Елена Первушина
Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие

© Первушина Е.В., 2026

© «Центрполиграф», 2026

Предисловие

В этой книге вы познакомитесь с «второстепенными» русскими поэтами и прозаиками по фамилиям: Пушкин, Тютчев, Толстой, Достоевская и Чехов, все они – родственники великих писателей и поэтов. И сами писали стихи и прозу.

С одной стороны, родство с великими помогало – они видели, как создаются литературные произведения, что они не спускаются с небес в готовом виде, а появляются лишь как смутная идея и требуют для своего воплощения немалого труда. С другой стороны, они не могли не сознавать, что живут в тени гения, что навсегда останутся дядей, сыном, дочерью или братом «того самого». Казалось бы, одно это должно отбить у них охоту браться за перо и становиться мишенью для любителей нелестных сравнений. И все же они писали, видимо, потому, что идеи и образы, приходившие им в голову, были сильнее смущения, скромности и рассудительной осторожности. Удалось ли им сказать свое слово? Давайте это узнаем!

Глава 1
«Вы дядя мой и на Парнасе!» – Василий Львович Пушкин

В гости к Пушкиным

Многое о человеке может рассказать его дом, обстановка в комнатах, об ученом, писателе или поэте – его библиотека. Поэтому хорошо, что у нас есть возможность побывать в гостях у Василия Львовича Пушкина в его московском доме.

Если вы выйдете в Москве на станции метро «Бауманская» и пойдете на запад, по Спартаковской улице, то словно будете путешествовать в машине времени. Прежде всего, на вашем пути окажется современный торговый центр, далее, по левую руку, – особняк XIX века, в котором с 1930 года находится Московский театр кукол. На противоположной стороне улицы – многоэтажный кирпичный дом, построенный в середине XX века. Дальше – Богоявленский кафедральный собор на Елоховской площади. В XIV–XVII веках на территории современных Елоховской площади и улиц Спартаковской и Старой Басманной располагалось село Елохово, вошедшее в состав Москвы к концу XVIII века. Собор построен в 1835–1845 годах по проекту архитектора Евграфа Тюрина в стиле классицизма. Прежде на его месте стояла деревянная, затем каменная церковь подмосковного села Елохово.

Продолжая свой путь по Спартаковской улице, вы пройдете мимо памятника Н. Бауману в центре небольшого сквера. Далее – по правую руку увидите Библиотеку-читальню имени А.С. Пушкина в бывшей усадьбе Мухиных, построенной в начале XIX века. Это одна из городских усадеб, которыми так славилась Москва в XVIII и XIX веках. Состоятельные москвичи, проживая во втором по значению городе страны, вели, по сути, жизнь деревенскую, какую можно увидеть на картине Василия Поленова «Московский дворик», написанной в 1878 году.

Если петербуржцы почитали за счастье снять квартиру или, как Пушкины в доме княгини Волконской на Мойке, целый бельэтаж, то в распоряжении москвичей были не только особняки, выходившие на «красную линию», и дворы со службами, но и фруктовые сады, огороды, скотные дворы – все, что строилось в сельских усадьбах для удобства проживающих. В таких частных садах росло несколько яблонь и кустов крыжовника, смородины, черемухи. Прихотливо изогнутые дорожки огибали пруд и сходились к беседке на холме. Перед домом разбивали клумбы, сажали цветущие кустарники. Ранней весной распускались белые и желтые нарциссы, лиловые фиалки и алые тюльпаны. Позже – сирень, маргаритки, пионы, жасмин, душистый горошек, резеда и розы в розариях. В прудах плавали ручные карпы, стерляди. На птичнике жили куры, утки, гуси. Такой была в XVIII веке усадьба вице-губернатора Москвы Тимофея Ивановича Чонжина, в которой в 1912 году разместилась Городская бесплатная библиотека-читальня имени А.С. Пушкина.

Еще несколько домов – то XIX, то XX веков, а далее Спартаковская улица приведет вас на угол, где сходятся Старая и Новая Басманные улицы.

Старая Басманная улица до 1730 года называлась просто Басманной, а раньше, в XVII веке, одной из улиц Басманной слободы.

В словаре В.И. Даля читаем: «Басман м. стар, (от веса, татарск. батман? шведск. безмен?) – дворцовый или казенный хлеб; басманник – житель московской Басманной слободы, дворцовый пекарь, хлебник».

По другой версии, здесь селились чеканщики по металлу. В любом случае это была одна из ремесленных слобод, жители которой обслуживали нужды столицы и царского двора. В конце XVII века здесь стали жить офицеры первых петровских полков, и район стал называться Новой солдатской, или Капитанской, или просто Новой Басманной слободой. В следующем, XVIII веке здесь строили свои дома и усадьбы купцы, офицеры, московские дворяне, которые были прихожанами двух церквей – храма Никиты Мученика на Старой Басманной и храма Апостолов Петра и Павла в Басманной слободе. В середине XVII века проложили вторую улицу, позже получившую название Новая Басманная.

В XIX веке здесь находился дом дальних родственников – Мусиных-Пушкиных – типичная московская усадьба. Софья Васильевна Мещерская (урожд. Мусина-Пушкина) вспоминает: «Дом стоял особняком на маленькой площади (Разгуляй), в конце двух Басманных, и был огромный трехэтажный; в нижнем этаже, где мы жили, стены имели два аршина толщины. К нему примыкал большой сад, в котором протекала быстрая речка Чончера, посреди сада был довольно большой и чистый пруд с островом. Далее лежали огороды с парниками, а вообще под усадьбой считалось 7 десятин».

А мы с вами, минуя памятник Бауманским ополченцам, установленный в XX веке, продолжаем свой путь по Старой Басманной и оказываемся рядом с еще одной городской усадьбой с интересной историей. Зайдем во двор и словно снова отправимся на машине времени в прошлое.

