоповстанческих правительств и групп, находившихся в Китае и продолжавших сражаться с РСФСР.

Относительно же КВЖД, вместо безвозмездной отдачи, теперь предлагалось совместное управление, причем Дальневосточная Республика – временно созданный буферный придаток РСФСР – должна была войти на равных началах с Советской Россией и Китаем[4].

Переговоры о признании РСФСР, начавшиеся с приездом в Китай первого советского посла Юрина в 1921 году, уперлись сразу в тупик, так как Москва продолжала настаивать на признании своей заинтересованности в Маньчжурии и КВЖД и теперь открыто отказывалась от первой карахановской декларации.

На место отозванного Юрина прибыл Пайкес, но продержался недолго, так как всплыли секретные переговоры Москвы об отчуждении Монголии от Китая.

Переговоры возобновились с прибытием из Токио Адольфа Иоффе, но и они не привели ни к чему вследствие категорического отказа Москвы от своих первых предложений Китаю.

Тогда Москва изменила тактику и перенесла место переговоров из Пекина на юг, где росла популярность нового вождя Китая, главы националистическо-народной партии Гоминьдан Сунь Ятсена.

Отношение Москвы к Китаю стало двойственным, как только положение Советской России окрепло на Дальнем Востоке. Официально она поддерживала дружественные связи и заверяла Китай в незаинтересованности в его внутренних делах и готовности самой широкой помощи. Но за кулисами велась подрывная работа, руководимая для удобства Коминтерном, конечной целью которой была советизация Китая.

Весной 1920 года в Шанхай прибыл Г. Войтинский, глава Восточного отдела Коминтерна, для организации китайской коммунистической партии. За ним прибыл другой ответственный сотрудник Коминтерна, голландец Г. Маринг, он же Снеевлиет, с заданием использовать в коминтерновских целях молодую партию Гоминьдан. В переговорах с Сунь Ятсеном Маринг предложил содружество Гоминьдана с Российской коммунистической партией, подчеркнув, что с переходом на НЭП Советская Россия приближается к гоминьдановской экономической программе.

О коммунистической партии Китая Маринг еще не решался упоминать, настолько она была незначительной.

В конце 1922 года посол Иоффе прибыл в Шанхай и закончил переговоры с Сунь Ятсеном.

В совместном коммюнике о результатах этих переговоров было заявлено, что «вследствие отсутствия необходимых условий ни коммунистическая власть, ни советская система не могут быть введены в Китае. Главной задачей Китая является достижение национального объединения и независимости». В заключение от лица советского правительства Иоффе заявил, что Советская Россия «не преследует целей империалистической политики во Внешней Монголии и не толкает ее на разрыв с Китаем».

Коминтерновские советники

1923–1927 годы были периодом господства советского влияния в Китае. Это был «советский период» китайской революции, почти осуществившаяся попытка превращения Китая в московскую вотчину.

Вместе с Иоффе в Китай прибыла большая группа коминтерновских сотрудников. Состав советской дипломатической миссии в Пекине перевалил за 200 человек. В Северном Китае Иоффе, а затем Карахан, с помощниками Рачининым-Левиным, Шварцсолоновым и другими, руководили работой по советизации Китая. На юге Китая, в Кантоне, большая коминтерновская и советская группа, во главе с Бородиным-Грузенбергом и Галеном-Блюхером[5], использовала национально-народную партию Гоминьдан.

Главная роль по проведению в жизнь заданий Коминтерна выпала на долю Бородина. Он должен был направить китайскую революцию по пути, разработанному в Москве.

Русский социалист «неизвестной окраски и прошлого», Михаил Бородин эмигрировал в Америку после революции 1905 года, где под именем Грузенберг и Берг занимался различными делами. В 1918 году он вернулся в Россию, где сразу прослыл экспертом по иностранным делам.

После успешного выполнения различных коминтерновских заданий в Турции, Германии и Мексике он был выдвинут на пост главного советника при Сунь Ятсене.

Еще за год с лишним до прибытия Бородина в Кантон китайские коммунисты, в том числе и молодой студент Мао Цзэдун, руководимые Войтинским и Марингом, выразили желание создать общий фронт с Гоминьданом.

В манифесте Китайской компартии по этому поводу было заявлено, что рабочие этого демократического общего фронта должны составить независимый класс и, развивая свою организацию и военные качества, создать вместе с крестьянской беднотой советскую форму правления и диктатуру пролетариата.

Сунь Ятсен нуждался в поддержке иностранных держав, но не нашел ее ни у Англии, ни у Франции, ни тем более у Японии. Для них он был слишком левый. Отношение к Китаю Соединенных Штатов, обычно благожелательное, не отличалось особенно заинтересованностью в партии Гоминьдана и в ее политических замыслах. Кроме того, в Пекине существовало правительство, признанное почти всеми державами мира. Оставалась, таким образом, только Россия, сама проходившая через родовые муки созидания нового строя. Еще в 1923 году Сунь Ятсен послал в Москву Чан Кайши, ближайшего советника и помощника, для изучения на месте политической и экономической системы новой России.

Поэтому Сунь Ятсен и пошел так охотно на предложение Бородина преобразовать Гоминьдан по образцу Российской партии большевиков со всеми присущими ей органами. Бородин переработал конституцию[6] Гоминьдана и придал ей дух и характер конституции ВКП(б).

Следующим шагом Бородина в реорганизации Гоминьдана было открытие его рядов для вступления в них отдельных китайских коммунистов «для укрепления мощи революционных элементов страны».

Для коминтерновских советников и инструкторов Красной армии прежде всего важно было выяснить, насколько тесно они могли сотрудничать с китайскими политическими и военными деятелями. Были ли они настоящими революционерами или только оппортунистами? Можно ли было верить им, полагаться на них, тратить на них деньги, снабжать их оружием? В Ван Цзинвэе они нашли человека, готового на самое широкое сотрудничество, которое только он мог оказать. Пятнадцатью годами ранее такое же сотрудничество он оказал японским оккупационным войскам и служил верой и правдой Японии до самой смерти.

В генерале Фэн Юйсяне, наиболее влиятельной фигуре на северо-западе Китая, они встретили типичного представителя китайского оппортунизма, особи, оставляющей любой другой оппортунизм далеко позади. В Чан Кайши они наткнулись на человека исключительной решительности и цельности, ставящего Китай и китайский народ превыше всего.

Разрешению этой важной загадки препятствовал ряд причин, таких, как незнание языка, местных условий, особенностей китайского быта. И все же коминтерновские советники питали уверенность, что им удастся переделать китайских вождей на коммунистический лад, если будут верно учтены их особенности.

Коминтерновские советники и красноармейские инструкторы находились при Центральном отделе, как называлось советское посольство в Пекине со всеми его политическими, разведывательными и военными службами, и при четырех группах: кантонской, калганской, тяньцзиньской и кайфенской.

Самая большая была кантонская группа, бюджет которой составлял 300 000 американских долларов в год. Центральный отдел и группы калганская (северо-запад Китая и армия генерала Фэн Юйсяна) и кайфенская (провинции Хубэй и Хэнань) расходовали в месяц на свои операции от 10 000 до 15 000 американских долларов. Оперативный расход самой маленькой группы (тяньцзиньской) составлял 1500 американских долларов в месяц. В отличие от других групп она не выполняла функций советников и инструкторов, а ведала разведкой и разложением русского отряда генерала Нечаева при шаньдунском губернаторе Чжан Цзучане.

Южный сектор

Кантонская советская группа была генералом Галеном-Блюхером, главным военным советником при высшем командовании гоминьдановских вооруженных сил. Им была учреждена военная школа[7] на острове Вампу близ Кантона[8], создан Военный совет при гоминьдановской армии и Генеральный штаб.

На пароходах из Владивостока регулярно прибывало оружие из захваченных в Приморье арсеналов белых армий. Отобранные офицеры Красной армии заполнили в качестве советников и инструкторов ответственные посты во всех учреждениях Гоминьдана и его вооруженных силах. Особое внимание обращалось на отделы разведки и контрразведки, пропаганды, политического обучения и специальной службы, выполнявшей секретные задания Коминтерна.

В 1925 году Блюхера заменил Синани, а затем комкор Кисанко. За это время советская группа значительно проникла в политический и военный аппараты Гоминьдана. В рапорте военному атташе Егорову в Пекине Кисанко докладывал, что «нам удалось захватить хорошие места в Национально-революционной [гоминьдановской] армии. Но пока невозможно проникнуть глубже, для захвата полного контроля из-за недостатка советников и почти полного отсутствия переводчиков»[9].

О своей работе в Военном совете, где он был руководящим началом при председателе его Ван Цзинвэе, Кисанко докладывал: «Военный совет является умом и сердцем Национально-революционной армии (НРА). Несмотря на самостоятельную власть военных губернаторов и их нежелание подчиняться, совет в короткое время завоевал доверие и преданность НРА. Мы делаем все возможное, чтобы вести нашу работу в совете в верном направлении».

Относительно деятельности советской группы Кисанко сообщал, что главное внимание уделялось политической подготовке боевых единиц. Проектировалось создание политического центра при Военной академии и школе в Вампу. Генеральный штаб, во главе которого стоял комдив Рогачев, должен был стать административным органом Гоминьдановской партии.

Большая работа шла в верхах и низах, направленная на сведение на нет власти военных губернаторов. Кисанко настаивал на увеличении советской группы и упоминал, что этот проект уже был утвержден Ворониным, предшественником Егорова, была составлена смета и расходы отнесены за счет Москвы.

В конце доклада Кисанко выражал недовольство, что шифр имелся у Бородина, служащие которого небрежно обращались с военными телеграммами.

Основательные опасения

Идеалист-революционер Сунь Ятсен искал в каждом китайском гражданине, в каждой китайской партии, ставивших родину и ее народ выше личных интересов, сотрудников и соратников для развития китайской революции. Вот почему вначале он так охотно откликнулся на предложение китайской коммунистической партии сотрудничать с Гоминьданом. И вместе с тем у него были сомнения, не имело ли целью это сотрудничество подчинение Гоминьдана коммунистическому руководству?

Еще во время переговоров с Иоффе, в секретном интервью с американским послом Шурманом, Сунь Ятсен запросил его о реакции Соединенных Штатов, Англии, Франции, Германии и Италии по поводу иностранной интервенции в Китае сроком на пять лет с военной оккупацией губернских центров и контролем железных дорог, водных путей сообщения, портов, почты и телеграфа. По идее Сунь Ятсена, эта опека должна была подготовить китайское население к всенародному избранию правительства и предохранить Китай от судьбы, постигшей Россию, то есть от захвата его одной динамической и воинствующей партией. С подобным предложением Сунь Ятсен обращался к Версальской конференции. Но иностранные державы оставались холодными к его предложению.

Только что закончилась, не дав никаких положительных результатов, интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке, и повторять неудавшийся опыт ни у кого не было желания.

В 1924 году по инструкции из Москвы китайские коммунисты начали вступать в партию Гоминьдан. За два года до этого коммунисты заявили о желании создать с Гоминьданом «общий фронт» с тем, чтобы «в союзе с крестьянской беднотой основать диктатуру пролетариата»[10].

Теперь в меморандуме по поводу вступления коммунистов в Гоминьдан представитель Коммунистической партии Китая объяснил причины этого решения:

«Мы считаем, что соединение различных революционных групп в „общий фронт“ не дало достаточной силы. Поэтому мы нашли необходимым примкнуть к Гоминьдану и влиться в него с тем, чтобы в координированных шагах мы могли бы принять участие в нашей национальной революции под водительством Сунь Ятсена и под общей дисциплиной нашей партии.

Мы примыкаем к этой партии потому, что у нас есть что дать ей и делу китайской национальной революции, и отнюдь не потому, что у нас есть какое-то намерение использовать существующее положение для пропаганды коммунизма от имени Гоминьдана.

Мы примыкаем к этой партии как отдельные лица, а не как масса. Можно сказать, что мы принадлежим сразу двум партиям…

Прежде чем примкнуть к ней, мы изучили теорию и ее применение на практике. Сунь Ятсен позволил нам сохранить наши отношения с китайским отделом Третьего интернационала. Следовательно, наше присоединение к Гоминьдану – дело открытое и честное, а не движение с заведомой целью.

Наоборот, мы считаем, что, присоединяясь к этой партии и являясь ее членами, мы должны проводить в жизнь ее политическую программу и придерживаться ее устава. Мы подчиняемся дисциплинарным мерам наказания партии, если мы провинимся в чем-либо»[11].

Но в конце меморандума было сделано следующее пояснение: «Я надеюсь, что, допустив нас присоединиться к партии, наши старшие товарищи не будут проявлять подозрительности в отношении нас или предпринимать меры предосторожности, если они считают неправильным наше присоединение к их партии, то это всегда можно обсудить. Поскольку это может быть полезным для партии, соображения, приведшие нас к вступлению в нее, могут принудить нас и оставить ее. Подозрения и меры предосторожности будут только помехой на пути к дальнейшему развитию партии, поэтому желательно, чтобы это было признано теперь же, а всевозможные помехи были устранены в самом начале реорганизации Гоминьдана».

Сунь Ятсен пошел на создание «общего фронта» с коммунистами и на допущение их в состав Гоминьдановской партии исключительно на основании заверений Маринга и Иоффе, что в коммунистических кругах Китая и в задании Коминтерна совершенно нет стремления советизировать Китай. На практике же получилось совершенно иное.

С отъездом Сунь Ятсена в Пекин усилилась подрывная работа коммунистов в партии Гоминьдан.

За год до этого Чан Кайши вернулся из поездки в Москву. В письме одному из видных членов Гоминьдана он поделился своими впечатлениями и опасениями относительно действительной роли коммунистических вождей в развитии китайской революции:

«…Об одном я хочу заявить совершенно прямо. Это вопрос о Российской коммунистической партии. Следует точно провести линию между фактами и принципами. Нельзя попускаться фактами ради принципов. Мои наблюдения подсказывают мне, что Коммунистической партии Советской России верить нельзя. Раньше я утверждал, что верить ей можно только на треть. Должен добавить, что и это весьма скромное заявление, так как из-за вашей чрезвычайной доверчивости в отношении русских коммунистов я не хотел вас смущать и тревожить…

Российская коммунистическая партия в Китае преследует только одну цель: превратить Китайскую компартию в избранный инструмент. Она не верит, что наша партия будет сотрудничать с компартией долгое время ради создания успеха для той и другой. Российская коммунистическая партия стремится превратить земли, заселенные маньчжурами, монголами, мусульманами и тибетцами, в советскую вотчину; зловещие замыслы таит она и в отношении самого Китая.

Нельзя достичь успеха, если полагаться только на помощь других. Было бы верхом наивности для нашего народа, если бы он, потеряв к себе всякое уважение, стал боготворить других и ожидать, что только благодаря им восторжествуют для него самого добро и справедливость. Их так называемый интернационализм и мировая революция есть не что иное, как цезаризм, облеченный в форму, которой легко обмануть весь мир»[12].

За этот год коминтерновские советники и китайские коммунисты – члены партии Гоминьдан – достигли многого. В армейских частях появились коммунистические ячейки. Два видных коммуниста были проведены в состав гоминьдановского правительства.

Для разложения армейской массы Бородин открыл коммунистическим агентам двери солдатских и офицерских собраний. Одновременно с этим был пущен слух, что Чан Кайши примкнул к коммунистической организации.

Но на открытое вмешательство в политическую жизнь Гоминьдана пока еще не решались ни коминтерновские советники, ни китайские коммунисты. Подходящий случай представился позже, когда в январе 1926 года на Втором национальном съезде Гоминьдана Чан Кайши предложил идею Северного похода для объединения Китая.

Проект Чан Кайши взволновал коминтерновских советников и советских военных специалистов. В нем одинаково были элементы соблазна и риска. Можно было раз и навсегда покончить с властью военных губернаторов, используя для этого гоминьдановские войска, а параллельно развитию движения за единую власть в Китае можно было развивать влияние коммунистической партии в Гоминьдане и последовательно во всей стране.

С другой стороны, успех кампании мог создать Чан Кайши такую популярность и сосредоточить в его руках такую власть, что у коминтерновских советников не окажется ничего, что можно было бы противопоставить ему. В коминтерновских советников все больше закрадывалось недоверие к честолюбивому гоминьдановскому вождю.

Осторожный Бородин высказался, что он считает необходимым в первую очередь укрепить влияние Гоминьдана и усовершенствовать Национально-революционную армию. Но сразу же после заседания он в подробной шифрованной телеграмме известил Москву о возможных выгодах подобной операции. Заинтересовалась проектом Чан Кайши и Москва, так как она немедленно вызвала Бородина для совещания. По дороге в Москву Бородин в Калгане встретился с Фэн Юйсяном, которого Карахан уже год готовил к роли проводника советских замыслов на северо-западе Китая. Генерал Кисанко вначале одобрил проект Чан Кайши, но затем, вследствие углубившихся разногласий с последним, перешел на крайне критический тон и всюду, где только мог, особенно на совещаниях в Военной академии и в Генеральном штабе, только и говорил о том, что задуманная экспедиция обречена на явный провал.

Появившиеся в Кантоне листовки, в которых Чан Кайши был выставлен в роли военного властелина, мечтающего о захвате всего Китая, были уже определенным актом в серии подрывных действий со стороны коминтерновских и военных советников. Трения между Чан Кайши и его красноармейскими советниками углублялись. Чан жаловался: «Я отношусь к ним искренно, но они платят мне обманом. Работать с ними невозможно… они подозрительны и завистливы и явно обманывают меня».

В начале февраля 1926 года он подал заявление о выходе из состава Военного совета и снятии с себя должности командующего обороной Кантона. На отказ Ван Цзинвэя, председателя Военного совета, принять отставку Чан Кайши ответил, что в таком случае Кисанко должен быть отозван в Москву, так как он ведет себя как диктатор и во всем перечит ему… «Действительная сила, направляющая революцию по верному пути, не должна попасть в другие руки. Даже в сотрудничестве с Третьим интернационалом мы должны точно провести демаркационную линию. Ни при каких обстоятельствах мы не должны потерять свободу в принятии собственных решений»[13].

Об этом разговоре Кисанко узнал от самого Ван Цзинвэя.

