# Безымянные слуги

Лео Сухов

Лео Сухов – псевдоним российского писателя-фантаста. Представляем первую книгу его цикла «Сломанный мир», написанного в жанре мрачного боевого фэнтези с использованием приёма попаданчества.

Душа героя попадает в иной мир, и он становится ааори, или «нерождённым». Так называют подобных «переселенцев» обитатели этого мира. Души случайных людей пойманы мудрецами и заключены в тела местных жителей. Их задача – защищать мир от изменённых тварей. Ааори – воины, чьи жизни малозначительны для здешнего мира. Им запрещено вспоминать, кем они были, их долг – служить, пока не умрут, искупив грехи. Но что это за грехи, были ли они совершены в действительности и по какой причине каждый из «нерождённых» оказался здесь? Ответы на эти вопросы только предстоит получить. Подробности – в книге.

## Пролог

Как меня зовут, и что такое имя? Я не помню… Ничего не помню. Но умею говорить. Или только думаю, что умею? Передо мной стоит человек в длинном балахоне и с интересом разглядывает мое лицо. Я знаю, что на нём именно балахон. И знаю, что это именно человек. Я даже понимаю, что у него волосы седые и бородка есть. А там, на полу, лежит красивая девушка. Я понимаю, что это девушка и что она красивая… На вид – совсем ещё девочка. А ещё она лысая – абсолютно лысая. И голая… И мертвая… Потому что лежит на спине, раскинув руки. Глаза широко открыты, и в груди – рана, из которой натекло много крови.

– Как тебя зовут? – спрашивает седой человек.

Я честно пытаюсь вспомнить, но не могу. А ещё постоянно кошусь на мертвую девушку.

– Я не знаю…

– Это правильный ответ, – мужчина перехватывает мой взгляд. – А вот она назвала имя. Но вы – безымянные и нерождённые. Вам имя не положено. Кто ты?

– Человек, наверно, – с сомнением отвечаю я, снова покосившись на девушку. Жаль, что она мёртвая, потому что красивая. Не знаю, почему я считаю, что красивые девушки не должны быть мёртвыми.

– Не косись, – мужчина цепко ухватил меня за подбородок и заставил повернуться к нему. – Жить или умереть тебе, решалось на первом вопросе. Так ты – человек?

– Человек… – Должно быть что-то, что помогло бы увидеть мое отражение. Что такое отражение? Это мое изображение на какой-то гладкой поверхности. Это воспоминание даже мелькает где-то глубоко в сознании, но я почему-то уверен – вспоминать нельзя. Скашиваю глаза на девушку, чтобы блик воспоминания не промелькнул в них. Я почти уверен, что в глазах это отражается. Но, поразившись своей смелости, немедленно возвращаю взгляд.

– Хорошо, а сколько тебе лет? – седой смотрит внимательно. Не могу понять, раскусил он меня или нет.

– Я не знаю, – честно отвечаю я.

– Хорошо, – кивает седой. – И последний вопрос: где ты?

– Я не знаю… – совсем тихо говорю я.

Он смотрит так, будто собирается взглядом меня проткнуть. Впрочем, я и ожидаю, что сейчас мне проткнут грудь, как той девушке.

– Отлично, – седой кивает куда-то в сторону. – Тащите его в тельную.

Меня подхватывают под руки и тащат. Мне кажется, что я должен помочь, шевелить ногами, но ноги – не шевелятся. Или я пытаюсь шевелить не ногами. Зрение мутное настолько, что всё как в тумане. Те, кто тащит меня, выпали из фокуса… Наверно, фокуса… Ведь так называется пятачок, где я хоть что-то вижу? Но я, наверно, не скажу этого. И что вспомнил про зеркало – не скажу. Девушка на полу всё ещё стоит перед глазами. Как её звали?

Меня бросают, и я падаю на холодную поверхность. С двух сторон что-то мягкое и теплое. Я пытаюсь оглядеться и понимаю, что лежу тут не один. Тут множество молоденьких девушек и парней. Тела лишены волос и блестят от какой-то влаги. С усилием я поднимаю руку и провожу по себе. Я тоже лысый и весь в такой же слизи. Сил больше ни на что не остается, и я закрываю глаза. Я хочу спать.

## Часть I

### Глава 1

Безымянные – это мы: я, Подруга, Приятель и Дружище. И все остальные, с кем я не знаком. Я – Друг. Но это не имя, а обозначение для своих. Таких друзей тут много. И подруг много, и приятелей, и дружищ, и слабаков, и засранцев. Все получили прозвища во время учебы. Сложно совсем без имен. Но мы недостойны даже номера. Мы – нерождённые и безымянные. И для всего мира мы ещё не родились. Имя нам – «Эй ты!» и никак иначе. Слышишь, что кого-то зовут – оборачиваешься на голос. Если зовут тебя – идёшь узнавать, что понадобилось.

Мы живем в сумрачной пещере, где только мы и наши учителя. Нас кормят впроголодь, нам дают спать совсем немного, нас каждый день погружают с головой в «жгучую слизь», после которой кожа чешется и болит. От слизи у нас не растут волосы. Никакие не растут. Я знаю, потому что одежду нам выдали совсем недавно. А раньше не выдавали вообще – мы же ещё не родились. Мы – нерождённые. Нам так часто повторяют это, что никем другим мы себя и не считаем. Но я видел, как люди старались прикрыть срам. И знаю, что все они помнят, что у человека должна быть одежда. Ну или почти все…

Всё оставшееся после сна и еды время нас заставляют заниматься. У учителей есть имена. Мастер Эовар – седобородый старик, вечно недовольный. За каждую провинность наказывает. Мастер Нарани – высокий и поджарый, с колючими глазами и жесткими руками. Многие уже испытали на себе их жесткость. А ещё есть мастер Плок, он – добрый. Он не наказывает. Но говорит, что нерадивых накажет Порка.

Мастер Эовар заставляет нас зубрить устав аори. Ааори – это те, кем мы станем после Порки. Порка – это наше рождение. Порка – это билет во взрослую жизнь. Но во время Порки многие погибнут. Во всяком случае, так говорит мастер Эовар. Все безымянные ненавидят его всей душой, а душа у нас есть. Потому что есть бездушные, которых мудрецы зовут – не-мёртвые. Но нам про них только упомянули. Мастер Эовар сказал, что про них рассказывают ааори. А нам рассказывали про не-живых. Потому что во время Порки мы встретимся с ними.

Но вообще-то в словах мастера Эовара много интересного. Он рассказывает иногда про небо, про солнце, про город на границе мира людей. Здесь, в пещере, легко забыть о том, что где-то есть небо и солнце. Но там, в глубине памяти, скрываясь и таясь, живут воспоминания о них. А ещё мастер рассказывает про ааори и про то, как они могут стать нори. Но больше про ааори. Про то, как надо обращаться к ааори, рожденным, как вести себя с мастерами, как относиться к ааори, получившим номер – номерным. Как выказывать уважение или неуважение. Это всё безумно интересно… и неправильно. Мне так кажется. Я не знаю, почему.

Мастер Нарани учит нас обращаться с колом. Длинная деревяшка с заострённым концом – вот и всё наше оружие. С ним мы начинаем свою жизнь.

– Вы пыль, – мастер Нарани не смотрит на нас. Он смотрит в стену напротив, обращаясь к пустоте, которой нас и считает. – Пыли недоступны подлые луки и дротики, пыли недоступны благородные мечи и топоры сильных, пыли не положено даже копьё. Но если кто-то из вас дойдёт до Порки – он получит своё первое копьё. Но пока у вас есть кол, и этим колом вы должны превратить свои чурбаны в решето!

Мастер Нарани считает, что учить нас изощрённым приемам боя не нужно. Он заставляет нас колоть чурбаны. У каждого безымянного свой чурбан. Путать – нельзя. Как бы ни пытался мастер Нарани изображать презрение и отводить глаза, но он лучше каждого из нас помнит, кому какой чурбан принадлежит. С первого урока, с первого удара он запомнил каждого из нас. Это заставляет нас восхищаться этим человеком. Но он суров, и это узнали на себе те, кто посмел перепутать чурбан на второй день. Одни перепутали по глупости, другие – из врожденной хитрости, но все они после занятия еле передвигали ногами. Мастер лично вызвал каждого в круг, посыпанный песком – каждый получил тупой шест, и каждый не смог продержаться в круге на ногах больше трёх ударов сердца. За это время мастер Нарани успевал сделать два выпада и один размашистый удар уже по лежачему.

– Каждый из вас думает, что хитёр, быстр и силён, – сказал Нарани, собрав нас после этого показательного избиения. – Каждый из вас считает себя кем-то… Но вы – пыль! И если кому-то из вас суждено заслужить имя, то произойдет это ещё нескоро. Вы будете помнить всё, что необходимо для того, чтобы стать ааори. А кто не запомнит – не доживёт и до Порки.

Мастер Нарани часто говорит через губу, будто бы сплёвывая каждую букву. Его все боятся до дрожи в коленках, но ни разу он не опустился до чрезмерных наказаний, а мы – до чрезмерных проступков. Даже когда двое безымянных – парень и девушка – попытались уединиться ночью в темном коридоре и были пойманы, он был единственным, кто выступал против казни. Двое других мастеров решили иначе. Тогда к нам в пещеры спустились два воина и забили парочку до смерти перед строем.

Есть ещё мастер Плок. Все его считают добрым, но я отлично помню, что он первым потребовал казни той самой парочки. А добрым его считают потому, что на трёх уроках в день у мастера Плока нам надо просто сидеть с закрытыми глазами. Вообще-то нам положено пытаться почувствовать себя, окружающий мир и разлитую в нём мудрость. Но я уже давно выяснил, что почти никто этого не делает. Все просто сидят и расслабляются на его уроках. А ведь мастер Плок сказал ещё на первом уроке, что не будет наказывать никого только потому, что нерадивых накажет Порка. Но кто бы тогда запомнил его слова.

Здесь, в пещерах, нет времени. Только мрак, разгоняемый светом факелов. Я помню, что где-то день сменяется ночью. Иногда в моей голове, когда я пытаюсь уснуть, проносятся воспоминания о голубом небе, пушистых облаках, зеленых травах, сумрачных лесах. Но я прячу эти воспоминания. Мы безымянные – нам запрещено помнить. И следит за этим именно мастер Плок. Он из мудрецов – как тот, первый, с кем я общался в этой своей жизни. В этой жизни, потому что я уверен: у меня была другая жизнь.

Я худой, тощий, уже не подросток – молодой человек. Совершенно лысый, так что даже не знаю, какого цвета у меня волосы. У меня карие глаза, прячущиеся в глубине глазниц. По местным меркам, как нам объяснил мастер Эовар, мы выглядим на 15 сезонов. Но я помню, что это возраст семнадцати-восемнадцати лет. Мои года – они другие. А ещё я помню отражение в зеркале – там я выглядел значительно старше.

Я не знаю, помнит ли кто-нибудь ещё хоть что-то из прошлых жизней. Мы безымянные, и мы должны сами поддерживать порядок. Делиться воспоминаниями здесь не станет никто. Если другой безымянный услышит, что я что-то помню, – то донесёт на меня немедленно. Он получит дополнительную пайку и право получить пузырек целебной мази для Порки. За каждый проступок другого нерождённого можно получить один пузырёк. То же и для тех, кто донесет на безымянных, собравшихся уединиться. То же и для тех, кто расскажет о неуважительном отношении к мастерам. Один парень хвастался, что уже обнаружил с десяток нарушителей правил. Их, этих правил, может, и немного, но нарушать их строжайше запрещено. Нарушил – отправляешься в круг песка против мастера Нарани. Но я помню, что доносить – не очень-то хорошо. Я почему-то уверен, что всё, чему нас учат мастера, отвратительно. Но как же сложно держать это всё в себе и ни с кем не делиться своими мыслями.

Время сна – это такое время, когда мысли мучают тебя сильнее всего, если не удалось сразу уснуть. Мы – безымянные, и мы никогда не высыпаемся. Нам дают спать слишком мало. А напряжение после занятий столь велико, что невозможно сразу расслабиться. А ещё мысли и воспоминания, которые, стоит закрыть глаза, заполняют сознание. Многие безымянные вертятся после того, как ударит гонг, и не могут уснуть. Но постепенно в темноте люди вокруг начинают дышать спокойнее и размереннее. И только я продолжаю пытаться уснуть. Думаю, я всегда засыпаю последним. И короткого периода сна – просто не хватает. Когда звучит утренний гонг, мне кажется, что я только успел сомкнуть глаза. И каждый раз я боюсь уснуть на занятиях мастера Плока…

Гонг.

Встать с утра – тяжелое дело. Особенно, если спал всего несколько часов. Дням уже давно потерян счет, и я готов сорваться и не встать – лишь бы поспать ещё час. Были среди нас и такие, кто не вставал. Чаще срывались мальчики – просто оставались спать после гонга. Когда мы возвращались – их уже не было на своих кроватях, и мы их больше не видели. И почему-то я уверен, что они уже давно мертвы. А я хочу жить. Здесь все хотят жить. Поэтому я заставляю себя открыть глаза и встать, как бы ни хотелось вздремнуть ещё немного.

Я в одной из десяти комнат, где живут нерождённые. В каждой сорок пять трехъярусных кроватей. Пятнадцать кроватей в ряд, три ряда в длинном зале с темными стенами. После каждой побудки я открываю глаза и вижу одну и ту же картину: дежурный поджигает светильники на стенах, обходя комнату. Иногда я сам становлюсь таким дежурным, и тогда с утра я бегу, дрожа от холода, в коридор, чтобы схватить факел у двери. А вечером – тушу факелы при звуке гонга. Забавно, но каждый вечер факела в коридоре нет, а каждое утро – есть. А ещё мои дежурства – это единственный счет дням, который у меня есть. Я дежурил уже шесть раз. И третий круг дежурств уже заканчивается. Значит, я провел в этом месте уже больше девятисот дней. Хотя я про себя называю всё днями, но понимаю, что распорядок может значительно отличаться, и день – не всегда день.

Спрыгнув со второго яруса и привычно увидев красивые ноги Подруги, спавшей прямо надо мной, я иду к умывальникам. Они в комнате напротив: просто несколько труб в стене чуть выше головы, из которых бьёт струя воды. Ледяной воды. От нее сводит руки и перехватывает дыхание. Но где-то в глубине души, на задворках памяти, я откопал правило: умываться нужно каждый день. Вот и умываюсь. Зачерпываю небольшой комок мыльного раствора, тру им лицо, смываю, фыркая от холода и разбрызгивая воду по всему телу. Холодно. Но после такой процедуры холод в коридорах уже не замечаешь. Перетерпеть первые мгновения – и станет тепло.

Рядом появилась Подруга. Приветливо мне улыбнулась. Она тоже приходит умываться каждое утро. Дружище и Приятель – не ходят, смеются над нами и обзывают чистюлями. А мы – умываемся. Это кажется каким-то якорем, который приковывает меня к званию человека, рожденного и настоящего. Почему умывается Подруга – я не знаю. Как не знаю, почему умывается плотный паренек с бледно-серыми глазами. Вот и он. Я ему кивнул, подмечая, что Подруга тоже приветливо ему кивнула. Почти девятьсот дней мы все трое приходим сюда каждое утро.

От умывальников я вышел первым и увидел Дружище и Приятеля. Они стояли в коридоре и ждали. Хмурые, невыспавшиеся, ёжащиеся от сквозняка.

– Идите на завтрак сами. Я догоню, – Подруга выглянула из умывальной и махнула нам.

Она так часто делает в последнее время. Но почему и зачем – мы не спрашиваем. Не принято у нерождённых вопросы задавать. И мы пошли по коридору, куда выливается масса таких же, как мы. Все молодые люди в серых шортах до колен. Девушки – в серых юбках и тонких рубахах. Все тощие, костлявые, лысые. Бррр! Раньше, когда без одежды ходили, ещё хуже было.

Столовая. Длинное помещение. В самом начале в стенах есть окна. Подходишь к такому окну, опускаешь жетон в прорезь – и получаешь миску с похлебкой. Всего жетонов три: можно опустить хоть все сразу, но тогда весь день есть будет нечего. Новые жетоны получаешь вечером. Я, Дружище и Приятель идём вместе. Подмечаю взгляд двоих парней, стоящих у стены. Они все из компании того, с бледными серыми глазами. Всегда стоят и поджидают одиночек – тех, кто себе не подобрал компанию. Отнимают жетоны и получают дополнительную похлебку. Но на двоих-троих уже боятся лезть. И Подругу не трогают – знают, что мы вступимся.

За девятьсот дней мы все остались друг другу чужими. Мы не можем познакомиться, потому что нам нечего про себя рассказывать. Мы не можем чувствовать себя раскованно, потому что все нерождённые должны друг на друга доносить. Только союзы, что сложились с самого начала, держатся в таких условиях, а ещё появляются новые союзы, но уже ради какой-то цели. Похлебку у одиночек отжимать, например.

Кстати о похлебке – это та ещё бурда. Отдает опилками, затхлая и совершенно безвкусная. Попробовав её впервые, я ясно вспомнил, что в «нормальной жизни» к ней даже не притронулся бы. Я не знаю, что такое «нормальная жизнь», но если она есть, то моя нынешняя жизнь – ненормальная точно. И память даже услужливо подсказывает, что я сейчас использовал какую-то «логику». Но именно сейчас я радостно ем свою похлебку, радуясь твердым комочкам – чем их больше, тем сытнее похлебка и тем быстрее перестанет урчать живот.

На еду времени мало. Деревянной ложкой я закидываю в себя похлебку, краем глаза наблюдая, как друзья сероглазого поймали одиночку и оставили без завтрака. А вот и сам сероглазый. Умылся и спешит позавтракать. Почти сразу за ним прибежала Подруга, получила свою порцию и присоединилась к нам. Подмигивает мне и начинает быстро и аккуратно есть. Вот умеют же девушки. Под конец я уже без стеснения отскребаю похлебку со стенок миски. Мне кажется, после меня даже миску мыть не надо – она совсем чистая.

Снова коридор. И снова зал с деревянными чурбанами и заострёнными палками. Посреди зала на возвышении дорожка с высокими корзинами, где набиты колья – старые, новые. Они ломаются, и их меняют. Мастер Нарани всегда восседает на другом конце дорожки – за столом. А по бокам, немного ниже дорожки, земля усыпана толстым слоем песка, в который врыты деревянные чурбаны. Чурбанов 1 350 штук. Именно столько нас было в начале обучения. Большинство уже похожи на обгрызенные поленья. Но есть и те, которые сохраняют почти первоначальный вид. Напоминание о тех, кто не осилил учёбу и пропал.

– Живее, нерождённые, шевелите своими конечностями! – покрикивал на нас Нарани. – Взяли колья и бьём чурбаны. И чтобы сегодня от ваших тренажеров только щепки остались.

Я к этому близок. Я колол и колол свой чурбан, от которого остался жалкий огрызок, по которому уже сложно попадать. Но я не останавливался. Как бы я ни сосредотачивался на этом деле, но в голове проскользнула мысль, что сегодня и мастер какой-то слишком добрый, и пожелание странное. Подозрения укрепились в тот момент, когда два оставшихся мастера вошли в зал и о чем-то начали переговариваться рядом со столом Нарани. Подруга тренируется почти рядом со столом. Вот бы у нее расспросить. Но она не скажет.

В тот день мы кололи чурбаны очень долго. Прошел час, два, три. Удивительно, но нас не понукали, не гнали к мастерам Плоку и Эовару. Мы просто продолжали колоть. Как заведенные. Треск… Какой-то парень хмуро посмотрел на остатки своего чурбана, переломившегося в середине, и растерянно обвел зал взглядом. Нарани подозвал его к себе и указал на стену за своим столом. Снова треск – и новый ученик пошел к стене. Мой чурбан так и не сдался. Он уже превратился в тонкую палку, по которой удавалось попасть один раз из трех – но стойко держался. Как бы ни было обидно, но сломать я его уже не смог. Когда по залу разнесся протяжный удар гонга, у стены стояло около ста человек, а все остальные неудачники оставались на площадке.

– Достаточно! – Нарани остановил тренировку.

Я стоял и смахивал со лба пот. У меня не получилось разбить проклятый чурбан – и это вызывало досаду. Ведь это явно было очень нужно. Вон, даже сероглазый сумел уйти к стене. Я перехватил разочарованный взгляд Подруги – но что случилось, спросить не мог.

– Достаточно, криворукие уроды! – теперь уже мастер Плок. – Время вышло! Те, кто сумел сломать чурбан, завтра поведут вас на Порку. Вы, остальные, отправитесь туда с ними во главе. Идите за нами. Вам выдадут вашу экипировку.

И мы пошли за мастерами. Толпа нерождённых влилась в проход за столом мастера Нарани, в который раньше не входил ни один из нас. Мы шли по длинным коридорам при свете факелов, уже ничего не соображая от усталости. В зале, куда мы попали, стражники раздали всем новую одежду, какие-то мешки, копья с тяжелыми железными наконечникам и маленькие щиты. Каждый ученик получил большую миску с похлебкой. Впервые за последние дни я досыта наелся. Рядом появились Дружище, Приятель и Подруга. Все в одинаковых штанах и рубахах. В голове мелькнуло «из грубой ткани», но я промолчал. Мы не обменивались взглядами и не говорили. Просто ждали.

Всё закончилось быстро и как-то буднично. Нас заставили достать из мешков одеяла – и приказали спать. Я закутался в одеяло и лёг прямо на пол, пытаясь согреться об тела окружающих. И в первый раз за всё время я провалился в сон, только успев закрыть глаза.

### Глава 2

Понятия не имею, сколько мы спали, но проснулся я свежим и бодрым. Замёрз, конечно, но несильно. Зал, где мы находились, уже осветили факелами. Умыться было негде, и пришлось пропустить традицию. Жаль, конечно, но делать нечего. Гонг прозвучал, и нерождённые вокруг поднимались. Мастеров нигде видно не было. В зале оставались только стражники, общение с которыми до этого сводилось только к обмену жестами.

– Старшие десятков, подошли ко мне! – прорычал один из стражников.

К нему потянулись те, кто вчера сумел разбить чурбан. Остальные стражники двинулись к нам и стали распределять между старшими. Я с Приятелем оказался в одном десятке, а Дружище и Подруга оказались в десятке сероглазого. Неприятный всё-таки тип. Десятки получились большие. В нашем – шестнадцать человек. Странно, зачем тогда называют десятком? Хотя мастера в школе говорили, что такое, кажется, может быть у ааори.

У меня старшим оказался парень с гордым горбатым носом и каким-то затравленным взглядом. Я помнил его – не раз и не два оставляли его без завтрака. Один из стражников жестом позвал его за собой.

– Пошли, – зло процедил носатый уже нам и направился за стражником, а мы уныло потянулись следом.

В дальнем конце зала, где мы провели ночь, был ещё один проход. Через сотню шагов он разветвлялся, потом снова разветвлялся и снова. Стражник вёл нас по какому-то одному ему известному пути. Редкие факелы не давали запомнить подробности. Но продолжалось всё недолго. Вскоре стражник остановился и кивнул нам вперёд, в темноту:

– Идите. Ваша задача – пройти долину, найти вход в шахты и пройти их насквозь, – проговорил стражник. – Да не пересечёт ваш путь трещина.