* * *

Впрочем, наше погружение будет не очень глубоким. Сначала мы отправимся в 1820 год, когда построили этот одноэтажный деревянный дом на каменном фундаменте, принадлежавший титулярной советнице Пелагее Васильевне Кетчер. Затем «перескочим» еще на четыре года вперед, в 1824 год, когда дом в Старой Басманной, в приходе Никиты Мученика, под № 128 снял коллежский асессор Василий Львович Пушкин. Его уже знаменитому племяннику в то время исполнилось 25 лет. Он окончил Лицей (куда на приемные экзамены его возил дядя), успел послужить в Петербурге, в Коллегии иностранных дел, отправиться в южную ссылку, и сейчас сослан под надзор отца в село Михайловское. Он сможет приехать в Москву лишь спустя два года.

А пока его дядя обживается на новом месте.

В XIX веке это очень уютный маленький дом. Правда, не слишком презентабельный и, скажем честно, тесноватый. Все Пушкины после войны 1812 года не были богачами, все пытались тем или иным способом выбиться из бедности и хотя бы вести жизнь, достойную дворянина, не говоря уже о том, чтобы поддерживать славу старинного рода. Им это удавалось, но с трудом. Правда, Василий Львович, в отличие от брата, не был женат, что сокращало расходы. (Позже его племянник, женившись, жаловался, что думал, будто его расходы возрастут вдвое, а вышло – вчетверо.) Но он был настоящим московским хлебосолом, да и к тому же гурманом, ценителем французской кухни. Повара-француза он себе позволить не мог и пользовался услугами крепостного повара Василия (по-домашнему – Базиля). Но на продукты для французских обедов и на французские вина приходилось тратиться. Кроме Базиля, у Василия Львовича служили камердинер Игнатий Хитров, как и хозяин, писавший стихи, лакеи и «дворовые девушки».

Гостиная и столовая могут много рассказать о вкусах хозяина, о тех гостях, которые приходили к нему. Но, конечно, лучше всего память о писателе хранит его кабинет. Здесь над письменным столом висят портреты членов семьи, в книжных шкафах – труды Общества любителей российской словесности при Московском Императорском университете, одним из учредителей которого являлся Пушкин-старший, книги, привезенные Василием Львовичем из Парижа. На столе – позолоченная чернильница с фигуркой играющего мальчика и пресс-папье. Рядом со столом – высокий кенкет, или Аргандова лампа, – модная новинка конца XVIII века, названная так по имени фабриканта Эме Арганда. Вот как описывает ее устройство «Словарь Брокгауза и Эфрона»: «Лампы с круговой полой внутри светильней. Арганд в 1783 году так устроил ламповую горелку, что воздух, который в обыкновенных, не полых светильнях, имеет доступ только снаружи, может проходить через середину, то есть внутри трубкообразной светильни, вследствие чего достигается полное сгорание горючих газов и паров осветительного материала». И добавляет, что их также называли астральными лампами или лампами-звездами. «Это название должно было указывать на необыкновенно яркий свет ламп этого рода».

Над жилым этажом надстроили низкие антресоли, где в 1826 году будет жить несколько дней приехавший из деревни Александр Сергеевич. Он частенько ссорился с отцом и искал спасения от семейных неурядиц в доме дяди. И тот всегда был рад племяннику и гордился его растущей славой, которая очень быстро затмила поэтическую славу Пушкина-старшего…

Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари.

Заслуженно ли забыты стихи Василия Львовича? Если нам пришлось выбирать, чье поэтическое наследие сохранить: дяди или племянника, то ответ был бы однозначным. Но, к счастью, нам не нужно делать такой выбор. Стихи Василия Львовича чем-то напоминают его дом – маленький, тесный, неприметный (по сравнению хотя бы с тем домом, где находится сейчас Публичная библиотека имени А.С. Пушкина). Стихи Пушкина-дяди не из тех, что могут поразить, оставить глубокий след в душе, изменить взгляд на мир. Но сам Пушкин-старший из тех людей, о знакомстве с которыми не будешь жалеть.

Пушкины – московские старожилы

Александра Сергеевича Пушкина чрезвычайно занимала родня по матери – Ибрагим Ганнибал, знаменитый «арап Петра Великого», но и родня со стороны отца, которой он очень гордился. Помните?

Понятна мне времен превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней.
Родов дряхлеющих обломок
(И по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин.

Не торговал мой дед блинами,
Не ваксил царских сапогов,
Не пел с придворными дьячками,
В князья не прыгал из хохлов,
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин;
Так мне ли быть аристократом?
Я, слава богу, мещанин.

Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.
Водились Пушкины с царями;
Из них был славен не один,
Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин.

Смирив крамолу и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
Мы к оной руку приложили,
Нас жаловал страдальца сын.
Бывало, нами дорожили;
Бывало… но – я мещанин.

Пушкин не одинок в своем интересе, и дело не в том, что у него были по-настоящему замечательные предки, и даже не в том, что он постепенно, с ходом лет, из лирика становился историком. Поиск глубоких корней своей родословной, стремление «привязать» свой род к замечательным лицам из российской или европейской истории характерны для русской знати (впрочем, вернее сказать, для любой знати).

В допетровские времена среди московских бояр и дворян было распространено «местничество» – система распределения должностей в зависимости от знатности рода. С местничеством боролся старший брат Петра I – Федор Алексеевич. Именно при нем сожжены так называемые «разрядные книги», в которых с конца XV века отмечались ежегодные назначения служилых людей на военную, гражданскую и придворную службу. Так были уничтожены документы, опираясь на которые бояре могли обосновывать свои привилегии. С пережитками местничества боролся сам Петр, выстраивавший жесткую «вертикаль власти», первостепенное значение в которой имели личные заслуги перед царем и отечеством. Правда, он не препятствовал ведению домашних родословных книг и составлению особой книги для записи княжеских и иных честных родов, а также древних родов, представители которых были в посольствах, воеводах и иных знатных посылках. Позже эта книга называлась «Бархатной». Кстати, под соборным деянием об уничтожении местничества стоит подпись одного из Пушкиных. Действительно, многие из них служили при царском дворе, были стольниками или сокольничими, участвовали в военных походах московских царей, назначались на важные посты в провинциях.