На совещании Военного совета Чан Кайши предложил план реорганизации Генерального штаба, чтобы снять с ключевых постов красноармейских советников, которые только считались советниками, на самом же деле были полновластными начальниками своих отделов. Одновременно он уволил командира одной из дивизий своей армии, которого Кисанко и Рогачев настраивали против Гоминьдана. Конфликт между главой Гоминьдана и коминтерновскими советниками нарастал. Нужен был только случай, чтобы он перешел в открытую ссору.

В середине марта при неизвестных обстоятельствах (позже выяснилось, что это сделано было по поддельному приказу) гоминьдановская канонерка «Чуныпан» отплыла из Кантона по Жемчужной реке до острова Вампу. Чан Кайши, будучи в то время в Кантоне, ничего не знал о движении канонерки, пока она, забункированная запасом угля, достаточным для дальнего плавания, не вернулась в Кантон. Всю ночь она была под парами, в любую минуту готовая к отплытию.

За неделю до этого из Владивостока в Кантон прибыл Кубяк, глава Далькрайкома, с несколькими отборными людьми из Владивостокского отдела ГПУ. Официально группа Кубяка прибыла для инспекции советской группы в Кантоне.

Чан Кайши стало ясно, что готовится заговор с целью похитить его и на канонерке доставить во Владивосток. В ту же ночь были арестованы видные китайские коммунисты и среди них заместитель начальника Бюро морских сил, подделавший приказ о движении канонерки. В Кантоне было объявлено военное положение. Дома советских офицеров и коминтерновских советников были окружены отрядами из Кантонского гарнизона.

Решительность Чан Кайши произвела на советскую группу впечатление грома среди ясного неба.

Докладывая военному атташе в Пекине, комкор Степанов, военный советник при Чан Кайши, представил свою версию… «В ночь с 19 на 20 марта Морское бюро получило телефонный вызов об отправке канонерки в Вампу, где советская группа должна была произвести осмотр ее… Наши советники, зная, что делалось внутри, отдали приказ о возвращении канонерки, и она прибыла около полуночи… Следствием выступления Чан Кайши против советской группы является то, что наша работа в Национально-революционной армии обречена на длительное бездействие»[14].

Встревоженный инцидентом, Кисанко послал «Ао-ли-чина»[15] и Ивановского (из группы Кубяка) для переговоров с Чан Кайши. Знавший о подлинной стороне дела, Ван Цзинвэй прикинулся больным, но на всякий случай заклеймил Чан Кайши как «контрреволюционера». Чан Кайши продолжал настаивать на отзыве советских офицеров, в особенности Кисанко, его помощника Рогачева и группы Кубяка.

«Положение продолжает оставаться напряженным. Наша группа приняла план действий и решила сменить главу. Мы решили делегировать Соловьева (сотрудника советского консульства в Кантоне) для переговоров с Чан Кайши относительно этого случая, как и обо всех других делах». Комкор Степанов сознавал, что советской группе был нанесен большой удар. «Все наши школы закрыты под предлогом отбытия курсантов на фронт. В действительности же никто не отправился туда… Школы пришлось закрыть исключительно потому, китайские офицеры умышленно избегают нашей помощи и службы»[16].

На апрельском заседании советской группы в Кантоне с представителями Коминтерна и Китайской коммунистической партии Степанов свалил все на Чан Кайши: «Не опираясь на массы, он ищет поддержки и, надо заметить, знает, как использовать их в достижении своих честолюбивых планов. Ради этого он использует нас и китайских коммунистов постольку, поскольку это помогает и нужно ему… Национально-революционное движение нужно ему только для того, чтобы стать национальным героем. Он не примыкает к тем, кто в общественном мнении Китая недостаточно популярен. Вот почему он колеблется между правыми и коммунистами, что заставляет его говорить о „красной опасности“, о которой так много говорят теперь в Китае»[17].

Коминтерновским и военным советникам пришлось признаться в своих ошибках, в слишком стремительной попытке централизации контроля над гоминьдановской армией и чрезмерной настойчивости в окружении своими людьми гоминьдановских вождей, в ошибочных методах агитации и пропаганды в армии.

Через два месяца Бородин вернулся в Кантон. Теперь в отношении к Чан Кайши у него появился примиренческий тон, и он даже проявил готовность уступить в ряде вопросов, касающихся взаимоотношений коммунистов и Гоминьдана. Он безоговорочно принял восемь пунктов, выработанных на майской пленарной сессии Гоминьдана, среди которых были следующие: Китайская компартия обязывает своих членов изменить отношение к Гоминьдану и к трем народным принципам Сунь Ятсена, она обязуется предоставлять ЦК Гоминьдана списки членов своей партии; назначение на ответственные посты в Гоминьдане не должно касаться лиц с двойной партийной принадлежностью, коммунисты, вступившие в Гоминьдан, не имеют права создавать отдельные организации или предпринимать самостоятельные действия без разрешения Гоминьдана; Китайская компартия и Третий интернационал должны представлять на утверждение Гоминьдана все инструкции и директивы, предназначенные для коммунистов, сочленов Гоминьдана.

Северная экспедиция

Провал советских планов в связи с инцидентом 20 марта устранил последние препятствия с пути генералиссимуса Чан Кайши. 1 июля 1926 года Военный совет националистического правительства издал указ о мобилизации и начале Северного похода «для создания независимой нации, основанной на трех народных принципах, и для защиты интересов страны и народа».

Поход с самого начала был отмечен успехом. Крестьяне и рабочие провинций Среднего Китая, разоренные военными губернаторами и междоусобными войнами, встречали гоминьдановские войска как освободителей. Менее чем за три месяца был захвачен ряд городов вплоть до Ханькоу[18]. Китайским коммунистам в рядах Гоминьдана невольно пришлось способствовать успеху Чан Кайши. Но это было только вначале, пока не определились полностью масштаб и характер Северной экспедиции.

Успеху националистических войск было посвящено немало часов на VII пленуме Коминтерна в Москве. События в Китае были приняты как развитие третьего этапа мировой революции, во время которого «национально-освободительное движение должно вылиться в полную революционную фазу», то есть в крестьянскую революцию, в восстание крестьянских масс против националистического правительства и в установление советского строя.

За два года численность Китайской коммунистической партии выросла с одной тысячи до шестидесяти тысяч человек, большая часть которых состояла из рабочих; остальные были студенты, крестьяне, мелкие ремесленники. Под руководством коминтерновских советников шла организация вооруженных отрядов из крестьянской бедноты и городской черни. Рабочие профсоюзы и крестьянские общества подпадали под коммунистический контроль. Одновременно шло систематическое разложение рядов Гоминьдана. В помощь Бородину, которого Москва считала недостаточно агрессивным, был послан опытный коминтерновский сотрудник индус М.Н. Рой.

В середине ноября гоминьдановские войска взяли Наньчан, столицу провинции Цзянси, где было решено оставить на время правительственные органы, пока шло успокоение южных провинций. Месяц спустя Бородин, к этому времени успешно подготовивший почву для раскола Гоминьдановской партии, созвал в Ухань членов ЦК Гоминьдана и представителей националистического правительства. На первом же заседании он провел решение созвать «соединенную конференцию», которая должна была выразить «верховную власть партии». Это было проведено по инструкции Москвы с целью раскола Гоминьдана.

После третьей пленарной сессии ЦК Гоминьдана коммунисты, сочлены партии осмелели еще больше. В нарушение постановления второй пленарной сессии уханьская «центральная власть» во главе с Бородиным и Роем назначала коммунистов на ответственные гоминьдановские посты. Были также нарушены и другие постановления, как, например, о предоставлении списков коммунистов – сочленов Гоминьдана.

В результате коминтерновских махинаций гоминьдановские органы, руководившие профсоюзным и крестьянским движением, оказались в руках коммунистов. У коммунистов появилось оружие. Начался красный террор. В городах коммунисты подняли чернь на бунты.

Главный удар коммунистических сил был направлен на политические отделы Гоминьдановской партии. Коммунисты, пробравшиеся на ответственные места в Гоминьдане, вели открытый саботаж. Умышленно задерживались поезда с продовольствием, с боеприпасами; воинские части настраивались одна против другой, шло систематическое разложение дисциплинированной гоминьдановской армии.

В феврале 1927 года отколовшееся от Гоминьдана левое крыло создало сепаратное революционное правительство в Ухани. Это было воплощением идеи Сталина создать «демократическую диктатуру пролетариата, крестьян и эксплуатируемых классов», идеи, вылившейся после окончания Второй мировой войны в политический строй так называемых «народных демократий».

Успех Северной экспедиции и популярность националистического правительства не позволяли Коминтерну решиться на открытый разрыв. Уханьское правительство было слишком коминтерновским, поэтому, чтобы найти поддержку в китайском народе, было решено поставить во главе его какого-либо известного китайского вождя. Подходящим оказался Ван Цзинвэй, у которого с коминтерновскими и красноармейскими советниками еще в Кантоне установились прочные связи.

Ван Цзинвэя, проводившего время в латинских кварталах Парижа, выписали и по дороге задержали на некоторое время в Москве. Прибыв в Шанхай, Ван Цзинвэй уже совершенно уверенно заговорил о необходимости создания «демократической диктатуры угнетенных классов для подавления контрреволюции».

В конце марта 1927 года националистические войска взяли Нанкин. Дисциплинированные гоминьдановские войска до этого не допускали никаких эксцессов. При захвате же Нанкина некоторые разложенные коммунистическими агентами части во внезапной оргии бесчинств напали на дома иностранных резидентов и богатых китайских жителей, совершая насилия и убийства. Это было сделано с целью выставить перед общественным мировым мнением в невыгодном свете гоминьдановские войска. К этому времени в южных и некоторых центральных провинциях Китая уже появились советы, составленные из рабочих и крестьянской бедноты. Забирались земли богатых и средних крестьян, шла расправа революционного, коммунистического суда. Разложение гоминьдановской армии должно было способствовать укреплению так называемой крестьянской революции.

Следующее провокационное выступление коминтерновские агенты готовились устроить в Шанхае. Воспользовавшись тем, что шанхайские рабочие объявили забастовку в знак поддержки гоминьдановского движения, коммунистические агенты подбили их восстать против местных китайских властей. Они вооружили рабочих спешно выписанным из Кантона оружием и подняли их против иностранцев и местных властей, чтобы создать конфликт, между иностранными державами и торгово-промышленными китайскими кругами, с одной стороны, и националистическим правительством и партией Гоминьдана – с другой. Кроме того, шанхайские рабочие должны были создать рабочее правительство по образцу Уханя под властью коммунистических вождей.

Бородин прибыл в Шанхай, чтобы лично руководить развивавшимися событиями. Когда с гоминьдановскими войсками в Шанхай прибыл Чан Кайши, он потребовал от рабочих сдачи оружия, чтобы предотвратить повторение нанкинских бесчинств. Но коминтерновские зачинщики восстания заставили рабочих скрыть оружие и ни в коем случае не выдавать его.

Чан Кайши ответил тем, что при поддержке рабочих профсоюзов и Торговой палаты отдал приказ об аресте коммунистических главарей и коминтерновских агентов. Часть зачинщиков была расстреляна после военно-полевого суда. Бородин и его коминтерновские сотрудники поспешили скрыться и долгое время отсиживались на чердаке в доме русского коммерсанта В.Е. Уланова на французской концессии.

Бесчинства в Нанкине, подготовка к восстанию рабочих в Шанхае. Сведения из ряда провинций о готовящихся волнениях вскрыли размеры провокационно-подрывной деятельности коминтерновских агентов и их сообщников, китайских коммунистов. Были приняты меры для пресечения этой работы. За коммунистическими деятелями и их коминтерновскими вожаками было установлено строгое наблюдение. Был создан особый комитет по проведению чистки и освобождению Гоминьдана от коммунистических элементов.

Сталин в Москве уже открыто ликовал по поводу успеха «развития в Китае третьей фазы мирового революционного движения» и в знак признательности прислал Чан Кайши свой портрет. На заседаниях Коминтерна он и Бухарин поздравляли друг друга с удачным развитием проводимой ими китайской политики. Сталин готовил ряд статей, а Бухарин спешно дописывал последние главы книги об успешном применении своей теории о развитии мировой революции.

Тем временем население в Китае, недовольное уханьским правительством и страдавшее от коммунистического террора, конфискации земель, невыносимых поборов, начало повсеместные восстания против коммунистов и их так называемой «аграрной революции».

В самом составе уханьского правительства произошел раскол между левыми элементами и коммунистами. Разногласия произошли и между коминтерновскими советниками: Бородин настаивал на движении на север и восток для расширения сферы влияния уханьского правительства, Рой настаивал на движении на юг и проведении крестьянской революции в южных провинциях. Расхождения сказались даже в самом методе проведения крестьянских восстаний. Первый считал необходимым продолжение сотрудничества коммунистов с Гоминьданом и ограничение эксцессов крестьянского движения. Второй считал необходимым обязательное поднятие крестьян на вооруженное восстание.

В июне Бородин получил от Сталина инструкцию провести конфискацию земли, удалить из армии ненадежных офицеров, вооружить 20 000 коммунистов, а из китайских рабочих и крестьян создать армию в 50 000 человек и учредить суд при участии известных гоминьдановцев над реакционными элементами[19].

Бородин хотел скрыть сталинскую телеграмму от Ван Цзинвэя, но Рой показал ее ему. Только тогда уханьское правительство представило себе ясно размер коминтерновской деятельности по советизации Китая. Поднялись голоса, требовавшие немедленной отправки Бородина и Роя в Москву.

Китайские коммунисты, с целью спасти положение, срочно вынесли решение о сохранении содружества с Гоминьданом. Для умиротворения было решено отослать Роя. Но этой жертвы оказалось мало, так как через несколько дней уханьское правительство решило расстаться по-настоящему с коммунистами.

Бородину ничего не осталось, кроме как покончить с карьерой китайского советника. Он выехал в Москву через Калган, где снова встретился с Фэн Юйсяном.

Северо-западный сектор

В то время как Бородин, Синани, Кисанко и другие оперировали при главном центре Гоминьдана, а генерал Гален-Блюхер, после отзыва из Кантона в 1925 году, возглавлял советскую военную миссию в Ханькоу, группа советских офицеров под непосредственным руководством советского посольства в Пекине развивала свою деятельность при штабе генерала Фэн Юйсяна на северо-западе Китая.

Вначале во главе этой группы стоял советский генерал, скрывавшийся под китайским именем Джен Чан или Иен Чан, один из близких сотрудников председателя Реввоенсовета СССР Фрунзе, рапортовавший непосредственно ему. Первая советская группа в составе 29 военных советников-инструкторов, двух политических работников, одного врача и четырех переводчиков прибыла в Пекин в апреле 1925 года.

Москва возлагала большие надежды на Фэн Юйсяна, как на единственного китайского военачальника, которого, по ее мнению, можно было противопоставить Чан Кайши. Ему была оказана большая материальная помощь. Только на вооружение его армии за один год было израсходовано свыше 6 миллионов рублей[20].

Но, несмотря на все старания и расходы, советская группа не смогла достичь заметного успеха в работе с Фэн Юйсяном. Это можно объяснить двояко: или заслугами самого Фэна, человека искусного в политике и интригах, или тем обстоятельством, что среди калганской группы не было человека, равного по талантам Бородину.

Вначале Джен Чан сделал попытку сблизиться с командующим Второй народной армией, но тот вскоре умер. Тогда в Калгане начались переговоры с Фэном.

В рапорте Фрунзе Джен Чан докладывал:

«…Товарищ Бородин, военный атташе Геккер, Тасин, Никитин и я посетили генерала Фэн Юйсяна. Переговоры вели Бородин и Геккер. Фэн выразил согласие воспользоваться нашим предложением предоставить ему военных советников-инструкторов и оружие.

…Когда я обратился к товарищу Геккеру за инструкциями перед отъездом к Фэну, я получил ответ: „Пока никаких“. После встречи Карахана, Бородина и Геккера инструкции были даны только на словах. По мнению Карахана, армия Фэна в основном должна быть поддержкой национально-революционного движения в Китае… и (в ответ на мой вопрос) вооружение ее должно быть полным и идти без перебоев, а Бородин добавил, что одновременно в армии должны быть посеяны семена разложения, чтобы держать ее в руках и не допустить никаких уклонений в будущем.

…Для меня особенно важно знать, является ли армия Фэна главной силой в национально-революционном движении, готовая лить воду на нашу мельницу, или Фэн наш союзник, пока он враг Чжан Цзолиня, орудия японского милитаризма и опоры реакции, в каковом случае его армию нужно развить в мощную силу ради нашей цели, а когда цель будет достигнута, то «машину нужно будет сломать»[21].

После ознакомления с положением на Северо-Западе Китая, его политическими настроениями и военным потенциалом Джен Чан уже не искал инструкций, а сам представлял свои соображения в докладе «Николаеву» (Карахану):

«…Фэна можно рассматривать двояко: как признанного союзника-идеалиста и борца за национально-освободительное движение или как обычного милитариста, временно вынужденного в силу событий и географического положения работать в пользу СССР, как страны заинтересованной в ослаблении империалистов, в особенности Японии.

В первом случае мы должны помочь развитию вооруженных сил Фэна, действующего в интересах китайского и международного движения и ставящего Китай на положение союзника Советского Союза.

Во втором случае мы должны развить армию Фэна только до такой степени, чтобы он смог выполнить возложенную на него нами задачу и в то же время был лишен возможности вредить нашим интересам…

Я склонен считать, что второе положение наиболее верно по отношению к Фэну. Мы можем сотрудничать с ним только как с милитаристом, полезным в данное время для нас.

Это сотрудничество может быть достигнуто следующим образом:

а) перевооружением его армии нашим оружием, чтобы поставить его в зависимость от нас;

б) созданием большого депо в Урге и проведением шоссейной дороги между Верхнеудинском и Калганом;

в) сокращением плана подготовки армии Фэна, с тем чтобы только подготовить кадры младших командиров и солдат для выполнения наш, оставив его на таком уровне неподготовленности, что он без нашей помощи не будет в состоянии управлять армией»[22].

Карахан был задет соображениями красноармейского советника относительно вещей, которые должны были быть в его собственном ведении. В ответ он написал Джен Чану: «Несомненно, в отношении к китайским вождям налицо элемент неуверенности, заставляющий нас быть более осторожными с Фэном, чем с вождями Гоминьдана. Что же касается вопроса относительно его зависимости от нашей поддержки, то Вы должны согласиться с тем, что даже в настоящее время он уже полностью зависит от нас, поскольку у него нет и не может быть другого источника снабжения»[23].