Он развернулся и отправился назад, а мы остались стоять в каменном проходе. Наш старший качнул головой и снова зло, как выплюнул, приказал:

– Пошли.

– Сам и иди, – бросил ему один из бойцов, усмехнувшись. Рядом с ним плечом к плечу встали ещё два парня и две девушки.

– Я – старший, – процедил носатый, зло сощурив глаза. – Вы обязаны мне подчиняться!

– Мы обязаны дойти, – задорно ответила ему одна из восставших девушек. – С тобой или без тебя, никого не волнует.

Какая-то безвыходная ситуация. Старший и ещё пара парней стоят напротив пятерых восставших. А я, Приятель и ещё шестеро бойцов застыли между ними.

– Друг, – Приятель положил мне руку на плечо, – а не пойти ли нам к выходу? Пускай старшие сами между собой разбираются.

Я усмехнулся. Мы вместе двинулись дальше, и за нами потянулись оставшиеся «нейтральные» бойцы.

– Стоять! – заорал наш старший. – Помогите мне!

– Если они не хотят идти с тобой, – проговорила девушка, уходящая с нами, – то просто отпусти их.

– Для нас ты всё ещё старший, – поддержал её Приятель, – но своё старшинство у несогласных ты уж как-нибудь сам утверди.

– Мы вас подождём через сотню шагов, – хмуро бросил я, оглядывая остающихся.

Мы прошли обещанные сто шагов и остановились. Я уселся прямо на землю – некоторые последовали моему примеру, а девушки достали одеяла. Из восьмерых бойцов, сохранивших нейтралитет, девушек было две. Мы сидели и ждали, прислушиваясь к крикам в той стороне, откуда пришли. Я нащупал рукой камень, поднял его и некоторое время пытался понять, зачем он мне нужен. А потом, догадавшись, взял копьё и осмотрел его – заточено копьё было плохо. Я провел камнем вдоль лезвия, стараясь придать ему остроту. «Заточка» – память подсказала, как называется то, что я делал. Остальные остались безучастны к моим стараниям, хотя я надеялся, что моему примеру последует хотя бы Приятель. Но тот глянул презрительно. Откуда это выражение у него в глазах? Что произошло? Я хотел было уточнить у него, но передумал. Похожие взгляды на меня кидали Дружище и Подруга до того, как нас распределили в десятки.

Через некоторое время крики и шум стихли. Мимо с гордым видом прошел повстанец и две девушки – все в крови, с наспех забинтованными ранами. Кажется, на перевязку они пустили одеяла, распоров их на широкие ленты. В руках все восставшие тащили по одной дополнительной сумке. Никто из тех, кто сохранил нейтралитет, за ними не пошел, а они – не звали. Я проводил их взглядом и поднялся на ноги.

– Ты куда? – буркнул один из оставшихся с нами бойцов.

– Пойду проверю, остался у нас старший или нет, – пожал плечами я.

Со мной никто не пошёл. Ну и ладно. На том месте, где разделился отряд, осталось пять трупов и две сумки. В одной в самом деле не хватало одеяла. Запасные копья и щиты бунтари брать не стали, а вот я – взял. Впрочем, сначала меня скрутило у стены. Стоило только посмотреть на трупы внимательно, как в голове зашумело, к горлу подступил ком – и пришлось отойти и опорожнить желудок. Стало немного легче. Судя по следам рвоты, восставшие бойцы тоже не удержали содержимое желудков.

Я дотащил всё оставшееся снаряжение до места, где сидели остатки отряда.

– Одну сумку понесу я, как и запасное копьё с запасным щитом, – сбрасывая добычу, пояснил я. – Всё остальное надо распределить между собой.

– У меня всё есть, – хмыкнула девушка, которая ответила главному, когда мы уходили.

Вторая молча кивнула. Первую я про себя обозвал длинной, а вторую – глазастой. Всё равно как-то различать их было нужно.

– С чего нам всё это тащить? – спросил Приятель, ухмыляясь.

Я пожал плечами, не видя смысла спорить:

– Как хотите. Можете оставить здесь. Но тем, что я тащу – ни с кем делиться не буду.

Сумки я связал, сделав из ремней лямки, и примерил на спину – удобно. Нам их только выдали, а память уже ворчала, что надо делать рюкзак. Вот я его и сделал, как память подсказывала. К сумкам приторочил дополнительный щит и копье – лямки стали резать плечи. Пришлось отпороть от одного одеяла лоскуты наконечником копья – и обмотать лямки. Теперь можно было не переживать за натёртые плечи. Камень, которым было удобно затачивать копьё, взял с собой. Да, он был тяжеловат, но полезен.

Помимо одеял, в сумках обнаружились фляги с водой, мешки с сухарями и огниво. Я видел, как мастера таким высекали искры на факелы, и те загорались. Факела не было, но имелось несколько тряпиц и маленькая деревянная бутылочка. Открыв крышку и понюхав, я догадался, что это масло. Всё, больше в сумках ничего не было. Но даже то, что нам выдали – было нужным. Для босых и тощих молодых людей, одетых в рубахи и штаны из грубой ткани, – и огниво было бесценным приобретением.

Я поднялся и закинул на спину поклажу. Перехватил поудобнее копьё со щитом и двинулся к выходу.

– Так и пойдешь? – удивился Приятель.

– Так и пойду, – ответил я. – Чего тут сидеть?

– Нужен новый главный! – удивился массивный парень. И как только вес на похлебке набрал!

– Ну раз нужен, то выбирайте, – ответил я.

Стало смешно и грустно. Что произошло, что Приятель теперь смотрит на меня как на врага? Зачем им главный, если никто не взял ни дополнительную сумку, ни копий, ни щитов? Конечно, мне было бы легче встречать опасность в строю. Нам не говорили, что конкретно ждет нас впереди, но мастер Эовар часто поминал «неживых» – и что во время Порки будут именно они.

Настроение испортилось. Если бы лучше понимал, с чем придется столкнуться – сейчас было бы гораздо проще. Но нашим мастерам было важнее, чтобы по брошам на одежде я мог отличить аори-ремесленника от аори-крестьянина. Первому надо сказать: «Пусть труд твой будет оценен, аори», а второму – «Пусть земля твоя плодоносит, аори». Важно было, чтобы я различал торговцев и священников, мудрецов и воинов. А вот как выглядит неживой, я не знаю до сих пор.

Тёмный коридор изгибался, как змея. Факелы кончились, и я просто вытащил из крепления последний – с ним и пошёл. Судя по пустым креплениям, ушедшие раньше парень и две девушки сделали то же самое. Впрочем, уже скоро пещера закончилась, и я оказался в той самой долине, о которой говорил стражник.

Снаружи была ночь. Первое, что я увидел, был огромный и невыносимо далекий небосвод с мерцающими звездами. Мне показалось, что на небе чего-то не хватает. Но вот чего – было неясно. Прямо от выхода из пещеры тянулся поросший жесткой травой склон, справа и слева вздымались горные кручи, а впереди лежала узкая долина, поросшая густым лесом. Холодный ветер проскользнул под одежду, но я всего этого не чувствовал – у меня просто перехватило дух, и я сел на землю там, где и стоял. Сделать последний шаг и покинуть пещеру оказалось необычайно тяжело. Возможно, я так и сидел бы здесь, на пороге, но внизу из леса раздался полный боли крик, оборвавшийся практически сразу.

Пришлось подниматься и начинать спуск. Сразу вспомнился мастер Эовар и его слова: «Неживые свет не любят. Они слабеют, становятся на свету вялыми. И потому ищут место потемнее, чтобы переждать день». Ну да, ночью они все повылезали в лес, а вот под утро точно вернутся в пещеры. И не понятно, где лучше с ними встретиться – в лесу долины или в пещерах. Впереди ведь ещё какие-то шахты, через которые нужно пройти. Значит, за ночь надо пересечь долину и углубиться в пещеры достаточно глубоко, чтобы успеть до прихода неживых.

Ходить босыми ногами по острым камням и жесткой траве – то ещё удовольствие, но я терпел. Остатки моего отряда все-таки меня догнали перед самой кромкой леса. Приятель ещё на подходе принялся меня окликать. Пришлось остановиться. Кто бы ни водился в лесу, меньше всего хотелось, чтобы он пришел посмотреть, кто тут орет. А первой ко мне успела спуститься глазастая. Я с удовлетворением заметил, что к её сумке был приторочен щит.

– Мы так и не выбрали главного, – известила она меня, – но решили, что держаться лучше вместе. Ты не против?

Я пожал плечами. Приятель тащил две сумки, остальные бойцы несли запасные копья и щиты.

– Друг, ты чего так спешишь? – спросил Приятель.

– Хочу уйти подальше пока ночь, – ответил я.

– От кого и зачем? – не понял Приятель.

– От неживых, – я пояснил.

– Да их же тут нет, – со слегка презрительной улыбкой сказал он.

– Может, и нет, – не стал спорить я и повернулся к темной стене леса.

И в этот момент я увидел его. Неживого. Переваливаясь, он вышел из-за стволов и неспешно направился к нам. Налетевший порыв ветра принес запах земли и гнили. Когда-то неживой был человеком, но это было очень давно. Плоть его жила своей жизнью, а точнее – нежизнью¸ потому что была мертва. По венам неживого струилась не кровь, а что-то темное, глаза были блеклые и напоминали глаза насекомых. От зрачка не осталось и следа. Кожа имела гнилостный цвет, определить который было невозможно. Тугие узлы мышц перекатывались под её тонким слоем при каждом шаге. Вот только неуклюжим неживой не был. В его движениях чувствовалась какая-то жуткая грация.

Мы застыли. Мы просто не были готовы встретить это, ведь никто нам ничего не объяснял. А неживой приблизился к нам и стремительным прыжком подмял одного из парней-бойцов. Тот даже не закричал – заверещал как-то обреченно, а тварь махнула рукой с когтями и вбила её в живот парню. Зубами потянулась к горлу – хлынула кровь. Крик бойца прервался, сменившись бульканьем. И оцепенение спало. Во всяком случае, с меня.

Перехватив копьё, я шагнул к твари. Та оторвала голову от горла убитого и повернула её в мою сторону, распахнув усеянную мелкими острыми зубами пасть. А я – ударил со всей скоростью и силой, на которую был способен. Неживой был быстрее. Он смахнул копьё лапой, прямо когтями по наконечнику, а я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, перенаправил удар лезвия вбок, срезав заточенной кромкой и когти, и пальцы, и половину кисти. Тварь зашипела, отпрянула, но новый удар копья в морду предотвратить уже не смогла.

«Нежизнь – она в голове!» – убеждал нас мастер Эовар и был, видимо, абсолютно прав. Стоило наконечнику пробить кость черепа, как тварь забилась, сорвалась с копья и упала на землю. Ещё несколько конвульсивных движений, и она застыла куском вонючей плоти на земле.

Звук рвоты за спиной заставил обернуться и посмотреть, как семеро моих спутников, кто как стоял, так и опорожняют желудки. Я бы к ним присоединился, но нечем было – всё оставил в пещере.

– А может, и есть, – ответил я Приятелю, вспомнив, на чём мы закончили разговор.

Приятель промолчал, что само по себе было удивительно, потому что обычно он всегда находился с ответом. «За словом в карман не лез», – напомнила память. Карманы – это ведь удобная штука, да?

– Нам нужно за ночь пройти всю долину и спрятаться в шахтах, – сказал я. – Неживые там, в лесу, охотятся на живых. Но утром – побегут в пещеры.

– А если мы не успеем? – слабым голосом спросила длинная.

– Лично я пережду день в лесу, – ответил ей я, – а когда твари вылезут в лес – пойду в шахты. Но лучше успеть дойти за ночь. И углубиться в шахты как можно дальше.

Продолжить движение мы смогли через несколько минут, когда спутники поднялись на ноги. Я решил, что шагом не пойду, и побежал. На удивление, остальные последовали моему примеру.

Лес состоял из высоких деревьев с прямыми гладкими стволами, между которыми почти не росли кусты – только мох. Бежать приходилось осторожно, вглядываясь в темноту и стараясь не подвернуть ногу в какой-нибудь яме. Но продвигался отряд быстрее, чем просто шагом. Иногда в лесу раздавались крики, но все это происходило в стороне. Я вел отряд по самому краю леса. Путь получался длиннее, но так было надежнее. Когда чувствовал, что сил на бег не остается, я переходил на шаг, и весь отряд следовал моему примеру.

Следующий неживой вышел на нас ближе к середине пути. Эта тварь была явно крупнее, сильнее и опытнее. Заметил я её в последний момент, когда она уже прыгала из кустов. Я успел предупредительно выкрикнуть и выставил копье, кидаясь под прыгающего противника. Неживой такого не ожидал, напоролся на моё копье и рванул в сторону. Копье так и осталось торчать в нем, но я уже вытащил запасное и снова навел наконечник на тварь. Жалел я только о том, что не успел запасное копьё заточить. Следующую атаку твари встретили наконечники всего отряда. От половины копий неживой отмахнулся, два вошли в тело, одно сломалось, попав в лоб, а я прицельно ударил в глазницу – повреждая то, что у твари в голове.

– Хорошо, что ты запасные копья принес, – сказал Приятель, когда мы уселись после боя на землю.

Он как-то странно на меня посмотрел. Словно хотел что-то сказать, но передумал. А я опять не стал настаивать.

– Подъём, – проговорил я. – Неживой воняет, а нам вроде говорили, что у этих тварей нюх хороший. Лично мне хочется убраться как можно дальше отсюда.

И весь отряд безропотно подчинился. Удивительно! Мы побежали снова – и скоро снова напоролись на неживого. В этот раз победа далась ещё легче. Чье-то копье перерубило ему шею ещё в прыжке. Останавливаться не стали, и я только заставил всех протереть оружие пучками мха. Бегом-шагом, бегом-шагом. Земля ложилась нам под ноги, крики и звуки боя оставались позади. Нам везло – неживые не обращали на нас особого внимания. О том, сколько из нас доберется до цели, не хотелось даже думать.

Вход в шахту нашелся легко – в противоположном конце долины. Он больше всего напоминал ещё одну пещеру. Если бы не несколько укрепляющих балок – догадаться, что это творение рук человеческих, я бы не смог. Факел у нас был только один, а тратить время на заготовку было слишком опасно. Небо за горными вершинами начинало светлеть. А это значит, что скоро твари побегут в шахту прятаться от солнца. Насколько глубоко они зайдут, не хотелось даже думать.

Отряд снова побежал по коридору – в пятне единственного факела. Периодически по бокам мелькали боковые ответвления, но заглядывать в них я запретил. Сразу была видна разница между тем проходом, по которому мы шли, и боковыми. Наш был укреплен старыми деревянными балками, а боковые никаких укреплений не имели. Несло оттуда гнилью и разложением, и мне даже подумалось, что там гнёзда неживых, где они пережидают день. Отряд продолжал бежать, а когда сзади раздалось шарканье и топот – побежали быстрее. Твари возвращались на день домой.

Впереди показались отсветы факелов, и мой отряд выскочил к круглой шахте, по стене которой вился деревянный пандус. Вниз спускался ещё один отряд, а из темноты позади нас доносился топот неживых, почуявших добычу. Мы кинулись по пандусу вниз, догоняя бежавших нерождённых. А те явно выбивались из сил. Девушка из отряда впереди обернулась, и я с радостью узнал Подругу. И даже начал поднимать руку – для приветствия. Подруга остановилась, крикнула что-то главному отряда. Тот тоже обернулся, подскочил к ней – я узнал сероглазого. До них оставалось ещё два витка. А потом я увидел, как сероглазый и Дружище вместе схватились за секцию пандуса и скинули её вниз.

– Гады! – вскрикнул Приятель у меня за спиной. – Гады!

– Прости, Приятель. Надо было, как Дружище, лезть к нам, – Подруга засмеялась, а сероглазый хмыкнул и приобнял её за талию. – Я ведь предупреждала тебя! Надо быть с главным.

Они развернулись и неспеша побежали дальше. А я застыл, начиная понимать и взгляды Приятеля, и Подруги, и Дружища. Наверно, они просто ожидали, что я буду главным. И когда я не сломал свой чурбан…

До следующего витка было шагов десять-пятнадцать – при неверном свете факела определить было сложно. И правда, гады: выбрали одну из самых длинных секций на всем витке. Если и можно было найти доску такой длины – то выше, а там уже лился поток неживых.

– Как будто я мог выбирать… – проговорил Приятель, опускаясь на деревянный настил рядом с провалом, глянул на меня и зло произнес: – Всё ты!

– Не я выбирал тебе отряд, – ответил я.

Выше на пару витков громыхнули ноги тварей. Я скинул сумку и вытащил одеяла. Длинные… Под такими можно с головой укрыться. Первое я привязал к опорному столбу, а второе – к первому узлом. Откуда только знал, как вяжется узел?

– Кто может вязать узлы?

– Мы умеем, – ответила мне глазастая, кивнув на другую девушку.

– Тогда все быстро скидываем одеяла им, – приказал я. – Мы встаём и прикрываем проход.

Меня поняли. Я, здоровяк, Приятель и ещё один парень из отряда встали поперек пандуса, перекрывая проход к девушкам, которые лихорадочно связывали веревку из тонких покрывал. Твари рвались к нам, периодически сталкивая вниз более слабых собратьев, и первый неживой уже был в нескольких шагах, когда мы дружно подняли копья. Прыжок – и тварь насадилась на острия, вцепилась когтями в дерево пандуса и отпрыгнула прямо под ноги набегающей товарке. Та оставшийся путь прокатилась кувырком, а здоровяк пинком отправил её вниз. Одновременно я ударил первого неживого в глаз, а Приятель и четвертый парень встретили копьями нового нападающего.

– Спускаемся! – крикнула длинная, первой соскользнув по импровизированному канату на следующий виток пандуса.

А я добил ещё одну тварь. Приятель и здоровяк оборвали полет следующей, а четвертый боец проколол горло мелкой неживой, попытавшейся проскользнуть между двумя крупными сородичами. Мы отступили к провалу, а по пандусу к нам под ноги стекала кровь убитых неживых. Ноги скользят, но твари тоже валятся на подходе, спотыкаются, вскакивают, поскальзываются – благодаря чему через образовавшуюся кучу малу прорываются единицы.

– Я пошла, – сообщила глазастая.

– Приятель, ты, и потом ты – здоровяк, – определил очередность я.

Со здоровяком встретили копьями ещё одного неживого, с шипением прыгнувшего на нас. Приятель сполз по канату вниз, а вот четвертый слишком поспешно отвернулся, и у него на спине оказался здоровенный неживой. Здоровяк попытался скинуть его с товарища, но тот уже впился бедолаге в шею. Мой окрик заставил здоровяка оставить неудачливого бойца и прыгнуть к канату – не до помощи сейчас, да и не поможешь уже.

В следующее мгновение на меня прыгнуло сразу двое неживых. Понимая, что просто не успею отбиться, я отшатнулся к стене, а твари приземлились на то место, где я только что стоял. Одна успела полоснуть зубами по плечу, вторая когтями по спине. Я отвел копье, чтобы ударить ближайшую тварь, но той неожиданно прилетело от её товарки. Обе неживых устроили драку между собой, не обращая внимания на меня. Не веря своему счастью, я успел проскочить по спине неживой, пожирающей так и оставшегося безымянным парня из моего отряда – и прыгнул вниз, уже в полете хватаясь за канат. Через меня перепрыгнул мелкий неживой, лишь слегка царапнув по щеке, и с воем улетел вниз. Ужас в том, что после удара о настил уровнем ниже – он продолжил шевелиться, но, к счастью, встать уже не мог.

Когда до настила осталась пара одеял, я, удерживаясь одной рукой, другой подтянул копьё, прихватив его под самым наконечником. Три укола пробили одеяла, и ткань под моим весом начала с треском расползаться. Настил больно ударил по ногам, а я, перекатившись, кинулся за своим отрядом и единственным факелом, света которого уже не хватает, чтобы понять, что происходит наверху. Уже на бегу я осознал, что кровь пропитывает рубашку и льется из щеки. Бег закончился только на дне шахты. Длинная, Глазастая, Здоровяк и Приятель стояли, сбившись кучкой, и глядели на меня. А рядом лежала тварь, которую Здоровяк спихнул вниз, и Дружище. Хотя какой из него «дружище»? Когда я подошел, то понял, что он ещё жив, но ноги вывернуты слишком странно. Сломаны.

– Друг, Приятель, вытащите… Чуть-чуть осталось, – хрипит он. В глазах страх.

Мой отряд посмотрел на меня: смотрят молча и ждут решения. А у меня в душе – пустота от предательства. И злости-то не осталось совсем. Дружище все понимает, умоляюще смотрит на меня, а я качаю головой – не хочу.

– Есть желающие тащить его на себе? – спросил у бойцов, но те промолчали. – Прости, Дружище. Надо было, как Приятель, идти к нам. Тогда бы вытащили.

Дружище зарычал, попытался поднять копье, валяющееся рядом, но мы уже бежали дальше по проходу. А сзади медленно догоняет шипение и топот – как-то неживые продолжили все-таки спуск. Мы успели пробежать триста шагов, когда сзади раздается отчаянный крик, но я только на миг прикрыл глаза. «Совесть… Совесть это называется», – подсказала память. Вот только почему ты, совесть, терзаешь меня, а не Дружище, Подругу или сероглазого?

Еще одна шахта – всего четыре витка наверх. Мы преодолеваем их меньше чем за минуту, выбегаем из шахты и видим деревянный частокол.

– Ещё группа! Пятеро! Веревки!

С частокола падают веревки, за одну из которых я хватаюсь. Меня тянут вверх.

– Быстрее! Быстрее! Неживые идут!

Из темноты несется шипение, но мы уже наверху. Наверху, за частоколом. Вокруг ноги в плотных кожаных сапогах и штанах.

– Ааори! Первый и второй десятки – к парапету, третий, четвертый и пятый – к воротам. Шестой и седьмой – на стену. Восьмой, девятый и десятый – резерв. Сегодня некоторые заслужат себе имя! В бой! Пятнадцатый – на вас новенькие, зовите шестнадцатый и семнадцатый!

Меня подхватили и потащили куда-то. Я даже пытался шевелить ногами, но сил не осталось совсем.

– Прикрой глаза! Ослепнешь! – предупредила девушка, поддерживающая меня слева.

Ее длинные каштановые волосы постоянно попадают мне на лицо, но я не обращаю внимания. Сияние впереди ослепляет, и я закрыл глаза. Последнее что я помню – как меня усадили в какую-то телегу и как заскрипели колеса, когда мы тронулись. Глаза невозможно открыть – слишком ярко вокруг, и я провалился в какой-то сон-беспамятство, где снова убегал от неживых.

### Глава 3

– Новенький, подъём! – Я открыл глаза и увидел всё те же длинные каштановые волосы. Правда, ещё были смеющиеся карие глаза, острый нос и упрямые складочки рядом с губами. – Хорош спать!