В XVIII и XIX веках потомственное дворянство можно «выслужить», поднявшись по лестнице чинов, прописанной в петровской Табели о рангах выше 8-го класса, можно получить вместе с орденом (дворянин «по кресту»). И конечно, старые дворянские и боярские семьи, особенно обедневшие и растерявшие свое влияние, находили утешение в перечислении своих родовитых предков. Не избежали этого и Пушкины, тем более что им действительно было чем гордиться.

* * *

Правда, в судьбе Радши, или Рачи, сражавшегося бок о бок с Александром Невским, много неясного. Автор первого «Жития святого Александра Невского» – его бывший слуга, после смерти князя ставший монахом, перечисляя особо отличившихся в Невской битве дружинников, упоминает: «Шестой – из слуг его, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и окружило его много врагов. Он же от многих ран упал и скончался». И добавляет: «Обо всем этом слышал я от господина своего Александра и от других, кто в то время участвовал в той сече».

В Новгороде Ратмира действительно могли называть Радшей или Рачей. Такое чисто славянское имя не должно смущать крещеного человека, в XII веке еще довольно часто младенец при рождении получал два имени – имя святого покровителя, чей день отмечался поблизости от дня крещения младенца, которое также использовалось при поминании в церкви или при венчании, и «домашнее» имя. И вот оно не обязательно должно упоминаться в святцах. Существует версия, что Александр Сергеевич перепутал двух героев с одним и тем же именем, упоминавшихся в летописи, и что «его» Рача переселился на Русь почти на сто лет раньше и Александру Невскому могли служить лишь его потомки. Среди этих потомков называют имя Таврило (Гаврила?) Олексич: «…он ворвался по сходням на шведский корабль на коне, был сброшен с конем в реку, но сумел выйти на берег и продолжал рубиться со шведскими воинами».

Так или иначе, а в 1686 году тогдашние Пушкины подали в Разрядный приказ родословную роспись, в которой значилось: «При державе великого государя и великого князя Александра Ярославича Невского прииде из немец муж честен именем Радша». Почему новгородский дружинник вдруг стал «немцем»? Видимо, так проще приписать ему благородный статус.

Впрочем, этому свидетельству верил сам Н.М. Карамзин, чей авторитет в вопросах русской истории был тогда непререкаем. Автор 12-томной «Истории государства Российского» и официальный историограф русского императорского двора писал: «Слава Александрова, по свидетельству наших родословных книг, привлекла к нему из чужих земель – особенно из Германии и Пруссии – многих именитых людей, которых потомство доныне существует в России и служит Государству в первейших должностях воинских или гражданских».

Род Пушкиных вписан в «Бархатную книгу», изданную Н.И. Новиковым в 1787 году, а в 1799 году Василий Львович Пушкин получил из Московского архива Коллегии иностранных дел справку, в которой значилось, что «во дни благоверного великого князя Александра Невского приехал из немец муж честен именем Радша (колено I). А у Радши сын Якуп (кол. II). А у Якупа сын Алекса (кол. III). А у Алексы сын Таврило Алексичь (кол. IV). А у Гаврила дети: Иван Морхиня (кол. V) да Акинфей Великой. У Ивана Морхини сын Александр (кол. VI). У Александра дети: Федор Неведомица, Александр Пято, Давыд Казарин, Володимер Холопиво, Григорий Пушка (кол. VII)». Дети этого Григория Пушки и получили фамилию Пушкины.

Справка понадобилась Василию Львовичу для того, чтобы подать в Московское дворянское депутатское собрание прошение о том, чтобы герб рода Пушкиных внесли в Общий гербовник дворянских родов Российской империи. К прошению прилагалось генеалогическое дерево и рисунок родового герба: «Щит трехчастный, разделен горизонтально на две части, а нижняя часть разделена вертикально на две части: в верхней части, в горностаевом поле, на пурпуровой подушке с золотыми кистями, алая бархатная княжеская шапка (служит на память того, что выехавший в Россию из Славянской земли „муж честен“ Радша еще под победоносным знаменем великого князя Александра Невского против неверных воевал).

В нижней части, справа, в голубом поле, изображена в серебряных латах правая рука с мечом, вверх поднятым (древняя Славянская эмблема издавна принята потомками Радши в доказательство происхождения их из Славонии). С левой стороны, в золотом поле, голубой орел с распростертыми крыльями, имеющий в когтях меч и державу голубого цвета. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом, с дворянской на нем короной и тремя страусовыми перьями. Намет: голубой, подложенный золотом».

* * *

В Москве потомки Григория Пушки жили уже в XVI веке, хотя процветала и новгородская ветвь рода. Пушкины служили молодым царям Иоанну и Петру Алексеевичам, прадед Василия Львовича и Сергея Львовича участвовал во Втором Крымском походе князя В.В. Голицына.

Александр Петрович Пушкин (прадед поэта) – солдат лейб-гвардии Преображенского полка – личной гвардии Петра I, Евдокия Ивановна Пушкина (дочь Ивана Михайловича Головина) – с 1721 года жена сержанта гвардии Александра Петровича Пушкина, прабабка поэта Александра Сергеевича Пушкина. Так что Александр Сергеевич мог написать «водились Пушкины с царями», ничуть не погрешив против истины.

Правда, все кончилось семейной трагедией. Как позже напишет Александр Сергеевич в наброске к своей биографии: «Прадед мой Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия зарезав свою жену, находившуюся в родах». Вскоре и сам он умер в заключении. Двоих его детей, сына Льва и дочь Марию, взял на попечение дед со стороны матери – И.М. Головин. В составе наследства, которым он управлял, в частности, было село Болдино Арзамасского уезда, ставшее вотчиной рода Пушкиных.