Советник Джен Чан недолго продержался на своем посту. Он поссорился с бригадным командиром армии Фэна из-за распределения лошадей. Некоторую роль в этом мог сыграть А.Ф. Гущин, войсковой старшина Донского войска и бывший сподвижник атамана Красного в белоповстанческих операциях на Дону.

Гущин командовал конным отрядом при генерале Фэне и мог настроить своего начальника против комкора Джен Чана. Генерал Фэн лично занялся этим делом и на том основании, что красноармейский советник при его армии не имел права вмешиваться в административные дела, поставил вопрос о его отзыве.

После отзыва Джен Чана на его место осенью 1925 года приехал другой красноармейский советник, комкор Примаков, скрывавшийся под именем Генри А. Лина, он же Ялишанталин.

Работа Примакова с армиями генерала Фэна продвигалась медленно. Один из командующих, генерал Ио Веньчун, открыто заявил, что у него нет ничего общего с коммунистами и что они его злейшие враги. Командующий Третьей армией также был против коммунистов и с большим трудом согласился принять только двух советских инструкторов.

Для дальнейшей обработки Фэн Юйсяна его повезли в Москву. В Урге тогда собрались Бородин, Гален-Блюхер, начальник штаба Монгольской армии Кангелари, сотрудник ГПУ в Монголии Никифоров и другие. Возвратившись через полгода в Китай, Фэн нашел положение Чан Кайши настолько упрочившимся, что без особого настояния со стороны советских инструкторов примкнул к нему для полной поддержки Северного похода. Перемены в настроении Фэна отмечали осторожно его красноармейские советники. «После поездки в Москву Фэн достиг большого прогресса в своих убеждениях; теперь он значительно склоняется влево… И все же дефекты, вытекающие из его алчности, должны быть вытравлены»[24].

На заседании военного отдела советского посольства в Пекине в марте 1927 года было решено продвинуть если не самого генерала, то его армию еще больше влево. Был разработан план реорганизации работы Коммунистической партии в Народно-революционной армии на основе подобной работы в Красной армии: в младших отделениях должны быть созданы тайные ячейки; в корпусах, дивизиях, бригадах и полках, в которых находилось с десяток или больше коммунистов, должны быть созданы комячейки, из которых должен был выйти новый командный состав.

К этому времени советское влияние было распространено почти на весь Китай. В Маньчжурии еще оставался маршал Чжан Цзолинь, тщательно опекаемый японским Генеральным штабом и все же, несмотря на эту опеку, стремившийся сыграть в объединении Китая не последнюю роль.

Враждебный настрой маршала Чжан Цзолиня к коминтерновским деятелям обрек на провал начатые было переговоры. Тогда было решено действовать другими методами, и только выискивался удобный случай, чтобы устранить с пути маньчжурского наместника.

Случай представился, когда между Чжан Цзолинем и Го Сунлином, другим, не менее честолюбивым генералом, вспыхнула вражда. Советское посольство обещало Го большую материальную помощь и поспешило насадить в его армию военных инструкторов и советников. Столкновение Го и Чжана означало возникновение

открытой борьбы между Советским Союзом и Японией за обладание Маньчжурией.

Развитие советских интриг вначале разыгрывалось как по нотам. Захват Тяньцзиня войсками Фэн Юйсяна, измена Го, еще недавнего сторонника Чжан Цзолиня, первоначальный успех – все это отлично совпадало с планами Коминтерна в отношении Северного Китая и Маньчжурии. Но положение изменилось в декабре 1926 года, после того как Япония в целях поддержки старого маршала высадила в Тяньцзине экспедиционные войска.

Карахан спешно запросил о предоставлении военной помощи генералу Го Сунлину, но Москва, боясь осложнений на Дальнем Востоке и открытого конфликта с Японией, ответила отказом. Го потерпел поражение, и войска Чжан Цзолиня вступили в Тяньцзинь.

Москва так и не оставила дела: японским властям через Карахана было сообщено, с предъявлением сомнительных доказательств, что Чжан Цзолинь ведет двойную игру и в поисках нового патрона ведет переговоры с представителями Америки.

Японские власти выслушали, но продолжали поддерживать маньчжурского наместника еще два года. Со своей стороны, отвечая предательством на предательство, они передали старому маршалу предупреждение Карахана. Чжан Цзолинь потребовал немедленного отзыва советского посла из Пекина.

У маньчжурского наместника имелось достаточно оснований быть враждебным по отношению к коминтерновским и советским деятелям, хозяйничавшим в Китае и его Маньчжурии. Еще в конце 1925 года сотрудники военного отдела советского посольства в Пекине Сейфулин (он же Альберт Яковлевич Лапин) и Генри А. Лин (он же комкор Примаков) вступили в переговоры с главарями хунхузских шаек[25] о поднятии восстания в трех восточных провинциях.

Хунхузам было обещано большое количество оружия, материальная помощь и убежище в случае неудачи.

В мае 1926 года Донецкий (он же Сухоруков), вице-консул в Мукдене, договорился с хунхузскими главарями Сун Чаньфа и Ван Те, у которых были шайки по полторы тысячи человек. За выступление против Чжан Цзолиня Донецкий пообещал им от имени Фэн Юйсяна должности командиров полков, а их главному начальнику Ли Яньшену, жившему в качестве богатого рантье в Гирине, должность бригадного командира, с зачислением их вместе с отрядами в ряды регулярной Народно-революционной армии.

Начало разрыва

За десять лет после Октябрьской революции Советский Союз настолько окреп на Дальнем Востоке, что коминтерновские агенты совершенно свободно распоряжались в Китае в нарушение советско-китайского договора 1924 года.

Центр коммунистической деятельности переместился из Кантона в Пекин. В ночь на 6 апреля 1927 года полиция маршала Чжан Цзолиня, при содействии полицейской охраны посольских кварталов и с ведома послов США, Британии, Японии, Франции, Голландии, Испании и Португалии, устроила налет на советское посольство. Незадолго до этого помощник советского военного атташе попался при попытке проникнуть в британское посольство. Китайская полиция знала, что в советском посольстве скрываются некоторые китайские коммунисты, замешанные в восстаниях против национального правительства и маршала Чжан Цзолиня. Захваченные врасплох посольские сотрудники и коминтерновские агенты не успели сжечь секретные документы. Было захвачено 463 отдельных папки с делами, общим числом в три с лишним тысячи документов, раскрывавшие размер коммунистической работы.

Советское правительство немедленно выступило с самым громким и решительным протестом, признав налет «неслыханным нарушением элементарных правил международного закона», а захваченные документы – ловкой подделкой чжанцзолиневской полиции. В ответ старый маршал опубликовал фотографии захваченных документов, показывающих, в какой мере советское посольство и коминтерновские агенты были замешаны в работе по советизации Китая, роль в ней Фэн Юйсяна и насколько свободно они пользовались средствами КВЖД на ведение пропагандистско-подрывной деятельности.

Окончательный разрыв

Успешному завершению коминтерновского замысла помешал ряд причин: преждевременно умер Сунь Ятсен, идеалист, не видевший всей беспринципности советской игры; ненадежность китайских политических деятелей, на которых коминтерновские советники делали ставки; решительность Чан Кайши в устранении с пути всех, кто мешал делу объединения Китая; появление Японии, грозного соперника за обладание Маньчжурией, интересам корой на материке Азии вредило бы доминирующее положение Советского Союза.

Разрыв уханьского правительства с коммунизмом, последовавший через три месяца после налета на советское посольство, произвел ошеломляющее впечатление на коминтерновских деятелей в Москве.

Еще не так давно Сталин и Бухарин ликовали по поводу успехов в Китае. Теперь, в силу разыгравшихся событий, пришлось в корне изменить сталинские статьи, а книгу Бухарина вообще изъять из обращения. Резолюция, принятая июльским пленумом ЦК по вопросу о Китае, не обошлась без ссылок на козлов отпущения:

«Хотя китайская революция и понесла большое поражение, несмотря на правильную тактику Коминтерна, это может быть объяснено, прежде всего, соотношением классовых сил внутри страны… С другой стороны, следует признать, что руководство Китайской коммунистической партии, систематически отклонявшее директивы Коммунистического интернационала, несет свою долю ответственности…

Настоящий период китайской революции ознаменован жестоким поражением и, одновременно, крайней перегруппировкой сил, в которых блок рабочих, крестьян и городской бедноты организуется против правящих классов и империализма. В этом смысле революция переходит в высшую фазу своего развития, к фазе прямой борьбы за диктатуру рабочих и крестьян».

Для спасения катастрофического положения Коминтерн отправил в Китай своих агентов Хайнца Ньюмана (он же А. Ньюберг), Герхарда Айслера, Джона Пеппера (он же Иосиф Поганый[26]) и Бесо Ломинадзе[27].

Ньюман и Ломинадзе провели ряд коммунистических восстаний в провинции Цзянси, самое большое и кровавое из которых произошло в Наньчане 31 июля 1927 года.

Наньчанское восстание[28] было поднято двумя коммунистическими вооруженными отрядами в полночь. Жители Наньчана подверглись нападению со стороны вооруженных коммунистов, был разгромлен Центральный банк, дома зажиточных людей.

После восстания в Наньчане коммунисты под руководством коминтерновских сотрудников провели восстания в целом ряде мест. Но они были обречены на провал, так как население не только не поддержало коммунистических зачинщиков, но и выступило против них.

Несмотря на провал в Наньчане, коминтерновские деятели по требованию Сталина приказали китайским коммунистам провести восстания в Кантоне и других городах. В помощь им были отправлены Ньюман, Айслер и Пеппер.

Восстание 11 декабря 1927 года разыгралось в Кантоне, где за четыре года до этого так успешно начал свою коминтерновскую работу Бородин. В помощь Ньюману, Айслеру и Пепперу были приданы служащие из советского кантонского консульства и слушатели из Уханьской военно-политической академии и института по подготовке крестьянского движения. Восставшие образовали совет рабочих, крестьян и солдат. За три дня существования коммуны Ньюман, Айслер и Пеппер залили Кантон потоками крови.

Но и эта отчаянная попытка вернуть коминтерновским владыкам потерянные позиции закончилась провалом. Дисциплинированные части гоминьдановских войск с помощью членов кантонского союза машинистов подавили восстание.

Во время кантонского восстания среди коммунистических зачинщиков, арестованных властями, оказались советский вице-консул и его помощник. В захваченном советском консульстве и торговом представительстве были обнаружены секретные документы, раскрывшие советский шпионаж и подрывную работу.

14 декабря националистическое правительство закрыло советское посольства, все консульства, торгпредства и другие советские агентства, выслало из Китая советских служащих, коминтерновских советников и красноармейских инструкторов.

В интервью представителям иностранной печати Чан Кайши заявил:

«В разрыве дипломатических отношений с Советской Россией мы только порываем с советским правительством… Никакой перемены в отношении китайского народа к русскому народу не произошло.

Стоит только посмотреть на советские консульства в различных городах Китая. Фактически они являются отделами Третьего интернационала и одновременно рассадниками китайских коммунистических интриг. Ради собственной безопасности, как и ради китайской революции и мира на Дальнем Востоке, Гоминьдан предпринял это решительное действие»[29].

На следующий день националистическое правительство Китая прервало дипломатические отношения с Советским Союзом.

К концу 1927 года советское влияние в Китае сошло на нет. Чан Кайши очистил Гоминьдан от коминтерновских советников и коммунистических элементов. Уханьское правительство, последняя попытка Бородина руководить судьбой Китая, закончила свое существование. Коминтерновские и красноармейские советники принуждены были в спешном порядке покинуть Китай. По дороге в Москву Гален-Блюхер заехал в Шанхай повидаться с Чан Кайши. У Чан Кайши отношения с Блюхером, каких он не имел ни с кем из коминтерновских и красноармейских советников. Он считал его выдающимся военным, человеком положительным по своим качествам, совсем не похожим на других советских представителей.

После истории с Кисанко Чан Кайши запросил советское правительство о возвращении Блюхера на пост главы военной миссии в Кантоне. Во время раскола Нанкина с Уханем Блюхер был послан из Наньчана в Ханькоу, где оставался до тех пор, пока уханьское правительство не решило расстаться с коммунистами. За время работы в Китае он не раз выказывал крайнее недовольство Бородиным, которого считал оппортунистом. При расставании с Чан Кайши в Шанхае Блюхер чувствовал себя подавленным. Чан Кайши сказал ему: «У нас еще будет возможность работать вместе, не стоит огорчаться». Блюхер ответил: «Надеюсь, что видимся не в последний раз».

Позже, когда дипломатические отношения между Китаем и Советским Союзом были восстановлены, Чан Кайши несколько раз обращался к советскому правительству о предоставлении ему Блюхера в качестве военного советника. Но ответа не последовало. В 1939 году Сунь Фу, председатель Законодательного Юаня[30], прибыл в Москву, где по просьбе Чан Кайши обратился лично к Сталину относительно Блюхера. Только тогда Сталин ответил, что Блюхер был казнен за то, что «поддался обольщению японской шпионки»[31].

В это время Москве было не до Китая. За полгода до этого Великобритания разорвала дипломатические отношения с Советским Союзом после налета на советское торговое учреждение Аркос, оказавшееся гнездом советского шпионажа. Советский посол Войков[32] был убит в Варшаве за участие в убийстве царской семьи. В Париже член секретариата Коммунистической партии был арестован за шпионаж в пользу Советского Союза. Жак Дорил и девять других французских коммунистов были арестованы за попытку поднять мятеж во французских колониях. Париж в ноте Москве сделал предупреждение о недопустимости подрывной работы со стороны коммунистических агентов. Европа была охвачена антикоммунистическими настроениями.

В Москве Сталин, в борьбе с беспокойным для него ленинским наследием, подбирал порочащий оппозицию материал и готовился посадить на скамью подсудимых цвет российской Коммунистической партии и высшего командования Красной армии. На Дальнем Востоке поднимался грозный сосед в лице Японии, имевшей виды, как и Советский Союз, на Маньчжурию и Китай, а на Западе из вертеровского идеализма[33] Веймарской республики прорастали семена нацизма.

Не признавая провала своей иностранной политики, Сталин нашел на кого свалить вину.

«Вожди Китайской коммунистической партии с самого начала совершили ряд серьезнейших промахов, затормозивших боевую подготовку революционных организаций и показавших… ряд оппортунистических ошибок, которые, в конце концов, и привели к политическому банкротству верхи Китайской коммунистической партии… В этот решительный период китайской революции ЦК Китайской компартии не провел ни одной последовательной политической линии… Он допустил ряд ошибок, последствия которых граничили с изменой…»[34]

Виновников провала китайской авантюры Сталин видел не только в лице китайских коммунистов, действиями которых руководили его же собственные люди из состава Коминтерна, он видел этих виновников в среде оппозиции, и главным образом в лице Троцкого и Зиновьева.

До этого на июльском пленуме ЦК (1927 год) Сталин провел резолюцию относительно оппозиции: «В последнее время в связи с особыми затруднениями в международных отношениях в СССР и с частичным поражением китайской революции, оппозиция сконцентрировала свои атаки на партию по линии нашей международной политики (в Китае и Великобритании)…»

Положение в партийных верхах было напряженным. В Ленинграде и Москве шли аресты и расстрелы людей, обвиненных в шпионаже в пользу иностранных держав. Оппозиция, хотя и ослабленная, продолжала нападать на Сталина, особенно после провала китайской кампании.

«Политические страсти дошли до предела, когда китайская революция, руководимая Коминтерном и советскими агентами, начала шагать от победы к победе… Сталин… оставался глухим к предупреждениям со всех сторон, что Чан Кайши готовился произвести военный переворот… Катастрофический эффект этих тактических действий не замедлил сказаться со всей драматичностью… Престиж Сталина резко пал. Оппозиция удвоила свое усердие»[35].

Несколько позже оппозиция – вернее, то, что осталось от нее, дала объяснение событиям в Китае: «В конце 1927 года сталинская фракция, напуганная последствиями своих ошибок, попыталась одним ударом исправить провалы нескольких лет. Таким образом, была организована кантонская революция. Вожди продолжали работать, исходя из предпосылки, что революция все еще была в развитии. На самом деле революционная волна была уже смыта упадочным движением. Героизм передовых рабочих Кантона не мог приостановить катастрофу, вызванную авантюристическим духом их вождей. Кантонская революция была залита кровью. Вторая китайская революция была подавлена… В начале 1928 года, когда китайская революция дошла до наинизшей точки, девятая пленарная сессия ЦИК Коминтерна объявила курс на вооруженное восстание в Китае. Результатом этого безумия было дальнейшее поражение рабочих, ликвидация лучших революционеров, распад партии и деморализация рабочих рядов»[36].

Как реагировали на советские интриги в Китае иностранные державы? Соединенные Штаты Америки считали, что заключенный по их настоянию в 1922 году пакт «Девяти держав»[37] о невмешательстве во внутренние дела Китая вполне гарантировал его независимость.

Наиболее заинтересованная в судьбе Китая Англия была встревожена советскими интригами и ростом коммунистического движения. Она была одной из первых держав мира, признавших правительство Нанкина, и всячески оказывала ему поддержку. Япония зорко приглядывалась к разыгрывавшимся в Китае событиям и пока заканчивала последние приготовления для своего собственного участия в них. Советская Россия отреклась от своего участия в делах Китая. На запрос британского правительства о роли Бородина в Китае Литвинов ответил, что Бородин не известен ни ему, ни комиссариату иностранных дел, и если он предпринимает что-либо в Китае, то вне компетенции Советского Союза[38].

Первая попытка превратить Китай в московскую вотчину обошлась ценой жизни многим участникам китайских событий того времени.

Первой жертвой стал Троцкий, глава оппозиции[39]. Перед ссылкой в Среднюю Азию Троцкий побывал на похоронах Адольфа Иоффе, покончившего самоубийством в знак протеста против сталинского истребления своих врагов[40]. Первый посол в Китае, вицекомиссар (то есть заместитель наркома. – Ред.) иностранных дел Лев Карахан был расстрелян без суда[41] на Лубянке в декабре 1937 года за отказ признаться на показном суде в не совершенных им преступлениях. Зиновьев, глава Коминтерна, Бухарин, соавтор Сталина по политике в Китае, были расстреляны после громких показных судов, первый за левый уклон, второй – за правый. Бела Кун (Альберт Кон), редактор «Коммунистического Интернационала в документах», был снят с поста и расстрелян. Иосиф Поганый-Пеппер, член Коминтерна и один из триумвирата Кантонской коммуны, был расстрелян в Москве к 1936 году[42].