– Я… это… – Я начал подниматься, собираясь вылезти из телеги, но никакой телеги не обнаружил. Я лежал на кушетке (на ней был даже матрас), под одеялом и совершенно голый. На ранах, полученных во время Порки, – повязки. Кушетка вместе со мной находилась в маленькой комнатушке, отгороженной какой-то плетеной дверью.

– Ты… это, – баском передразнила девушка, – сутки уже спишь. Имя не ждёт! Вставай, ааори!

– Мне бы одеться, – смущенно ответил я.

Девушка фыркнула, указала на стул рядом с кушеткой, где сложена одежда, и вышла из комнаты. Через плетень двери я с трудом расслышал бормотание: «Какие мы стеснительные». Я быстро оделся: кожаные штаны, простая рубаха из плотной ткани, – но лучше той, в которой я отправился на Порку. Через несколько мгновений, уже одетый, я вышел из комнаты. Девушка, наклонив голову, рассмотрела меня и снова фыркнула.

– Что не так? – не понял я.

– Сапоги у изножья кровати, пояс на спинке стула, – пояснила она.

Я почувствовал, как кровь приливает к щекам, но нашел в себе силы пожать плечами, улыбнуться и юркнуть назад. В этот раз девушка зашла следом и помогла одеться. Рубаху под пояс, а штаны через прорези в рубахе цепляются к поясу.

– Так, новенький, – она критически оглядела меня. – Я – Пятнадцатая, десятник.

Я вспомнил, чему нас учили, и отвесил ей полупоклон, кляня себя за невнимательность. Брошь с номером у нее на вороте отлично видна, как и кинжал на поясе – такие только десятникам полагаются.

– Оставь эту гадость с поклонами и прочим, – Пятнадцатая поморщилась. – Слушай сюда. Всякие поклоны и приседания ты выполняешь только тогда, когда требуют. В остальное время – ты солдат! Я не знаю, кто придумал все эти обращения и расшаркивания, но чтобы больше – никогда. Понял?

Я кивнул.

– Неверно! Если всё понял – бьёшь себя кулаком по левой сиське и орешь: «Да, мать твою!».

Я в точности выполнил инструкции, и Пятнадцатая начала совершенно бессовестно хохотать. Из соседней комнаты выглянул паренек постарше.

– Пятнадцатая, ты чего тут?

– Сгинь отседова, – ответила девушка, погрозив парню кулаком, но смеяться прекратила. Тот с ухмылкой исчез. – Так, а теперь серьезно. Никаких «матерей», да и прочего не нужно. Приложил кулак к левой стороне груди – показал, что всё понял.

– Ну вот и зачем ты? – не выдержал я.

– Да ты бы видел свою рожу, когда орал, – Пятнадцатая снова рассмеялась, но быстро успокоилась. – Ладно, новенький, пошли. Как тебя в школе нерождённых звали?

– Друг, – ответил я, вызвав очередной приступ смеха.

Ее привычка хохотать надо мной вызывает жгучую обиду. Но меня сейчас расстраивает всё – особенно когда я вспомнил про «друзей» и «подруг». От этих гадких мыслей стало ещё хуже.

– Друг, упасть не встать! – Пятнадцатая взяла себя в руки и покачала головой. – Сколько фантазии-то. Просто великолепно!

– Что смешного? Там таких друзей хоть попой жуй. – Мне и смешно, и обидно. Веселье Пятнадцатой настолько заразительно, насколько же и вызывает досаду на собственное незнание. А девушка снова начала смеяться. Да что с ней не так? Разве можно столько смеяться?

– Как ты сказал? Хоть «попой жуй»? Восторг! – Пятнадцатая успокоилась и, будто почувствовав моё состояние, положила руку на плечо. – Отличная фраза, новенький! Не тушуйся. Я смеюсь, потому что оригинальностью имена не блещут. Нам тут тоже не очень удобно. В мой десяток только с вашего выпуска два друга прилетело, один приятель и одна подруга. И это всё твой отряд. Только мелкая девочка с нормальным прозвищем.

– И как её зовут? – поинтересовался я. – А высокая – это подруга?

– Теперь высокая – Лись, – наставительно сказала Пятнадцатая. – Есть тут рыбёха длинная и тощая такая. А мелкая как была Зенкой, так мы её и оставили. С такими-то лупёшками. Приятеля назвали Мысем – у него морда узкая, подойдёт. Друга – Пузом, где только отъел?

Мы доходим до конца коридора и ныряем в проём, за которым начинается винтовая лестница.

– Самому интересно было, – кивнул я. – А меня как назвали?

– Никак пока не назвали. Эти красавчики сразу очнулись, а тебя лекарь на ноги ставил. Где тебя так покусать успели?

– Да был бой. Я отходил последним, прикрывал. Вот и цапнули, – пояснил я, вспомнив оборону пандуса.

– Понятно. – Пятнадцатая посмотрела на меня, ткнула неожиданно меня в левую щеку пальцем, и её прикосновение отдало болью. – Всё равно ты будешь Шрамом!

Я провел рукой по щеке – и обнаружил засохшую корку крови и какие-то нити.

– Да не трогай ты! – одернула меня Пятнадцатая. – Там тебе щеку глубоко порвало, а лекарь зашил. Будет шрам длинный. Обычно шрамы у нас не появляются: целебная мазь хорошо заживляет, да и лицо мы стараемся беречь. А вот тебе сразу во время Порки поставили. Была бы мазь – всё бы затянулось без следов за день. А так – через пару дней корка слезет, и останется шрам.

– Какая мазь? Которую в школе давали? – спросил я, но Пятнадцатая махнула рукой.

– Закрываем тему. Я голодная, ты – вообще на грани истощения. Сначала еда, потом объяснения.

– А кто будет объяснять? – поинтересовался я.

– Я буду объяснять. Закончили вопросы!

Я благоразумно, надеюсь, заткнулся. Мы шли по коридору, где постоянно ходили другие ааори и промелькнул даже один мудрец. В конце коридора было ответвление и большая зала. Столы и скамьи в центре – по краям две стойки с едой. Все вновь пришедшие шли вдоль стойки, где последовательно получали блюда на свой поднос. В конце стойки сидели работники столовой и чем-то обменивались с ааори. Наверно, деньги брали?

Пятнадцатая потащила меня к одной из стоек и заняла очередь.

– Так… Всем говоришь, что тебе базовый набор! – сказала она мне. – Если что-то захочешь отдельно, я возьму.

Я кивнул. Очередь сдвинулась, и я не удержался от вопроса.

– А если не базовый брать, надо там что-то отдать? – я указал в самое начало очереди.

– Надо – деньги! Но у тебя денег нет, – ответила Пятнадцатая, удивленно на меня взглянув, – а жалование будет только через пять дней. И ты свое всё равно потратишь на снаряжение. Ещё и занимать будешь.

Я как благоразумный молодой человек последовательно на каждый вопрос работников столовой отвечал «базовый». И, надо сказать, остался доволен и базовым. После похлебки в школе нерождённых овощное рагу, кусок мяса, жидкий бульон и водянистый компот были верхом кулинарии. Ели молча. Глядя на меня, Пятнадцатая не удержалась и всучила одну из двух купленных булочек.

– Уже полтора года задаюсь вопросом, почему нас в школе не кормят, – вздохнула она. – Ешь-ешь.

Как это всё необычно звучало – «задаюсь вопросом», «жалованье». Слова были и знакомыми, и незнакомыми в то же самое время. Смысл я улавливал, но с огромным трудом. А тут ещё и сытый желудок затребовал прекратить размышления – и я вообще перестал соображать. Оценив мое состояние, Пятнадцатая потащила меня на свежий воздух.

Казармы ааори, как она объяснила мне по пути, состояли из основного корпуса, откуда мы вышли, трех складских корпусов и здания администрации. Посреди всего этого великолепия лежала спортивная площадка и плац одновременно. Хотя внутри основного корпуса были тренировочные залы, – и тренировались бойцы чаще там, чем на плацу. Но тренировки были делом почти добровольным. А вот назначенные работы для всего десятка (подмести участок, порубить дрова, потаскать тяжести) – обязательными.

Покинув основной корпус, мы вышли прямо к углу строения. Налево уходили приземистые трёхэтажные бараки складских помещений. Напротив, за плацем, высилась громада административного здания с высокой остроконечной башней посередине.

Пятнадцатая потащила меня направо, где виднелись высаженные между казармой и плацем невысокие деревца, покрытые молодой листвой. Ветер трепал одежду, а мой взгляд постоянно возвращался к яркому голубому небу, по которому неторопливо плыли пушистые облака. Пятнадцатая даже вошла в моё положение и не стала сильно торопить. Вдоль всей стены под деревьями стояли скамейки. Сев на одну из них, уже нельзя было расслышать, о чём говорят на соседней. Выбрав свободную, Пятнадцатая заняла её и рукой показала мне садиться рядом. Я сел и замолчал.

– И чего ты молчишь? – поинтересовалась Пятнадцатая. – До еды же не затыкался.

Я пожал плечами. Вопросов и в самом деле было очень много, но вычленить в ворохе самое главное не получалось.

– Ладно. Давай ты просто начнешь с чего-нибудь. Что тебя вот прямо сейчас волнует? – предложила Пятнадцатая.

– Здесь всегда так холодно? – спросил я.

– Нет, – Пятнадцатая засмеялась. – Умора какая! Шрам, ты достал уже шутить.

– Я серьёзно, – возразил я, но тоже улыбнулся. Зараза всё-таки эта Пятнадцатая.

– Ладно, сейчас зима, – ответила девушка. – Потом будет весна, станет тепло-тепло! А потом настанет лето – и станет очень-очень жарко. А осенью снова станет прохладнее, и пойдут дожди. Может быть, к середине зимы выпадет снег. Но потом снова полезет зелень. Здесь тепло. Знакомые говорили, что на севере, за горами, снег лежит по полгода.

– А на юге?

– А на юге – Дикие Земли, – посерьезнела Пятнадцатая. – Когда станем нори, сможем туда отправиться. Там люди не живут, а погода чудит. Обычно там совсем жарко, но бывает, и снег неожиданно пойдет, и ливень обрушится. Те, кто проходил Дикие Земли насквозь, говорили, что потом снова станет как здесь, а потом – холодно. Но это легенды. Никто не ходит так далеко уже много веков.

– А что там вообще делать?

– Как что? Выполнять нашу цель – сдерживать тварей темных и зимних. Воевать с ними, добывать ценные ингредиенты. Ради этого нас приводят в этот мир, Шрам.

– То есть, мы как… как невольники? Кто мы вообще?

– Знаешь, вот мой первый совет, – Пятнадцатая заговорила тише. – Ты сейчас в голове вырвал понимание: так, как здесь, быть не должно. Так?

– Так, – согласился я.

– Так вот, забудь, – Пятнадцатая ответила жестко. – По-другому никак нет, ясно? А за особо активные доказательства обратного живо окажешься у мудрецов карающих.

– А кто это?

– Это особые мудрецы, которые следят за такими, как мы, – Пятнадцатая поморщилась. – Они нормальные, но их задача искать среди нас тех, кто помнит.

– А помнить – нельзя, – утвердительно сказал я. – И если мне что-то кажется, то это и означает помнить, да?

– Да, поэтому не стоит распространяться о таких вещах, – Пятнадцатая кивнула. – Ты умный, понимаешь.

– Почему ты так думаешь? – удивился я.

– Ты сегодня не признался, что знаешь про деньги, – Пятнадцатая усмехнулась. – Не было ещё ни одного ааори, который бы не знал про деньги. Знаешь, почему? Потому что это знания, которые закладываются в нас ещё нерождённых. В самом начале… Ну ты же знаешь язык, узнаёшь слова и смысл этих слов…

– Как мы вообще появились? – спросил я волнующий вопрос.

– Ну… тонкостей процесса я не знаю, но наши души подселяют в тела, как-то так, – ответила Пятнадцатая. – Души наши прокляты и отправлялись в Землю Боли, а мудрецы их перехватили и дали нам второй шанс. Но только тем, чьи души уже не помнят старую жизнь. Если помнят, то отправляются дальше.

Я вспомнил мертвую девушку из своего первого дня. Видимо, что-то промелькнуло на лице. Пятнадцатая посмотрела с подозрением, и я поспешил пояснить.

– Видел я, как они это делают.

– Ну да, многие видели, – кивнула Пятнадцатая. – Слушай, вся наша жизнь – это преодоление. Знаешь, сколько вас было в школе?

– Нас было тысяча триста пятьдесят, – ответил я.

– Нет, в школе постоянно учится около тринадцати тысяч пятисот нерождённых, – возразила Пятнадцатая и, увидев мое удивление, улыбнулась. – Местные делят весь год на 9 месяцев и один, ну… Можно сказать, тоже месяц. Итого десять. На каждый месяц готовится выпуск. Через пятьдесят дней новый выпуск выйдет из школы и отправится на Порку. И каждый месяц мы получаем пополнение в сто – сто пятьдесят ааори.

В месяце пятьдесят дней? Я вот думал, что тридцать или сорок, но никак не больше. Удивление мне удалось скрыть – и этот факт меня очень порадовал. Мои эмоции Пятнадцатая считывала с лица легко. И только потом до меня дошёл весь смысл сказанного.

– Постой… Порку проходит только один из десяти нерождённых?

– Ага, – Пятнадцатая кивнула, – но для тебя и для меня есть только сто – сто пятьдесят ааори. А всё, что до – это ещё до рождения, понимаешь?

– Но мы вышли всемером, а добралось пятеро! – возразил я.

– А то я не в курсе, – Пятнадцатая хмыкнула. – Вообще-то вас было шестнадцать. Потом был бунт – часть погибла, часть ушла. Из восьмерых, Шрам, дошло только пятеро. Я всех новичков очень хорошо опросила по поводу Порки. Поэтому у тебя ничего и не спрашиваю. Я знаю и про тех, кто не признал вашего старшего, и про вашего старшего кое-что узнала. Я даже успела проверить – выжили ли те, кто его убил.

– И как?

– Не выжили, – ответила Пятнадцатая. – Я знаю, как ты всех повел за собой. Я знаю даже всю историю с твоими приятелями из школы.

– Её даже я не знаю, – невесело усмехнулся я.

– А я тебе расскажу! – пообещала Пятнадцатая.

– Не стоит. Не хочу знать.

– Не хочешь, а надо. Это полезная и поучительная история, которая неоднократно поможет тебе в будущем. – Девушка вдруг стала очень жесткой и очень серьезной. – Все видели, что тебе твоя подруга нравилась. А она просто тобой пользовалась. Она точно поняла, что с тобой безопаснее, она получала от тебя помощь. Помнишь, как ты её подкармливал, когда она простудилась?

– Да лучше бы не помнил, – я покачал головой.

Подруга заболела где-то в середине учебы. Кашель, озноб, слабость. Многие болели, но она – заболела очень сильно. После такого не все выживали. Но на занятия надо ходить. Чтобы хоть как-то поддержать её, пришлось отдавать часть еды. В итоге она поправилась, а я ослаб и заболел. Мне никто не помог.

– Хорошо, что ты понимаешь, как с тобой поступили, но помнить это – очень важно! – кивнула Пятнадцатая. – Все твои приятели тобой просто пользовались. Даже этот Мысь. Как только ты не стал одним из главных – он тебя начал просто презирать. И до сих пор презирает. Та ещё падла.

– Зачем им это всё было нужно? Неужели только потому, что я мог быть старшим на Порке? – я искренне не понимал причину.

– Поэтому тоже, – Пятнадцатая кивнула. – Но больше потому, что, если в школе станешь старшим, сможешь и тут до номерного дорасти, став ааори. Вот как я. Они видели, что ты особо не общаешься ни с кем, и тебе ничего не рассказывали. Номерными могут стать все старшие, которые вели отряд в Порку. Остальные – только нори. Во всяком случае, они так думали. На самом деле всё не совсем так… Но да, старшему легче стать номерным. Вообще-то Мысь рассказал, что твой Дружище с Подругой уже вовсю рассчитывали тебя убить во время Порки.

– Что? – не поверил я. – Ещё там, в школе?

– Там-там, – ответила Пятнадцатая и усмехнулась. – Ты был совсем необщительным… Твоя подруга хотела сама стать старшей и даже не скрывала своего желания. При поддержке твоих же приятелей – она бы тебя убила с милой улыбкой. Но был и запасной вариант. Знаешь, когда появился?

– Нет, – я покачал головой и скрипнул зубами, – но догадываюсь. Сероглазый и был запасным вариантом. Значит, дней за пятьдесят до Порки. Но откуда они знали?

– Молодец, – похвалила Пятнадцатая. – Наблюдательный – это хорошо. А знали они, потому что твоя подружка подслушивала разговоры мастеров. Её место тренировки было рядом со столом учителя по бою. И она всё рассказывала другим. Но не тебе.

– Мне не рассказывала, я спрашивал, – невесело подтвердил я.

– А Бледному – рассказывала, – ответила девушка. – Теперь этого сероглазого так называют. И твоим приятелям всё рассказывала, и другим ааори – рассказывала. Ты один был такой простак, который ничего не знал. А подруга твоя уже нашла нового покровителя. Твоя Злата уже давно перекинулась к Четырнадцатому в подружки. В первый же день.

– Подружки? – не понял я.

– Трахается она с ним, – жестко пояснила Пятнадцатая. – Они уединяются ночью… Ну… он её жарит… Понял?

Я только плечами передернул от такой прямоты.

– Шрам, вижу, что противно, но хочу закончить, – продолжила Пятнадцатая. – Злата – дура. У Четырнадцатого уже было пять девушек. Он уже шесть лет ходит получать имя и возвращается с добычей и парой ближайших помощников. Впрочем, она та ещё тварь – может, и сама его шлепнет. Не суть, просто пойми: люди бывают разные. Но фактически мы с тобой ещё не полноправные люди. Люди – это нори. А мы так – плесень. У нас прав, как у местных детей.

– Не густо, – хмыкнул я. – И всё равно, спасибо, что рассказала. Хоть и неприятно.

– Не за что, – Пятнадцатая засмеялась. – Таких, как твои друзья и этот Бледный, тут много. Не верь никому. Мысю тоже не верь. Мысь у нас долго не задержится. Мой десяток держится на взаимовыручке. Всех, кого это не устраивало, – я перевела. И ты можешь стать новым Пятнадцатым, если я получу имя.

– Но я не был старшим, – возразил я.

– Был. Ты привёл свой десяток, – возразила Пятнадцатая. – Поэтому тебя учу я, а не кто-то из других бойцов. Я могла свалить всё на зама – Хохо. Это я не к тому, чтобы ты гордился. Гордиться тебе нечем. Это я к тому, чтобы ты понимал, какие люди могут оказаться рядом. И не верил никому.

– А тебе?

– И мне не верь! Никому не верь. Потому что из ааори в нори тоже переходит только четверть. А все хотят стать нори – и ради этого идут по головам. Понял?

Я кивнул и приложил кулак к груди. Что тут можно было сказать? Ничего. Было больно и обидно. Пятнадцатая права – гордиться мне нечем. Но есть о чём подумать.

– Ладно, не будь таким хмурым. Тебе не идёт, – девушка засмеялась. – Не заморачивайся. Хорошие люди часто в таких ситуациях оказываются. А ты хороший парень. Пойдём. Покажу тебе, что тут и как у нас устроено. А завтра расскажу что-нибудь ещё интересное.

### Глава 4

Мне дали пять дней. Целых пять дней на отдых и обучение, которое и проводила Пятнадцатая. Как объяснила мне девушка, все мы уже были на службе, но новенькие получали те самые пять дней отдыха. Каждый новичок получал учителя из ветеранов десятка – и должен был обжиться на новом месте. Таких учителей тоже освобождали от работы и давали заняться новобранцами.

Из-за пятерых новеньких весь десяток получил выходной. Многие воспользовались этими пятью днями, чтобы просто отдохнуть. Но Пятнадцатая имела своё мнение на этот счет. Хохо, её заместитель, шепнул мне по секрету на второй день, что раньше прозвище у нашего десятника было – Карга, но она быстро заставила всех о нём забыть. После того как стала десятником.

Пятнадцатая считала, что за пять дней нас надо подготовить к службе. А служба ааори – это подай-принеси, но с риском для здоровья. Нас ставили в помощь страже города, нас отправляли патрулировать трущобы нелюдей, нас отправляли на зачистку кладбища и шахт, на добычу полезных ингредиентов в лес. Но если нори за добытые ингредиенты княжество платило деньгами, то ааори могли выбрать: либо баллами на полную стоимость, либо деньгами на треть цены. Баллы давали право на имя. Только скопить этих баллов надо было полторы тысячи.

Еще баллы можно было купить. С учетом того, что за месяц нам платили 15 ули, а один балл стоил 3 ули, то можно представить, сколько пришлось бы в деньгах копить на имя. Ули – местная валюта, сплав золота и серебра. Были монеты и поменьше – серебряные сперы и медные к-ки[1]. Простое копьё обошлось бы мне в 5 ули, за свой обед в столовой Пятнадцатая отдавала от 10 до 40 к-ки. Самое неприятное получалось при продаже трофеев. За один хороший ингредиент Пятнадцатая могла получить либо 10 ули, либо тридцать баллов. Но если ингредиент уже продан за 10 ули, то на эти деньги купить удалось бы только три балла. Из всей этой информации я сделал вывод, что местные на нас наживаются, но озвучивать его не стал.

У Пятнадцатой был план. Как я потом узнал, у неё было много планов, но этот мне понравился. Согласно её задумке, нам предстояло всем очень неплохо заработать, если по весне будет большая зачистка. Но для этого десяток надо было натренировать и экипировать. Экипировку можно было купить в городе, куда мы раз в месяц могли выйти в сопровождении Пятнадцатой. Многие десятники так своих подчиненных не баловали – сами ходили, а бойцы пользовались тем, что предоставлял интендант на складе. Но были и те, кто понимал, как важно иметь за спиной верных бойцов.

Мыся Пятнадцатая и в самом деле на третий день обменяла на своего сослуживца, которого знала ещё в бытность простым бойцом. «Не хочу учить это существо», – призналась она мне. Надо сказать, я был с ней полностью согласен. Возможно, это было слишком эгоистично, но я не хотел иметь в десятке лишнее напоминание о своем прошлом в школе. Предательство приятелей давило и лишало покоя, но я терпел. Само то, что я стал ааори, помогало двигаться вперед и учиться. А учиться – пришлось. Пятнадцатая обещала каждый день рассказывать про то, чем нам предстоит заниматься, и слово своё сдержала. Первый свой рассказ она начала уже вечером первого дня, используя в качестве класса свою комнату десятника (там была хорошая дверь и толстые стены).

Я сидел на удобном стуле, а Пятнадцатая уселась на свою кровать.

– Слушай сюда. Те, кто встретился вам во время Порки – это низшие неживые, – пояснила она. – Они появляются из трупов, зараженных нежизнью. Мы их по-простому зовем всех нежитью. Это мелкая нежить.