А вот что Александр Сергеевич рассказывает о своем деде, отце Василия Львовича и Сергея Львовича: «Единственный сын его, Лев Александрович, служил в артиллерии и в 1762 году, во время возмущения, остался верен Петру III. Он был посажен в крепость и выпущен через два года. С тех пор он уже в службу не вступал и жил в Москве и в своих деревнях.

Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды велел он ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась… моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Все это знаю я довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли».

На самом деле Лев Александрович никогда не поддерживал Петра III и не сидел за это в крепости, а с самого начала принял сторону Екатерины, а позже получал от нее милости.

В 1840 году брат Василия Львовича, Сергей, на страницах уже некрасовского «Современника» рассказал свою версию биографии Льва Александровича: «Он был любим, уважаем, почитаем даже теми, которые знали его по одному слуху. Взаимная любовь его к покойной матери моей была примерная. Никто не помнил и не слыхал ни о малейшем отступлении от верности, от должного уважения друг к другу во все продолжение их 30-летнего союза. История о французе и первой жене отца много увеличена. Отец мой никогда не вешал никого. В поступке с французом участвовал родной брат его жены, А.М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием – и то я не выдаю за точную истину. Знаю, что отец мой и в счастливом супружестве с моею матерью с нежностью вспоминал о первой жене своей». Историю же о печальной судьбе первой жены своего отца он и вовсе опровергает: «Кто не знает, что в XVIII столетии таковые тюрьмы не могли существовать в России и Москве? Правительство потерпело бы такое ужасное злоупотребление силы и власти? Родные ее не прибегли бы под защиту законов? После такого жестокого поступка сохранили бы они родственную, дружескую связь с отцом моим?» и т. д.

А что говорят исторические документы? В доме Льва Александровича Пушкина действительно жил и преподавал иностранные языки венецианец, видимо, грек по происхождению, Харлампий (Харалампос) Меркади. Он действительно подал жалобу в суд на то, что Лев Александрович и его шурин Александр Матвеевич Воейков его побили, повесили на конюшне за руки, отвезли в деревню и держали в домашней тюрьме. Причиной стали подозрения в любовной связи учителя и жены Льва Александровича, которые не подтвердились. Суд признал главным инициатором и виновником расправы Воейкова. В формулярном списке Льва Александровича Пушкина говорится, что «за непорядочные побои находящегося у него в службе венецианца Харлампия Меркади был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить».

Мария Воейкова вернулась к мужу, родила ему еще одного – третьего – сына и около 1758 года умерла.

А Лев Александрович, сопровождавший Екатерину на коронацию в Москву, увидел в ее свите Ольгу Чичерину, дочь полковника Василия Ивановича Чичерина. Они понравились друг другу и вскоре обвенчались, соединив немалые капиталы своих семей.

Лев Александрович был владельцем села Болдино и деревень Тимашево, Кистенево в Нижегородской губернии, подмосковных деревень Раково, Семеновское и сельца Синево, а также более трех с половиной тысяч душ и московской усадьбы на Божедомке. Позже, когда ее выставят на продажу, то в описи будут числиться «свой московский двор со всяким в нем каменным и деревянным строением, с садом, оранжереями и во оных со всякими деревьями, с прудом и во оном с рыбою».

В приданое Ольги Васильевны входило 476 душ и 446 четвертей земли в нескольких имениях.

Через два года у Пушкиных родилась первая дочь – Анна. Потом – сын Василий, за ним – Сергей и, наконец, вторая дочь – Елизавета.

В начало жизни

Выйдя в отставку после второй женитьбы, Лев Александрович жил в Болдино, отстраивая и украшая усадьбу. Умер в 1790 году и похоронен в Москве, в Донском монастыре. Трое его сыновей от первой жены избрали военную карьеру.

Василий Львович родился в 1766 году, имя получил по дню памяти священномученика Василия, епископа Амасийского, и был крещен в Троицкой слободе. Будущий поэт «выбрал» очень удачный день для того, чтобы появиться на свет, так как имя его небесного покровителя совпадало с именем деда по матери – Василия Ивановича Чичерина, служившего в Семеновском полку и закончившего военную карьеру в чине полковника и в должности коменданта Полтавы. Так что никаких колебаний в выборе имени просто не могло быть.

Братья получили домашнее образование, впрочем весьма неплохое. «Главным предметом их обучения был, конечно, французский язык, которым братья Пушкины владели в совершенстве. Василий Львович, кроме французского, изучал немецкий, английский, итальянский и латинский языки», – пишет В.И. Саитов в биографическом очерке, прилагавшемся к изданию сочинений В.Л. Пушкина в приложении к журналу «Север» 1893 года.

Он же отмечает светские успехи молодого человека: «По окончании домашнего курса наук В.Л. Пушкин стал появляться в обществе. Благодаря светскому образованию в соединении с природным остроумием и веселым, общительным характером он скоро сделался любимцем московских салонов. Обладая сценическим дарованием и искусством декламации, Василий Львович, будучи еще восемнадцатилетним юношей, участвовал на всех почти любительских спектаклях, отличался на званых вечерах чтением монологов из французских трагедий и с необыкновенною легкостью сочинял французские куплеты».

Французский язык стал языком русских аристократов еще со времен императрицы Елизаветы Петровны. В юности ее прочили за одного из французских принцев. Брак не состоялся, но принцесса, кажется вообще восприимчивая к языкам, выучила французский и ввела моду на него при своем дворе.

Впрочем, далеко не все русские аристократы считали нужным прилежно учить иностранные языки. А вот Пушкины в этом преуспели, и свободное владение французским стало «визитной карточкой» этой семьи. Позже первое стихотворение (точнее – сатира) маленького Александра Пушкина будет написано именно на французском языке, а в Лицее, где учились самые образованные недоросли России, он получит прозвище Француз.