Маршал Блюхер-Гален вместе со своим адъютантом был убит чекистами в отеле «Метрополь» в 1938 году[43].

Маршал Егоров, комкор Геккер, Сейфулин (он же Лапин), занимавший пост военного атташе в Пекине, были расстреляны по делу Тухачевского. По этому же делу был расстрелян комкор Примаков (он же Генри А. Лин). Генерал Фэн Юйсян погиб при загадочных обстоятельствах на советском пароходе в Черном море[44].

Бородину-Грузенбергу посчастливилось избежать расстрела, но он был арестован во время одной из сталинских чисток по обвинению в уклоне и оппортунизме. Он умер в забвении в Москве в 1955 году[45].

В.Е. Уланов, богатый коммерсант Шанхая, секретный советский сотрудник еще с 1921 года, в доме которого во время шанхайского восстания скрывались Бородин и другие коминтерновские советники, был схвачен энкавэдистами в 1945 году и вывезен в Советский Союз, где и погиб в концлагере.

Десятки, если не сотни других советских деятелей, участвовавших в коминтерновской затее в Китае, заплатили своими жизнями на Лубянке и в других чекистских домах за сталинский провал.

2. Десять лет

15 декабря 1927 года националистическое правительство Китая прервало дипломатические отношения с Советским Союзом. Период открытого вмешательства Москвы во внутренние дела Китая сменился периодом подпольным. На передний план выступили оставшиеся в живых китайские коммунисты, китайские политиканы и генералы, падкие на золото.

Китайская коммунистическая партия продолжала оставаться в слепом подчинении у своих московских хозяев, покорно испытывая на себе прихоти советской иностранной политики. Москва не раз бросала Китайскую компартию на произвол судьбы, когда из-за выгоды делала ставку на националистическое правительство. Советские правители совершенно не стеснялись со своими собратьями, особенно после того, как, потеряв среди китайских рабочих то небольшое влияние, которое появилось у них при Бородине-Грузенберге, Китайская компартия вынуждена была оставить политическую арену и скрыться на продолжительное время в отдаленных районах страны.

1928 год был годом начала успеха для молодого Китая. В январе генералиссимус Чан Кайши принял верховное командование над войсками для завершения Северного похода. Политическое положение было таково: в Северном Китае и, главным образом, в Маньчжурии маршал Чжан Цзолинь по-прежнему оставался полновластным правителем. Пекин, древняя столица Китая, был в его руках. На северо-западе Фэн Юйсян колебался в выборе ставки: Москва или Нанкин. Но успех явно был на стороне последнего, и расчетливый Фэн подумывал о том, чтобы открыто перейти на сторону националистического правительства.

Лояльность Фэна всегда была сомнительна; ему одинаково мало верили как коминтерновские советники, так и гоминьдановские вожди. Решение же Чжан Цзолиня прочно осесть в Пекине и принять звание «верховного правителя» определяло размер честолюбия маньчжурского наместника использовать всекитайскую политическую арену в своих личных целях. Поддержанный войсками Фэна и шаньсинского губернатора, Чан Кайши вытеснил Чжан Цзолиня из Пекина, занял город и переименовал его в Пейпин.

Казалось, что объединение Китая было завершено. Гоминьдановские вожди официально заявили о создании националистического правительства и о вступлении генералиссимуса Чан Кайши в должность президента Китайской республики.

Правительства США, Великобритании и Франции формально признали его законным правительством Китая. Северо-восток Китая, еще недавно вотчина Чжан Цзолиня, с его смертью перешел к его сыну Чжан Сюэляну, который не замедлил признать националистическое правительство и подчиниться ему. Впервые с 1911 года Китай оказался под властью одного правительства.

Перед руководителями Гоминьдана открылся широкий путь переустройства национальной жизни. Еще с 1919 года зародившееся в Пекинском университете движение «Новая культура» охватило мощно всю страну. Молодой Китай жадно набросился на изучение западных идей с целью привития их на своей почве. Пробуждавшееся сознание народа видело настоящее положение вещей и требовало их коренного изменения. Но для фундаментального переустройства страны требовалось время, и Чан Кайши лелеял мысль о десяти спокойных годах – срок, в течение которого он мог бы провести в жизнь осуществление намеченных реформ.

Окрыленный господствующим тогда духом оптимизма, Чан Кайши на январском партийном съезде в Нанкине развил широкую программу мирного строительства: разоружение и роспуск армии по домам, ограничение политической опеки Гоминьдана над китайским народом шестью годами и созыв в 1925 году национальной ассамблеи для выработки и принятия конституции Китайской республики.

Программа Чан Кайши предусматривала освобождение в ближайшие годы Китая от всех неравных договоров с иностранными державами, прав экстерриториальности и других привилегий.

Сам же Китай продолжал жить так, как жил в течение тысячелетий. Сотни миллионов крестьянской массы и городской бедноты жили в условиях полуголодного существования, непомерно тяжелого труда, непрестанной борьбы со стихийными бедствиями. Закономерная череда засух и наводнений, эпидемии холеры, чумы, туберкулез и другие болезни уносили ежегодно десятки миллионов жизней, но быстро плодящееся население не показывало никаких потерь.

Военные губернаторы по-прежнему обременяли население своих провинций непосильными поборами и вели праздную, расточительную жизнь, окруженные штатами жен и придворной челядью. Не порывая с традиционным занятием – подготовкой открытых мятежей против центрального правительства, они содержали огромные частные армии.

Китайский правительственный аппарат был насквозь проеден лихоимством, взяточничеством, самодурством и самоуправством. Завет Конфуция: «Народ должен иметь достаточно питания, достаточную по размерам армию и доверие к своим правителям», оставался незначащей истиной, так как в Китае не было достаточно питания, армии разбухали вне пределов законной необходимости, а доверия к правителям не было даже у тех, кто неплохо кормился от них. Даже на фоне обычного в Азии социального неравенства китайская реальность удручала трагическим разрывом между баснословным богатством единиц и гнетущей бедностью сотен миллионов.

Китаю, как и России, предстояло разрешить вековое зло несправедливости, лишений, нищеты. Трагическим для него оказалось то, что, как и в России, к разрешению этих остро насущных проблем подошли коммунисты, и подошли не столько ради разрешения этих проблем, сколько ради навязывания своего режима.

Партия Гоминьдан была основана на трех принципах: демократия, народное благополучие, национальность. Идеологически они имели мало значения в Китае, где не было ни демократии, ни благополучия, ни национализма.

Если верхи партии и были насыщены духом либерализма ее основателя Сунь Ятсена, то в партийных массах по-прежнему правили косность и оппортунизм. Руководители Гоминьдана не создавали железной спайки, вроде той, которая в Коммунистической партии СССР была достигнута крутыми террористическими мерами.

Внутрипартийные разногласия и раздоры в стране тормозили переустройство страны и перевод ее на мирное положение. Беспокойный Фэн Юйсян выступил еще раз против националистического правительства, но был разбит. На следующий год он подбил других беспокойных военных губернаторов и вновь восстал против центральной власти. Жестокие бои разыгрались вдоль железных дорог Пекин (Пейпин) – Ханькоу, Таньзин – Пукоу и Линьхай. Выступление изменчивого генерала дало толчок к усилению внутрипартийного раскола, и оппозиция, пользуясь положением на фронте, подняла на пленарной сессии в Пейпине вопрос о создании сепаратного правительства во главе с Ван Цзинвэем, который уже раз возглавлял оппозиционное правительство в Ухане.

Несмотря на трудности, созданные на фронте и в правительстве, президенту Чан Кайши удалось справиться восставшими генералами и оппозицией. При содействии молодого маршала Чжан Сюэляна были разбиты наголову мятежные генералы, а после триумфального возвращения Чан Кайши в Нанкине пало правительство Ван Цзинвэя.

В это время на севере готовились события, чреватые проблемами не только для молодого Китая и Японии, но и для всего мира. Событиям этим предшествовала неудачная попытка Чжан Сюэляна, сына маршала Чжан Цзолиня, освободить КВЖД от советского контроля, закончившаяся кратковременной войной осенью 1929 года.

Важнейшим же последствием этих событий был выход Японии в Маньчжурию – первое звено в дальневосточной и азиатской цепи агрессивных захватов, инспирированных захватническими замыслами Муссолини, Гитлера и Сталина[46].

Чжан Сюэлян занял место своего отца, погибшего на пути из Пекина в Мукден в поезде, взорванном по приказу штаба Квантунской армии. Тридцатилетний маршал не обладал теми качествами, которые дали возможность его отцу проделать сложный путь от простого хунхуза до всесильного властелина Маньчжурии. Он не был подготовлен к посту, который рано или поздно должен был унаследовать и на котором должен был бы изощряться в интригах, лицемерии и двойной игре, как это делал его отец.

Его юность протекала в Мукдене и Пекине, в праздной жизни беспечного кутилы. Год он провел в военном училище в Японии и по возвращении домой был назначен командующим одной из маньчжурских армий, что означало главным образом появление на парадах в опереточном одеянии маршала с голубой лентой через плечо, с орденами и звездами, в кивере с белым султаном. В юности он развил пристрастие к опиуму и морфию, но позже ему удалось излечиться.

Одним из первых шагов молодого маршала было присоединение к гоминьдановскому правительству. Охваченный господствующим духом страны, он наметил широкий план развития Маньчжурии, особенно в области народного образования, но успел основать только Северо-восточный университет и Военную академию в Мукдене. Дальнейшему осуществлению его планов помешала японская военная авантюра в Маньчжурии.

Наследие Чжан Цзолиня причинило бы много забот человеку более решительного характера. Маньчжурия была охвачена волной антияпонских настроений, особенно после столкновения японских и гоминьдановских войск у Цинана. Советские интриги продолжали развиваться своим чередом, имея конечной целью создание Маньчжурской советской народной республики со вступлением ее в состав Советского Союза.

В мае 1929 года чины харбинской полиции произвели налет на советское консульство и захватили компрометирующие документы и другие вещественные доказательства, указывающие на размер советской подрывной деятельности.

По приказу молодого маршала были распущены советские рабочие союзы и арестовано свыше тысячи советских железнодорожных служащих, захвачены телеграф, службы советского Дальневосточного торгового флота и пароходы, плававшие по Амуру, Сунгари и Уссури на том основании, что соглашение между Китаем и Советским Союзом касалось только КВЖД и не включало никакие другие советские службы.

Москва ответила арестом свыше тысячи китайских коммерсантов и предпринимателей, живших на территории Союза, и отозвала своих консульских представителей из Маньчжурии. К требованию о немедленном освобождении советских граждан она прибавила требование о немедленном признании Китаем своей вины. В пространной ноте китайские власти изложили сведения о провокационно-подрывной деятельности коминтерновских агентов, о попытке советизации Китая, самоуправстве советского управляющего КВЖД и его помощника, не считавшихся со своими китайскими сотрудниками и всячески нарушавшими договор о совместном управлении дорогой. Китайское правительство предложило СССР сперва освободить китайских граждан, захваченных исключительно с целью репрессий, и за это обещало освободить советских граждан. Нота заканчивалась пожеланием, что советское правительство по своему почину найдет возможным исправить незаконные действия, учиненные им в отношении Китая.

Советский Союз ответил вторжением в Маньчжурию одновременно со стороны Пограничной и станции Маньчжурия, но после предупреждения Японии, что дальнейшее продвижение советских войск будет рассматриваться как вторжение в сферу японского влияния, значительно ограничил свои военные действия.

Молодой маршал догадывался, что это предостережение могло означать. Его обращение за помощью к нанкинскому правительству не привело ни к чему. Нанкин был занят внутрипартийной враждой, борьбой с мятежными военными губернаторами и с компартией. Кроме того, трезвое сознание подсказывало его вождям, что в борьбе сильных и алчных соседей за Маньчжурию нужно пока смириться с ролью наблюдателя и ждать лучшего. После шести месяцев военных действий, главным образом партизанского характера, молодому маршалу ничего не оставалось, кроме как пойти на уступки и вернуть контроль над КВЖД советским властям. Как обычно происходит с конференциями, в которых принимают участие советские деятели, созванная в Москве мирная конференция велась таким образом, чтобы не допустить принятия положительного решения. Представители Китая предложили выкупить КВЖД, но Москва, которая однажды сама была готова расстаться с дорогой по сходной цене, теперь нашла предложение невыгодным в силу желания сохранить свое влияние в Маньчжурии. Пятью годами позже она была рада получить от Японии одну восьмую часть стоимости КВЖД, но в данное время положение вещей было иное. Конференция была умышленно затянута, чтобы не привести ни к какому соглашению: по-прежнему в силе оставался Хабаровский протокол от 22 декабря 1929 года, по которому советские власти продолжали распоряжаться дорогой до тех пор, пока в Маньчжурии не появились новые хозяева.

Пробуждение китайских масс

Надежды нанкинского правительства на успешное проведение в жизнь своих задач не оправдались. Продолжал углубляться внутрипартийный раскол, вызванный Ван Цзинвэем и другими вождями левой фракции Гоминьдана. В мае 1931 года заговорщики перебрались в Кантон – в этот традиционный город китайского мятежа – и вновь потребовали удаления Чан Кайши из состава правительства. Занятый подавлением одного из многих коммунистических восстаний, Чан Кайши был вынужден теперь воевать на двух фронтах.

В довершение народных испытаний Китай постигло стихийное бедствие: небывалым разливом рек было затоплено 16 провинций среднего и Северного Китая – житницы страны. Десятки миллионов людей были обречены на голод и смерть.

Между тем укрепление советского влияния в Маньчжурии, последовавшее за легкой победой два года назад, поставило Японию в необходимость безотлагательного действия. 18 сентября 1931 года японские войска из состава Квантунской армии неожиданно захватили Мукден. К концу месяца пали Ляонин и Гирин. За ними последовали другие города Маньчжурии в форсированном марше японских войск к Харбину и дальше, к советской границе.

Главной заботой нанкинского правительства было умиротворение страстей, разыгрываемых политическими фракциями Гоминьдана, и ликвидация внутренних беспорядков, вызванных восстаниями партизан-коммунистов. Пока японцы продолжали хозяйничать на севере, представители Нанкина и Кантона в переговорах в Шанхае старались навязать друг другу свои взгляды относительно способа установления в стране мира. В тщетной попытке примирить враждовавшие фракции партии Чан Кайши решил сойти с политической арены. Возглавивший нанкинское правительство Сунь Фу, сын Сунь Ятсена, продержался только два месяца и был заменен Ван Цзинвэем. Чан Кайши был приглашен на пост председателя Национального военного совета.

Японская агрессия на севере Китая вызвала самую резкую реакцию среди пробудившегося в национальном сознании китайского народа. Китайская пресса повела яростную антияпонскую кампанию и объявила бойкот японских товаров. Трехмиллионное население Шанхая дружно поддержало это движение и заставило закрыться японские магазины и лавки. Китайские магазины и лавки отказывались продавать товары и съестные продукты японским жителям. То же самое происходило в других городах Китая, в которых находились японские жители и предприятия. Антияпонское движение в Китае нанесло огромные убытки Японии. Ее экспорт в Китай, составлявший в 1913 году 24,5%, пал в середине тридцатых годов до 6%. Японская доля во внешней торговле Китая, составлявшая в 1925 году 32,7%, снизилась за десять лет до 15%[47].

Хотя бойкот японских товаров и бил по японским интересам, все же экономические соображения занимали второстепенное место в замыслах Японии в отношении Северного Китая. Но этот бойкот дал Японии повод придраться к случаю и временно перенести место действия на юг, где на подходах к Шанхаю стояла 19-я китайская полевая армия, придававшая антияпонской кампании реальную силу. Небольшой диверсионной операцией на юге японское командование рассчитывало отвлечь внимание мира от более важных событий, разыгрывавшихся форсированным темпом на севере Китая.

Выступление японских войск в Маньчжурии и Северном Китае вызвало и другую реакцию среди некоторой части китайского народа: оно дало сигнал Китайской коммунистической партии начать массовые антиправительственные выступления в провинциях Хубэй, Хэнань и Аньхой.

Нанкинское правительство (переведенное из-за угрозы японского выступления из Нанкина в Лоян) оказалось в критическом положении.

Кантонская фракция во главе с Сунь Фу была бессильна предпринять что-либо и вынуждена была просить генералиссимуса Чан Кайши вернуться из добровольного уединения и снова взять бразды правления в свои руки.

Чан Кайши согласился с условием установить в стране абсолютный контроль правительства и покончить со всеми помехами, стоящими на пути борьбы с японской агрессией.

В дополнение к провокационным выступлениям коммунистических партизанских отрядов и внутрипартийных раздоров, тревожным для центрального правительства фактором оказалось самостоятельное поведение 19-й китайской армии. Чан Кайши хотел снять ее с места и изолировать. Пребывание 19-й армии под Шанхаем тревожило и властей Международного сеттльмента[48] и Французской концессии: не получая жалованья в течение долгого времени, армия воспользовалась кризисом вокруг Шанхая, чтобы принудить власти рассчитаться с нею.

Бои под Чжабэем

В конце января 1932 года положение в Шанхае обострилось настолько, что международные добровольческие отряды выступили на передовые позиции охраны Международного сеттльмента и Французской концессии. Среди них находился Русский полк, одна из лучших единиц Шанхайского волонтерского корпуса.

19-я армия заняла северную станцию Шанхайско-Нанкинской железной дороги и китайскую часть Шанхая – Чжабэй. Где оказалась лицом к лицу с японской колонией, жившей в районе Хункоу.

Для предотвращения беспорядков Третий японский флот, стоявший против Шанхая на реке Хуанпу, высадил десант морской пехоты. Дело казалось простым: занять станцию и вытеснить из Чжабэя части 19-й армии. Незадолго до этого, заручившись обещанием правительства и китайских торговых кругов выплатить полностью жалованье, 19-я армия покинула Шанхай, оставив небольшой арьергард.