– Мелкая? – переспросил я. – Если это – мелкая, то какая тогда большая?

– По размерам бывает и меньше, – Пятнадцатая усмехнулась, – но, поверь, лучше некоторых и не встречать. Мелкая нежить – простая и понятная. Встал труп, наращивает мышцу, учится быть быстрее и сильнее. Растет. Жрёт. Больше сожрал – больше вырос. В какой-то момент жрут своих же – и тогда начинается их преображение.

– Это как? – заметив, что Пятнадцатая задумалась, я напомнил о себе. – Они изменяются?

– Ага, – девушка вернулась к объяснению. – Самый распространенный вид – тупень. Это здоровая тварь, ростом выше людей раза в полтора. Очень сильные, но глупые. Глупее низшей формы. Одна мысль в башке – пожрать. Но есть вариант, если тварь была сильно ловкой и питалась зверьем, – может стать трупным хищником или трупнем. Подожди, Шрам…

Пятнадцатая наклонилась к тумбочке и выудила оттуда стопку листов. Покопавшись, извлекла три рисунка.

– Вот, – она указала на изображение уже знакомых мне тварей. – Этих ты видел – низшие. А вот это – тупень.

Выглядел тупень жутковато. У того, кто изображал тварей, талант к рисованию явно был. Было прорисовано всё, включая мышцы и жилы. Тварь была немаленького роста, с длинными передними конечностями, заканчивавшимися острыми когтями. Ноги напоминали столбы. Все тело покрывали костяные вставки. Трупень же, на другой картинке, напоминал какого-то хищного зверя с вытянутой мордой, огромными клыками и узкими прорезями глаз. Череп, казалось, потерял кожу, а голова была бронирована костяными пластинами. Хвост заканчивался костяным шипом.

– Есть ещё одна форма. Редкая, но очень ценная и опасная – мурло. – Пятнадцатая вытащила ещё один лист. – Мурло уже чувствует мудрость. Может воем вогнать в ступор, может по воздуху волну пустить и с ног сбить. Очень опасный для нас.

Мурло было уменьшенной копией тупня, но при этом обладал внушительной пастью, наполненной серповидными клыками.

– А теперь – запоминай, – продолжила Пятнадцатая. – В тупне важны глаза, язык и жилы. Пластинки костные у него мягкие – и никому не нужны. Жилы крепкие – пойдут на луки. Язык и глаза берут мудрецы и лекари. В трупне всегда бери язык и печень, выдирай клыки. Если удается отодрать костяную броню с головы – не брезгуй. Она крепкая, и её в доспехах используют. Язык нужен мудрецам. А вот лекари печень с руками отрывают. В ней какая-то жидкость есть, которая улучшает выведение всяких ядов. Беда в том, что тупня легко можно убить в голову или в сердце. А вот трупня нужно бить именно в район печени и почек. Если повредишь – всё, считай, пропало.

– А мурло? – уточнил я.

– А мурло лучше не встречать ни мне, ни тебе, – серьёзно ответила Пятнадцатая. – Эта гадость мудростью тебе подняться не даст. Но если встретил и победил, то в первую очередь лезь в голову. Там, в голове, есть шарик – сосуд мудрости. Чем сильнее мурло, тем больше в шарике мудрости.

– И что с ним делать? – спросил я.

– Можно продать, – девушка усмехнулась. – За шарик размером с ноготь мизинца получишь 500–600 ули или 1500 баллов. Но лучше – проглотить.

– Что? – я даже хрюкнул, а потом подозрительно посмотрел на Пятнадцатую. – Это была шутка?

– Неа, – девушка покачала головой. – Несколько таких шариков, и ты без всяких медитаций увидишь стрелы мудрости. А тогда – ты уже мудрец. Только никто точно не знает, сколько этих шариков надо сожрать. Может быть, быстрее можно почувствовать мудрость, как учили в школе. Не знаю. В любом случае, если бы мурло было так просто убить, – поверь, все бы мы уже были нори. А так – ещё можно взять крови как можно больше, зубы…

– На что, кстати, идут зубы?

– Зубы всегда на стрелы и болты пускают, – пояснила Пятнадцатая и зевнула. – Ладно, проваливай к себе. Спать хочу. Завтра спрошу про всех троих – и чтобы ответил.

– Откуда картинки-то, Пятнадцатая? – не удержался я.

– Уперла в библиотеке, в администрации. Из справочника, – ответила девушка, зевая и прикрывая рот ладонью. – Спать иди. Завтра продолжим.


За следующие дни я узнал, что тупень может вырасти в трупного великана (или велика), а трупень преображается сначала в обжору, а потом – в таран. Мурло просто растёт, пока не станет мудорью, тварью разумной и способной поднимать простейшую нежить – костяки. Бывает, появляются ещё призраки и привидения. Призраки перемещаются и высасывают душу, а привидения привязаны к месту смерти и треплют нервы. Пятнадцатая считала опасными только привидений – душа восстановится со временем, а нервы – нет. Обе призрачных сущности убивались солью. Проблема была не в том, чтобы убить, а в том, чтобы увидеть.

А ведь была ещё и высшая нежить… Правда, дорастала до такой только мудорь. Их высшая форма называлась карателями – воинами-мудрецами, и в этой форме они могли подчинять и преображать великов и таранов. Получается, что мудори были кем-то вроде вождей нежити. А кем станут велики и тараны после преображения – тут уж как фантазия у мудори сработает: делали и пауков, и гончих, и воинов, и ящеров. К счастью, всех запоминать Пятнадцатая меня не заставила. Просто убедила, что нужно всегда в библиотеке со справочником сверяться.

К слову, читать я не умел – этого знания в нерождённых никто не закладывал. Пришлось учиться. К счастью, в голове было достаточно пусто, чтобы за несколько занятий запомнить основные принципы слогового письма, хотя память буквально выла о непривычности системы. Сложнее было с пятидесятиричной системой счета, где каждой цифре от одного до пятидесяти соответствовала своя закорючка.

Но самый страшный удар ждал меня на второй день, когда Пятнадцатая решила проверить мое владение копьём. После десятого поражения меньше чем за двадцать ударов сердца мне стало понятно, что я – дно. Странно, но Пятнадцатая осталась довольна. Даже похвалила. На тот день позор с копьем перекрыл даже стыд от предательства приятелей. А Пятнадцатая радостно подцепила словечко про дно и назначила следующую тренировку.

На тренировку я шел с тяжелым сердцем и ужасом в глазах.

– Да прекрати ты уже, – не выдержав моего пораженческого настроя, Пятнадцатая в сердцах стукнула копьем по площадке.

– Дно, – хмуро буркнул я.

– Слушай, всё у тебя нормально. Удар сильный, поставлен хорошо. Довольно быстрый. Не хватает умения и сноровки.

– Дно…

– Ты, вон, даже догадался, что таким копьем рубить можно!

– Дно…

– Вот я тебе сейчас учебным копьём в дно и дам… Раз двадцать! – пригрозила Пятнадцатая, примериваясь к моей филейной части.

– Ладно-ладно, – быстро пошел на попятную я. – Не самое дно… Совсем не дно!

Девушка не выдержала и засмеялась.

– Шрам, послушай… Когда я стала ааори, я и половины из того, что можешь ты, не умела.

– Не обманывай. Ты бы тогда старшей в десятке не стала, – не поверил я.

Пятнадцатая уселась на бортик площадки и похлопала ладошкой рядом. Пришлось тащиться и присаживаться, вот только в таком положении воспринимать то, что мне говорит девушка, было сложно. Может, Пятнадцатая и не была красавицей, но она была симпатичной, молодой, разгоряченной тренировкой, и сидела рядом… После выпуска из школы гормоны накрывали волной просто при приближении девушек. А когда так… когда рядом, бедром касается, и капельки пота по коже…

Взгляд пришлось уткнуть в песок площадки. А ведь подобное зацикливание началось именно на второй день. Мне даже тогда показалось это странным.

– Почему ты не стал старшим? – спросила Пятнадцатая.

– Не смог докрошить тонкую перемычку – с древко шириной, – признался я.

– Это потому, Шрам, что в твоем чурбане была жесткая сердцевина, – объяснила девушка. – А мой, наоборот, оказался трухлявым. И я могла его разбить в труху ещё за сто дней до Порки. Пришлось оббивать сверху и снизу. Деревянный чурбан – это не самый надежный показатель твоих умений.

– Получается, мне просто не повезло? – стало как-то гадко и горько на душе.

– Наоборот, повезло, – ответила Пятнадцатая и засмеялась. – Избавился от лишнего багажа в виде школьных приятелей. Но вообще я знаю человека, которому удалось сломать свой чурбан в такой ситуации, как у тебя, – он сейчас нори уже. Он просто в последнее занятие перевернул копье и бил тупым концом, а под конец – боковыми ударами.

Мне хотелось сказать, что я всё-таки дно, раз не додумался. Но мысль о том, что нытикам с девушками не светит, надёжно заставила меня молчать.

– Я много занималась и тренировалась сама, – продолжала Пятнадцатая. – И, поверь, я одна из лучших сейчас среди ааори. Но тебе понадобится месяц-два, чтобы вполне достойно выглядеть в бою со мной. Ты просто действуешь прямолинейно, понимаешь? Начинаешь удар, а я уже знаю, где он закончится. А я начинаю удар, когда ты не ожидаешь – и изменяю траекторию, чтобы он был непредсказуем. Это достигается только навыком. А всё остальное – само подтянется. К тому же, настоящее мастерство достигается всеми этими познаниями мудрости.

Пятнадцатая вздохнула и грустно улыбнулась… И дружелюбно на меня навалилась.

Вот оно, женское дружелюбие – плечом толкнуть или бедром. А молодому человеку в самом расцвете сил – и явно в каком-то ненормальном расцвете – тяжело. Как-то отстраненно я подумал, что надо спасать положение, иначе просто на нее наброшусь. Несколько дней назад я бы и не обратил внимания на такие действия девушки. Надеюсь, что через некоторое время снова не буду обращать. Но вот именно в тот день меня всего затрясло.

– Получается, мы столько дней бьем чурбан, – сказал я, вставая и перебираясь подальше, в самый центр площадки, – а толку от этого почти никакого? И любой местный, почувствовавший себя и мудрость, и всё остальное – нас победит?

– Нет, – девушка горько усмехнулась. – Большинство местных никакой мудрости не почувствовали… и даже себя – не смогли. Люди как люди. Могут в воины пойти, могут в мудрецы, а могут – всю жизнь выращивать фрукты в саду. Поэтому им и нужны мы.

– Не понимаю, – я отбил удар девушки и сделал шаг назад. – Я что-то опять не понимаю, да?

– Да, – Пятнадцатая с каким-то остервенением начала наносить серию колющих ударов. – Не понимаешь, я объясню… потом… Тут всё сложнее… И проще… Одновременно!

На последнем слове я получил свою плюху учебным копьём. Но жалостливо бормотать «дно» – нельзя. Опять начнёт уговаривать, и тогда я не выдержу, пристану… И она меня взаправду прибьёт! Вот! Поэтому сжать зубы – и в стойку.


– Ладно, слушай, – Пятнадцатая начала внезапно, только устроившись на лавке, сразу после тренировки на улице. – Что ты помнишь про трещины мира?

– Ну… Мир треснул, всё живое разделилось на сумеречных, летних, зимних и тёмных. Появились нерождённые, – ответил я.

– Умничка, возьми с полки пирожок, – благосклонно ответила Пятнадцатая. – А теперь слушай: когда мир треснул, земли принадлежали людям. Понимаешь? Было пять крупных империй, которые соперничали друг с другом. Империя Бэринг, Империя Сангар, Империя Мора, Империя Ску, Империя Хенгэ.

– Это ты мне сейчас местные расы называешь, да? – уточнил я.

– Оттуда и пошли расы, – пояснила Пятнадцатая. – Империи были весьма закрытыми сообществами, поэтому внутри и люди стали похожи друг на друга. Но в каждой империи были расовые… кварталы, наверно, в городах. Поэтому больше всего осталось берингтонгов, чья империя располагалась к северу отсюда. А местная земля принадлежала второй по численности расе – хенгонам. С ними все просто: если видишь темноволосых, смуглокожих, бородатых – это хенгоны. А рыжие, каштановые и, главное, светлокожие, с козлиными бородками – это берингтоны.

На козлиных бородках я улыбнулся. Если тут и были козлы, то я про них не слышал. Зато память нарисовала в голове картинку того самого козла. Получается, мы с Пятнадцатой земляки?

– Сангари – желтокожие, темноволосые, невысокие, с глазами навыкате и широкими носами. Ску – темнокожие, узкоглазые, светловолосые, а Моранки – темнокожие, темноволосые и узкоглазые. Две последних встречаются редко: они жили далеко на востоке за морем. Что там сейчас – никто не знает. Немёртвые захватили океаны, и плавать можно только вдоль берега. А вот сангари почти не осталось, потому что жили они с той стороны Диких Земель, а там – все людские государства пали.

– Ага, – я начинал терять нить разговора. Оставалось только слушать и запоминать.

– Были расы нелюдей – Бо-Ака, Воонго и Сари. У них тоже были свои империи. Нынешние союзные расы не имели империй и жили в довольно замкнутых анклавах на севере. А был ещё народ горных гигантов и пещерные царства. А потом мир треснул. Причины неизвестны, но известны последствия. Из сердца нынешних диких земель хлынули немертвые. Неживые поднимались на кладбищах и в усыпальницах. Они собирались в армии и двигались в стороны. Началась война всех против всех. Люди, подвергшиеся влиянию зимы, – стали серыми людьми. Те, кто обратился во тьму – покинули города и стали кочевниками. Горные гиганты разделились на гигантов и великанов…

– Что-то я про нынешних гигантов не слышал.

– И не услышишь, – ответила Пятнадцатая. – Пала их горная империя. А в руинах живут теперь только великаны. Подгорные царства тоже распались. Два царства на севере смогли сохранить свою культуру и стали северными карликами, а остальные – подгорными племенами. Одно из свойств раскола – всё, что оказывается по ту сторону, начинает приходить в упадок. Теряются науки, теряется культура, теряется мораль.

«Как много неизвестных слов!» – восхитился я. Пятнадцатая вошла в раж и рассказывала с полной самоотдачей.

– Разрушение и упадок, Шрам, вот что произошло. Но была империя, которая очень долго сопротивлялась – это Сангар. У них оказалось самое тяжелое положение, но у них же хватило возможностей и сил, чтобы понять новое устройство мира. Они почувствовали себя, мир вокруг и мудрость.

– Стой. – Я постоянно отвлекался на девушку и не мог сосредоточиться на том, что она рассказывала. – До этого никакой мудрости не было?

– Вот, ты – умный. Сразу понял, – Пятнадцатая усмехнулась. – Не было мудрости. И себя никто не ощущал так, как о том речь идёт у мастеров. Всё это связано с треснувшим миром, понимаешь?

– И местные знают об этом не больше нас?

– Именно так, – кивнула Пятнадцатая. – Более того, они сложнее это ощущают. Мы – легче. Мы появились благодаря мудрости, мы – её часть. Когда Сангар пал, остатки сангаров смогли добраться сюда, в княжество Мобан, последний осколок Хенгонов. Они поделились знаниями о мудрости, о полезных свойствах некоторых частей тела неживых и немертвых. И именно тут они провели первый призыв ааори, когда армия серых начала наступление на селения на южных рубежах. Те, первые ааори, были брошены в бой без навыков и умений. Их считали грешниками, которым надо было искупить свои грехи. С копьем и щитом. Их тогда призвали несколько десятков тысяч. А назад вернулось несколько сотен. Но именно с них и началась вся школа ааори. Потому что, согласно всё тому же учению – они свой грех искупили и стали людьми, просто нерождёнными.

– Хорошо, получается, все ааори (нерождённые) отличаются от аори (рожденных) только тем, что нас призвали ради одной цели – сражаться?

– Нет, – возразила Пятнадцатая. – Нас призвали искупать свой грех, и в этом и кроется неудобство для местных. Став вэри, ты как бы искупаешь свой грех, понимаешь? И с этого момента можешь заниматься чем душа желает. И многие так и делают – занимаются ремеслами, выращивают еду. Их называют бывшими вэри. И бесплатный совет: хочешь адекватные цены, иди к бывшим вэри в лавку.

– Почему?

– Потому что для местных – ты грешник, искупающий свой грех. И они всеми силами должны тебе в этом помочь… Создавая максимум препятствий. В этом двойственность твоего положения в обществе. Станешь нори – хотя бы будешь считаться взрослым человеком… Но обязанным воевать и выполнять приказы. Да и мудрецы карающие тебя смогут поймать, и аори тобой помыкать ещё могут. С вэри – такое уже не пройдёт. Они приравнены к аори указом самого Императора.


Странное состояние перевозбуждения отпустило на третий день. Тренировки с Пятнадцатой стали проходить легче. Кроме того, я постепенно запомнил всех неживых и начал изучать немертвых. Пять дней и чистая память – это очень много. И всё-таки тех же пяти дней мало, чтобы заново научиться жить. Хотя Пятнадцатая старалась. На пятый день она быстро свернула лекцию про местный бестиарий и отправила меня спать.

– Завтра служба, но она не отменяет тренировок и лекций, Шрам, – девушка выглядела немного грустной. – Вообще-то мы часто целыми днями сидим в казарме. А ещё будет один выходной на двадцать восьмой день. Но вот так пять дней подряд – уже не получится, наверно. Завтра познакомлю весь новый десяток, будем работать.

– Загрустила? – не удержался я от вопроса.

– Ага, немного, – кивнула Пятнадцатая. – Ладно, хорош жалеть меня. Хочу отдохнуть, а ааори не отдыхают. Сначала школа нерождённых, теперь ааори – сил уже никаких нет. Вали отсюда. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Выходя, я подумал о том, что надо бы побыстрее стать нори. Потому что ещё год службы – и я просто свалюсь без сил.

### Глава 5

Утром следующего дня моя память порадовала меня афоризмом «Утро добрым не бывает». Оказывается, чтобы отоспаться за девятьсот дней недосыпа, пяти дней не хватает. А служба отличается от пяти дней отдыха тем, что утреннее построение отменяется только для тех, у кого ночью было дежурство. К счастью, будили утром в казарме ааори так же, как и в школе – гонгом. Но если в предыдущие дни я, подорвавшись на звук, ложился досыпать, то в этот раз всё-таки встал. Инструкции были получены заранее, и даже отрепетирован выход. Умыться, одеться, схватить своё копьё – и бегом.

Плац был разбит на восемь линий, каждая из которых вмещала по десять десятков, но сейчас были заполнены только три линии – и даже это считалось большим количеством. Ааори никогда не набирали больше четырёх сотен – не было смысла. Чтобы быть стражей, ааори имели слишком мало уважения у местных, а использовать их «на подхвате» было слишком затратным. А для чего-то более серьёзного они не годились. За месяц в нори переходил десяток-два ааори, остальные продолжали тянуть лямку. Регулярные массовые чистки уменьшали количество учеников, а прошедшие Порку – пополняли личный состав.

В последние месяцы, как я понял, серьезных мероприятий не было. Планировалась крупная зачистка в середине весны – именно на нее нацелилась Пятнадцатая, решив разом вывести в нори максимальное количество бойцов. «Со своими дальше спокойнее», – пояснила она. Мне оставалось только жалеть, что мне с ними в нори перейти не светит.

На построении присутствовало три нори, выполнявшие роль сотников и командиров. Они раздали десятникам задачи на ближайшие сутки и всех отпустили.

После построения весь десяток собрался в здании администрации, где накануне Пятнадцатая застолбила за нами один из учебных классов. Она рассадила всех по стульям вдоль стены, а сама встала напротив.

– Меня вы все знаете. Я – Пятнадцатая и командую нашим десятком. Всё, чего я прошу от своих бойцов – это верности товарищам и рвения в учебе. Дружный и спаянный десяток имеет больше шансов отбиться от любого нападения. Умелые бойцы имеют больше шансов выжить. Взамен я готова помочь вам с экипировкой и обучением. Мой зам – Хохо! Хохо, на выход и представляемся.

Со своего места поднялся долговязый молодой человек с длинными черными волосами, стянутыми в хвост. Он обвел всех взглядом и улыбнулся.

– Для новеньких объясняю сразу. Я – пример того, как одно неосторожное слово становится прозвищем на три года. Когда-то я имел неосторожность прилюдно высказать свое восхищение одной очень симпатичной нори, которая в те времена была сотником в казарме. Когда она вошла в столовую, я восхищенно сказал: «Хо-хо!». Я много ещё чего хотел сказать о том, какие бывают красивые девушки, и как я рад её встретить, но меня уже несли к лекарю. А на первом построении наш сотник спросила, а не выздоровел ли её «Хохо». И с тех пор я такой. И нет – от сотника мне так и не перепало ничего.

– Хохо! – возмутилась Пятнадцатая. Лицо у нее было серьезное, но глаза смеялись.

– Ладно, всё. Заканчиваю! – Хохо снова разулыбался. – Я заместитель нашего десятника. Могу решить многие вопросы. Но особенно настаиваю обращаться ко мне, если Пятнадцатая начинает прищуривать глазки, вытягивать губы в полоску и двигать носом!

– Я не двигаю носом! Пшёл отсюда на место! – Пятнадцатая попыталась от души пнуть зама, но тот от удара ушел и, уже усаживаясь, громко на весь класс прошептал:

– Вот именно так она выглядит, когда вы должны обращаться ко мне!

– Всё! – Пятнадцатая не удержалась и засмеялась. – Ладно, закончили веселиться. Хитрый, давай – твоя очередь.

Со своего места поднялся светлый парень, не сильно старше меня и других новичков. Волосы у него уже росли, но были совсем короткими.

– Всем привет, я Хитрый, – представился он. – Но я совсем не хитрый. Наоборот, я врать нормально не умею. А был бы я хитрым, наверно, никто бы и не назвал меня хитрым…

– Хитрый хорош с копьём, – пришла ему на помощь Пятнадцатая и глянула на меня. – Хоть и пришел к нам в десяток недавно, но успел себя неплохо показать. Нож! На выход.

На этот раз со своего места поднялся неприметный шатен и вышел к Пятнадцатой.

– Меня зовут Нож, – сообщил он. Говорил Нож тихо, но расслышали все. – Вот.

– Это всё, что ты можешь сказать, да? – Пятнадцатая выгнула бровь и внимательно посмотрела на ветерана отряда.

– Всё, – так же тихо ответил он.

Пятнадцатая раздражённо посопела, но гнать на место бойца не стала.

– Нож у нас единственный, кто умеет не только копьём, но и ножами, кинжалами и короткими мечами. Хотя нам и не положено. Откуда умеет – он не знает и сам. Если кто-то хочет поучиться – подходите к нему. Садись, Нож, не сдал ты зачёт.

– Ага, – Нож расщедрился на целый звук.

– Так, теперь – Ладна, давай на выход, – Пятнадцатая махнула стройной девушке с тёмно-русыми волосами. Я помнил, что это именно темно-русый цвет, и у местных он встречался очень редко, что меня сильно удивило.