Сам Василий Львович позже в стихотворном послании к брату Сергею опишет их общее детство вполне в духе Просвещения и сентиментализма:

Ты помнишь, как бывало,
Текли часы для нас?
Природой восхищаясь,
Гуляли мы с тобой;
Или полезным чтеньем
Свой просвещали ум;
Или Творцу вселенной
На лирах пели гимн!..
Поэзия святая!
Мы с самых юных лет
Тобою занимались;
Ты услаждала нас…
Или в семействе нашем,
Где царствует любовь,
Играли мы, как дети,
В невинности сердец.

Разумеется, в этом описании нет «ничего личного» – только расхожие клише конца XVIII века, личное – только желание написать такое стихотворение и посвятить его брату. Конечно, Василий Львович с Сергеем Львовичем никаких гимнов не пели и на лирах не бряцали. Но оба писали стихи (Василий – лучше, Сергей – похуже), и оба были, как говорилось тогда, «чувствительными молодыми людьми».

Интересно, что Пушкин-младший в 1823 году напишет схожее послание брату Льву, с которым не был знаком (тот на шесть лет его младше), Александр учился в Лицее и не бывал дома, пока Лев взрослел.

Брат милый, отроком расстался ты со мной —
В разлуке протекли медлительные годы;
Теперь ты юноша – и полною душой
Цветешь для радостей, для света, для свободы.
Какое поприще открыто пред тобой,
Как много для тебя восторгов, наслаждений,
И сладостных забот, и милых заблуждений!
Как часто новый жар твою волнует кровь!
Ты сердце пробуешь в надежде торопливой,
Зовешь, вверяясь им, и дружбу и любовь.

Стихотворение очень похоже, также написано в весьма менторском тоне и состоит из «общих мест». Но оно создано уже по другим канонам – романтизм одержал быструю и решительную победу над сентиментализмом.

А что же Пушкин-старший? Он последовал за модой? Ничуть не бывало! Он, по его собственным словам, «не опасаясь гнева модных романтиков», предпочитал Мольера – Гёте и Расина – Шиллеру. Почти в то же время (а точнее, в 1824 г.) напишет стихотворение «К Л.С. Пушкину», и вот как оно будет звучать:

Благодарю тебя, племянник мой любезный,
Что вспомнил, наконец, о дяде ты своем;
Он пресмыкается еще в юдоли слезной
И часто с думою беседует вдвоем.
Не веселят меня веселые столицы,
Ни Пресненски пруды, ни славный новый сад,
Где можно есть бифштекс, пить с ромом лимонад
И где встречаются и дамы, и девицы.
В Московском клубе я, что Английским зовут,
Читаю иногда Булгарина и Греча.
Картежная идет ужасная пусть сеча,
Мне нужды нет: рублей мне карты не дают,
И в экарте[1] играть я вовсе не умею;
К театру, признаюсь, охоту я имею,
Но езжу в месяц раз: живу я далеко;
Мне в креслах холодно, а в ложах высоко.
Ришар[2] и Гюллень-Сор[3] приводят в восхищенье
Всех здешних зрителей искусством ног своих;
Воронина мила; люблю я видеть их,
Люблю прелестное Римлянок слышать пенье,
Люблю отличную их ловкость и игру;
Но мне, подагрику, разъезд[4] не по нутру,
И два часа в сенях кареты дожидаться
Нет сил… и от забав мне должно отказаться!
Итак, мой милый друг, ты видишь, дядя твой
Отшельником живет в столице знаменитой,
Но я не жалуюсь, друзьями не забытой.
Наш русский Лафонтен[5] и Вяземский[6] со мной
В свободные часы делят уединенье;
Еще отрада есть – поэзия и чтенье.
Благодарю судьбу: я с самых юных лет
Любил изящное, и часто от сует,
От шума светского я в тишине скрывался,
Учился и читал, и сердцем наслаждался;
Любил писать стихи, но зависти не знал;
Прямой талант в других я вечно уважал,
И лишь нелепостей был искренний гонитель:
Я не щадил невежд и скаредных писцов;
Что делать! И теперь я всем сказать готов:
Фирс добрый человек, но глупый сочинитель.

Конечно, тональность совсем другая. Это одно из тех шутливых дружеских посланий, которые особенно любил Василий Львович и которые особенно ему удавались. И даже капелька нравоучения, «минутка саморекламы» (в послании дяди племяннику) их не портили. Но ясно видно, что Пушкин-старший душой еще остался в XVIII веке, он мыслит и чувствует так, как было модно мыслить и чувствовать во времена его молодости.

Вернемся же вместе с ним в XVIII век!

Годы взросления

Василий Львович и Сергей Львович, так же как и многие молодые дворяне XVIII века, начинали свою взрослую жизнь со службы в гвардейских полках. Точнее, в лейб-гвардии Измайловском полку. Им суждено испытать все радости той жизни, о которой мечтал Петруша Гринев. Помните? «…Трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого».

Правда, Василия Львовича зачислили на военную службу не «во чреве матери», как Гринева, а в семилетием возрасте, зато сразу в Измайловский полк. В 1777 году оба брата, все еще жившие в Москве, на Божедомке, одновременно получили чин сержанта. И только в 1790 году после смерти отца отправились в Петербург, где через год пожалованы первым офицерским чином прапорщика.

Если Александру Сергеевичу суждено родиться в 1799 году, на стыке двух веков, пережить величайший триумф России – победу в войне 1812 года, – будучи еще подростком; далее наблюдать крах надежд на реформы Александра I, страшную участь декабристов и постепенное «замерзание» России при Николае I, то юность его дяди подарила совсем другие впечатления.