При известии о высадке десанта она вернулась в Чжабэй и заняла передовые позиции. То, что казалось японскому командованию незначительной операцией предохранительного или карательного свойства, превратилось в настоящую войну, вызвавшую необходимость прислать из Японии пехотную дивизию с полевой артиллерией и воздушными силами, чтобы выбить 19-ю армию из чжабэйских окопов.

Токио был встревожен не на шутку: впервые китайские войска оказали японцам такое упорное сопротивление. Для оправдания перед мировым общественным мнением Токио старался доказать, что это была не война, а небольшая операция, потребовавшая все же вмешательства довольно крупных вооруженных сил для защиты японских граждан и их интересов. Раздоры существуют между народами, а так как между Японией и Китаем не было ни разрыва дипломатических отношений, ни ссоры, то, следовательно, не было и войны.

После пяти недель героической защиты Чжабэя против превосходящих по численности и вооружению японских сил 19-я армия была вынуждена отступить. Станция была отдана. Чжабэй, еще недавно густонаселенная часть китайского города, лежал в развалинах и пожарищах.

Несмотря на вынужденное отступление, победа – по крайней мере моральная – осталась на стороне Китая. Япония была рада закончить шанхайский инцидент, обошедшийся ей в огромную цену.

Оставалось невыясненным одно обстоятельство: почему Чан Кайши не предпринимал ничего для выручки 19-й армии? В его распоряжении были отличные части, такие как 87-я и 88-я дивизии, но они были на заслоне против коммунистических войск, поднявшихся против нанкинского правительства. Чан Кайши ставил главной задачей объединение и успокоение страны, но на пути к этой цели стояли коммунистические войска, пользовавшиеся любым затруднением нанкинского правительства. Чан Кайши также учитывал, что японские войска оперировали в Шанхае, в непосредственной близости от Международного сеттльмента и Французской концессии, перед глазами западных держав, от которых не могли скрыть акта неприкрытой агрессии. Это было важно для Китая в расчете на поддержку – хотя бы моральную – западных держав.

Другой взгляд на шанхайский инцидент был таков, что Чан Кайши считал, что 19-я армия вышла из его подчинения, была слишком сильной и самостоятельной, поэтому ее следовало обескровить на чжабэйских развалинах. Но это был взгляд скорее его врагов. Вернее всего, Чан Кайши не считал шанхайский инцидент достаточно важным, чтобы начать из-за него войну с Японией. Кроме того, он надеялся, что агрессивные действия Японии в Китае вызовут вмешательство мировой общественности и разбор в Лиге Наций, которая уже направила в Маньчжурию особую комиссию под председательством лорда Литтона.

Пока комиссия Лиги Наций расследовала положение дел в Маньчжурии, в Женеве в частной беседе с послом Китая Веллингтоном Ку нарком иностранных дел Литвинов затронул вопрос о мерах пресечения японской агрессии в Китае, к которым он хотел привлечь Вашингтон и создать союз из США, СССР и Китая, с тем чтобы в случае открытой войны Японии против одной из этих стран две другие должны были прийти к ней на помощь.

Литвинов преследовал две цели: защиту советских интересов в Маньчжурии и сближение с США, которые еще не признавали правительство Советского Союза.

Переговоры не привели ни к чему. Президент Гувер заканчивал последний год на своем посту, зная, что у него не было никаких шансов на переизбрание. Америка остро переживала депрессию, последовавшую после краха Нью-Йоркской биржи; ей было не до Советского Союза и не до вытаскивания каштанов из огня ради сохранения советских интересов в Маньчжурии. Но результатом этих переговоров было то, что придавленное к стене нанкинское правительство решило пойти на восстановление дипломатических отношений между Китаем и Советским Союзом.

12 декабря 1932 года, через пять лет после разрыва, правительство Китая оповестило Москву о желании возобновить дружеские взаимоотношения.

Несмотря на все трудности, националистическое правительство продолжало упорно добиваться освобождения Китая от неравных договоров, наложенных на него иностранными державами после Боксерского восстания. В 1929 году английская концессия в Кьюкианге была возвращена Китаю, а в следующем году – концессия в Амое. В том же году Бельгия отказалась от прав экстерриториальности и вернула Китаю концессию в Тяньцзине. Ряд других стран был готов отказаться от прав экстерриториальности и передать право суда над своими гражданами юрисдикции китайского правительства. Еще в 1929 году нанкинское правительство добилось от иностранных держав отказа от права установления тарифных ставок и передачи таковых всецело Китаю. США, Великобритания, Франция и Япония согласились на отказ от прав экстерриториальности с января 1930 года, но из-за внутренних неблагоприятных условий в Китае отложили фактическую передачу на два года.

Реформы в национальной жизни Китая продолжались. Гоминьдан на третьем пленарном заседании вынес резолюцию о созыве в марте 1936 года национальной ассамблеи для выработки и принятия конституции Китая.

Но смутное время по-прежнему царствовало в стране. В мае 1933 года генерал Фэн Юйсян снова поднял восстание, выйдя со своими войсками из Калгана, но через два месяца упорных боев был разбит наголову. В ноябре того же года 19-я полевая армия основала в Фуцьзяне народное правительство и порвала с Нанкином, но и эта авантюра потерпела поражение.

Коммунистические выступления шли своим чередом, внося смуту и причиняя вред мирному населению. Как ни враждовали фракции Гоминьдана, они вынуждены были признать, что только совместное выступление могло покончить с этим злом. В последовавших боях коммунистические войска были вытеснены из провинции Цзянси, из Кантона и других мест.

Выбитые правительственными войсками из провинции Фуць-зян, китайские коммунисты, числом около 90 тысяч человек, начали длинный переход на свои новые квартиры. За главным отрядом потянулись другие коммунистические отряды, отряды, разбитые националистическими войсками. Они проделали путь в четыре с лишним тысячи миль, пока не осели в Яньане, в центре пограничных с Монголией районов Шэньси и Ганьсу. Здесь, в глухом углу, вблизи советской Монголии, Китайская компартия рассчитывала на лучшую заботу со стороны Москвы и Коминтерна.

Таково было положение молодого националистического правительства в первую половину намеченного срока для проведения в жизнь важных государственных реформ. 1934 год завершился успешной борьбой с коммунистическими повстанцами. В следующем году правительство объявило «движение за новую жизнь», в котором проставило вехи для нового строя и порядка.

Сианьский путч

Вытесненный из Маньчжурии японскими войсками, маршал Чжан Сюэлян с остатками армии в 130 тысяч человек перебрался в провинцию Шэньси, где по поручению нанкинского правительства должен был вести борьбу с коммунистическими повстанцами. За последние годы многое произошло в его жизни. При взрыве поезда погиб его отец, его армия терпела одно поражение за другим в шестимесячной войне с советскими войсками. Его кратковременное владычество в Маньчжурии пресеклось под ударом японского оружия. Мукденский дворец был разграблен японскими солдатами в первые дни захвата Маньчжурии.

С потерей богатого края с населением 30 миллионов человек прервался доход, дававший ему возможность содержать двойной штат и армию. Он был одним из первых военных губернаторов-правителей в Северном Китае, который примкнул к нанкинскому правительству. Его войска способствовали успеху Северного похода. И теперь все, что молодой маршал получил в награду, был пост руководителя борьбы против коммунистических войск в небольшой провинции.

За небольшой срок пребывания в Шэньси его армия потеряла прежний дух. Дисциплина была подорвана. Среди солдат началось братание с коммунистическими войсками, грозившее переходом разложившихся частей на сторону коммунистов. У Чан Кайши не было другого выхода, кроме как заменить Чжан Сюэляна другим командующим, который мог бы привести войска в надлежащий вид и заставить их успешно бороться против коммунистических армий. Но так как молодой маршал представлял какую-то силу, было решено, что Чан Кайши лично отправится в Сиань, в ставку Чжан Сюэляна, в сопровождении будущего командующего маньчжурскими войсками.

С небольшой группой штабных офицеров и охраны Чан Кайши прибыл на аэроплане в Сиань. Переговоры неожиданно приняли другое направление. Молодой маршал взял инициативу в свои руки и потребовал от Чан Кайши немедленного начала боевых действий против японских войск для освобождения северных провинций Китая. Чан Кайши указал, что это было бы равносильно самоубийству, так как китайские коммунисты, находясь в тылу националистических войск, поставили бы последние в безвыходное положение. Тогда Чжан Сюэлян предложил пойти на примирение с коммунистами и создать «объединенный фронт» для борьбы против Японии. Он также предложил Чан Кайши принять на себя ответственность за содержание армии в 200 с лишним тысяч человек, включая, кроме своих войск, и коммунистические войска в количестве 90 тысяч человек. Но он не мог дать твердого обещания, что «объединенный фронт» признает авторитет командующего националистическими войсками.

Переговоры ни к чему не привели, но создали положение, грозившее последствиями для всех заинтересованных лиц. Ночью, когда Чан Кайши со своей охраной находился у себя, отряд Чжан Сюэляна окружил помещение. Началась стрельба. Чан Кайши удалось скрыться, но при прыжке со стены он вывихнул себе ногу, был обнаружен и арестован. Все прибывшие с ним лица также были арестованы. Пока население Сианя на разыгранных как по нотам демонстрациях и митингах требовало создания «объединенного фронта» для борьбы с Японией, остальной Китай, признававший авторитет гоминьдановского правительства, резко осудил вероломный поступок Чжан Сюэляна.

Тайная связь коммунистических вождей с сианьским путчем вскрылась сразу, так как чуть ли не следующий день в Сиань прибыли Чжоу Эньлай, политический комиссар Первой Красной армии и заместитель председателя коммунистического Военного совета, Пао Ку, глава коммунистической секретной полиции и органов безопасности, и другие видные коммунисты.

Арест Чан Кайши взбудоражил не только Китай, но и нашел живейшие отклики в Японии и Советском Союзе, подозревавших друг друга в инсценировке сианьского путча.

Японская пресса дружно заговорила о закулисных операциях советских властей в стремлении сорвать начатые Японией переговоры о прекращении военных действий в Китае, для чего и было спровоцировано похищение Чан Кайши. Советская пресса ответила обвинением японских властей и Ван Цзинвэя, с которым тогда велись переговоры относительно его будущей роли, в разыгрывании сианьского путча, чтобы принудить гоминьдановское правительство присоединиться к антикоммунистическому пакту Японии – Германии – Италии.

Чан Кайши пробыл в плену неделю. Для переговоров о его освобождении в Сиань прибыли его жена, ее брат, Т.В. Сун, директор Китайского банка и бывший министр финансов, и австралиец В.Г. Дональд, сыгравший немалую роль в мирном улаживании сианьского инцидента. Несмотря на то что переговоры велись втайне, ни для кого не оставалось секретом, что в согласии с китайским обычаем Сун заплатил большую сумму денег за выкуп своего шурина. Маршал Чжан Сюэлян принял на себя всю вину и добровольно последовал вместе с освобожденными в Нанкин для публичного принесения повинной.

Военный трибунал присудил Чжан Сюэляна к десяти годам тюремного заключения, но по настоянию Чан Кайши оно было заменено условным наказанием. Последствия сианьского путча не замедлили вскрыться в самом ближайшем времени.

Поразительная легкость, с которой Муссолини и Гитлер расширяли границы своих империй за счет слабых соседей, не могла не увлечь японскую военную партию, к этому времени прочно обосновавшуюся в правительственном седле. Смута, партизанское движение коммунистов обнажили Китай, и аппетит агрессивного соседа разыгрался. Категорическое заявление Чан Кайши об отказе вступить в переговоры с коммунистами для создания «объединенного фронта» определило достаточно ясно его положение между агрессорами с Востока и агрессорами с Запада.

Вечером 9 июля 1937 года вблизи деревни Лугоуцяо разыгрался «инцидент у моста Марко Поло»[49]. В Северном Китае подвизался небезызвестный Доихара, офицер японского Генерального штаба, в то время – начальник «специальной военной миссии» в Мукдене, один из самых рьяных деятелей периода японской агрессивной политики в Китае.

Обвинив китайские войска в обстреле японских войск, Япония предъявила Нанкину невыполнимые требования. Не желая ухудшать критическое положение, Нанкин ответил о готовности придерживаться дружественных отношений со своими соседями при соблюдении ими минимума условий, перечисленных в его ответе. Отказ Японии обсудить положение и разрешить мирным путем инцидент вызвал в китайском народе единодушное проявление верности нанкинскому правительству, которого у него до этого еще не было. Но в стороне продолжали оставаться китайские коммунистические войска, ожидая, что последует дальше.

Япония высадила крупный десант в Северном Китае для подкрепления своей Квантунской армии – еще один фатальный шаг, приведший ее не только к полному истощению, но и к небывалому в ее истории разгрому.

Седьмой съезд Коминтерна вынес решение снова популяризировать сотрудничество Китайской компартии с Гоминьданом и образовать «народный фронт». Декларация съезда призвала всех «объединиться, забыть вражду, независимо от сословий, профессий, партий и единым фронтом выступить против японской агрессии». Китайскому народу, как всякому другому народу с пробудившимся национальным сознанием, вряд ли были нужны особые приглашения подняться против иноземного вторжения – особенно приглашения, исходящие от организации, замешанной в агрессивных замыслах.

Готовность Китайской компартии пойти еще раз на сотрудничество с Гоминьданом была очередным маневром Коминтерна. Ее первое сотрудничество с января 1924 по июль 1927 года закончилось скандально для нее и советских руководителей. Второй период продолжался немного больше года. Третьему периоду предназначено было начаться в 1940 году и закончиться трагически для Гоминьдана.

В сентябре 1937 года Китайская компартия выпустила декларацию, озаглавленную «Навстречу государственному кризису вместе с Гоминьданом»:

«1. Коммунистическая партия будет стремиться к осуществлению трех принципов Сунь Ятсена[50], отвечающих сегодняшним требованиям Китая.

2. Коммунистическая партия прекратит политику вооруженного восстания против гоминьдановского режима, политику красной пропаганды и конфискации земель.

3. Коммунистическая партия распустит советскую форму правления и введет систему демократии в целях политического объединения страны.

4. Коммунистическая партия распустит Красную армию и даст ей возможность влиться в националистические войска под верховным командованием Национального военного совета. Красная армия, преобразованная таким образом, будет ожидать приказа выступить на фронт.

Пока Китай готовился к войне, советское правительство, обеспокоенное ростом японской агрессии на Дальнем Востоке, повторило свое предложение, сделанное еще пять лет тому назад Литвиновым, о создании антияпонского союза. Но само оно не хотело выступить открыто, не желая ухудшения своих отношений с Японией, а предложило нанкинскому правительству послать миссию для выяснения взгляда иностранных держав о совместном выступлении против агрессора. Советское правительство стремилось втянуть в этот союз США, но, не решаясь сделать это само, предпочло предоставить Китаю инициативу переговоров.

СССР обещал значительную военную помощь и снабжение и самое твердое заверение в том, что Китайская компартия будет в полном подчинении у центрального правительства.

Нанкинское правительство приняло предложение Москвы и послало Куна, министра финансов, для ознакомления иностранных держав с положением в Китае и необходимости создания антияпонского союза. Объезжая мировые столицы, Кун, по пути в Москву, посетил Берлин, где в переговорах с нацистскими вождями понял, что Германия готовилась к войне с Советским Союзом. Китаю предлагалось поэтому не только прекратить сопротивление Японии, но и вступить в ряды антикоммунистического союза Германии, Италии и Японии.

В Москве Кун нашел советских правителей значительно остывшими к своему собственному предложению. Вместо создания китайско-американско-советского союза, они обсуждали создание другого военного союза, колеблясь только в выборе: заключить ли его с Англией и Францией против Германии или с Германией, чтобы таким образом отвлечь ее от «похода на Восток».

Но они не желали обострять и свои отношения с Японией. Это был один из наиболее критических периодов в истории Советского Союза: чинилась дикая расправа с партийной оппозицией – фактической и вымышленной – и с верховным командованием Красной армии, обошедшаяся стране в сотни тысяч зачастую совершенно неповинных людей. Возможность сближения с нацистской Германией ставила перед советскими вождями дальневосточную проблему под совершенно новым углом зрения. В соответствии с этим углом и было предписано Китайской компартии прекратить партизанскую войну против японских войск и в то же время – путем заверений о сотрудничестве с центральным правительством – держать Китай в состоянии войны с Японией. Расчет был обескровить одинаково Японию и Китай.

Линия Политбюро выразилась в следующей формулировке Мао Цзэдуна, вождя Китайской компартии[51]: «Война между Китаем и Японией представляет прекрасную возможность для развития нашей партии. Наша политика должна сводиться к следующему: 70% саморазвитие, 20% компромисс и 10% война с японцами».

Далее Мао наметил три этапа в проведении этой политики: «Первый этап – компромисс с Гоминьданом с целью сохранения нашего существования. Второй этап – борьба с Гоминьданом за равновесие сил ради сохранения наших сил. Третий этап – глубокое проникновение в Центральный Китай для установления там баз, необходимых для начала контрнаступления против Гоминьдана с целью отвоевания у него передового положения».

В октябре 1937 года, через месяц после декларации «Навстречу государственному кризису вместе с Гоминьданом» и торжественного обещания сотрудничества, Политбюро Китайской компартии вынесло резолюцию относительно своей политики в отношении центральной власти:

«Если война закончится победой, гоминьдановская армия будет сведена до минимума, в то время как Красная армия возрастет значительно. Если война будет проиграна, Китай будет разделен на три части: Япония укрепится в Маньчжурии и Северном Китае; Гоминьдан – в Юго-Западном Китае, и коммунистический Китай будет на северо-западе.

Если война будет потеряна совершенно, Гоминьдан будет полностью ликвидирован, а Компартия станет подпольной партией… В политике Китая вооруженные силы являются решающим фактором; поэтому мы должны во время войны делать все, чтобы развить нашу военную мощь плацдарма, на котором мы возьмем в свои руки революционное руководство».

Между тем японские войска влились из провинции Жэхэ в провинцию Цихэ и Суйюань и остановились у Пао-Тао, в 400 милях на запад от Пекина. Здесь между японским командованием и советскими властями была обусловлена демаркационная линия зон японского и советского влияния. Двумя годами позже подобная демаркационная линия была установлена в Польше между нацистской Германией и Советским Союзом.