– Всем привет, меня зовут Ладной, – сказала девушка. – Я в ааори уже третий год. Очень рассчитываю, что последний. Как и все, умею обращаться с копьём, а ещё хорошо умею шить и штопать, так что за небольшой презент могу помочь в починке одежды.

Я вспомнил, что Пятнадцатая рассказывала: получить новый комплект одежды можно только раз в месяц. А три комплекта, которые были выданы после Порки, рано или поздно начнут приходить в негодность. Я шить не умел, даже представление об этом имел весьма посредственное – поэтому, похоже, стану презентовать Ладну, когда понадобится заделать прорехи.

– Небольшой презент – это 10 к-ки за час работы, – сообщила Пятнадцатая. – Ладна, спасибо, садись. Кривой, твоя очередь.

Кривой, как оказалось, сидел прямо рядом со мной. Единственное, чем он выделялся – глаза были на разном уровне, из-за чего постоянно казалось, что у него перекошено лицо.

– Здрасьте, меня Кривым кличут. Я тут уже второй год. Какое-то время служил с Пятнадцатой. Здесь я в десятке – тоже новенький. Махаю копьем, часто использую топор. Но с топором я просто головы рублю – учить не возьмусь. Могу сам топор одолжить на время.

– Негусто, – Пятнадцатая отправила Кривого на место и грозно посмотрела на ветеранов. – Вот просила же всех придумать какое-нибудь описание самих себя – и вижу, вы очень «ответственно» подошли к этому поручению. Хохо, Нож и Ладна, надеюсь, что к обучению новичков вы подошли с большей ответственностью. Новички, давайте все сюда. Я вас сама представлю.

Когда я, Пузо, Зенка и Лись вышли, Пятнадцатая представила нас своим бойцам и коротко рассказала про каждого. Ничего нового я из этих описаний не узнал – они касались нашего прохождения Порки и умений. Как и из последующей зажигательной речи, в которой Пятнадцатая рисовала перспективы десятка.

– Так, а теперь по текущим делам, – Пятнадцатая снова всех посадила на стулья, а сама встала напротив. – На нас сегодня: рубка дров, посыпка плаца песком. На этом – всё. Тогда во второй половине дня новички на плац – ближе к складам. Хохо, ты расскажешь им про обитателей леса, который нам, возможно, предстоит чистить. Все остальные – со мной на тренировку. Хохо, как закончишь – веди на тренировку и новичков. После ужина отрабатываем совместный бой в группе. Одна пятерка – против второй.

– Чур, я в пятерке с Пятнадцатой, – сразу застолбила Ладна.

– Не важно, в какой ты будешь пятерке, – Пятнадцатая нахмурилась. – Группа должна работать, а не отдельные бойцы.

– Ты это где-то вычитала? – Хохо засмеялся.

– Я хотя бы читала! – парировала Пятнадцатая. – А вот вы, если время позволяет, только отдыхаете.


Кажется, дрова я рубил в первый раз в своей жизни. Хотя более правильным было бы слово не «рубить», а «раскалывать» и «распиливать». Дрова хранились в поленницах вдоль стен складов. Между складами и было место для рубки. Привозились дрова в виде необработанных бревен и складывались в высокие штабеля, силами ааори превращались в поленья и укладывались в поленницы. В настоящее время поленницы были почти пусты: за зиму топливо ушло на обогрев администрации и – немного – казармы. Если в школе нерождённых никто помещения не отапливал, то для ааори делалось послабление. Или нас просто берегли от простуд, чтобы не тратить на недостойных время лекарей. В любом случае, как объяснили мне ветераны, даже в самые холодные дни зимой в казарме было терпимо. Всегда можно было закутаться в одеяло и согреться в комнате.

Распиливались брёвна на чурбаки при помощи длинного приспособления, которое вызывало в моей памяти слово «лобзик». Местные просто называли это «распилом». Устройство представляло собой длинную прямоугольную раму – высотой в пять ладоней и длиной в три шага[2]. Одна из длинных рам была у́же остальных частей конструкции, а в нее частым гребнем были вкручены мелкие зубчики, направленные чуть в стороны – чтобы выступать за края рамы. Зубчики заменялись по мере того, как ломались или тупились. Пара бойцов бралась за короткие части «распила», приставляла к бревну и по очереди тянули распил на себя. Сначала тяжело – потом, когда приноравливались, дело шло быстрее. Если бревно оказывалось слишком толстым – его переворачивали.

Раскалывались чурбаки при помощи молотов и клиньев. Сначала клином продалбливается канавка, по которой будет идти раскол, глубиной в палец, затем клин вставляется в канавку в середине раскола, и забивается молотом до упора. Чурбан раскалывается на две равные половинки. Каждая половинка чурбана раскалывается до четвертушки, а потом – до осьмушки. В результате получается толстенькое поленце. Иногда клин застревал, и тогда использовался дополнительный клин, который вбивался рядом. Процесс был небыстрым и трудоемким, но, как заметил Хохо, новичкам плац песком посыпать – жирно будет.

Так и пришлось мне колоть и пилить до самого обеда. Ну и, само собой, никто не собирался оставлять без контроля нашу работу. Почему-то я был уверен, что именно так и нужно, но источник этого понимания оставался для меня загадкой. И для контроля работы у нас была норма на каждого человека по распиленным чурбанам и по колотым дровам. Видимо, за века существования ааори давно уже было выведено среднее количество поколотых дров и распиленных бревен. Кто справлялся – тот молодец, кто не справлялся – тот после ужина шёл колоть снова, пока не выполнит норму. Я хотел всё сделать вовремя, но не удалось. В тот момент, когда я раскалывал последний десяток чурбаков, на плацу появилась компания других ааори. К сожалению, некоторых из них я знал.

«Мимо! Пройдите мимо и не смотрите сюда!» – молил я молча, стараясь в их сторону не смотреть. Но Злата моим мольбам не вняла: не только посмотрела, но и узнала меня. Она задержалась на мгновение, за которое её спутники успели скрыться за складом, а потом кинулась их догонять. Но я почувствовал, что этим всё не закончится, и оказался прав. Через минуту они вернулись. Злата, Бледный и ещё трое парней – один из которых номерной, глава десятка. Почему мою бывшую подругу прозвали Златой, я понял сразу – у неё быстро росли волосы. В отличие от большинства новичков, Злата могла похвастаться золотистым пушком на голове.

– А кто это у нас тут? Пятнадцатый десяток? – ухмыльнулся Четырнадцатый. Злата прижалась к нему с какой-то гаденькой улыбочкой, которой я за ней раньше не замечал. Бледный просто злорадно усмехнулся.

Мельком я глянул на Хохо, но тот продолжал работать, не обращая внимания на Четырнадцатого, поэтому и я решил последовать его примеру.

– Мне кажется, в вас не хватает рвения, – продолжал Четырнадцатый, подойдя к Хохо вплотную. – Я – номерной, боец, и требую уважения.

Хохо отложил инструмент в сторону, выполнил положенный полупоклон и вернулся к работе. Все это он проделал без единого звука, и мне только осталось подивиться его выдержке. Четырнадцатый ухмыльнулся, покачал головой и кивнул Злате на Хохо. Та засмеялась, потом глянула на меня и зашептала на ухо своему десятнику. Четырнадцатый выслушал и посмотрел на меня.

– Эй ты, уважение номерному, – крикнул он.

Я отложил инструмент и постарался так же, как и Хохо, выполнить безукоризненный полупоклон.

Мне казалось – у меня получилось. Четырнадцатый был иного мнения на этот счет:

– Отвратительно, боец. Ещё раз!

Я снова согнулся в полупоклоне, сжав зубы и стараясь не показывать эмоции.

– Боец, ты слишком ленив – ещё раз! – Четырнадцатый подошел ближе. Я снова поклонился. Но не удержался от раздражённого взгляда, в чем немедленно был уличен.

– Тебе что-то не нравится, боец? – с иронией в голосе осведомился десятник. – Хочешь мне что-то сказать?

– Нет, десятник, – ответил я, приложил кулак к груди и снова поклонился.

– А мне кажется, что ты что-то хотел сказать, – протянул Четырнадцатый, глядя мне в глаза. В этот раз мне удалось остаться безучастным.

– Ему, кажется, не нравится кланяться, – промурлыкала Злата.

– Это плохо, – Четырнадцатый покачал головой. – Плохо, боец. Придётся тебе отвлечься на тренировки. Уважение!

Я поклонился.

– Ещё раз! – рявкнул Четырнадцатый.

Я снова поклонился. А потом поклонился снова и снова. Мне хотелось кинуться на него, ударить Злату, подраться с Бледным, который стоял и презрительно улыбался. Мне много чего хотелось, и самым сложным было скрывать эти желания. Но я провел в школе нерождённых много дней и умел, когда это надо, спрятать свои мысли. Пусть, став ааори, мне этого делать уже не приходилось, но это было одно из первых умений, которое я приобрел в новой жизни. Четырнадцатый внимательно следил за каждым моим поклоном, но к чему придраться – не находил.

А мне было уже некомфортно. Устать я успел за то время, пока возился с дровами, а бесконечные поклоны вызывали боль в пояснице. Но мне оставалось только терпеть и не показывать свою боль. Это стало бы отличным поводом продолжать издевательства и дальше. Ещё по школе нерождённых я понял, что слабость в таких ситуациях показывать нельзя. Если кто-то решил унизить тебя и отобрать пайку, то вариантов было только два: либо до конца бейся за еду, даже оказавшись в меньшинстве, – либо подчинись. Но при любом раскладе – не показывай своей боли и эмоций. И тогда от тебя отстанут.

В этот раз меня спас гонг, возвестивший о начале обеда. Четырнадцатый раздражённо потер щёку, тоскливо посмотрел в сторону плаца и потребовал очередного поклона.

– Слишком мало рвения. Мы ещё продолжим, боец, – процедил он, а потом без замаха нанес мне удар в лицо.

Не ожидая этого, я не успел ни прикрыться, ни сгруппироваться – что, наверно, в данной ситуации было и неплохо. Сделав шаг назад, я запнулся о собственные инструменты и упал на пятую точку. Боль была такая, что чуть слезы из глаз не брызнули. «Встать! Срочно встать!» – мелькнуло в голове, и, пересиливая себя, я поднялся. Четырнадцатый и его бойцы весело смеялись, глядя на меня.

– До встречи, боец! – Четырнадцатый усмехнулся и направился прочь. За ним потянулись остальные бойцы.

– Урод, – прокомментировал Хохо, сходив к плацу и убедившись, что Четырнадцатый ушел. – Ты как, Шрам?

– Всё болит, – пожаловался я, сидя на чурбаке, который так и не успел расколоть. – И доделывать придется вечером.

– Чего он так на тебя взъелся? – поинтересовался Пузо хмуро.

– Там его подружка из школы, – объяснил Хохо. – Светленькая, которая на Четырнадцатом висела.

– Пузо, ты что, эту суку не узнал? – хмыкнула Зенка удивленно.

– А почему я её узнать должен? – не понял здоровяк.

– Это она тогда нас в шахтах увидела, – зло буркнула Лись. – А бледный парень, который рядом был – тот самый, который лично доски пролета скидывал вниз.

– А! Так надо было им врезать! – расстроился Пузо и получил от Хохо подзатыльник.

– Я те врежу, Пузо, – буркнул заместитель Пятнадцатой. – Совсем дурак, что ли? При десятнике драку устраивать? При Четырнадцатом? Да он только этого и ждет. Сразу свою ковырялку на поясе вытащит и прирежет.

Пузо хмуро вздохнул.

– Шрам, ты молодец, – Хохо хлопнул меня по плечу. – Вечером с тобой схожу сюда. Ножа возьмём. Ты быстро с дровами закончишь, а мы посмотрим, чтобы этот гад не появился.

О том, что мне придется отрабатывать вечером, и в этот момент Четырнадцатый может снова прийти, – я как-то не подумал. Осталось только благодарно кивнуть. За невыполнение дневной нормы можно было попасть на штрафы. А те ааори, которые не справлялись с нормой регулярно – «списывались», как это называли тут.

Меня уже не в первый раз удивляла такая замена слов и смыслов. Когда Пятнадцатая объясняла, что будет за невыполнение нормы – ей пришлось объяснять и чем всё закончится, потому что слово «списать» мне ни о чём не сказало. А вот слово «казнь» очень даже было понятно, и даже слово «повешение» вызвало перед глазами картинку того самого повешения.

На обед я пошел позднее всего десятка. Пришлось дождаться, когда отобедает Четырнадцатый. Кстати, Пятнадцатая, когда узнала, что я не выполнил норму, отнеслась к этому не слишком хорошо. Спрашивать причину она не стала, да никто и не рвался рассказывать. Разговаривала она очень холодно и немного отстранённо. Видимо, мой провал в работе воспринимала как личное оскорбление – в конце концов, она сама являлась моим «наставником» среди ааори.

На тренировках я чувствовал себя как на иголках, а вместо ужина кинулся рубить дрова. Эта идея пришла мне в голову под конец занятий. Поесть я могу быстро, а вот закончить работу после ужина – мне будет сложнее. Тем более придется привлекать Хохо и Ножа. Если же перед ужином сразу пойти на доработку, а потом быстро – на ужин, я смогу избежать и появления Четырнадцатого, который ужин не пропускает, и не буду отвлекать ребят из своего десятка. Как бы я ни волновался, но план этот сработал – за полтора часа мне удалось закончить свою работу. А когда я окольными путями, за складами, пробирался к казарме, то даже видел Четырнадцатого со Златой, которые шли в сторону площадки с дровами.


Пятнадцатая сидела за столом, когда я вбежал в столовую, и явно не торопилась уходить. Мрачно проследив, как я набрал себе еды, она махнула рукой, подзывая. Понимая, что избежать разговора не удастся, пришлось идти за её столик. Сесть напротив она не дала, похлопала ладошкой рядом с собой. При этом продолжала мрачно молчать и после того, как я принялся за еду. И только когда я залпом осушил кружку с каким-то напитком и отставил поднос с едой чуть в сторону, соизволила заговорить.

– Шрам, мне почему-то кажется, что ты должен мне что-то рассказать, – при этом смотрела десятник в стену, а не на меня. А я, совершенно честно, не знал, что ей рассказывать. Не найдя ничего лучше – начал оправдываться.

– Прости, я тебя подвел с работой сегодня…

– Ну-ну…

– Я не хотел, правда. Это больше не повторится.

– Да?..

– Да, – неуверенно ответил я. – Надеюсь, что не повторится.

– Работу ты не выполнил, потому что тебе, видимо, поленом в лицо прилетело, – хмыкнула Пятнадцатая.

– Не поленом, рукой, – честно признался я, не понимая, к чему она клонит.

– А чьей рукой тебе прилетело? – поинтересовалась девушка и впервые, наверно, за весь день, прошедший после истории с Четырнадцатым, посмотрела мне в глаза.

– Десятника, – ответил я, радуясь, что она, наконец, оттаивает. – Ты не подумай, я не нарушал правил.

– А то я не знаю! – девушка вспылила. – Шрам, проклятье, ты почему мне сразу не рассказал?

– Я… – начал было снова оправдываться я и замолчал.

Пятнадцатая буравила меня взглядом где-то с минуту, а потом засмеялась.

– Шрам, я даже злиться уже не могу. На тебя наехал десятник другого десятка. Не дал тебе нормально работать. Ты понимаешь, что этот придурок прицепился к тебе по просьбе Златы, для которой ты как бельмо на глазу?

– Что на глазу? – не понял я. Память мне ничего не подсказывала. Видимо, видеть таинственное бельмо мне в жизни не приходилось.

– Болячка на глазе, – пояснила Пятнадцатая. – Не суть. Она тебя ненавидит и подзуживает своего десятника тебе делать пакости. Ты молча разбираешься с вопросом и обещаешь… Нет… Ты! Обещаешь! Мне! Что этого! Больше! НЕ ПОВТОРИТСЯ?!

Я промолчал, понимая, что тут уже можно не оправдываться.

– Хорошо хоть потом, дурень, про «надеюсь» договорил, – Пятнадцатая фыркнула. – Хохо тоже хорош, рассказал мне только за ужином. Мне вот интересно, а как ты хотел…

– Эй, вы двое! Мы закрываемся!

Я и Пятнадцатая синхронно обернулись и посмотрели на работницу столовой, которая вышла из-за стойки с едой. Не сговариваясь, я и Пятнадцатая одновременно встали, выполнили положенный поклон и схватили грязную посуду. Точнее, схватил я, закинув кружку Пятнадцатой себе на поднос.

– Мы уже уходим, уважаемая! – как можно ровнее ответила Пятнадцатая.

Когда мы вышли из столовой, Пятнадцатая схватила меня под локоть и потащила на улицу. До отбоя оставалась ещё пара часов, но на улице никого уже не было. Когда солнце зашло, сразу стало холоднее, но меня это даже радовало. Усадив меня на ближайшую лавочку, Пятнадцатая уселась рядом.

– Так вот… Я не понимаю, как ты хотел решать этот вопрос? – продолжила девушка, внимательно глядя на меня.

– Я пока не придумал, – ответил я, но потом предположил. – Можно работать быстрее…

– Можно, ага, – согласилась Пятнадцатая. – Пока не свалишься от усталости – можно работать. Шрам, ты правда дурак? Вроде же умнее был ещё вчера.

– Так я завтра поумнею, – пообещал я неуверенно. – Если мне снова по физиономии не прилетит.

Пятнадцатая улыбнулась, но разговор заканчивать не собиралась.

– Ладно, спишем всё сегодня на удар по твоей черепушке. Только, знаешь, Шрам, ты никак не сможешь решить эту проблему.

– Почему?

– Потому что номерной всегда, – девушка ткнула в меня пальцем, – всегда будет на шаг впереди! Мы можем не работать со всеми, мы можем наказывать любого бойца, понимаешь? Знаешь, почему не бывает десятка без номерного?

– Почему?

– Потому что тогда его бойцы оказываются без защиты своего десятника, – не обращая внимания на мои вставки, продолжила Пятнадцатая. – Потому что тогда я могу подойти к бойцу этого десятка и приказать ему работать, например, за тебя. А тебе подарить выходной. В каждом десятке есть десятник и его заместитель, который выполняет обязанности десятника, если того рядом нет. Мои приказы, мои распоряжения – они выше приказов любого другого десятника! Отменить мой приказ может только Первый! Он старший десятник.

– И что мне было делать? – огрызнулся я (обидно всё-таки!). – Упереться и дать ему возможность прирезать меня?

– Нет, ты должен был сразу после этого пойти ко мне, – спокойно ответила Пятнадцатая. – А ты собрался всё решать сам.

Мы замолчали. Пятнадцатая, видимо, сказала всё, что хотела. А мне пришлось обдумывать её слова. Мог ли я догадаться, что надо поступить именно так? Вообще-то мог. Более того, нам что-то такое даже в школе нерождённых рассказывали. Да и это было… логично. Так, наверно? Получается, я сглупил. И пора было в этом признаться.

– Пятнадцатая, прости, – сказал я. – Ты права, я поступил глупо.

– Глупо – согласилась она. – И что, этого больше не повторится?

– Сомневаюсь, – ответил я. – Глупить я ещё, наверно, не раз буду.

– Будешь, – Пятнадцатая усмехнулась, – но что бы ни произошло, где бы ты ни сглупил – чтоб сразу шел ко мне.

– Хорошо.

– Ну вот и отлично, а теперь вали спать.

### Глава 6

На следующий день обучение и тренировки выпали на утро. Если вчера Хохо ограничился короткой вводной лекцией про лес и его обитателей, то сегодня разошёлся не на шутку. Возможно, причиной такой словоохотливости были личные воспоминания, с которых он и начал сегодня рассказ – а может, сказался вчерашний нагоняй Пятнадцатой. На настроении Хохо это не могло не сказаться в принципе. Он сам ещё перед завтраком подошёл ко мне и признался, что ему досталось – одновременно извинился и уточнил, не расстраиваюсь ли я. При этом постоянно посмеивался над собственной глупостью и моей.

Из лекции я вынес, что лес – или Большая Пуща, как её называли местные жители, или просто Пуща – это немаленькое пространство на востоке княжества, где северные деревья смешиваются с южными джунглями, образуя непроходимую преграду на пути к Диким Землям. Перед Пущей стоит торговый город Линг, славящийся своими алхимическими зельями. Нежить, идущая с востока и с юга, часто попадает в Пущу и не может выбраться. А два раза в год ааори отправляют вычищать Пущу от скопившихся пришельцев. Ааори сдают всё добытое в Линге, что способствует алхимическому ремеслу местных.

Очищают лес не только безымянные, но и нори, и вэри из Форта Ааори, и даже войска местных – это вроде как настоящая военная кампания, принять участие в которой стремится каждый ааори. Именно в Пуще можно не только заработать на имя, но и неплохо запастись деньгами на целый год. Вот только возвращается из леса чуть меньше четверти ааори – среди них смертность очень высока. Но слаженный десяток вполне может и заработать, и вернуться. Из-за возможности остаться в лесу мне не нравилось предстоящее мероприятие. Можно сказать, только жить начал, но шансов отвертеться практически не было. Больше всего радовало то, что я не в четырнадцатом десятке, где шансы вернуться были, судя по рассказам, только у десятника.

Воспоминания о Четырнадцатом заставляли меня ёжиться, но сейчас поделать я ничего не мог. Оставалось надеяться, что во второй половине дня, когда придется выметать дорожки на территории казармы – меня просто не найдут. После лекции весь десяток отправился на тренировку на плац, где нас встретила довольная Пятнадцатая. Она заставила Пузо и Ножа изображать нежить, а нас – отбиваться. Представление имело успех, собрав толпу других ааори, смело подсказывавших нам, что и как делать. О том, как мы успешно развлекли товарищей, я совершенно серьезно думал до самого обеда.

А в обед состоялось настоящее представление, равного которому, забегая вперед, мне увидеть не удалось за всё время в ааори. И представление это лучше всего показало, с чего это Пятнадцатая была такой довольной на тренировке. На обед мы отправились все вместе сразу после тренировки. В очереди в столовую были одними из первых – и первыми же взяли еды. Возглавляла этот коллективный прием пищи наш десятник. Она как раз успела поставить поднос на выбранный стол, когда в столовую буквально влетел Четырнадцатый, таща за воротник двух бойцов – Злату и Бледного.

Вид у обоих вызывал только сочувствие. Мало того, что одежда была порвана и заляпана грязью, так ещё и на месте всех разрывов отчетливо были видны синяки и ссадины. Бледного перекосило – пол-лица у него представляло собой один сплошной кровоподтёк. Злата лишилась части волос, нос был сломан, вокруг губ и на подбородке запеклась кровь, один глаз заплыл.

– Пятнадцатая, ты совсем тронулась?! – с порога заорал Четырнадцатый, протаскивая бойцов к столу, где наша десятник расставила еду. – Кто тебе позволил бить моих людей, сука?

– Ой, смотри, уважаемый десятник припёрся, – промурлыкала Пятнадцатая на всю столовую. – Разве вчерашние почести, которые тебе оказывал мой боец почти два часа, недостаточная плата за этот маленький урок для твоих людей?