Если для Александра Сергеевича Екатерина II – персонаж его исторического романа в стиле Вальтера Скотта («Капитанская дочка»), то для Пушкина-дяди она его современница. Он родился спустя четыре года после того, когда она взошла на престол, и первые тридцать лет его жизни пришлись на ее царствование.

Это золотые годы для русской знати, те, о которых она будет вспоминать с ностальгией последующие сто лет. Императрица оказалась на троне не по праву, а после дворцового переворота и убийства законного государя, и поначалу ей приходилось всячески задабривать знать и гвардию, которые являлись ее единственной поддержкой, а они быстро поняли, что благоволение новой правительницы обеспечит им путь наверх.

Московский свет, где блистали Василий Львович и Сергей Львович, был тем самым, о котором так ностальгически вспоминает Фамусов в «Горе от ума». Помните?

Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
Учились бы, на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя,
Максим Петрович: он не то на серебре,
На золоте едал; сто человек к услугам;
Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;
Век при дворе, да при каком дворе!
Тогда не то, что ныне,
При государыне служил Екатерине.
А в те поры все важны! в сорок пуд…
Раскланяйся – тупеем не кивнут.
Вельможа в случае – тем паче,
Не как другой, и пил, и ел иначе.
А дядя! что твой князь? что граф?
Сурьезный взгляд, надменный нрав.
Когда же надо подслужиться,
И он сгибался вперегиб:
На куртаге ему случилось обступиться;
Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;
Старик заохал, голос хрипкой;
Был высочайшею пожалован улыбкой;
Изволили смеяться; как же он?
Привстал, оправился, хотел отдать поклон,
Упал вдругoрядь – уж нарочно, —
А хохот пуще, он и в третий так же точно.
А? Как по-вашему? по-нашему – смышлен.
Упал он больно, встал здорово.
Зато, бывало, в вист кто чаще приглашен?
Кто слышит при дворе приветливое слово?
Максим Петрович! Кто пред всеми знал почет?
Максим Петрович! Шутка!
В чины выводит кто и пенсии дает?
Максим Петрович. Да! Вы, нынешние, – ну-тка!

Это время пышных придворных торжеств, напоминавших о праздниках дщери Петровой Елизаветы, время, когда берега Невы одевались в гранит, но одновременно расширялись и границы России за счет присоединения Калмыцкого ханства (1771), Белоруссии (1772, 1793), Осетии (1774), Курильских островов (1779), Крыма (1783), Курляндии, Литвы и Западной Волыни (1795).

Золотой век Екатерины отнюдь не был мирным, на него пришлось не только восстание Пугачева, описанное Пушкиным-младшим в «Капитанский дочке» (1773–1775), Русско-турецкие войны (1768–1774 и 1787–1791), где совершал свои подвиги Суворов, новая Русско-шведская война (1788–1790), когда петербуржцы готовились защищать Северную столицу от вековечных соседей и «заклятых друзей».

А еще это время, когда Москва пережила эпидемию… чумы. Это случилось в 1771 году. Чуму привезли с юга, с полей сражений Русско-турецкой войны. Она пришла в Москву вместе с вернувшимися солдатами, а также с прибывшими в город товарами и добычей. По одной из версий, источником заражения стали шерсть и шелк, привезенные на московские мануфактуры торговцами из Турции.

И очень скоро в день уже умирало около тысячи человек. Люди искали виноватых в смерти их родных и набрасывались на всех, кто стоял на их пути. Городские власти стремились покинуть город, и скоро начались беспорядки. 15 сентября 1771 года толпа ворвалась в Чудов монастырь в Кремле и разграбила его, а 16 сентября в Донском монастыре архиепископ Амбросий распорядился запечатать короб для приношений Боголюбской иконе Божией Матери, а саму икону убрать в церковь Кира и Иоанна, мера совершенно правильная. К иконе собирались толпы народа, надеющегося на защиту и исцеление, но скопление людей только ускоряло распространение инфекции. Молящихся возмутило то, что у них отбирают чудотворную икону, которая казалась им единственной надеждой на спасение, и Амбросия убила разгневанная толпа. В Москве начался чумной бунт, генерал-губернатор Петр Семенович Салтыков бежал из охваченного эпидемией города.

Тогда императрица послала в Москву Григория Орлова «с полною мочию» (то есть с большими полномочиями) для борьбы с болезнью.

Орлов не был врачом; он обратился за советом к московским медикам, поставив перед ними следующие вопросы: «Умножающаяся в Москве смертоносная болезнь та ли, что называется моровою язвою? Чрез воздух ли ею люди заражаются или от прикосновения к зараженному? Какие суть средства надежнейшие к предохранению от оной? Есть ли и какие способы ко уврачеванию зараженных?»

Ему ответили, что да, в Москве свирепствует моровая язва, что нужно, прежде всего, запретить въезд в зараженный город людей и выезд из него, чтобы остановить распространение чумы в стране.

Внутри города также надо стараться оградить здоровых от больных, а далее – по мере возможности облегчать состояние больных, обеспечивать их водой, пищей и жаропонижающими средствами и уповать на силу натуры – эффективных антибиотиков, способных убивать возбудителя чумы, тогда еще не существовало, они появятся только через двести лет.

Город разделили на 27 участков, на территории которых производился учет и изоляция больных, а также вывоз умерших. Были открыты новые бани, обветшавшие дома сносили, крыс и мышей, разносчиков чумной заразы, истребляли. В город организовали подвоз пищи и чистой воды.