Идеологическая вражда

Полгода спустя после издания декларации о сотрудничестве с Гоминьданом обнаружилась ее обратная сторона. Весной 1938 года официальная печать центрального правительства («Жэньминь жибао») в Чунцине пока еще мягко коснулась лживости коммунистических обещаний: «Мао Цзэдун, вопреки своему заявлению о сотрудничестве и осуществлении саньминизма (трех принципов Сунь Ятсена), признает их научно необоснованными, феодально-архаическими… На самом же деле Компартия в целях большевизации Китая способствует повстанческому движению, несмотря на свои заверения о принятых мерах к его ликвидации… игнорирует принятое на себя обязательство ликвидировать районы своего влияния. Компартия в противовес чунцинской власти сформировала собственное краевое правительство, назначила своих чиновников, начала выпускать собственные денежные знаки и издавать декреты и законы… Хотя Компартия и заявила, что преобразует коммунистическую армию и подчинит ее руководству военного комитета чунцинского правительства, но на деле как новая 4-я, так и 18-я армия исполняют лишь приказы Компартии и даже нападают на гоминьдановские войска»[52].

Для пресечения предательской деятельности Компартии гоминьдановское правительство выработало соответствующие меры и инструктировало подчиненные органы как действовать: «войскам Первого фронта вести с Компартией активную борьбу, делая вид, что изыскиваются способы для устранения недоразумений», «учреждениям Гоминьдана избегать оказывать давление на Компартию самим, но как можно полнее использовать для этого народные массы», «устанавливать строгий надзор над всей сетью организаций Компартии и существующей между ними связью» и так далее. По каким-то соображениям чунцинское правительство еще не решалось открыто порвать с коммунистами.

В мае 1938 года чунцинское правительство, обеспокоенное деятельностью Компартии, потребовало закрытия коммунистических изданий. В августе оно потребовало от Компартии роспуска ее народных организаций и закрытия официальной газеты «Синьхуа жибао».

Идеологический спор перешел в глухую вражду. Компартия продолжала вести подрывную деятельность. За год с лишним, прошедший после обещания сотрудничать и признать центральную власть, как законную власть Китая, Компартия сформировала свыше 600 так называемых народных организаций – партийных органов для советизации страны. Инструкция Коминтерна требовала от Компартии еще большей деятельности: «…Общая линия поведения Компартии должна заключаться в агитации, имеющей своей задачей не открытую пропаганду коммунизма, а защиту гоминьдановского правительства, объединение и укрепление его и, таким образом, насколько только возможно, развивать собственную организацию, популяризировать нашу коммунистическую программу и вводить народные массы в русло нашего руководства… Предполагается, что сопротивление, оказываемое Японии, должно продолжаться еще три года. В течение этого времени мы должны распространить нашу организацию на всю страну и сделать весь народ нашим единомышленником»[53].

Борьба Компартии и правительства обострилась еще больше, когда в нее вступила организация Си-Си, террористический орган Гоминьдана. За один только 1938 год между войсками правительства и Компартии произошло пять случаев вооруженных столкновений. На следующий год их было еще больше.

Непримиримые противоречия правительственной партии и Компартии должны были привести к ликвидации одной из них. Положение националистического правительства было усугублено войной с Японией, которая к тому времени захватила все важные города, порты, железные дороги Китая. Компартия не несла ответственности перед китайским народом, как несло ответственность центральное правительство, признанное в то время Советским Союзом и Коммунистической партией Китая.

3. «Крыша о восьми углах»

Первая мировая война выдвинула Японию на арену мировых событий. Как одна из победительниц она участвовала в Версальской мирной конференции и в создании Лиги Наций. Новые веяния охватили страну. Влияние западной мысли и либерализация начали сказываться в литературе и искусстве.

Новое течение отразилось и на международной политике Японии, руководители которой, как, например, министр иностранных дел Сидэхара, считали, что Япония выиграет больше путем развития торговли со своими соседями и другими странами, чем политикой агрессии. В октябре 1922 года Япония вывела свои экспедиционные войска из Приморья, а месяцем позже согласилась на возврат Китаю захваченных ею немецких территорий в заливе Киаучоу и порта Циндао.

Наряду с ростом западного течения в стране появилось противоположное по духу течение, нашедшее поддержку как в среде молодых офицеров, так и в среднем провинциальном классе. Развитие его шло по линии крайнего национализма и милитаризма, приверженцы которых считали либерализм проявлением слабости и порочности, вредными для японской расы.

В этих шовинистических кругах развивались узконационалистические секретные общества, из которых наиболее агрессивным и влиятельным было общество Черного Дракона (общество реки Амур), считавшее, что Япония должна выйти на азиатский материк и Амуром отметить свои северо-западные границы.

Неустойчивость японской жизни того периода, порожденная раздвоением в образе мышления, углубилась годами суровых экономических испытаний. Разногласия двадцатых годов позже привели к торжеству шовинизма и крайнего национализма, к годам агрессии, высокого народного подъема и величайшей экспансии, приведшей динамическую Японскую империю к величайшему в ее истории разгрому.

Крах Нью-Йоркской биржи в 1929 году болезненно отразился на экономической жизни Японии. За два года до этого обанкротилось несколько крупных банков. Нью-йоркский крах нанес удар по другим банкам. Закрылись фабрики, заводы, катастрофически упали цены на сельскохозяйственные продукты. Число безработных росло с каждым днем, росло и население страны, перевалившее за 60 миллионов, с ежегодным приростом в 1 миллион с лишним душ. Введение заграницей высоких тарифных ставок на ввоз продуктов японского производства в США и другие страны нанесло сокрушительный удар по японской иностранной торговле. Единственным разрешением кризиса представлялся выход Японии на путь широкой колониальной экспансии, дабы не только обеспечить приток сырья и рынки сбыта для японской промышленности, но и наделить землей быстро растущее население. В таком разрешении жизненных проблем ультранационалистические круги видели и установление господства Японии в политической и экономической жизни Восточной Азии.

Конфликт либерализма и милитаризма нарастал постепенно. В начале тридцатых годов в стране началось брожение, вызванное стремлением националистических групп отвлечь японский народ от либерализма и вернуть его к тому положению, которое они считали соответствующим заветам императора-преобразователя Мэй-дзи. В мае 1932 года в Токио группой молодых офицеров был убит премьер Инукаи. За два месяца до этого жертвами политических убийц стали бывший министр финансов Иноуэ и глава банкирского дома Митсуи Такума Дэн.

Политические выступления молодых милитаристов стали принимать характер самовольного вмешательства в дела правительства. Крайние националистические группы утверждали, что они являются исполнителями воли высшего начала, которое должно привести страну к блестящему будущему. В феврале 1936 года группа младших офицеров Токийского гарнизона подняла восстание, захватила военное министерство и другие правительственные здания и произвела ряд покушений на политических руководителей, убив премьер-министра Сайто Макото, министра финансов Тахакаси и других.

Развитию ультранационализма и милитаризма в Японии немало способствовали и причины внешнего характера. Появление в Европе тоталитарных правительств и подчинение всех сторон национальной жизни идее создания «великих империй» нашли живейший отклик в ультранационалистических кругах японского общества. Еще в 1925 году, одновременно с проведением закона о повсеместном голосовании для мужского населения, был проведен закон о «сохранении мира», то есть об ограничении свободы слова и политической деятельности.

Теперь в разгар увлечения западным тоталитаризмом, закону о «сохранении мира» была придана реальная сила путем создания «контроля мысли» и передачи его особому отделу жандармерии.

Еще во время Мэйдзи был установлен порядок, по которому военным кругам давалась возможность контролировать политическую жизнь страны. Это достигалось простым отказом утвердить своих офицеров на посты военного и морского министров, что неизменно влекло за собой провал нежелательного состава кабинета.

На Версальской мирной конференции Япония выдвинула принцип расового равенства, по которому все страны, члены Лиги Наций, должны пользоваться равными правами вне зависимости от расы и национальности. Принятое 11 голосами из 17, положение не было утверждено из-за отсутствия абсолютного большинства. В японском народе появилось сомнение относительно искренности принципов Лиги Наций. Национальному чувству самолюбивого японского народа пришлось страдать еще не раз.

В 1922 году Верховный суд США вынес решение против предоставления японским эмигрантам права американского гражданства. Двумя годами раньше конгресс США провел закон о прекращении японской эмиграции. Вашингтонская конференция 1921–1922 годов ограничила морские силы Японии в Тихом океане. Япония считала, что Вашингтонская конференция заставила ее возвратить Китаю бывшие немецкие территории в заливе Киаучоу и отказаться от особых прав и преимуществ в Шаньдуне. Япония также считала, что договор «Девяти держав» о неприкосновенности территории Китая и политики «открытых дверей и равных возможностей» направлен исключительно против японских интересов. Премьер Танака еще в 1927 году заявил, что «ограничения, вытекающие из договора „Девяти держав“, подписанного в Вашингтоне, до такой степени урезали наши специальные права и привилегии, что у нас совершенно связаны руки».

Эти ограничения – явные и кажущиеся – ущемляли национальное сознание японского народа и заставляли его искать свой собственный путь. Честолюбивая страна стремилась к руководящей роли среди своих отсталых соседей. Еще в 1927 году премьер Танака на «восточном совещании» в Токио заявил, что Япония должна смести все затруднения путем «крови и железа», если она действительно хочет занять положение в соответствии со своими национальными чаяниями.

«Для того чтобы завоевать подлинные права в Маньчжурии и Монголии, мы должны использовать эту область как базу и проникнуть в остальной Китай под предлогом развития нашей торговли. Вооруженные уже обеспеченными правами, мы захватим в свои руки ресурсы всей страны. Имея в своем распоряжении ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага[54], Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы. Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией и Монголией является первым шагом, если раса Ямато[55] желает занять достойное место в континентальной Европе»[56].

Тридцатые годы окончательно вытеснили западные гуманитарные течения из национальной жизни Японии. Либеральные круги подверглись гонениям.

Милитаризм в действиях фанатически настроенных молодых офицеров преодолел то незначительное сопротивление, которое он вначале встречал в парламентских, правительственных и промышленных кругах. Ряд политических убийств сломил сопротивление. Успехи Муссолини, строившего Римскую империю в Северной Африке, не давали покоя японским ультранационалистам. Но особенно магическое впечатление производили на них слова Гитлера, сказанные в Мюнхене спустя неделю после военной оккупации Рейнских земель: «Я иду своим путем с уверенностью сомнамбулиста, путем, посланным мне провидением».

Начало маньчжурских событий

Летом 1927 года, во время Северного похода Чан Кайши, маньчжурский маршал Чжан Цзолинь сосредоточил свои войска между Мукденом и Пекином. Японские военные власти, с которыми Чжан сотрудничал еще со времени Русско-японской войны, были настолько заинтересованы его действиями, что премьер Танака отправил в Пекин личного представителя для выяснения лояльности своего протеже. В последнее время японские круги были недовольны Чжан Цзолинем. Ему ставилось в вину самовольное расширение власти и чрезмерная личная заинтересованность не только в делах, касающихся Маньчжурии, но и всего Китая. Японским правительственным кругам не нравилась и его решительная кампания за отмену «токийской декларации» с так называемым «Двадцати одним требованием» и нарушение прав японских граждан в Маньчжурии.

В настроениях маньчжурского наместника не было ничего необычного. Весь Китай был охвачен антияпонским движением, которое не замедлило проникнуть и в Маньчжурию.

Маршал Чжан Цзолинь колебался: принять ли участие в деле объединения Китая, или более выгодным для него будет сохранить положение правителя независимой Маньчжурии. Симпатии сына его Чжан Сюэляна склонялись определенно на сторону гоминьдановского правительства Чан Кайши. Но в Пекин прибыл от премьера Танаки генерал Яманаши и повлиял на маньчжурского маршала, вынудив принять нужное Японии решение. За это он получил новое японское вооружение и средства, а затем произвел себя в генералиссимусы и принял титул верховного правителя, чтобы стоять на равной ноге с генералиссимусом Чан Кайши в решении судьбы Китая.

Налет, совершенный на советское посольство в Пекине его полицией, дал ему возможность заглянуть в закулисную игру коминтерновских агентов и чинов советского посольства в Китае. Но среди секретных бумаг нашлись и добытые советской разведкой и такие бумаги, которые раскрыли его глаза на то, что Япония готовила для себя в его собственных владениях.

Премьер Танака, покровительствовавший Чжан Цзолиню, считал, что за последним должно быть сохранено особое положение в Маньчжурии на том основании, что маньчжурский наместник был единственным лицом, могущим безболезненно отделить Маньчжурию от Китая для создания в ней сферы неоспоримого японского влияния.

Поражение же маньчжурских войск выдвинуло для японских властей особую проблему.

Перед началом Северного похода Чан Кайши заверил японские военные власти, что он не введет свои войска в Шаньдун и в Северный Китай. Но, увлекшись успехом, войска Чан Кайши перешли демаркационную линию и вошли в Цзинань, что повлекло за собой частичное столкновение с японскими войсками. Тем временем разбитая маньчжурская армия бросилась в беспорядке к Шаньхайгуаню, куда была немедленно послана японская Квантунская армия и специальная бригада из Кореи. Еще перед столкновением с войсками Чан Кайши японские власти предостерегли Чжан Цзолиня от начала войны в Северном Китае или Маньчжурии и предупредили, что в подобном случае его войска будут разоружены. Но теперь, когда это случилось, японским войскам в Мукдене был дан приказ воздержаться от столкновения с маньчжурскими войсками до получения особого императорского распоряжения.

Правительство премьера Танака колебалось перед принятием решительных шагов, не желая возбудить против себя мировое общественное мнение.

Тогда в кругах Квантунской армии назрел план самостоятельного действия по обезвреживанию маньчжурской армии путем ликвидации старого маршала. До японской разведки дошли дополнительные сведения (предоставленные ей советской разведкой), что в Пекине Чжан Цзолинь успел заручиться обещанием американской финансовой помощи и поддержки за предоставление особых привилегий американским интересам в Маньчжурии. Одним из лиц, подавших мысль о ликвидации Чжан Цзолиня, был полковник Генерального штаба Кавамото, который с ведома командующего Квантунской армией генерала Мураоко и при участии полковника Генерального штаба Доихара взялся провести ее в жизнь. В Пекин был послан офицер разведки, чтобы узнать о дне и часе отправки в Мукден поезда маньчжурского правителя.

Было решено устроить взрыв поезда в районе Хуанктуан, вблизи пересечения Пекино-Мукденской железной дороги с японской Южно-Маньчжурской дорогой. 4 июня поезд Чжан Цзолиня отбыл в Мукден. Взрыв произошел в шесть часов утра, уничтожив поезд, в котором погиб маршал и все пассажиры. Чтобы отвлечь от себя подозрение, японские власти на месте расстреляли двух случайно захваченных чинов гоминьдановской армии. Но подозрение определенно пало на японское командование в Северном Китае. Последствием убийства маршала Чжан Цзолиня было падение кабинета Танаки.

Обосновавшись на Квантунском полуострове[57] после Русско-японской войны, Япония тщательно оберегала Маньчжурию от иностранного влияния и вторжения иностранного капитала, отделяя ее от остального Китая и подготовляя к тому положению, которое она займет в строившейся Японской империи на континенте Азия.

За два месяца до мукденских событий 1931 года, завершившихся захватом Маньчжурии, японская печать сообщила об убийстве капитана Накамура во Внутренней Монголии. Вместе с капитаном были убиты еще один офицер, унтер-офицер, русский белый эмигрант и монгол-проводник. Что делала в Монголии группа Накамура, не сообщалось. Паспорта были выданы им китайскими властями в Мукдене. Сообщали, что «Накамура и его сотрудники были заинтересованы в географическом и историческом изучении края».

Расследование китайских властей показало, что при капитане Накамура оказались большие средства. Относительно миссии Накамура китайские власти, не желая вызвать раздражение японских властей, объявили, что она была «секретная и имела задачей движение вдоль границ Внешней Монголии и Советского Союза».

Япония чувствовала, что время начинало идти против нее. Объединение Китая под главенством Гоминьдана шло быстрым темпом. Правители нового Китая проводили реформы, которые должны были стабилизировать экономическую и промышленную жизнь страны. В проекте была сеть новых железных дорог, связывающих Китай с Маньчжурией, что нанесло бы значительный ущерб японским интересам и подорвало бы монополию Южно-Маньчжурской железной дороги. Убийство капитана Накамура ускорило события.

Ночью 18 сентября 1931 года части Квантунской армии внезапно захватили Мукден, арсенал и аэродром.

Захвату Мукдена предшествовал обстрел китайскими войсками передового японского дозора. Обстрел произошел вечером, в 10 с половиной часов, но уже на рассвете в Мукден был введен большой японский гарнизон. За неделю до этого в Мукден прибыли японские инженеры, техники и механики, якобы для постройки электрической станции. Наутро 19 сентября они захватили ответственные посты в Мукденском арсенале. Такая согласованность во времени могла означать только отлично проведенную подготовку.

На следующий день японские войска продвинулись на север, заняв Чаньчунь и Куанченцзы. В короткий срок был захвачен Гирин и ряд прилегающих городов. В середине ноября японские войска пересекли линию КВЖД и вошли в Цицикар.

Серьезное сопротивление японским войскам было оказано под городом Цзиньчжоу, в котором находилась ставка молодого маршала Чжан Сюэляна. После трех месяцев воздушных атак в первых числах января пал и Цзиньчжоу. Месяц спустя японские войска вошли в Харбин. За четыре с небольшим месяца японские войска захватили всю Маньчжурию.

Носившие до захвата Маньчжурии случайный характер, японские империалистические замыслы теперь приняли формальную закономерность. К расчленению Китая японская власть пошла путем установления особых сфер японского влияния – так называемых «самостоятельных правительств», объявлявших свою неподчиненность центральному правительству, и путем неприкрытого ничем военного захвата китайской территории.

Чтобы отвлечь внимание от разыгравшихся событий на Севере, японские войска умышленно переместили арену действий в Шанхай, высадив там десант морской пехоты и втянув военные операции 91-ю китайскую армию.

В Маньчжурии тем временем шел ускоренный процесс пересоздания власти на японский лад. Назначенные новой властью губернаторы маньчжурских провинций один за другим объявляли о разрыве с нанкинским правительством и маршалом Чжан Сюэляном, считавшим себя еще главой Маньчжурии. Вместо запрещенных политических партий и группировок была введена одна, обязательная для всех правительственная партия, известная под именем Се-Хэ-Хой (Кео-Ва-Кай)[58], вначале именовавшаяся обществом молодых патриотов.