Из очереди вышли ещё двое десятников. Одного я помнил – это Первый. Первый десятник был заместителем сотника и единственным, кто мог командовать остальными десятниками. Второго я раньше не видел, но знал, что он управляет шестым десятком.

– Я тебя урою, Карга! Я весь твой десяток сгною, – зарычал Четырнадцатый, отпустив Злату и хватая Пятнадцатую за ворот рубахи.

В ответ наш десятник только ещё шире улыбнулась и обняла Четырнадцатого за шею.

Злата осталась стоять, а вот Бледный медленно осел на пол – находиться в вертикальном положении он, видимо, без посторонней помощи не мог.

– Осторожнее, Пушок, – довольно проговорила девушка. – Зачем ты меня схватил? Рвёшься на тренировку в круге?

Четырнадцатый подержал воротник ещё секунду и отпустил.

– Видишь, Пушок, – не унималась девушка. Она-то и не подумала отпускать его шею, хотя для этого ей пришлось подняться на цыпочки, наоборот – прижалась всей грудью, обняв десятника двумя руками. – Ты умничка, трусливый, но – умничка, знаешь, когда надо язычок между булочками спрятать.

– Сука драная, – прорычал Четырнадцатый. – Я весь твой десяток…

– Я же сказала: осторожнее, – перебила его Пятнадцатая таким тоном, что Четырнадцатый прервал свою гневную отповедь. Подошедшие Первый и Шестой остановились, наблюдая, как дальше будут развиваться события.

Пятнадцатая улыбнулась и провела пальцем по груди Четырнадцатого, закинула одну ногу ему за спину и посмотрела на Злату. Та разве что зубами не скрипела, а во взгляде у нее горела такая ненависть, какой я от своей бывшей подруги опять не ожидал увидеть.

– Пушок, в эти угрозы мы можем поиграть вдвоём… А может, ещё кто-нибудь присоединится, – промурлыкала Пятнадцатая снова на всю столовую. – Но первый ход был за тобой. Это твоими стараниями мой боец вместо ужина рубил дрова, да? Ведь это ты заставил его проявлять уважение к себе, по настоянию вот этой красавицы и её ручной рыбки? Ты или нет?

– Я всего лишь потребовал уважения, – процедил Четырнадцатый, не имея возможности даже отстраниться.

– И я потребовала уважения, – ответила Пятнадцатая, проводя пальцем по груди вниз, к животу. – Вот только мои бойцы кланялись, а придраться тебе было не к чему. А твои бойцы меня… Как думаешь, что они мне сказали?

Четырнадцатый промолчал, а вместо него спросил Первый:

– И что же они тебе сказали?

– О, Первый, они сказали! – проговорила Пятнадцатая. – Вот эта одноглазая просто не стала кланяться, а вот этот бледный червяк… Послал меня, представляешь?

Шестой, до этого просто молча наблюдавший за происходящим, повернулся к Бледному и тихо, но хрипло – так, что опять слышала вся столовая – произнёс:

– Уважение, боец!

Бледный, к чести его, попытался. Он рывком вскочил, делая полупоклон, но тот перерос в неконтролируемое падение, которое и завершилось на конце сапога Шестого. Первый положил Шестому руку на плечо и что-то сказал. Тот кивнул и сделал шаг назад, оставив Бледного пускать кровавую слюну на пол.

– Но ведь это не все. Да, Четырнадцатый? – промурлыкала Пятнадцатая. – Они же рассказали тебе, что случилось дальше, м-м-м…?

Палец девушки дополз до пояса десятника, и тот злобно зарычал.

– Они решили, что им надо вступиться за твоих любимчиков, – Пятнадцатая опустила палец ещё ниже. – И получили все… Первый?

– Да, Пятнадцатая? – оживился тот.

– Отчёт о происшествии я тебе занесу, – Пятнадцатая дождалась от него кивка и повернулась к Четырнадцатому. – Тебе надо лучше учить свой десяток, иначе в лес ты пойдёшь одинокий и гордый. Кого тогда ты скормишь нежити?

– Шлюха, – выдохнул Четырнадцатый, играя желваками.

– О, нет, – ответила Пятнадцатая, ткнув пальцем в штаны. – Не шлюха. Я не возбуждаюсь на тех, кто меня размазывает в грязи, Пушок. А вот ты…

Девушка неожиданно отступила на шаг, но не успел Четырнадцатый порадоваться обретённой свободе, как нога Пятнадцатой с размаху ударила его в промежность. Казалось, вся мужская часть столовой негромко взвыла, буквально ощущая боль несчастного.

– Ну фу! – промычал стоявший рядом Хохо.

Поморщился даже Первый, хотя и успел схватить нашего десятника за плечи и удержать от второго удара.

– А если ты ещё раз попробуешь ко мне прикоснуться без разрешения, урод, – Пятнадцатая уже не сдерживалась, – то я позволю себе отрезать тебе то, что пожалела в прошлый раз!

Ни ногой, ни рукой Пятнадцатая достать противника не могла – Первый и Шестой вцепились в нее мёртвой хваткой. Она просто плюнула ему в лицо.

– Всё, сейчас она стенку проломит, – тихо выдохнул Хохо. – Хватайте её!

– Вали отсюда и не попадайся мне на глаза. Понял меня, урод? Понял?!

Хохо, я и Пузо, успев набрать еды, рванули к столу. Может, кому-то со стороны и могло показаться, что на защиту нашего десятника – но, на самом деле, на помощь Первому и Шестому. Пятнадцатая умела себя держать в руках, но Хохо был прав. У неё, похоже, все стены рухнули сами, и девушка рвалась в бой. Первый и Шестой старались её просто удержать, но ещё немного, и силы бы у них закончились. Наша помощь пришла как раз вовремя. Я и Хохо вцепились Пятнадцатой в руки, а Пузо, горестно вздохнув, встал перед ней – за что немедленно получил по коленке.

– Пустите, дайте я ему… – выдавила из себя девушка.

– Пятнадцатая, хорош! – простонал Хохо, чуть не получивший в нос, но продолжавший держать руку десятника.

Мне повезло меньше. Прилетело в глаз, но я проявил стойкость и выдержку – и руку Пятнадцатой не отпустил.

– Успокойся, пусть уползает! – не отставал Первый.

Но спас всех Кривой, который подошел, поставил на стол поднос, а потом просто обнял девушку. Не обращая внимания на прилетающие удары, он гладил её по голове и что-то шептал.

Виновник веселья ретировался, успев утащить за собой Злату. Единственным напоминанием был Бледный, который упорно полз к выходу. По пути он получил ещё пару пинков из очереди – видимо, от ребят из моего выпуска, но на это никто внимания уже не обратил. Пятнадцатая всё ещё стояла красная и злая, а мы удерживали её. Первый и Шестой незаметно отступили и беззвучно хохотали, предусмотрительно встав у девушки за спиной.

– Предатели, – буркнула десятник и почему-то облокотилась на меня, высвобождая руки. Хотя почему «почему-то»? Следующие слова, обращенные ко мне, объясняли многое. – Я ведь для вас старалась!

И ведь столько укора было в её взгляде, что я даже поверил на секунду в то, что именно мы, неблагодарные, помешали ей восстановить справедливость. И только продолжавшие смеяться Первый и Шестой за её спиной помогли не начать каяться сразу.

– Мы ценим! – согласился я, вспоминая, что за убийство в пределах города другого ааори полагается «отсев». Если убийство не было совершено при самозащите, и это подтвердят мудрецы карающие. И если не было совершено в круге – площадке для поединков за плацем. – Но сама-то зачем подставляешься?

– Да не стала бы я его убивать, – фыркнула Пятнадцатая, возвращая своё обычное настроение. Она слегка оттолкнулась от меня и обняла Кривого и Хохо за шею. – Но вы всё равно мои самые лучшие.

Следующей жертвой стал Пузо, которого она за это самое пузо и обняла. Потом пришла очередь десятников.

– Первый, Шестой, спасибо…

– Обращайся, – прохрипел Шестой за себя и Первого, и они оба отправились назад в очередь.

– Давайте уже есть, – сказала Пятнадцатая. – Пузо, как нога?

– Как моя нога, ты не переживай, – успокоил её Пузо.

– Шрам, у тебя опять шов расходится на щеке, – указала мне Пятнадцатая.

– Бывает, – согласился я, решив не заострять внимание на том, что случилось это после её удара в глаз. – Если будет беспокоить, дойду до лекаря.

К этому времени за стол подтянулся весь десяток, и Пятнадцатая махнула на меня рукой.

– Так, слушайте, у меня новость, – сказала она. – Нас завтра освобождают от работы.

– С чего такая честь? – спросил Хохо. – Патруль?

– Патруль, – подтвердила десятник. – Новенькие, вы в патруле ещё не были, поэтому завтра утром после построения – скажу, в какой класс подойти. Проведу инструктаж.

– Опять она ругается, – неодобрительно покачал головой Нож. – Что это за существо?

– Это собрание, на котором я объясню, как проходят патрули, как мы себя в них ведем, и где мы будем патрулировать, – напутственно ответила Пятнадцатая.

– Книги, – благоговейно прошептал Хохо и уже громче добавил: – И где он будет? Патруль, а не этот твой…

– На кладбище! – гордо заявила Пятнадцатая, вызвав стон у всех ветеранов. – Да ла-а-адно вам! Всё лучше, чем тут плесенью покрываться!


Пятнадцатая рассказывала всё-таки очень хорошо. Я не уставал поражаться этой девушке. Возможно, она просто компенсировала своими знаниями отсутствие неземной красоты. Хотя она была достаточно симпатичной, чтобы не стесняться. Но Пятнадцатая умела получать новые знания, использовать их и доносить окружающим. Вот и на следующее утро её объяснения были более информативными, чем у Хохо.

Всё оказалось очень просто – когда мир треснул, все расы перестали хоронить своих покойников. Только очень состоятельные граждане могли позволить себе быть захороненными в какой-нибудь усыпальнице или стандартной могиле в земле. Нежизнь всегда дотягивалась до мертвецов и поднимала их. Поэтому похороны всегда совершались в самые ранние сроки после кончины. И все расы покойников провожали на кострах. И только воонго, большая диаспора которых проживала за стенами Мобана, не смогла отказаться от своих верований. Отказ от упокоения умерших в земле для них был равносилен отказу от самих себя – вся жизнь воонго строилась в пути от рождения из земли к упокоению в ней.

Внешне воонго напоминали людей, за что их и прозвали «земляными людьми». Но сходство было больше внешнее. Кожа у них была более нежная, гладкая и светлая. При необходимости все тело воонго могло покрываться слизью, которая помогала им в закапывании в землю. И хотя воонго давно ушли от жизни в земле, строили себе дома, передвигались на двух ногах, но способность к покрытию слизью у них никуда не пропала – хоть и требовалась только один раз, когда они покидали уютный родильный кокон, созданный матерью. У воонго всегда рождался один ребенок за раз. Физически дитя развивалось в коконе, вырастая почти до взрослых размеров. Вот только в плане ума это всё ещё был младенец, которого родители выхаживали и учили следующие десять лет. При этом все силы приходилось отдавать ему.

При среднем сроке жизни в 50 лет воонго редко выращивали более четырех детей. Но воонго старались ещё и ещё. Нередко последний ребенок пары оставался без родителей в раннем возрасте, и тогда он умирал. Никто из воонго не брался воспитывать чужих детей в ущерб своим собственным. В Мобане же, как и во многих других местах, если ребенок воонго оставался без родителей, его передавали в специальный приют – где из него воспитывали отличного солдата-разведчика. При этом сами воонго отказывали ему в родстве, называя «арониво» (с их языка слово переводилось как «потеряшка»). По их мнению, воонго не мог быть самим собой, если не впитал в раннем возрасте с «родительской слюной» (первый год своих детей они кормили разжёванной пищей) культуру земли.

Поэтому у воонго было кладбище, занимавшее территорию больше, чем вся казарма ааори. Посреди кладбища стоял форт, где всегда дежурила стража, но стражники редко выходили за пределы форта ночью. Ночное патрулирование ложилось на плечи ааори. Эта часть службы воспринималась двояко: с одной стороны, постоянная опасность со стороны мертвецов ааори не нравилась, с другой – патруль был неплохим способом заработка. Нежить перенимала черты родительской расы и до поры до времени скрывалась в коконах под землей. Вылезали на поверхность сформировавшиеся трупни и тупни. А бывало, что и обжоры с великами на поверхность выбирались. Что они жрали под землей – неизвестно.

Сразу после инструктажа весь десяток отправился в один из тренажерных залов казарм и ещё три часа отрабатывал работу в группе. Новички нашего десятка, и я в том числе, были слабым звеном, постоянно путавшимся в сторонах, направлениях, скорости и командах. Ветераны десятка над нами посмеивались. Пятнадцатая ругалась, но на второй день общих тренировок сделать из десятка слаженную команду у нее всё ещё не получалось. Память подсказывала мне, что такое вообще невозможно. Даже Кривой – нет-нет, да и допускал ошибки, хотя и был опытным ааори. Закончилось всё тем, что Пятнадцатая загнала новичков внутрь построения, а ветеранов распределила по краям – потребовав, чтобы по кладбищу мы так и передвигались.

– И если хоть кто-нибудь из вас надумает сдохнуть, – предупредила она, – то скажите заранее. Я и сама смогу вас прирезать. Всё на сегодня.

Пятнадцатая уселась на бордюр и достала десять стеклянных пузырьков.

– Так, подходим и разбираем пузырьки. После обеда каждый выпивает жидкость из пузырька и через часик ложится спать до самого ужина. Я всех разбужу. Потом ужинаем – и за снаряжением на склад.


Меня будить не пришлось – я проснулся сам. Солнце уже почти закатилось, и в окно лился багровый свет заката. Решив, что досыпать бесполезно, я отправился на улицу. Даже в первые пять дней времени просто погулять у меня не было. Пятнадцатая относилась к своим обязанностям серьёзно, никогда не давая мне лишнего отдыха. Так что глупо было бы не воспользоваться представившейся возможностью. За последние дни в голове накопилось такое количество мыслей, что в них требовалось разобраться. Память, избавившись от ограничений школы нерождённых, буквально взорвалась воспоминаниями. Они появлялись сами собой в голове – неясные образы прошлой жизни, которые мне почему-то были очень важны.

Заняв одну из самых дальних от входа лавочек, я лёг на спину, свесил ноги и уставился на небо, по которому неспешно плыли серые тучи. Будет дождь. Я не был воином в прошлой жизни – слишком мало отклика во мне вызывали занятия с копьём и тренировки всего отряда. И я точно не работал с деревом, потому что с трудом укладывался в норматив, опережая только девушек-новичков. Тот же Пузо легко разбирался с расколкой чурбанов на поленья. Я не знал, кем я был, но был уверен, что мой мир был совсем иным – и одновременно очень похожим на этот. Ведь, глядя на тучи, я точно знал: будет дождь. А значит, эти тучи ничем не отличались от туч из прошлой жизни.

Был ли я грешником в прошлой жизни? Не знаю, возможно. Но я не был грешником этого мира. Я легко освоил местное письмо, с трудом – цифры, и как нечто совершенно новое воспринимал местную историю, названия и культуру… «Культура» – да, это слово я знал в самых разных значениях. Услышав его от Пятнадцатой на одном из её уроков, я раскрутил проблеск в памяти до целого воспоминания – воспоминания о длинном красивом здании, украшенном какими-то колоннами, лепниной и статуями. Картинка мелькнула буквально на мгновение перед глазами, но я уже точно знал, что ничего подобного не видел в этом мире. И, наверно, не увижу. Наша казарма была просто жалким приземистым подобием того, что всплыло из глубин моей памяти.

– Шрам, ты совершенно непредсказуемое и погруженное в себя существо, – голос Пятнадцатой прервал поток мыслей. Девушка в очередной раз доказала, что побыть одному она мне долго не даст. – И чем ты тут занимаешься?

– Смотрю на тучи, – соврал я. – Дождь будет.

– Плохо, – Пятнадцатая бесцеремонно скинула мои ноги с лавочки и уселась на освободившееся место. Мне пришлось принять сидячее положение. – Выспался?

– Выспался, – согласился я. – Даже слишком. Слабость по всему телу.

– Пока будем топать пешком до кладбища – взбодришься, – успокоила десятник.

В памяти зашевелилось воспоминание. Странное, относящееся не к миру и не к словам. Оно относилось к людям. К их поведению. Очень странное воспоминание, из-за которого я мог поссориться с Пятнадцатой прямо сейчас. Но вопрос уже сам сорвался с языка.

– Пятнадцатая, а что у тебя было в прошлый раз с Четырнадцатым?

Девушка как-то странно то ли всхлипнула, то ли хрюкнула – и ошарашенно уставилась на меня.

– Ничего не было, – хмуро бросила она, уставившись в сторону. – Отходила копьём на площадке так, что стоять не мог.

– Я ведь не про это спрашивал, – тихо проговорил я.

– Не про это, – Пятнадцатая кивнула и замолчала.

«Не поссорились – уже хорошо», – подумал я.

– Спасибо, что помогла, – сказал я вместо очередного вопроса.

– Это не… – Пятнадцатая замялась. – Хватит меня смущать, Шрам! Так было надо. Вот ты!..

Пятнадцатая встала и возмущённо посмотрела на меня.

– Думала: посидим, поговорим… Пошли наших будить!

– Ну ты чего?! Нормально же общались, – вырвалось у меня. Но вышло не обиженно, не возмущенно, как и предполагалось вначале… Вышло лениво и неспешно. И смешно, видимо.

Во всяком случае, Пятнадцатая хохотала до слёз, а я дал себе обещание запомнить фразу и иногда использовать. Хотя слова и интонация явно были подарком моей памяти, а не удачным стечением обстоятельств.

### Глава 7

Отряд вступил в город в сопровождении недовольного стражника. Хотя, может быть, его недовольство мне почудилось. Все стражники при виде ааори начинали вести себя так, будто бы съели что-то очень горькое.

С презрительной миной на лице стражник выдал нам копья (ветераны взяли собственное оружие), кожаные нагрудники и шапочки. Только сегодня я думал, что не был военным в прошлой жизни, но память услужливо подсказала, что худшего доспеха я и за две свои жизни не видел. Кажется, что-то я всё-таки понимал в военном деле. Маленькие круглые щиты, обшитые кожей, неуловимо напоминали деревянные поделки, выданные на Порку. Нож прихватил дополнительно короткий меч, а Кривой – взял топор.

Город уже утонул в темноте ночи, а тучи скрыли звёздное небо. Темнота была бы непроницаемой, если бы в окнах домов не горел свет. Большинство жителей города ещё только готовились ко сну. Узкие улочки почти не петляли, поэтому пропустить нужный поворот нам не грозило. Стражник запалил факел, ткнул в Лись и Ладну, приказывая им сделать то же самое, и не глядя – был ли выполнен его приказ – быстрым шагом отправился вдоль стен казармы. Стены эти были тонкие, сложенные из желтого кирпича, и всё, от чего они могли защитить нас – так это от любопытных взглядов.

Пятнадцатая, единственная во всем отряде, щеголяла в нагруднике с металлическими вставками и в железном шлеме. Она внимательно осматривалась по сторонам, будто ожидая какой-то пакости уже в городе, но неприятности где-то явно задерживались. Через некоторое время мы вышли на площадь.

– Рыбный пятачок, – прокомментировал Хохо, указывая на деревянные грубо сколоченные столы, установленные на площади. – Тут рыбаки торгуют. Пятнадцатая, нас будут спускать со стены.

– Да, – подтвердила девушка, – слишком поздно вышли. До ворот делать чересчур большой крюк.

– Разговорчики! – гаркнул спереди стражник.

Шум я услышал, когда площадь и ещё один квартал остались позади. Шум доносился справа. Даже не шум – отдалённый грохот. Грохот звучал несколько ударов сердца, а потом сходил на нет – и снова пробуждался в тишине.

– Что это? – прошептала Зенка.

– Море. Прибой, – коротко ответил Нож.

– Море, – повторила девушка, пробуя слово на вкус.

А у меня перед глазами ревели огромные валы, разбиваясь о песчаный берег неведомых земель. Грозные и высокие, они вставали стеной и обрушивались в клочьях белоснежной пены, поднимая в воде песочную взвесь. Я с усилием отогнал воспоминание – как не вовремя! А ведь какое хорошее воспоминание.

Впереди проступила каменная кладка, и я не сразу понял, что это не дом и не ограда – это была крепостная стена города. Стена уходила в темноту и справа, и слева, и даже сверху – так что невозможно было понять, какой она высоты. Перед нами выступала башня, попасть внутрь которой можно было через маленькую дверцу. Стражник свернул налево и двинулся вдоль стены. Мы миновали две башни и две улицы, уводившие вглубь города, а к третьей башне стражник свернул сам, постучав в очередную маленькую дверцу.

Открыли ему такие же стражники. Тихо о чём-то переговорили, после чего наш провожатый махнул нам рукой, приказывая следовать за ним. Мы поднимались по узкой винтовой лестнице вверх, пригибаясь и часто вдыхая спёртый воздух. Дважды встречались двери во внутренние помещения, но мы проходили мимо. А потом сверху потянуло свежим ветерком, и стражник вывел нас на стену. Небольшой пятачок рядом с башней освещался прикрепленным к стене факелом, зубцы терялись в темноте, но вдалеке были видны ещё один факел и кусок соседней башни.

Здесь нас уже ждали двое стражников, прикреплявшие к зубцам веревку, завязанную узлами через равные промежутки.

Первым стражник отправил вниз Пузо. Тот, пыхтя, перевалился через зубцы и начал медленно опускаться вниз. И пыхтение, и неповоротливость бойца вызвали на лице провожатого ещё большую брезгливость. «Видели бы вы, как этот здоровяк умеет спускаться, когда нежить собирается его слопать», – подумал я. Дальше со стены опускались те, на кого указывал стражник. Впереди он отправил самых тяжелых, следом – парней полегче. Я спускался аккуратно, рассудив, что лихость и ловкость буду проявлять там, где нет шансов свернуть себе шею. Получилось всё равно лучше, чем у Пуза. Внизу меня принял Хохо, свистнув наверх. Сверху немедленно прилетел факел, а через пару секунд второй и третий.

Последними спустились девушки и наш провожатый. Убедившись, что все мы на месте, стражник подергал свисающую веревку, и та уползла наверх, в темноту. Пока я стоял внизу – успел рассмотреть, что нас окружало. Если честно – это было похоже на продолжение города, только значительно более ветхое и неаккуратное. Улицы тут были совсем узкие, а всё пространство было застроено маленькими домиками. Строили их из того, что под руку попадется, а свет по ночам никто не жёг. Каждый отдельный домик напоминал башенку, но редко где было два этажа.

– Трущобы сари, – проследив за моим взглядом, объяснил Кривой. – Единственное нормальное здание – башня в центре трущоб. В ней живут их вожди. В каждом таком домике может обитать по пять-шесть особей сари.

Я кивнул.