Орлов приказал открыть новые карантины, создать специализированные изолированные инфекционные больницы, увеличить число больниц общих практик и поднять жалованье докторам. Он установил денежное вознаграждение выписываемым из больниц (женатым – по 10 рублей, холостым – по 5 рублей), после чего москвичи стали добровольно отправлять заболевших на лечение. По приказу Орлова архиепископа Амбросия торжественно погребли 4 октября в Донском монастыре в Москве, в Малом соборе. Осенью эпидемия чумы пошла на убыль, и в ноябре Екатерина II вызвала Орлова обратно в Петербург. В память о борьбе Орлова с чумой Екатерина вручила ему именную медаль «За избавление Москвы от язвы в 1771 году» с надписью «Такового сына Россия имеет», впоследствии отчеканена еще одна именная медаль с надписью «Россия таковых сынов в себе имеет», а также воздвигнуты мраморные ворота в виде триумфальной арки в Царском Селе на дороге в имение Орлова – Гатчину. А через восемь лет, 28 июня 1779 года, Екатерина II подписала указ о строительстве первого московского водопровода, который обеспечивал жителей города чистой водой.

Оба брата Пушкиных благополучно пережили эти страшные дни и продолжали расти в кругу семьи, потом блистать в московском свете, где было полно старых знакомых их отца и матери, которые ласково принимали молодых людей.

В 1790 году скончался Лев Александрович, и вскоре его сыновьям пришлось уезжать в Петербург, в свой полк.

* * *

Жаль, но о годах службы юных Пушкиных в Петербурге почти не осталось воспоминаний. Кроме разве что свидетельств об их переводе из чина в чин. В 1796 году в звании гвардии поручика Василий ушел в отставку, а брат Сергей прослужил еще год и дослужился до майора.

Но, надо думать, что молодые люди отдали должное столичной светской жизни и что Василий Львович не забывал кропать стихи и прозу. Есть лишь небольшой отрывок под многообещающим названием «Любовь первого возраста», который написан в 1813 году во время пребывания Василия Львовича в Нижнем Новгороде и вышел двумя годами позже в альманахе «Российский музеум».

Повесть, как и должно, посвящена нежной любви юноши к прекрасной москвичке, имя которой он скрывает под псевдонимом Зюльмея. Молодой москвич пишет, какое впечатление на него произвела Северная столица: «Я получил чин гвардейского офицера; но вместо приятной надежды возвратиться в Москву принял наложенную на меня должность, которая не позволяла мне оставить полк свой. Великая Екатерина, которой все царствование было беспрерывным торжеством, любила торжества и праздники, и столица праздновала мир[7] со всеми возможными увеселениями. Только и говорили о парадах, иллюминациях, балах и фейерверках. Рассеяние мешало мыслям моим заниматься Зюльмеею; я тосковал об ней и в свободные минуты писал страстные к ней письма, которые, правда, оставались всегда в моем кабинете, но которые читал я с восторгом брату, единственному поверенному моего сердца.

Потом, пустившись в блистательность общества, я стал не так робок и начал приобретать ту светскость, которой только научаются, можно сказать, в обращении с знатными и придворными. Всегда любил я поэзию и всегда ею занимался. Граф Стр*, князь Бел***, графы Сег* и Коб***, княгиня Д*** и графиня Ш*** читали стихи мои с обязательным снисхождением и позволяли мне участвовать в их забавах. Тогда в обыкновении были благородные спектакли. Я играл комедию с лучшими актерами, каких могло только произвести хорошее общество. Это образовало мой вкус и научило меня с приятностью изъясняться. Но сердце мое пылало любовью к Зюльмее, и когда встречал я прекрасную, ловкую и любезную женщину, то всегда сравнивал с тою, которая совершенно владела мною.

Таким образом протекли два года».

* * *

Из знакомств молодого поэта важнейшими стали знакомства с Николаем Михайловичем Карамзиным и Гавриилом Романовичем Державиным. Карамзин как раз вернулся из путешествия по Европе и уже прославился как автор «Писем русского путешественника». После поездки он осел в Москве, где начал издавать литературный «Московский журнал», в котором напечатал свою повесть «Бедная Лиза», мгновенно ставшую знаменитой. Державин также находился в зените своей славы, жил в Петербурге в городской усадьбе на Фонтанке и занимал должность кабинет-секретаря Екатерины II «у принятия прошений».

Тогда же состоялся литературный дебют Василия Львовича – в № 11 журнала «Санкт-Петербургский Меркурий» за 1793 год было напечатано стихотворение «К Камину». Стихотворение весьма примечательное. Вот как оно начинается:

Любезный мой Камин, товарищ дорогой,
Как счастлив, весел я, сидя перед тобой!
Я мира суету и гордость забываю,
Когда, мой милый друг, с тобою рассуждаю;
Что в сердце я храню, я знаю то один;
Мне нужды нет, что я не знатный господин;
Мне нужды нет, что я на балах не бываю
И говорить бон-мо[8] на счет других не знаю;
Бо-монда[9] правила не чту я за закон,
И лишь по имени известен мне бостон.
Обедов не ищу, незнаем я, но волен;
О, милый мой Камин, как я живу доволен.
Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу,
Свободой, тишиной, спокойствием дышу.
Пусть Глупомотов всем именье расточает
И рослых дураков в гусары наряжает;
Какая нужда мне, что он развратный мот!
Безмозглов пусть спесив. Но что он? Глупый скот,
Который, свой язык природный презирая,
В атласных шлафроках блаженство почитая,
Как кукла рядится, любуется собой,
Мня в плен ловить сердца французской головой.
Он, бюстов накупив и чайных два сервиза,
Желает роль играть парижского маркиза;
А господин маркиз, того коль не забыл,
Шесть месяцев назад здесь вахмистром служил.
Пусть он дурачится! Нет нужды в том нимало:
Здесь много дураков и будет и бывало…

Пожалуй, не сразу догадаешься, кому принадлежат эти строки. Их вполне мог бы написать не молодой гвардейский офицер, а умудренный жизнью Державин. В самом деле, в поэзии Державина легко найти схожие настроения. Вот, к примеру, стихотворение 1798 года «На счастье»:

<..>
В те дни и времена чудесны
Твой взор и на меня всеместный
Простри, о над царями царь!
Простри и удостой усмешкой
Презренную тобою тварь;
И если я не создан пешкой,
Валяться не рожден в пыли,
Прошу тебя моим быть другом;
Песчинка может быть жемчугом,
Погладь меня и потрепли.