1 марта 1932 года Северо-Восточный административный комитет, составленный из японских ставленников маньчжур и двух монгольских князей, утвердил заранее разработанный порядок. В казенно-витиеватом стиле было объявлено: «Совершенно невозможно ожидать от партии в каком-либо смысле национального благополучия. Страна в настоящее время переполнена бандами коммунистов, ядовитое влияние которых въедается в плоть народа, в сердце национального правительства. И вот, созерцая эти достойные жалости картины, мы вынуждены оглянуться назад, к дням династии Дай-Цинь и династии Яо и Шунь и скорбеть, что время отделяет нас от тех золотых дней нашей истории… Мы объявляем ныне, что мы разрываем наши отношения с Китайской республикой и устанавливаем государство Маньчжоу-Го»[59].

Через неделю последний император Китая, глава династии Дай-Цинь Пу И, вступил на пост пожизненного верховного правителя. Через два года во время провозглашения империи Маньчжоу-Го Пу И был коронован на престол императора с правом «объявлять войну, заключать мир и международные договоры, даровать милости, амнистии, ведать властью судебной, административной и законодательной». На деле же высшая власть сосредоточивалась в руках командующего Квантунской армией, который совмещал с воинской должностью должность посла Японии и который правил новой азиатской империей через гражданских чинов и военных советников, приставленных к Пу И и ко всем лицам, имеющим какую-нибудь номинальную власть.

В Маньчжоу-Го с начала его образования находилась 150-тысячная японская армия, увеличенная к началу Великой войны[60] в пять раз; 18-тысячный жандармский корпус и четыре тысячи особых агентов разведывательной службы. Число японских советников выражалось в десятках тысяч, так как во всех правительственных и общественных органах, как малы бы они ни были, позади марионеточных фигур находились японские управляющие.

Закулисная роль Японии была шита белыми нитками. По требованию общественного мнения Лига Наций создала комиссию во главе с лордом Литтоном для изучения на месте маньчжурской фазы японской агрессии.

Накануне прибытия комиссии в Харбин в мае 1932 года японские власти убрали всех, кто мог бы поведать о настоящем положении вещей. Были арестованы и отправлены в лагерь русские, китайцы и маньчжуры, подозреваемые в желании предстать перед комиссией, и все политические заключенные, включая советских граждан. Японские власти отдали приказ войскам не появляться на улицах Харбина. Японская полиция и жандармерия были переодеты в форму полиции и армии Маньчжоу-Го. За время двухнедельного пребывания в Харбине комиссия лорда Литтона не узнала, что попытки связаться с ней были пресечены японской полицией и что были расстреляны пять китайцев, трое русских и один кореец[61].

В ответ на вынесенное Лигой Наций порицание Япония вышла из ее состава и еще решительнее принялась за проведение своих захватнических замыслов. В феврале 1933 года японские войска захватили провинцию Жэхэ в Северном Китае и направились в сторону Пекина и Тяньцзиня. Но здесь они решили остановиться, помня урок Шанхая и решительность некоторых китайских армий. Перемирие в Таку установило демилитаризированную зону между Великой стеной и предместьями Пекина и Тяньцзиня, но оно нарушалось не раз.

Японские власти продолжали проводить свои планы в Китае. Они оказывали давление на местные власти, заставляли их смещать с должности лиц, настроенных против Японии, и ставили вместо них своих людей. В 1935 году они создали марионеточное правительство в восточной части демилитаризированной зоны. На следующий год под видом своевольного захвата власти нерегулярными маньчжурскими войсками они установили в провинции Хэй-хэ прояпонское правительство. Японские агенты в Монголии настраивали население против китайских властей. Японские власти настолько увеличили свой гарнизон в районе Пекин – Тяньцзинь, что он представлял внушительную силу, готовую для любых операций.

Токио не отставал от военных властей, оперировавших в Китае. Министр иностранных дел Хирота выдвинул три условия для урегулирования японо-китайских отношений: кооперация в подавлении коммунизма (причем это не шло дальше тех областей, на которые Япония имела виды); признание правительства Маньчжоу-Го; отказ Китая от «попытки настроить третью державу против Японии».

Японская промышленность еще в 1932 году приняла характер подготовки к войне и носила официальное название «военной экономики». В самом правительстве значительно усилилось влияние военных групп. Увеличение Квантунской армии и постройка железных дорог к советской границе показывали, что японские власти не исключали возможности операций против Москвы.

Тридцатые годы во всем мире были насыщены событиями, которым суждено было десятью годами позже привести их к трагической развязке. Через два месяца после назначения Гитлера канцлером Германии рейхстаг вручил ему диктаторские полномочия. Одним из первых шагов Гитлера был выход из Лиги Наций, как до этого сделала Япония, а немного позже Италия. За несколько коротких лет произошел ряд завоеваний или насильственных присоединений чужих земель. Германия, в нарушение условий Версальского договора, вернула земли вдоль берегов Рейна, присоединила самовольно Австрию, захватила судетские земли, а за ними Чехословакию. Италия завоевала Абиссинию и другие североафриканские земли. Япония захватила Маньчжурию, Внутреннюю Монголию и провинции Северного Китая. Отмечая эффект влияния Мюнхенского соглашения[62] на аппетит агрессивных стран, Черчилль пророчески заявил: «Это только первый глоток, первая проба горькой чаши, которая будет предлагаться нам год за годом, если только мы, путем восстановления морального здоровья и воинского духа, не поднимемся вновь и не встанем на защиту свободы, как это делали в старое время».

В середине тридцатых годов националистическое правительство Китая успешно завершило ряд реформ для установления порядка и нормальной жизни в стране. Одной из таких была денежная реформа, но самой важной проблемой было объединение страны под властью одного правительства.

Коммунизм внутри страны не представлял особой опасности. Оставалась только одна проблема – агрессивная политика Японии на Дальнем Востоке. Но практичные руководители нового Китая считали, что даже временное примирение с потерей Маньчжурии и Внутренней Монголии вознаградится объединением страны.

Стремлению Японии воспрепятствовать объединению Китая опять способствовал инцидент. На этот раз он произошел 7 июля 1937 года у моста Марко Поло, в нескольких милях от Пекина. После умышленно затянутых переговоров, прерываемых местными стычками, стянутые японские войска внезапно заняли Пекин и Тяньцзинь. В середине августа крупный десант высадился в Шанхае. В начале китайские части почти вытеснили японскую пехоту в реку, но свежие силы из Японии зашли в тыл китайской армии.

В середине декабря был захвачен Нанкин и подвергнут разгрому, насилию и массовым убийствам, за которые десятью годами позже, по делу, принявшему зловещее название «Растление Нанкина», заплатили головами ряд лиц, занимавших высокие командные должности в экспедиционной японской армии.

Заняв к концу года почти все города в Северном Китае, японские войска весной двинулись на юг и на восток. Чтобы спасти Ханькоу, новую столицу, китайские власти взорвали плотину на реке Янцзы и затопили огромную территорию, по которой проходила сеть важных шоссейных и железных дорог.

Осенью 1938 года японские войска достигли наивысшего успеха. После бомбардировки пал Кантон. Несколькими днями позже был захвачен Ханькоу. В руках японских властей оказались все крупнейшие города, порты и дороги. Казалось, Китай был уже сломлен.

Японская печать восторженно ликовала по поводу успехов в Китае. В стране впервые заговорили о «новом порядке» в Восточной Азии и о роли в ней Японии, о «священной борьбе» за этот порядок, о создании единого блока стран под главенством Японии. В декларации в ноябре 1938 года премьер Коноэ заявил:

«Главнейшее стремление Японии заключается в водворении и укреплении нового справедливого порядка в Восточной Азии, основанного на организованном обоими народами сопротивлении Коминтерну и на тесном сотрудничестве их в области экономики, политики и культуры».

Слишком увлекательны были примеры завоеваний в Европе, чтобы на волне ультранационалистического подъема Япония не последовала бы им! В Северной Африке Муссолини строил «Величайшую Римскую империю». Гитлер кровью и железом выковывал в Европе Третий рейх, который должен был стать незыблемым на тысячу лет. Япония в лихорадочном возбуждении принялась воздвигать на огромном пространстве Восточной Азии «Хакко-Ичиу» – «Крышу о восьми углах» – японский вариант мирового господства.

В основу единого блока Восточной Азии ставились пять обязательных положений: географическая близость; экономическое сотрудничество; устранение капиталов стран, не входящих в состав блока; отмена старых порядков; проведение в жизнь единого плана в отраслях внешней торговли, финансирования, капиталовложения и прочих видов хозяйственной деятельности. «Нет ничего удивительного в том, что подобном положении дел Японии, стране передовой и могущественной, предстоит сыграть ведущую роль в отношении других стран Восточной Азии»[63].

Японский дипломат и политический деятель Сато Наотакэ еще точнее определил характер «нового порядка»: «Необходимо лишь одно: во всех случаях должно быть совершенно ясно установлено, что в Восточной Азии Япония и Китай являются хозяевами, а европейские государства – гостями. До Вашингтонского соглашения гости занимали место хозяев и наоборот, но с того времени прошло уже 14–15 лет, и положение на Дальнем Востоке сильно изменилось. Теперь хозяевам и гостям нужно занять надлежащие места, и с точки зрения дипломатической это должно стать главным плодом китайского инцидента. Мы согласны: эта точка зрения противоречит духу Договора девяти держав. Но мы не видим никаких оснований позволять и дальше связывать себя по рукам и ногам договорами, заключенными двадцать лет тому назад»[64].

В Японии по количеству соли, идущей в засол белой редьки-дайкона (необходимой приправы к пресному рису), специалисты берутся судить, куда намерены двинуться японские вооруженные силы: крепче засол – на юг, слабее – на север. В этом отношении роль немца Рихарда Зорге, советского шпиона и закадычного друга Отто, германского посла в Токио, сводилась к простой задаче: выяснить количество соли.

На самом же деле задача определить первоначальное движение японских вооруженных сил была трудна даже для самой Японии.

Постоянно враждовавшие между собой армия и флот перемещались, как борцы на цирковой арене в поисках выигрышной позиции. Армия настаивала на развитии операций на севере Дальнего Востока и с этой целью устраивала пробу советского и своего оружия: в 1938 году на озере Хасан, а в 1939-м – на реке Халхин-Гол («Номоханский инцидент»).

Еще в начале сороковых годов японский Генеральный штаб разработал план «Особые маневры Квантунской армии», по которому в июле 1941 года намечалось нападение на Владивосток, Благовещенск, Ворошилов (Никольско-Уссурийск), Комсомольск и Советскую Гавань.

Начало войны в Европе и первоначальные успехи Германии, захват таких западноевропейских колониальных стран, как Голландия и Франция, помогли Японии сделать выбор. Японская печать запестрела статьями о колониальных цепях восточноазиатских народов, о грядущем освобождении их Японией, для чего именно и требовалась экспансия на юг, об империализме англо-американских держав. Южный бассейн Тихого океана, включающий Филиппины, голландскую Ост-Индию, английские и австралийские владения, получил ласкающее слух японских предпринимателей название «Дом сокровищ». Японские экономисты спешно подсчитывали наличие естественных богатств, нефти, олова, каучука. Пока шел крепкий засол дайкона и пока японский флот делал последние приготовления для похода на юг, японская печать усиливала кампанию, придавая событиям завуалированное объяснение:

«Единственным средством спасти Азию… является объединение азиатских народов, и тесное их сотрудничество при поддержке организованной силы, не преследующей хищнических замыслов, предоставляет Индии, Индокитаю, голландской Ост-Индии небывалый еще случай освободиться от колониального угнетения и превратиться в свободные страны. Нужно лишь иметь здравое представление о недостаточности собственных сил и неимении верных друзей за пределами Азии. Все эти страны должны понимать, что и Германия, воюющая с Англией, Францией и Голландией, также не может быть союзником, сочувствующим их освобождению от империалистического гнета.

Совершенно самостоятельную позицию занимает в Азии Япония, стремящаяся к освобождению азиатских народов от эксплуатации. Только в ее интересы не входит превращение Азии в колонии других государств, и только ее политика направлена к установлению мира и всеобщего процветания в той части света, где находятся японские владения»[65].

Сигнал был дан перейти от сомнительных успехов в Китае к легкой наживе в Южных морях. Ничто уже не могло остановить страну. Она была готова на все. Курс Японии совершенно определился в начале Второй мировой войны.

«Проблема установления политического и экономического порядка в Восточной Азии считается первой и основной задачей Японии. Порядок этот должен быть и будет стабилизирован. Поэтому японское правительство и заняло позицию невмешательства в дела Европы. Однако невмешательство еще не означает незаинтересованность.

Поскольку Япония заинтересована в Китае, она не допустит в нем никаких выступлений третьих держав, могущих усугубить в нем тяжесть положения, переживаемого Китаем. В случае, если необходимость принудит Японию приступить к действиям, она не остановится ни перед какими препятствиями, даже если ей пришлось бы принять участие в мировой войне»[66].

Пагода из скелетов

Ничто не выражает так ярко настроения Японии в тот фатальный момент, как письма известного японского поэта своему индусскому собрату, написанные в разгар японо-китайского конфликта, в бравурный период развития японской агрессии и подготовки к построению «Крыши о восьми углах» над всей Восточной Азией. Эти письма по своему совмещению несовместимого представляют любопытнейший материал[67].

«Предложив лозунг „общая жизнь и общее процветание“, мы искали дружеского ответа Китая. Нас отвергли. И теперь, начертав на своем знамени „Азия для Азии“, с решимостью, достойной крестоносцев, и с жертвенностью мучеников японская армия идет на поля сражений. Не для каких-либо завоеваний, а для исправления заблуждений гоминьдановского правительства, для улучшения жизни угнетенной китайской массы, для просвещения темных сердец ее. И мы поклялись, что лозунг „священная война“ не будет пустым звуком и ни один шаг не омрачит его.

Если Чан Кайши рассчитывает на длительную войну, пусть будет так. Мы готовы удовлетворить его желание, пусть война длится пять, десять, даже двадцать лет…

…Эта новая эра настанет тотчас же вслед за войной. Мы надеемся, что она принесет добрые плоды, мы думаем о взаимной пользе Японии и Китая. Япония хочет иметь рядом с собой сильного и истинно дружественного соседа; мы хотим от Китая лишь одного: чтобы он сотрудничал с нами в перестройке Азии на новых началах…

Нападая на Японию, ты упускаешь из виду, что Китай в руках Чан Кайши представляет собой милитаристское государство значительно худшего свойства, чем Япония… Пусть милитаризм – преступление, но если подумать о жизни, из которой гуманизм вынет все кости и создаст из нее мягкотелое животное, то невольно скажешь: нет, гуманизм еще большее преступление…

…Мои слова „создадим Азию для Азии“ ты назвал „попыткой построить пагоду из скелетов“… Сейчас Япония вынуждена применять к Китаю радикальные методы лечения, но делает она это вовсе не из каких-либо завоевательных побуждений или с расчетом захватить в свои руки страну.

Мы хотим сломить вставшее на ложный путь гоминьдановское правительство и, передав землю в руки народа, рука об руку с этим возрожденным народом пойти к созданию нового мира в Восточной Азии. Практически это сводится к тому, чтобы установить обмен китайского сырья на продукты нашей промышленности и таким образом создать из Китая „имущую страну“».

Пророческим является ответ Тагора на письма японского поэта: «С величайшей скорбью я думаю о твоем народе; твое письмо пронзило глубокой болью все мое существо. Я знаю, что в один день разочарование твоего народа дойдет до предела и что трудом столетия он будет вынужден расчищать руины своей цивилизации, приведенной к гибели его же собственными обезумевшими военными вождями»[68].

«Узы общих интересов»

После первых успехов военные операции в Китае приняли затяжной характер.

В руках японских властей была прибрежная полоса, все крупные города и все порты, но Китай не был побежден. Население не скрывало своих неприязненных чувств к захватчикам и оказывало им упорное сопротивление. Японские гарнизоны были сосредоточены по городам и важным стратегическим пунктам, но все пространство между ними оставалось в руках правительственных войск и партизан.

Японское правительство отдавало себе отчет в том, что Китай не пойдет добровольно на соглашение с Японией после всего, что было сделано ею: нарушение суверенных прав, самовольное хозяйничанье, захват Маньчжурии и Монголии, интриги в северных провинциях и т. д.

Еще в первых числах декабря 1937 года, через шесть месяцев после инцидента у моста Марко Поло, Япония при посредничестве германского дипломатического представителя в Пекине предложила начать переговоры с Чан Кайши о восстановлении мира на условиях отказа от сотрудничества с Коминтерном. Ссылка на это сотрудничество обычно являлась лишь предлогом для японского хозяйничанья в Китае.

Главными условиями в японском предложении были два пункта: установление в демилитаризированных зонах особого административного управления под японским контролем и заключение экономического сотрудничества между Японией и Китаем. Последнее, если бы было принято Китаем, поставило бы его на положение простого поставщика сырья для японских фабрикантов.

В январе 1938 года японское правительство отказалось признавать националистическое правительство Китая и решило создать новое китайское правительство, готовое идти на поводу у Японии.

В Чунцине, новой столице национального Китая, продолжалась борьба двух фракций Гоминьдана – Чан Кайши и Ван Цзинвэя, охлаждение между которыми началось еще в раннем периоде роста партии. В середине декабря 1938 года Ван Цзинвэй порвал с Чан Кайши и спешно вылетел в Ханой, Индокитай[69]. Оттуда в своем заявлении исполнительному комитету Гоминьдана и Высшему совету обороны он подверг резкой критике действия руководителей правительства: «Командование (гоминьдановское) объяснило потери важнейших пунктов и районов занятием новых позиций или изменением стратегических планов. Ранее, во времена династий Мин и Цин, полководцы отдавали себе ясный отчет, что значит бой и что значит оборона. Теперь, по-видимому, под боевой операцией понимается отступление, а под обороной – разграбление и поджоги. Районы, даже не подвергающиеся оккупации, ныне разоряются партизанскими частями, которые под видом военных действий совершают грабежи в грандиозном масштабе»[70].