– Там, слева, начинается кладбище воонго, – кивнул Нож. – С этой стороны забор шагов восемь в высоту, а внутри – шагов шестнадцать. Туда дальше будет форт. Нам к нему – там можно на кладбище зайти.

– Дерьмовое место, – честно предупредил Хитрый.

– Ага, – согласился Нож.

– Как так получилось, что высота у стен разная? Кладбище, получается, выкопано? – спросил я.

– Так и есть, – ответил Нож, всем видом показывая, что если я сам догадался, можно было и не спрашивать.

После того как все спустились со стены, проводник повел нас вдоль ограды кладбища. И вскоре мы оказались у форта с высокими стенами, сложенными из обработанного камня. Внутри форт представлял собой прямоугольник с тремя воротами. Двое ворот вели в город, а одни – на кладбище. Опознать ворота не составляло труда. Те, что вели на кладбище, были массивными, тяжёлыми – и неоднократно кем-то битыми. Мне очень хотелось узнать, как часто бывают нападения с кладбища, но спрашивать я не стал. Бойцы десятка могли и не знать, а стражники бы просто не ответили.

Нас пропустили через двор от одних ворот к другим, открыли калитку в массивных воротах, вручили факелы и дали напутствие вернуться после восхода, постучав три раза быстро и три раза медленно. Вот и всё, если не считать потоков презрения.

– Не люди, а твари просто, – буркнул Хохо, когда мы удалились от стен.

– Хохо! – одёрнула его Пятнадцатая, опасаясь, что стражники услышат.

– Что? – огрызнулся заместитель. – Не услышат они мой шёпот. Глухие, как земляные червяки.

– Хохо! – Пятнадцатая даже задохнулась от возмущения.

– Ну что? Мы тут всю ночь будем ходить и за них работу выполнять, – снова огрызнулся тот и добавил, успокаиваясь: – Им-то жалование платят полное, а мы так… мясо.

– Не хочешь быть мясом – становись нори и вэри, – ухмыльнулся Кривой.

– Заткнулись оба! – рявкнула Пятнадцатая и, встав к своему десятку лицом, медленно проговорила. – Это. Наша. Работа. Всё! Если недовольны – идите и убейтесь сами. Нас создали для этого. А теперь идём тихо и внимательно смотрим по сторонам. Не хватало ещё кому-нибудь помереть от мелкой нежити.

Отповедь сработала, и мы молча двинулись вперед. В свете поднятых над головой факелов видны были только крайние ряды могил. Впрочем, моя память мне подкидывала воспоминание про холмики земли и надгробные плиты с указанием имён. Тут не было ничего подобного. Просто холмики, причём довольно компактные. Я не стал сразу уточнять, почему такие странные могилы – чтобы не нарушать тишину. Да и придуманное объяснение, что воонго хоронят не в лежачем положении – казалось правдоподобным. Мы шли и шли по тёмной дороге, пропуская ответвления от неё. Вскоре справа показалась небольшая – по колено – каменная оградка, отделявшая одну часть кладбища от другой.

Потом впереди показалась внешняя стена кладбища. Действительно шагов 16–17 в высоту. Низшая нежить такой барьер взять не может. А вот твари посильнее, наверно, могли бы и забраться. Теперь была понятна причина нашего патруля: привлечь на себя тех противников, кто уже достаточно силен, чтобы выбраться на поверхность, но слишком слаб, чтобы выбраться с кладбища. У стены мы повернули налево и двинулись по параллельной дороге назад. Ветераны шли по краям группы, новички – внутри, с факелами над головой. Пузо тащил факел на длинной жерди, которым он тыкал в стороны, увеличивая круг света.

Пошёл дождь. Холодный, мелкий, противный, какой бывает в конце зимы. Надо же, я помнил об этом. А вот весной… весной бывают грозы, подсказывала память. Но что они из себя представляют – я не знал. Радовался я тому, что последние дни были сухими, и земля размокать будет долго. Недалеко от форта наш отряд снова переместился – на этот раз вправо, пройдя ту дорогу, которую мы осмотрели, и свернув на следующую. В этот раз разворачиваться пришлось у оградки. А потом снова сместились. И снова. И так до тех пор, пока не дошли до стены кладбища, примыкавшей к форту. Ещё пара проходов, и мы снова оказались у низкой оградки, где обнаружился проход дальше.

И снова движение по дорожкам между могил. Туда-сюда, туда-сюда. Противный дождь промочил одежду насквозь, и зубы уже начинали выбивать мелкую дробь, когда на нас соблазнился тупень. Он вынырнул из темноты и с каким-то противным шелестом вместо рыка атаковал. Тварь была меньше тех, кого мне описывала Пятнадцатая, но ненамного. Кожа её была покрыта слизью и землёй.

– Право – берегись! – успела предупредить Пятнадцатая, а потом по щитам Хохо и Ножа ударили когти твари.

– Хех! – выдал Нож, приседая, но не пытаясь увернуться. А из-за спины ударили уже копья – моё, Пуза и Лиси. Зенка просто не успела подойти. Я бил в глаз и даже попал – но до мозга твари не дотянулся. Лись сумела пробить грудь между пластинами, но ей тоже не хватило силы. Копьё Пуза беспомощно скользнуло по костяному щитку. А вот стремительный удар Пятнадцатой по шее снес голову начисто. Тупень молча завалился на дорогу.

– Собирай, – приказала Пятнадцатая, и мы кинулись снимать трофеи под руководством Хохо. Ветераны остались стоять вокруг, контролируя пространство. И не зря. Не успели мы закончить отдирать костяные пластины, как на запах смерти вышли ещё два трупня.

Хотя нет… не вышли. Выскочили. Они вылетели прямо из темноты. Один целился в Пятнадцатую, второй – в Кривого. Второму трупню не повезло больше – его одновременно ударил меч Ножа и топор Кривого, успевшего слегка отступить. Оба удачно и оба в шею. Пятнадцатая приняла своего на копьё, но неудачно, и если бы не страховка Ладны и Хохо, отвлекшегося на бой, – то тварь до нашего десятника могла бы и дотянуться.

– Собирай, – повторила Пятнадцатая, снова восстанавливая деловую атмосферу. На сбор трофеев ушел час. Погрузили мы их в мешки и контейнеры, которые Пятнадцатая прихватила с собой. Все трофеи распределились по бойцам десятка, сразу снизив своим весом скорость перемещения.

Дождь всё так же моросил, заливая за шиворот, но тело успело согреться за время боя и разделки. Идти стало гораздо веселее, но только первое время. Холодная вода и промокшая насквозь одежда делали свое дело. Снова стало холодно. Тучи на востоке начинали очень медленно светлеть, и Пятнадцатая повела отряд назад. Атаковали нас как раз в проходе в ту часть кладбища, которая примыкала к форту. Впрочем, что это атака, я понял не сразу.

Сначала в лицо бросило дождевую взвесь, которая неожиданно ускорилась. Ветер налился силой – и я полетел на землю, сбитый воздушным ударом. Рядом упала Ладна, ударившись головой об ограду. Я ошалело крутил головой, пытаясь понять, что произошло, но почти все факелы погасли – и лишь длинная палка Пуза слабо мерцала на земле. На четвереньках я дополз до Ладны и проверил дыхание – девушка была жива, но без сознания. Рядом слышалась ругань. Кажется, Хохо.

– Берегись! – крик Пятнадцатой предупредил об опасности, но никак не подсказал, откуда она придет. Я просто встал на одно колено, крепко сжав копьё. Света была так мало, что я почти не видел острия.

– А-а-а-а-а! – чей-то крик в темноте. – Тварь! На! На!

Скулёж и новая воздушная волна – гораздо слабее предыдущей. Я даже не пошатнулся.

– Где он? – в голосе Пятнадцатой появилось беспокойство и, кажется, даже страх. Я мог её понять. Судя по воздушным волнам – это было мурло. И с учетом того, из кого это мурло сформировалось, – пряталось оно под землей. Эта мысль заставила меня похолодеть, потому что я, совершенно не думая, старался контролировать направление, откуда пришла вторая волна. Но там, за спиной, лежала Ладна.

Резко обернувшись, я увидел и её, и мурло. Девушка успела прийти в себя, но это не помогло. Тварь оглушила её. Ладна смогла подняться на локте, потянуться к копью, но на этом вся активность и закончилась. В неверном свете факела я увидел, как покрытое слизью мурло, высунувшись из земли, вбило когти Ладне в бедро и подтягивает к себе. Девушка при этом просто водила глазами из стороны в сторону, но не могла раскрыть рот и крикнуть. Ноги её почти уже скрылись в земле, а рукой со щитом она слабо пыталась оттолкнуться. Ужас от того, что я увидел и что будет через несколько ударов сердца, накрыл меня, заставив замереть. Вот девушка втянулась в землю по пояс, и в этот момент я увидел её глаза.

Если до этого я думал, что мне страшно, то, поймав её взгляд, понял: страшно – ей. Густой ужас плескался во взгляде. Пересиливая себя, Ладна сумела повернуться чуть боком и попыталась вцепиться пальцами в мокрую землю, но руки скользили, не давая остановиться. Изо рта у нее вырвался вздох, когда грудь погрузилась в землю, но моё оцепенение спало, и я прыгнул, издав какой-то нечеловеческий рык. Копьё я вбивал в землю слегка под углом, рассчитывая, что если и попаду по девушке, то ниже пояса, не затронув жизненно важных органов. После выныривания мурла земля была рыхлая, и копье вошло в нее почти без сопротивления, а потом – земля взорвалась, выпуская тварь наружу.

Я – попал. Попал не в голову, не в тело – попал в ту самую лапу, которой мурло тащило Ладну, и практически её перерубил. Ответная атака твари была страшна. Её злобный рёв практически впечатал меня в мокрую землю. Ладну изломанной куклой бросило рядом. Краем глаза я успел увидеть отлетающие в сторону фигурки Пятнадцатой и Хохо, спешивших ко мне. Факел погас окончательно, скрывая темнотой окружающее пространство, а я – оцепенел. Не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Стало трудно дышать – воздуха не хватало ни на крик, ни на вдох и выдох. Только глазами вращать ещё было можно. Силы испарялись вместе с остатками воздуха в легких, а рядом уже слышалось тихое воркование мурла, подобравшегося к Ладне. Сквозь заложенные уши я услышал слабый, полный боли вздох, почувствовал пробежавший по коже мороз и всё-таки сумел втянуть в легкие воздух.

В голове если и прояснилось, то ненамного. Снова пробежавший по коже мороз, и крики с той стороны, где были бойцы десятка. Видимо, тварь ударила новой воздушной волной. А рядом что-то стукнуло по земле. Сил не было ни пошевелиться, ни подняться. Но я не мог сдаться просто так. Челюсть у меня двигалась, и я до боли закусил губу. Ещё больнее, ещё. Боль смыла оцепенение – откуда я знал, что это поможет? – и заставила снова вздохнуть. Удалось двинуть рукой, на которой висел щит, и я нащупал ладонь Ладны. Та сжимала и разжимала пальцы – снова была под оглушением. А рука опять куда-то скользила. И я просто вцепился в нее и начал подтягиваться. Перевернулся на живот, помогая себе рукой с копьём.

Промелькнуло бледное лицо с полными страха глазами, плечи, грудь. Я просто полз по девушке, стараясь обогнать мурло, а правой рукой готовился ударить. И как только я добрался до живота – ткнул копьём в темноту, параллельно телу девушки. Ответный рёв был уже не злой – он был удивлённый, расстроенный. Воздушная волна прилетела в ответ через мгновение, но была уже слабее, и меня это только подстегнуло. Я изменил слегка направление удара – и снова ткнул. Ответ мурла показал, что эта попытка оказалась удачнее. Да и рёв, сопровождавший атаку твари, был злее. Я снова почувствовал, как силы оставляют меня. Но уже был готов к этому и снова прикусил губу, а как только вернулись силы – снова ударил копьём.

Мурло не выдержало таких издевательств и вылезло из земли, не переставая реветь. Из темноты вынырнуло копьё, ткнув его в спину, но почти сразу тварь ударила назад воздушной волной и перевела свой взгляд на меня. Взгляд обещал мне всё: страдание, боль, ужас, но главное – он обещал, что кушать тварь собирается не Ладну, а меня. Лапа с острыми когтями ударила в щит, которым я успел прикрыться в последний момент, а потом мурло притянуло меня, вместе со щитом, прямо по Ладне. Пасть, полная великолепных острых зубов раскрылась, – и я с мрачным удовлетворением вбил в нее своё копьё, всё ещё удерживаемое в руке.

Нежить так и не смогла смириться с тем, что её оглушение не прошло, рассчитывая встретить противника, который просто барахтается в удушье и не помышляет о сопротивлении. Мурло было небыстрым и недостаточно сильным. Пока тварь тянула меня к себе, я готовился к рывку. Пусть оглушение не отпускало до конца, но сил на один удар у меня хватало. Копьё вошло в пасть, прямо в нёбо – и почти без препятствий достигло мозга. Не было больше ни рёва, ни сопротивления, ни когтей – мурло упало на землю без звука. Только челюсти со стуком сомкнулись, перекусывая деревянное древко.

Темнота рассеивалась медленно, отгоняемая светящимся шариком, который прилетел со стороны форта – вот и вся помощь от гарнизона. Но и эта помощь в мрачный предрассветный час была ценней, чем десяток солдат. Я сидел без сил перед убитой тварью. Холодные струи дождя стекали за шиворот, тёплая кровь текла по подбородку, по всё ещё не зажившей щеке, в ушах – шум, а шея отказывалась вертеться под весом головы. С трудом удалось взглянуть на Ладну, но понять, насколько всё плохо – я не мог. Ноги девушки были в крови, от штанов на бедрах почти ничего не осталось, на животе – кровь, глаза закрыты.

– Хохо, мазь! Кривой – бинты! Остальные – следим! – голос Пятнадцатой пробился сквозь пробку в ушах, и я снова пересилил себя и повернул голову. Десятник подбежала ко мне, быстро ощупала лицо и грудь. Сил хватило улыбнуться и еле махнуть остатками копейного древка на Ладну, но Пятнадцатая всё поняла и оставила меня в покое.

Вокруг суетились Хохо и Кривой, доставая из-под доспехов бинты и склянки с мазью. Нож, Хитрый и Пузо пытались стоять спиной, следя за темнотой – не появится ли новый противник. Зенка и Лись не могли отвернуться, глядя то на меня, то на Ладну.

«Так нельзя! – промелькнуло у меня в голове. – Надо им сказать!»

И я начал медленно вставать на ноги. Вид, наверно, был ещё тот – в левой руке щит с воткнутыми когтями, в правой – обрубок копья. Кровь на подбородке, шее и груди. Но главное – вместе со мной зашевелился и поверженный противник (лапа-то с когтями в щите). Сдвоенный визг оглушил не хуже мудрости мурла, – вернув меня на пятую точку и привлекая внимание Пятнадцатой.

– ТИХО! – голос десятника звенел от гнева. – Вы, обе две, а ну-ка повернулись лицом к проклятому кладбищу! Шрам, сиди! Попробуешь встать – ноги оторву!

И я сидел. Сидеть стало скучно. Я подтянул к себе мурло и остатками копья приоткрыл твари пасть. Вытащить наконечник удалось – хоть и с большим трудом. Рядом упал пустой пузырёк, отброшенный Пятнадцатой. Пузырёк из-под мази. Я вытащил тряпицу и тщательно вычистил внутреннюю часть склянки от остатков содержимого, прополоскал дождевой водой и сунул пузырек мурлу в пасть. Несколько движений, и черная тягучая кровь заполнила его. Пробки Пятнадцатая сплевывала, доставая зубами, и не в мою сторону. Но у меня были и свои пузырьки с мазью, поэтому я просто перекусил одну из пробок – получив две коротких. Рядом брякнулся ещё один пустой пузырёк, и он тоже наполнился кровью. Пять пузырьков аккуратно устроились в сумке, одну склянку с мазью я использовал на себя. Итого шесть пузырьков с кровью. Седьмой пришлось затыкать куском тряпицы и щепками. Но в голове билась только одна мысль: «Пузырёк с кровью мурла – стоимость 30 ули». Только вот кровь уже начинала густеть и сворачиваться.

«Ну ничего – на восьмой хватит» – решил я, подбирая очередной использованный. Пятнадцатая тратила их гораздо быстрее, чем я наполнял. Заткнул я пузырек больше для собственного успокоения, разместив на поясе. Зубы!

Зубы было выдирать нечем, и я стал шатать их пальцами. Но к моменту, когда Пятнадцатая закончила перевязывать Ладну, удалось достать только два зуба.

– Шрам, ноги пожалел, а руками решил рискнуть? – пригрозила Пятнадцатая, но я угрозы не понял. Голова кружилась, в ушах всё ещё стоял шум. – Неважно. Так, у тебя что?

В ответ я изобразил разведение рук, но мешались два огрызка от копья и щит.

– Оглушен, – изрёк Хохо. – Нам его нечем лечить. Само пройдёт. Проверь по ранам.

Пятнадцатая тщательно ощупала меня, проверила обмазанные толстым слоем мази губу и шрам. Сморщилась, но высказывать не стала.

– Зенка, Лись, тащите сюда свои копья! – Пятнадцатая начала раздавать приказы. – Нож, Кривой – в охрану. Пузо, Хохо – на разделку. Живей!

– Кровь упустили, – вздохнул Хохо. – Дерём зубы, когти – а потом в мозг залезем.

– Горох – Шраму, – бросила Пятнадцатая через плечо, переходя в охрану. – Его трофей.

– Я его даже сам заставлю съесть, если это поможет вылечить его от глупой улыбки, – подтвердил Хохо.

«Улыбка у меня глупая, видите ли! – подумал я. – Зато ещё шесть пузырьков с кровью. А если повезет – то и все восемь не прольются».

Горох помог. Хохо, как и обещал, заставил меня проглотить маленькую красную горошинку. Ясность мысли начала возвращаться. Оглядевшись, я обнаружил, что из копьев девушек организовали носилки для Ладны. Копьё Ладны передали Лиси. Зенка получила мой обрубок. Пузо и Кривой взялись за носилки, а Хохо помог мне подняться. Пятнадцатая сумела каким-то чудом запалить факел – и мы всем отрядом заковыляли в форт. Небо на востоке приобрело уже серый цвет, и патруль можно было считать законченным.

### Глава 8

Ладна пришла в себя на третий день. Лекарь в казарме сделал свою работу, срастил все раны, убрал воспаление, вывел яды. Помогла и вовремя нанесенная мазь, и мудрец из форта на кладбище. Девушка уверенно пошла на поправку. Мои раны – все, кроме шрама – затянулись за сутки. Но эти два дня были сложными, потому что тренировки отменились. Пятнадцатая продолжала оставаться хмурой, неразговорчивой и сторонилась общения. Весь десяток ходил пришибленный и хмурый. Один Хохо за всех старался, но получалось из рук вон плохо.

На очередном подметании дорожек я не выдержал и решил расспросить Кривого про странное поведение Пятнадцатой. Благо нам выпало работать в паре. Решив зайти издалека, начал разговор на отвлеченную тему. Ну… как умел:

– Кривой…

– Шрам? – не остался тот в долгу.

– Что с Пятнадцатой происходит?

– У неё и спроси, – парень пожал плечами.

– Спрошу. И даже запомню ответ, если останусь жив, – согласился я, – но ты с ней уже давно знаком.

– Ну я только знаком, – Кривой помотал головой. – Душу она мне не раскрывает.

– Ладно.

Быстрый и полезный диалог. Похожие диалоги состоялись у меня с Ножом и Хохо. Конечно же, Нож раскрыл мне больше всех – красноречиво махнул рукой и поморщился. К очнувшейся Ладне сходили все вместе. Ветераны отряда ещё забегали к ней каждый по отдельности, но я не слишком хорошо её знал, чтобы себе такое позволить. Да и совесть не позволяла расспрашивать раненую девушку. Оставалось только попробовать поговорить с Пятнадцатой, но её попробуй поймай. А нужно ещё самому быть в настроении – и чтобы рядом никого не было. Ещё три дня прошли во взаимном отчуждении. А вечером пятого дня ко мне пришла Ладна.

– Привет, – сказала она, когда я открыл на стук в дверь.

– Тебе точно уже можно ходить? – уточнил я, посторонившись и скинув со стула стопку одежды. Ладна скептически посмотрела на стул и уселась на мою кровать. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – девушка улыбнулась. – Я хотела сказать спасибо.

– Ага, – я кивнул, смутившись. – Ну… я же не один был…

Ладна засмеялась, но быстро прекратила, поморщившись.

– А Пятнадцатая права – ты смешной, – сказала она. – Если честно, пока ты там дрался, я больше никого и не видела.

– Ну та же Пятнадцатая пыталась прорваться. Кто-то копье кинул. Каждый раз мурло отвлекали, – поспешил оправдать ребят я.

– Скромняга ты, Шрам, – девушка погрозила мне пальцем, – а вот и зря. Ты правда меня спас. Заметил, когда эта тварь меня в первый раз потащила… не дал ей сделать это снова. Да и вообще… ты смог её убить!

– Это не я – это моё копьё! – возмутился я, и Ладна не удержалась от смешка.

– Ты так и будешь юлить?

– Ага!

– Хорошо.

Девушка поднялась с кровати, сделала шаг к двери и внезапно оказалась прямо напротив меня, обхватив шею руками. От короткого поцелуя я сомлел. Тело хотело продолжения. Но вообще я был занят тем, чтобы не выдать этих своих желаний, поэтому даже и не помышлял вырваться.

– Всё равно спасибо. И ещё… Шрам, поговори с Пятнадцатой?

– Э…

– С ней уже все говорили, но никто её не смог убедить. Она винит во всем себя.

– Ладна, подожди, – я решительно снял руки девушки с шеи, но отпускать ладони не стал. – А почему она так думает?

– Ну, ей не очень везет в последнее время, – сказала Ладна. – Нет… Ей ужасающе не везет!

– И? – подумал я о самом неприятном, учитывая моих «друзей» в школе.

– Попадает в неприятные ситуации, втягивает в них своих соратников по десятку. Она и про прошлый десяток считает, что сработало её невезение, а весь десяток попал под раздачу.

«Слава богам! Не та причина!» – промелькнула мысль в голове.

– Поговоришь? – не отставала Ладна.

– Второй день пытаюсь, – честно признался я. – Бегает она от нас.

– Знаю, – девушка кивнула и снова меня обняла. И только в этот момент я понял, что руками держу пустоту.

«Да как она это делает, а?».

– Шрам, она очень хорошо к тебе относится, – сказала Ладна. – Поговори, пожалуйста.

Девушка отстранилась и направилась к двери.

– Мне свои драные шмотки весь отряд уже притащил, – сказала она на пороге. – Так что и ты не стесняйся. Тебе – ремонт бесплатный, пока я тебе жизнь не спасу.

Я вышел следом спустя минуту[3] и отправился на улицу. Настроение испортилось окончательно, а идей о том, как поговорить с Пятнадцатой, не было. Чувствовал я себя самым последним дураком.