Бывало, ты меня к боярам
В любовь введешь: беру все даром,
На вексель, в долг без платежа;
Судьи, дьяки и прокуроры,
В передней про себя брюзжа,
Умильные мне мещут взоры
И жаждут слова моего,
А я всех мимо по паркету
Бегу, нос вздернув, к кабинету,
И в грош не ставлю никого.

Бывало, под чужим нарядом
С красоткой чернобровой рядом
Иль с беленькой, сидя со мной,
Ты в шашки, то в картеж играешь;
Прекрасною твоей рукой
Туза червонного вскрываешь,
Сердечный твой тем кажешь взгляд;
Я к крале короля бросаю,
И ферзь к ладье я придвигаю,
Даю марьяж иль шах и мат.

Бывало, милые науки
И Музы, простирая руки,
Позавтракать ко мне придут
И все мое усядут ложе;
А я, свирель настроя тут,
С их каждой лирой то же, то же
Играю, что вчерась играл.
Согласна трель! взаимны тоны!
Восторг всех чувств! За вас короны
Тогда бы взять не пожелал.

А ныне пятьдесят мне било;
Полет свой Счастье пременило,
Без лат я Горе-богатырь;
Прекрасный пол меня лишь бесит,
Амур без перьев – нетопырь,
Едва вспорхнет, и нос повесит.
Сокрылся и в игре мой клад;
Не страстны мной, как прежде, Музы;
Бояра понадули пузы,
И я у всех стал виноват.
<..>
Увы! еще ты не внимаешь,
О Счастие! моей мольбе,
Мои обеты презираешь —
Знать, неугоден я тебе.
Но на софах ли ты пуховых,
В тенях ли миртовых, лавровых,
Иль в золотой живешь стране —
Внемли, шепни твоим любимцам,
Вельможам, королям и принцам:
Спокойствие мое во мне!

Разница лишь в том, что для Державина стоический вывод «спокойствие мое – во мне» – это итог многолетней (и отнюдь не безуспешной и не бессмысленной) борьбы с превратностями судьбы, а поэт следующего поколения, Василий Львович Пушкин, с этого начинает.

После Екатерины. Снова Москва

Эпоха закончилась со смертью императрицы Екатерины II осенью 1796 года. Новый император – Павел – давно и не без основания сетовал на то, что его мать распустила гвардейских офицеров. Приняв бразды правления, он установил жесткую дисциплину и прежде всего в гвардии. Что впоследствии закончилось для него плохо, но речь не об этом. Братья Пушкины очень своевременно ушли в отставку и избежали суровости нового императора. Они возвращаются в Москву.

«Я готовился возвратиться в Москву, как вдруг узнал, что Зюльмея вышла за господина Н***. Не могу изъяснить вам той горести и тоски, которые овладели мною. Мать моя и две сестры, которых любил я нежно и которые жили в Москве, ожидали меня с нетерпением, и давно сердце мое желало с ними соединиться. Я увидел их, прижал к своему сердцу и оросил слезами, пролитыми от радости и печали. Меня отпустили на 6 месяцев. Я хотел воспользоваться этим отпуском, чтобы посвятить себя трудам кабинета. Я редко выезжал, ибо страшился встретиться с Зюльмеею. Между тем главнокомандующий давал великолепный бал на случай рождения нынешнего императора. Я поехал на бал, но против воли и с некоторым предчувствием, которое оправдается, как вы увидите. Когда я вошел в танцевальную залу, первая представилась мне Зюльмея, сидящая подле своей матери и пожилого, но здорового человека, который имел в лице остроумие и откровенность. Мне не трудно было узнать в нем господина Н***. Я побледнел, остановился и, чтобы скрыть мое замешательство, сказал несколько незначащих слов одному из моих приятелей, который, по счастью, стоял рядом со мною».

Любовь в сердце несчастного юноши разгорается с новой страстью, он начинает искать новых встреч с Зюльмеей, совсем как Онегин с Татьяной, и тут… Автор обрывает свою повесть, как позже и Пушкин оборвет свой роман на самом интересном месте. В завершение же этой истории Василий Львович пишет: «Если пленительная Зюльмея никогда не существовала, как то вероятно, ибо повесть не есть история, то, по крайней мере, я представил себя таким, каким был в молодости и не перестал, кажется, быть и в теперешних моих летах, когда все мечты исчезают».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Экарте – несложная карточная игра, популярная в первой половине XIX в.

Вернуться

2

Ришар Жозеф – танцовщик, родственник Фелиции Гюллень-Сор, выступавший вместе с ней в Москве.

Вернуться

3

Гюллень-Сор (наст. фам. Ришар) Фелицата (Фелисите) Виржиния – артистка балета, хореограф, педагог. Гюллен – псевдоним отца, Сор – фамилия мужа. В 1823 г. приехала в Москву. До 1839 г. работала в Большом театре: сначала танцовщица и хореограф, позднее педагог.

Вернуться

4

При разъезде гостей из театра или с бала кареты подавались к подъезду одна за другой. Если гостей было много, им приходилось подолгу ждать в фойе, когда подадут их карету. Для подагрика провести около часа на ногах было тяжело, к тому же в холодное время года, стоя перед постоянно открывающимися дверями (а шуба оставалась в карете), легко было подхватить простуду.

Вернуться

5

Иван Андреевич Крылов. С 1812 г. он работал в петербургской Публичной библиотеке, но, конечно, бывал и в Москве.

Вернуться

6

Петр Андреевич Вяземский – русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист и государственный деятель, жил в Москве, был близким другом семьи Пушкиных.

Вернуться

7

Со Швецией, 1790 г.

Вернуться

8

Bon mot – остроумное выражение (фр.).

Вернуться

9

Beau monde – высший свет (фр.).

Вернуться