Почти одновременно с этим была опубликована декларация премьера Коноэ: «Япония, Маньчжоу-Го и Китай настолько связаны общими интересами, что не могут не осознавать своей пользы от необходимости преодоления происков Коминтерна. Объединение трех указанных выше стран создаст новую ситуацию в Восточной Азии. Но реализация объединения возможна лишь при наличии целого ряда предпосылок (22 декабря 1938 года)».

Затем следовал перечень их: признание Маньчжоу-Го, совместная борьба с Коминтерном, признание за Японией особых прав во Внутренней Монголии и права пребывания японских войск в некоторых районах Китая, экономическое сотрудничество, предоставление Японии исключительных прав на разработку природных богатств в Северном Китае и во Внутренней Монголии.

Чунцинское правительство на заявление Ван Цзинвэя ответило обвинением его в измене и приказом об аресте. Три месяца спустя агенты террористической организации Си-Си Гоминьдана произвели покушение на жизнь Ван Цзинвэя, во время которого был убит его секретарь. Перебравшись в безопасный для него Токио, Ван Цзинвэй повел переговоры о создании нового правительства Китая.

В Пекине и Шанхае уже существовали отдельные правительства, временно созданные японскими властями, которые, однако, считали выгодным для себя создание одного китайского правительства с популярным политическим деятелем во главе.

Ван Цзинвэй к тому времени окончательно порвал с чунциньским правительством и заявил о своем «возвращении к заветам Сунь Ятсена в их подлинном смысле».

В августе 1939 года на территории, оккупированном японскими войсками, был созван VI съезд Гоминьдана, который должен был собраться еще за два года до этого.

Представляя исключительно фракцию Ван Цзинвэя, съезд легко провел работу по реорганизации Гоминьдана и исключению из него фракции Чан Кайши, как «исполняющую работу служебного органа Коминтерна».

Съезд отменил лидерство Чан Кайши в партии, поручив руководящие функции председателю исполнительного комитета, на пост которого был специально избран Ван Цзинвэй. Съезд постановил порвать отношения с чунциньским правительством и восстановить добрососедские отношения с Японией.

Этой же осенью, после того как закончились переговоры с главами временных правительств Пекина и Шанхая, начались формальные переговоры с Японией. Все уже было решено заранее, оставалось только выработать детали и придать этим переговорам характер подлинных чаяний китайского народа.

В конце марта следующего года, после краткого совещания Центрального политического совета из представителей Гоминьдана, двух временных правительств, объединенного правительства Монголии, национально-социальной партии и партии китайской молодежи, было сформировано национальное правительство со столицей в Нанкине. В основу его было положено десять принципов, из которых главные гласили следующее: присоединение к «вечному миру и новому порядку в Восточной Азии»; пребывание на страже против замыслов и тайной работы Коминтерна; созыв народного собрания для выработки и принятия конституции.

Японская печать отметила это событие соответствующим образом: «В настоящее время Япония, Китай и Маньчжоу-Го, под влиянием выступления Ван Цзинвэя, декларации князя Коноэ и идеи Великой Азии Сунь Ятсена, собираются приступить к созданию нового порядка в Азии, побуждаемые чувством человеколюбия и добродетели. Весна Восточной Азии не за горами, и слава ожидает ее народы. В то же время, благодаря пробуждению Восточной Азии и ее освобождению, уже сейчас слышится прощальный звон по западному индивидуализму и материализму – их будут провожать похоронным маршем. Над Восточной Азией, где строится новый порядок, занимается заря. Ее провозвестником является решительное выступление Ван Цзинвэя, колоритная фигура которого находится теперь в центре всеобщего внимания»[71]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Процесс внедрения и переманивания упростился позже, когда Советский Союз вышел на советский великодержавный путь. Тогда в фокусе интереса оказались не малоустойчивые элементы, а приверженцы крайне правого толка. В успешном привлечении их на советскую сторону был применен простой прием: в витрине одного из харбинских магазинов была выставлена парадная форма советского генерала с лампасами и золотыми погонами. Этого оказалось достаточно для вывода, что «Советская Россия вышла на старый путь и теперь стала приемлемой».

Вернуться

2

Хорват Д.Л. – генерал-лейтенант, в 1902–1917 гг. управляющий КВЖД, в 1918–1920 гг. – при власти белых временный правитель, а потом верховный уполномоченный на Дальнем Востоке. (Примеч. ред.)

Вернуться

3

Нота Москвы Китаю от 25 июля 1919 г.

Вернуться

4

Советская нота Китаю от 27 сентября 1920 г.

Вернуться

5

Псевдоним В.К. Блюхера был не Гален, а Галин. Герой Гражданской войны на Дальнем Востоке, будущий маршал В.К. Блюхер был направлен в Китай в 1924 г., чтобы стать военным советником Сунь Ятсена. После смерти Сунь Ятсена в 1925 г. Блюхер с 1926 г. занимал аналогичный пост советника при Чан Кайши. Свое имя – Зой Галин – Блюхер в Китае составил из имен дочери и жены Зои и Галины. Генерал Галин участвовал в разработке плана Северного похода армии Гоминьдана и помог Чан Кайши объединить Китай военным путем. (Примеч. ред.)

Вернуться

6

Видимо, речь идет об уставе партии. (Примеч. ред.)

Вернуться

7

На покрытие финансовых расходов по обустройству военной школы советское правительство перечислило Гоминьдану свыше 500 тыс. рублей. Это была новая, твердая, обеспеченная золотом валюта – советский червонец. Финансовая поддержка военной школы Вампу продолжалась и позже. (Примеч. ред.)

Вернуться

8

В настоящее время Кантон более известен как Гуанчжоу. (Примеч. ред.)

Вернуться

9

Документы о коммунизме, национализме и советских консультантах в Китае, 1918–1927. Edited by С. Martin Wilbur and Julie L. How – N. Y.: Columbia University Press, 1956. Документ № 16.

Вернуться

10

Манифест Китайской коммунистической партии после Второго национального съезда в августе 1922 г.

Вернуться

11

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. New York, 1957. P. 26–27.

Вернуться

12

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. P. 22–24.

Вернуться

13

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. P. 38.

Вернуться

14

Документы о коммунизме, национализме и советских консультантах в Китае, 1918–1927. Edited by С. Martin Wilbur and Julie L. Документ № 23.

Вернуться

15

«Ао-ли-чин» – вероятно, Алешин, политический комиссар при военной школе Вампу и глава советской разведки в Кантоне.

Вернуться

16

Документы о коммунизме, национализме и советских консультантах в Китае, 1918–1927. Edited by С. Martin Wilbur and Julie L. Документ № 23.

Вернуться

17

Mitarevsky N. World-wide Soviet Plot. Tientsin: Tientsin Press, 1928. P. 23.

Вернуться

18

В настоящее время Ханькоу является частью Уханя. (Примеч. ред.)

Вернуться

19

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. P. 50, 51.

Вернуться

20

Документы о коммунизме, национализме и советских консультантах в Китае, 1918–1927. Edited by С. Martin Wilbur and Julie L. P. 463.

Вернуться

21

Mitarevsky N. World-wide Soviet Plot. Tientsin: Tientsin Press, 1928. P. 115–116.

Вернуться

22

Mitarevsky N. World-wide Soviet Plot. 1928. P. 21–22.

Вернуться

23

Ibid. P. 20.

Вернуться

24

Mitarevsky N. World-wide Soviet Plot. P. 124.

Вернуться

25

Хунхузы – члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае и на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX – первой половине XX в. (Примеч. ред.)

Вернуться

26

Йожеф Погань – венгерский и американский коммунист, сотрудник Коминтерна. (Примеч. ред.)

Вернуться

27

Полное имя большевика Ломинадзе было Виссарион Виссарионович. (Примеч. ред.)

Вернуться

28

Согласно китайским историческим оценкам, Наньчанское восстание являлось выступлением революционных частей гоминьдановской армии, организованным компартией Китая в ночь с 31 июля на 1 августа 1927 г. в ответ на контрреволюционный переворот Ван Цзинвэя и Чан Кайши. Хотя оно и было поддержано рабочими дружинами и крестьянскими отрядами самообороны, это было восстание военных. В нем приняли участие более 20 тысяч солдат и офицеров под руководством Чжоу Эньлая, Чжу Дэ и других коммунистов. Для руководства восстанием был создан Революционный комитет, в состав которого вошли 17 коммунистов и 8 левых гоминьдановцев. Ревком опубликовал декларацию о верности заветам Сунь Ятсена и поставил задачу создания новой революционной базы в провинции Гуандун. 3–5 августа восставшие части покинули Наньчан и двинулись в поход на юг. Восстанию придается особое историческое значение, так как оно стало первым вооруженным выступлением китайских коммунистов против Гоминьдана и положило начало созданию Красной армии Китая. 1 августа 1927 г. отмечается в КНР как день рождения Народно-освободительной армии Китая (НОАК). (Примеч. ред.)

Вернуться

29

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. P. 55.

Вернуться

30

Законодательный Юань – ныне однопалатный законодательный орган Китайской Республики (Тайвань), расположенный в Тайбэе. Первоначально Законодательный Юань располагался в Нанкине и представлял делегатов от избирательных округов всего Китая. (Примеч. ред.)

Вернуться

31

Chiang Kai-Shek (Чан Кайши). Soviet Russia in China. P. 51–52.

Вернуться

32

Войков П.Л. – революционер с дореволюционным стажем, в РСДРП с 1903 г., изначально меньшевик, с августа 1917 г. большевик. После Октябрьской революции 1917 г. был членом Екатеринбургского военно-революционного комитета и председателем Екатеринбургской городской думы. Входил в число людей, принимавших решение об убийстве царской семьи. Сохранились два письменных требования Войкова в аптекарский магазин выдать 11 пудов серной кислоты, которую планировали использовать для уничтожения трупов; документы были приобщены к делу об убийстве Романовых и их приближенных, открытому следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым по поручению адмирала А.В. Колчака в 1919 г. 7 июня 1927 г. Войков, полпред СССР в Польше, был смертельно ранен белым эмигрантом Борисом Ковердой в Варшаве и умер через час. На вопрос, зачем он стрелял, Коверда ответил: «Я отомстил за Россию, за миллионы людей». (Примеч. ред.)

Вернуться

33

Отсылка к классике немецкого сентиментализма, роману И.-В. Гёте «Страдания юного Вертера». (Примеч. ред.)

Вернуться

34

Шестой мировой конгресс Коминтерна в Москве, 1927 г.

Вернуться

35

Barmine Alexander. One Who Survived: The Life Story of a Russian under the Soviets. New York: G.P. Putnam's Sons, 1945. P. 161–166.

Вернуться

36

Троцкий Л.Д. К коммунистам Китая и всего света // Бюллетень оппозиции. 1930. № 15–16.

Вернуться

37

Договор «Девяти держав» – соглашение, подписанное во время Вашингтонской конференции 1921–1922 гг. Он касался обеспечения гарантий территориальной целостности Китая, его суверенитета, а также провозглашал принцип «открытых дверей и равных возможностей» по отношению к Китаю в торговой и предпринимательской деятельности и обязывал не прибегать к использованию внутренней обстановки в Китае с целью получения привилегий, которые могут нанести ущерб правам и интересам других государств – участников договора. Договор был подписан Бельгией, Китаем, Францией, Великобританией, Италией, Японией, Нидерландами, Португалией и США. (Примеч. ред.)

Вернуться

38

Британско-советские дипломатические документы. Лондон, 1925.

Вернуться

39

Противоречия между взглядами Сталина и Троцкого выявились намного раньше. И не только по китайскому вопросу. (Примеч. ред.)

Вернуться

40

А.А. Иоффе, старый революционер, занимал видные посты в партии и на советской дипломатической службе. В 1922–1923 гг. был диппредставителем СССР в Китае, передав дела Льву Карахану. В последний период жизни тяжелая болезнь приковала Иоффе к постели. ЦК отказал ему в деньгах для лечения за границей, что и стало, по его признанию, причиной самоубийства в 1927 г. Оппозиционные взгляды Троцкого Иоффе вполне разделял. В предсмертном письме, адресованном Троцкому, Иоффе писал: «Вы всегда были правы, и вы всегда уступали». Похоронен с почестями на Новодевичьем кладбище в Москве. (Примеч. ред.)

Вернуться

41

Приговор Л.М. Карахану был вынесен 20 сентября 1937 г. Военной коллегией Верховного суда. В тот же день смертный приговор был приведен в исполнение. (Примеч. ред.)

Вернуться

42

Йожеф Погань был расстрелян 8 февраля 1938 г. (Примеч. ред.)

Вернуться

43

Маршал В.К. Блюхер был арестован 22 октября 1938 г. на даче маршала К.Е. Ворошилова. После тяжелых допросов он скончался 9 ноября 1938 г. во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. (Примеч. ред.)

Вернуться

44

Фэй Юйсян в период войны с Японией сблизился с коммунистами и, по словам Мао Цзэдуна, «активно противостоял японским захватчикам». Он погиб в 1948 г. в результате несчастного случая на борту пассажирского парохода «Победа» в море недалеко от Ялты, направляясь на конференцию с участием китайских коммунистов. (Примеч. ред.)

Вернуться

45

М.М. Бородин (Грузенберг) действительно избежал расстрела в 1930– 1940-х, занимая высокие посты. В 1932–1934 гг. он был заместителем директора ТАСС, с 1932 г. – главным редактором англоязычной газеты «Московские новости» («Moscow News»), а в 1941–1949 гг. главный редактор Совинформбюро. Был арестован в 1949 г. в ходе кампании по борьбе с «космополитами». Умер 29 мая 1951 г. в Лефортовской тюрьме во время следствия. (Примеч. ред.)

Вернуться

46

Подобная трактовка событий – оценка, принадлежащая автору книги, и представляется спорной. (Примеч. ред.)

Вернуться

47

Набутаро Кавасимо. Экономические предпосылки китайского инцидента // Восточное обозрение (Дайрен). 1941. Кн. III. С. 23.

Вернуться

48

Сеттльмент (от англ, settlement – поселение) – обособленные кварталы в центре некоторых крупных городов Китая в XIX – начале XX в., сдаваемые в аренду иностранным государствам. (Примеч. ред.)

Вернуться

49

Мост Марко Поло (Лугоу) над рекой Юндинхэ находится в южном пригороде Пекина Фэнтай. (Примеч. ред.)

Вернуться

50

Партия Гоминьдан была основана на трех принципах (именовавшихся «принципы Сунь Ятсена»): демократия, народное благополучие, национальность, и коммунисты в периоды поддержки партии Гоминьдан вынуждены были полностью разделять эти принципы. (Примеч. ред.)

Вернуться

51

The Strategy and Tactics of World Communism / Committee of Foreign Affairs. Washington: US Government Printing Office, 1949. P. 24.

Вернуться

52

Иосаку Накаясу. Гоминьдан и Компартия при новой мировой обстановке. // Восточное обозрение (Дайрен). 1941. Кн. VII. С. 24.

Вернуться

53

Канчини Хатано. Борьба между Гоминьданом и Компартией в Китае // Восточное обозрение (Дайрен). 1941. Кн. VII. С. 38.

Вернуться

54

Андаманские острова – архипелаг в Индийском океане между Индией и Мьянмой. В настоящее время является частью индийской союзной территории Андаманские и Никобарские острова. В 1789 г. архипелаг был завоеван англичанами. Во время Второй мировой войны острова были захвачены Японией. Управлялись коллаборационистским прояпонским правительством Свободной Индии (1943–1945). После войны они стали частью Индии, с 1950 г. – союзной территорией Андаманские и Никобарские острова. (Примеч. ред.)

Вернуться

55

В старинной японской литературе раса Ямато и Вадзин – основная этническая группа Японии, так называемые «чистокровные» японцы. (Примеч. ред.)

Вернуться

56

Токийская конференция представителей правительства по вопросу о политике в Китае. 1927. 7 июля.

Вернуться

57

Квантунский полуостров известен также как Гуаньдун. (Примеч. ред.)

Вернуться

58

«Содружество наций». (Примеч. ред.)

Вернуться

59

Лишин А. Пути государственного и культурного развития Маньчжурии // Восточное обозрение (Дайрен). 1940. Кн. II. С. 58.

Вернуться

60

Великая война – так в императорской России, Белой армии и русских эмигрантских кругах называли Первую мировую войну. (Примеч. ред.)

Вернуться

61

Vespa A. Secret Agent Of Japan. A Handbook to Japanese Imperialism. London: Gollancz, 1938.

Вернуться

62

Мюнхенское соглашение (Мюнхенский сговор) – соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Италией, подписанное в Мюнхене в ночь с 29 на 30 сентября 1938 г. рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером, премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуаром Даладье и премьер-министром Италии Бенито Муссолини. Соглашение предусматривало, что Чехословакия в течение 10 дней освободит и уступит Германии Судетскую область. Под давлением Польши и Венгрии к соглашению были также добавлены приложения, требующие от Чехословакии скорейшего урегулирования территориальных споров с данными странами. (Примеч. ред.)

Вернуться

63

Тэцудзи Када. Теория единого блока в Восточной Азии // Восточное обозрение (Харбин-Дайрен). 1939. Кн. I. С. 35–41.

Вернуться

64

Сато Наотакэ. Будущее Японии и Китая // Восточное обозрение (Харбин-Дайрен). 1939. Кн. I. С. И.

Вернуться

65

Сузуки Тоомин. Роль Японии в Азии // Восточное обозрение (Дайрен). 1940. Кн. IV. С. 13.

Вернуться

66

Заявление Рензо Савада, вице-министра иностранных дел Японии, от 5 сентября 1939 г.

Вернуться

67

Ногути Ёнэдзиро. Письма к Рабиндранату Тагору // Восточное обозрение (Дайрен). 1940. Кн. III. С. 54–82.

Вернуться

68

Мулик М. Тагор – поэт и пророк Индии // Ниппон Таймс (Токио). 1954. 8 мая.

Вернуться

69

В настоящее время Вьетнам. (Примеч. ред.)

Вернуться

70

Агапов Е. Рождение нового Китая // Восточное обозрение (Дайрен). 1940. Кн. III. С. 36.

Вернуться

71

Macao Морита. Ван Цзинвэй и его идеи // Восточное обозрение (Дайрен). 1940. Кн. III. С. 92.

Вернуться