Но дуракам везёт. Мне повезло на следующий день. После ужина я столкнулся с Пятнадцатой на лестнице. На хорошей лестнице. На винтовой лестнице. На узкой лестнице. Наши пути по внутреннему кругу пересеклись. Я спускался, Пятнадцатая поднималась – и заметили мы друг друга в последний момент. Пятнадцатая отступила к стене, желая меня пропустить, но наши желания совпали. Они ещё дважды совпали, прежде чем до меня дошло, что ситуацию нужно использовать. Жаль только, наши желания не всегда совпадают с возможностями. Я вот собирался прямо её спросить – что это с ней такое происходит, но получилось совсем другое.

– Привет.

– Привет, Шрам, – Пятнадцатая слабо улыбнулась и начала меня обходить. Всё – провал.

В голове замелькали возможные фразы для продолжения разговора. Все они были подвергнуты моей суровой критике, а потом в голове образовалась полная и непроницаемая пустота. А Пятнадцатая уже начала подъём дальше.

– Да пошло оно всё, – в сердцах высказал я. – Как можно поговорить с человеком, если «привет» – вершина моих мыслей?

– Попробуй больше думать, – язвительно прокомментировала Пятнадцатая через плечо.

– Помнишь, с чего я начал? – бросил я вслед.

– С «привет»! – ответила Пятнадцатая, скрываясь за витком лестницы.

– Ну вот… тогда я думал, – сказал я пустой лестнице уже тише, – а вот когда не думал, ты хотя бы слушала…

По пути на улицу я думал только об одном: я – дно. Дно со всех сторон. Полное и непробиваемое дно. Меня не радовало яркое весеннее солнце, не утешало глубокое голубое небо. Не бодрила ненависть в глазах Четырнадцатого. Не радовала самая удаленная от входа лавочка, на которой можно бессовестно полежать и попытаться почувствовать себя и мудрость вокруг. Полежать, правда, как оказалось – нельзя. Мои ноги бесцеремонно спихнула Пятнадцатая.

– Ну давай, говори, – сказала она, садясь рядом.

– Не буду, – ответил я.

– Как так? – насмешливо уточнила десятник, – На лестнице хотел поговорить, а теперь передумал?

– Да, – согласился я.

– Это неправильно, Шрам, – Пятнадцатая поджала губы. – Я ради этого через всю казарму за тобой шла.

– Правильно, – не согласился я, пытаясь поймать ускользающую мысль… Нет! Не мысль – аналогию!

– Кто тебе такое сказал? – Пятнадцатая даже бровь изогнула.

– Никто не говорил.

– Тогда с чего ты это решил?

– А мне моя наставница показала, что так можно, – аналогию я поймал и мысль тоже. – Пятнадцатой зовут. Планы строила, обещала… А потом – взяла и передумала!

Пятнадцатая молча поднялась и пошла в казарму.

– И знаешь, – не унимался я. – Мне нравится. Так – проще. Пошло оно всё!

Девушка резко обернулась и двинула мне ногой в грудь. А когда я вылез из-за лавочки, она всё ещё стояла и злобно смотрела на меня: губы сжаты в тонкую линию, крылья носа раздулись. Я, потирая место удара, решил идти до конца:

– Пошли бы все эти тренировки!..

Как оказалось, удар руками у Пятнадцатой поставлен был не хуже, чем ногами. Теперь у меня болела скула и кровоточил шрам.

– Пошли бы эти планы на Пу…!

Я согнулся от удара в живот и только потом смог продолжить.

– …Щу!

– Шрам, не зли меня! – процедила десятник.

– Пошло бы это единство в десятке! – зло процедил я, ловя ладонями сначала один кулак Пятнадцатой, потом второй. Теперь у меня болели ещё и ладони, но запястья десятника были надежно схвачены, а использовать ноги против меня ей мешала лавочка. Девушка попыталась вырвать руки, но я не отпускал. Наоборот, притянул ещё ближе. – Потому что без десятника нет у нас никакого единства. И не будет!

Кулаки её я отпустил и, ожидая очередной оплеухи, опустил глаза вниз. А когда понял, что бить меня не станут, и поднял взгляд, – Пятнадцатая уже была далеко.

– И ты тоже пошла бы, куда подальше, – сказал я тихо, стирая кровь рукавом. Да заживёт этот шрам когда-нибудь или нет? Прозвище есть, а вместо шрама – незаживающая рана.

Следующие два дня нам пришлось работать в две смены, потому что Пятнадцатая объявила поход на рынок. А вечером мне выдали первое жалование ааори. Вот только радости у меня по этому поводу не было. Пятнадцатая со мной не разговаривала и даже не смотрела в мою сторону. Но зато пообещала возобновление тренировок.

Вечером я отправился с порванными вещами к Ладне. Она жила в противоположной стороне казармы в так называемых «особых комнатах». Таких комнат было немного на каждом этаже, и получить случайно их было нельзя – только арендовать. Сумма была небольшая, но даже десять ули в месяц себе мог позволить далеко не каждый. Комната была просторнее, удобнее – и даже имела запор на двери. Моя плетёная дверка никаких запоров не имела.

На стук Ладна открыла сразу и посторонилась, приглашающе кивнув головой.

– У тебя дни решимости наступили? – спросила она, закрыв дверь.

– О чём это ты? – не понял я.

– Ну, ты решился зайти ко мне с вещами! – пояснила Ладна, улыбаясь.

– А-а-а, ну если меня возьмут на рынок, я хотя бы в чистом и целом пойду, – пояснил я и сразу уточнил: – Если, конечно, ты успеешь.

– За день? Успею, – успокоила меня Ладна. – А почему тебя не должны взять на рынок? Только потому, что ты во вчерашний день решимости как настоящий герой высказал что-то нашему суровому десятнику?

«Кажется, надо мной издеваются», – догадался я, заметив, что Ладна уже смеется. Настроение стало ещё хуже.

– Так, я тогда пойду. Спасибо…

– Да стой ты, – не переставая смеяться, Ладна преградила мне дорогу, а попытки обойти пресекла объятиями. Очень-очень тесными объятиями. Мне стало жарко.

– Тебе никто не говорил, что девушки падки на героев? – промурлыкала она мне на ухо, которое спустя секунду слегка прикусила. – Ты же продержался весь «третий день», да? Ну вот и не спеши уходить…

За эту ночь я вспомнил, что простые движения, которые вспомнили в школе все нерождённые – это только вершина айсберга в подобных занятиях. А если подойти к процессу с фантазией, да ещё и помноженной на опыт, то можно вообще не спать. У Ладны и с опытом, и с фантазией всё было прекрасно. Уснули мы очень и очень поздно.


Ладна выпихнула меня из комнаты ещё до гонга. Сначала она ещё каким-то чудом проснулась сама, разбудила меня, заставила одеться – и только потом спровадила в коридор. Досыпать у себя в комнате оставшиеся полчаса я так и не решился. Поэтому просто отправился на улицу дожидаться построения. Мне было о чём подумать.

Оказывается, вонючая жидкость, в которой купают каждый день в школе нерождённых – это та ещё дрянь. Она успешно глушила порывы молодых организмов, удаляла растительность и выводила возможных паразитов. Но попутно она ещё и делала нас стерильными. Не навсегда, но лет на пять – точно. А вот когда в жидкости купаться переставали – начинался «откат». Сначала возвращалось влечение к противоположному полу и бодрость. Затем начинали расти волосы. У меня расти начали пока только на голове, но это – пока.

Завести детей тоже со временем будет можно. Но как? Я уже давно по оговоркам понял, что ни ааори, ни нори стараются постоянных пар не заводить. Слишком высока смертность до того момента, пока не «искупишь свои прегрешения». Это там, получив имя и прощение, можно задуматься о семье и детях. А если детей не заводить – то зачем семья? Временные союзы среди ааори – и одиночество среди нори. Почему? Потому что многие нори шли к этому статусу лет по пять, и они просто боятся, что стерильность уже пропала. Есть те даже, кто заново проходит стерилизацию. А есть те, кто тратит немалые деньги на контрацепцию алхимией (а другой – нет), но большинство просто рвётся в вэри, чтобы получить свободу.

С Ладной мы были вместе всего на одну ночь – девушка сама мне об этом сказала. Если и окажемся ещё когда-нибудь вместе, то уж точно не завтра и не послезавтра. Отчасти она воспользовалась мной, а я – ей. Память подсказывала, что так не очень правильно, – но поделать я всё равно ничего не мог. Я и сам не рвался – а вдруг привыкну, полюблю? Опять же, мысль о том, что в одну девушку я уже влюбился – ещё в школе нерождённых – а она меня предала, не позволяла мне доверять подобным отношениям.

А ещё мне очень нужно было увидеть себя и эту проклятую мудрость. Сражение с мурлом достаточно хорошо показало, что будет, если мне придется встретиться с другими тварями мудрости. Даже случайное столкновение со слабой нежитью чуть не обернулось катастрофой. Моя драка с мурлом больше напоминала возню в грязи, чем бой. Оно хотело сожрать Ладну, поэтому меня даже не пыталось поначалу бить. А что, если бы сразу после первого оглушения эта тварь взялась за меня? Ответ был очевиден – я остался бы на кладбище. И я, и Ладна, и другие ребята. Потому что Пятнадцатая всё-таки добилась того, что своих мы не бросаем.

Гонг прозвучал неожиданно – я увлёкся собственными мыслями и перестал следить за тем, что происходит вокруг. Это тоже плохо, но мне очень нужно было подумать и разложить всё по полочкам. Тем более Пятнадцатая мне в этот раз не помешает, раз она обижена. Но теперь на медитацию у меня осталось совсем мало времени.


Оставшийся день тянулся непередаваемо долго. Наш десяток был брошен на одну из самых неприятных работ – расчистку отхожего места. Я не брезгливый, но эта та ещё работенка. А мстительная Пятнадцатая определила меня в «виночерпии» – как называли это ааори. Я стоял над ямой, получал ведра, зачёрпывал и передавал остальным. Все остальные скоренько бежали до свежевскопанной ямы и выливали всё туда.

Но я – хороший боец, ага! Держался и не роптал. Ну хочет десятник на меня дуться – это её проблемы. Пусть сначала найдёт, в чём я был не прав.

– Как ты там, великолепный говночерпий? – смеясь, спросил Хохо, подбегая к краю ямы и протягивая мне ведро.

– Стоек! – сказал я и закашлялся. – Главное, теряя сознание, не падать туда!

И я пафосно ткнул пальцем в яму.

– Захлебнуться в дерьме, что может быть хуже? – скривился подошедший Нож.

– Выжить после этого? – предположил я, отдавая ведро Хохо и принимая ведро Ножа.

И вот так полдня. Единственный, кто надо мной не подшучивал – была Пятнадцатая. Она была серьезна и сосредоточена, как будто ничего важнее в жизни ей делать не приходилось. Последнее ведро я мстительно наполнил ей до самых краев и, передавая, состроил вредную рожу. И, конечно же, сам на себя и пролил.

Перед обедом пришлось отправиться в термы. Одежду я сменить не мог, просто потому что было не на что. Так что есть я пошел в последние полчаса перед закрытием, когда в столовой уже никого почти и не было. А те, кто был – старались держать от меня дистанцию. Гады брезгливые!

После обеда пытка продолжилась. Вообще-то даже самые отмороженные десятники дважды одного и того же бойца на «виночерпия» не ставили – это Хохо сказал, но Пятнадцатая его только строгим взглядом смерила. К концу дня меня уже мутило так, что поужинать я не смог. От остатков обеда мой желудок избавился, как только я вылез из ямы. Идти я тоже не мог – и без сил опустился на траву неподалеку. К счастью, через некоторое время за мной пришли Ладна, Кривой и Хохо.

– Вот он! – увидев меня, обрадовался Кривой.

– Шрам, ты живой? – Ладна подбежала ко мне.

– Да куда я денусь? – спросил я. – Мутит, конечно…

– Конечно, мутит. Любого мутило бы, – Хохо вытащил из-за пояса пузырек. – Держи, персонально от лекаря. Пей до дна.

– Я не смогу. Меня вырвет, – честно признался я.

– Ну, тогда подготовься и пей, – Хохо вздохнул, пристраиваясь рядом. – Вот что ты ей наговорил, что она на тебя так взъелась?

– Правду, – долго рассказывать я не хотел и не мог. В горле першило, глаза болели от яркого света, да и тошнота ещё не отпустила. Лишнее слово было пыткой.

– Худший вариант, – заметил Кривой.

– Дура гордая, – буркнула Ладна.

Через несколько минут я всё-таки смог влить в себя содержимое пузырька и удержать в себе. Ещё через двадцать минут дошел до термов, где долго и с наслаждением мылся, стирал одежду и сох. Чистую, сухую и заштопанную одежду мне потом занес Хохо. А вот выспаться мне не удалось – в своей комнате я потерял сознание и полночи провалялся на полу.

### Глава 9

Утром меня знобило, болела голова, а голос стал сиплым. Общая слабость была такой, что я даже на построение дополз с немалым трудом. Я держался и делал вид, что здоров. Даже думал пойти на завтрак, но к концу построения меня трясло, а пот, несмотря на озноб, градом катился по лицу. Моё состояние заметили. Пятнадцатая как-то странно посмотрела и пошла в администрацию, а Хохо подрядил Ножа и Хитрого довести меня до комнаты. Дошел я сам, но за сопровождение был благодарен. Уже у себя в комнате я улёгся на кровать, накрылся одеялом и практически мгновенно уснул.

Сквозь горячечный бред мне виделись ребята из десятка: Пятнадцатая, которая что-то выговаривала мне и требовала выпить пузырек, Ладна, сидевшая у кровати, Хохо, говоривший, чтобы я не волновался и что на рынок мы пойдем позже. Стоило открыть глаза – и в ушах слышалось назойливое жужжание, а комната плыла в такт сердцебиению. Под вечер бред достиг своего пика – я видел Пузо, читавшего книгу рядом с моей кроватью. Мечтательно смотрящего на звезды Ножа, а под утро мне приснилось, что ко мне пришла Пятнадцатая, лежит рядом и обнимает.

Утром я проснулся весь мокрый от пота и слабый, но, по ощущениям, здоровый. На стуле сидела Зенка и дремала. На столе лежал приличных размеров кусок хлеба и кружка с водой. Стоило мне пошевелиться, как девушка открыла глаза.

– Проснулся? – сонно спросила она.

– Да, сколько… сколько?

– Вчера утром уснул, так и бредил весь день, – ответила Зенка. – Как твое самочувствие?

– Лучше… гораздо лучше.

– Ну я тогда пойду посплю, – сказала она, – а то меня под утро подняли и отправили с тобой посидеть.

– Вы что, у меня тут дежурили? – не понял я.

– Ага, Пятнадцатая ходила к лекарю. Сказала, чтобы следили за состоянием. Если станет хуже – чтобы тащили в лекарню.

– Ясно, спасибо, – я не нашелся, что ещё спросить. Хотя вот ничего мне не было ясно: Пятнадцатая обо мне позаботилась? Вредная, гордая и самовлюбленная?

– Всё, я пошла, – Зенка поднялась со стула и пошла к двери, на ходу раздавая ценные указания. – Ты поешь. Мы вчера полдня работали, а рынок на день перенесли. До гонга ещё час есть – можешь даже вздремнуть. Если на построение не сможешь – подползи к кому-нибудь из наших.

– Смогу. Спасибо, Зенка, иди уже спать.

– Ага. Я пошла.

Девушка скрылась за дверью, а я сел на кровати – ну, конечно, кто-то меня все-таки раздел. Впрочем, если бы не раздели, я всё равно остался бы недоволен. Закутавшись в одеяло, я съел хлеб, выпил содержимое кружки (это оказался компот, а не вода) и, чувствуя тяжесть в желудке, задремал. А с гонгом ко мне зашла Пятнадцатая. Поскольку она решила постучаться, я ожидал кого угодно, но только не её – обычно десятник заходила ко мне без стука и стеснения, к чему я уже привык.

– Ты пришел в себя? – спросила она, помолчав и глядя, как я одеваюсь.

– Пришел.

Я заставил себя посмотреть в глаза Пятнадцатой спокойно, хотя слов у меня было в этот раз много. Ну да, память даже услужливо подсказала, что «дурное дело – нехитрое». Наговорить гадости я могу, только это будут именно гадости.

– А ты? – Это я гадостью не считал.

К счастью, Пятнадцатая тоже не считала. Она улыбнулась и кивнула.

– Пойдешь на рынок? Я смогла перенести на день.

– Побегу. – Не то что бы мне хотелось идти на рынок. Я бы ещё пару дней отлежался, но ей-то будет приятно.

Пятнадцатая продолжала стоять, молча глядя на меня. Судя по всему, решила проследить, как я дойду. Ну а то, что ей надо следить за построением всего десятка – в этот раз принесла на алтарь совести.

– Беги на построение, – не выдержал я. – Я туда ещё долго буду ползти, а тебе там первой надо быть.

Облегчение на лице десятника можно было заметить даже с закрытыми глазами. Она хлопнула меня по плечу и вылетела из комнаты. А я с чистой совестью мученика за правое дело пришёл на построение в самый последний момент.


– У нас есть шестьсот ули, четыре более или менее одетых бойца… и шесть почти голых. – Мы сидели в очередном классе, а Пятнадцатая расхаживала перед нами. – Я бы с удовольствием выделила бы по сотне ули на каждого неодетого, но надо всех усилить. Есть ещё месячное жалование…

Разочарованное «уууу!» пронеслось по нашему десятку.

– …И в него тоже придётся залезть! – грозно закончила девушка.

Мне было в этом вопросе легче, потому что я с самого начала знал, что грозит моему первому жалованию. Собственно, из всего десятка только я и Кривой не поддержали разочарованных выкриков.

– Зря, девочки-мальчики, – вставил своё веское слово Кривой. – В Пуще будет страшная бойня – там год никто не чистил лес. Это не по городу ходить и не кладбище топтать. В Пуще всё будет серьезно.

– Спасибо! – кивнула ему Пятнадцатая. – Я тоже думаю, что там будет плохо. Ребята, правда, лучше сейчас расстаться с частью жалования, чем остаться в Пуще. Даже если мы там и не возьмем большую добычу, – но будем живы… Это ведь важно!

– Ну так-то да, – кивнул Нож. Мне показалось, он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

– Давайте сегодня на рынке вооружимся нормально, – продолжила десятник. – Чтобы нормальная защита и на руки, и на ноги была. И копья всем возьмём хорошие. И хороший кинжал или пехотный меч Ножу возьмём. Я…

Пятнадцатая мельком взглянула на меня.

– Я всё ещё очень надеюсь взять добычу и вывести в нори как можно больше, – она замолчала, собираясь с силами, и продолжила. – Но может быть и так, что нам не повезет. Мы снова останемся ааори. Но мы сможем тогда перейти всем десятком в нори на следующий год – или осенью. Главное – протянуть эти полгода, да?

# Примечания

1

Пятнадцатая не стала объяснять, что местная валютная система значительно более запутанная. Если в общем, то выглядит она следующим образом: 150 к-ки равны одному сперу. 50 сперов – один ули. Но 50 ули можно было обменять на один эо (монета из золота). И только эо и являются эталоном стоимости, потому что в них используется золото высшей пробы. При этом эо были изъяты из денежного оборота всех человеческих государств, используясь как средство для хранения значительных сумм. Для большинства читателей этого хватит, и в дальнейшем стоимость будет в большинстве случаев приводиться к единой системе, чтобы никого не путать.

Но для самых въедливых читателей можно расписать подробнее:

Поскольку золото – металл мягкий, то и эо более ранних веков стоили дешевле современных эо. Зная о мягкости золота, правители старались сохранить запасы благородного металла. Только поэтому и можно было встретить монеты многовековой давности – если бы эо использовались для платежей, то за пару-тройку столетий стирались бы настолько, что их приходилось бы выводить из обращения и переплавлять, постоянно теряя часть металла.

К-ки, сперы и ули тоже были разные по стоимости, в зависимости от времени возникновения и экономической ситуации. Монеты чеканились с разным содержанием золота и серебра. А медные к-ки и серебряные сперы отличались ещё и размерами. Поэтому стоимость одной монетки могла быть в несколько раз больше эталонной.

Было и ещё несколько монет из других государств, разрешенных к обороту в Мобане. Все остальные монеты надо было обменивать у менял.

Ну и напоследок следует уточнить, что разделение монет было не таким, как в современном мире, где монеты делятся по стоимости для удобства. Просто каждая из монет в то или иное время была эталонной. После выхода новой эталонной монетки – стоимость всех остальных монет высчитывалась по отношению к ней.

Номинально одна монетка могла стоить как два эталона, но при этом по весу и содержанию металлов быть по стоимости как 2,2 эталона. Десятичных дробей местная наука не знала, поэтому все стоимости округлялись.

Основой расчетов всегда были ули, а у них разница никогда не была кратной. Самые большие элунские ули стоили как 1,6 современного эталона. А самые маленькие – 0,8 современного эталона. В крайнем случае, всегда можно было высчитать стоимость монеты к стоимости золота в весе или эо. Собственно, эо были ещё и номиналом веса – чуть более 5 грамм, поэтому использовались на всей территории людей.

2

Если в этом мире и была «Палата мер и весов», то после того, как мир треснул – о ней быстро забыли. Зато у людей были руки и ноги, так что всё в них измерялось. Для особо въедливых читателей приводится схема счета:

Палец – около 1,5 см, ладонь – около 12 см, шаг – около 35–40 см, бросок – около 25–30 метров, выстрел – 100–120 метров, переход – около 4–5 километров. Чтобы точнее дать расстояние, переход делили на четверть, половину и три четверти (1–1,25 км, 2–2,5 км, 3–4 км – соответственно). Дневной переход – около 25–30 км. Погрешность таких измерений была огромна, но местные справлялись.

Для более точных расчетов существовал «сангарский счет» – пятидесятиричный, где самой малой мерой длины было зерно (1,4 мм), 50 зерён – колос (70 см), 50 колосьев – сангарский бросок. Память людей не сохранила дальнейших подробностей, но по аналогии можно предположить, что и в дальнейшем всё умножалось на 50, потому что сангарские цифры, используемые повсеместно, именно по этой схеме и строились. Сангарский счет использовался мастеровыми и мудрецами, а всем остальным он был не нужен.

3

Внимательный читатель, наверно, уже мог догадаться, что со временем в этом мире не все так просто. Но для невнимательного можно рассказать и про местный календарь.

Базовая единица времени – удар сердца. Он примерно равняется секунде.

50 ударов сердца – минута.

Час – внезапно! – 50 минут.

А вот в сутках только 27 часов.

День делится на «ночь» – 9 часов, до полудня – 9 часов и после полудня – тоже 9 часов.

Календарь содержит 50 дней в месяце и 9 месяцев в году.

3 на лето, 3 на зиму и 3 на весну. Осень выделяется одним периодом в 69 дней. Мир-то сельскохозяйственный. Весна начинается со дня зимнего солнцестояния. Потом идет три месяца лета – а потом зима. Для времен года в книге автор использует привычные названия, но местные говорят о холоде, о тепле, о жаре и о сборе урожая, само собой.