# Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года

София де Шуазёль-Гуфье

Представительница польско-литовской аристократии, графиня София де Шуазель-Гуфье была удостоена придворного женского звания фрейлины в свите российских императриц Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I) и Марии Федоровны (матери Александра I). В 1812 году она познакомилась с российским императором Александром I, с которым у нее сложились дружеские отношения, поддерживаемые до конца жизни российского монарха. Во время Отечественной войны 1812 года пережила в Вильно французскую оккупацию, при которой встречалась с Наполеоном Бонапартом, демонстративно поддерживая русского императора и его политику. Настоящие мемуары не только личные воспоминания о встречах с императорами Александром I и Наполеоном, фельдмаршалом М.И. Кутузовым, с которым также была знакома, но и рассказ о времени царствования Александра I, о русско-французской войне, о судьбе Вильно во время оккупации и освобождения русской армией.

На русском языке в полном объеме издается впервые.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

# София де Шуазель-Гуфье. Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года

Madame la C. de

CHORSEUL-GOUFFIER


REMINISCENCES

SUR L'EMPEREUR

ALEXANDRE IER

ET SUR

L'EMPEREUR

NAPOLEON IER


© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф» 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

## Предисловие

Много лет прошло со времени публикации моих «Воспоминаний об императоре Александре I». Новые поколения пришли на смену прежним, революции сотрясали земной шар, в особенности Францию. В революционном вихре исчез – но оставшись королем – Карл X со своей семьей, и юный Генрих[1], эта достойная лучшей участи жертва незаслуженного несчастья! Потом попытка установления республики, из которой вынырнул Луи-Филипп[2], настоящий узурпатор[3], но «лучшая из республик», по словам генерала Лафайета[4]; потом новая политическая буря; бегство Луи-Филиппа, как буржуа; временная республика; наконец, перед взорами французов предстал Луи-Наполеон, сильный осознанием своих талантов, своей упорной энергии, без которой даже гений ничего не может и которая является как бы краеугольным камнем. Ведомый, возможно, той счастливой звездой, чье имя стало популярным во Франции, доброй Жозефиной, бывшей и звездой Наполеона I, пока он не отказался от ее благоприятствующего ему сияния. Луи-Наполеон благополучно и с доверием пересел из президентского кресла на трон империи! Он спас Францию от ужасов новой революции, худшей, чем революция 1793 года, ибо она стала бы ожесточенной войной не против дворянской аристократии, а против аристократии финансовой.

Время неизбежно внесло изменения в мои воспоминания о юности, о великих событиях, безвестным очевидцем которых я стала.

Большое число особ, в том числе и самых высокопоставленных, просили меня снова написать воспоминания о славной памяти императоре Александре I. Издание 1827 года не только быстро разошлось, но даже мне невозможно добыть для себя ни одного экземпляра этого труда ни во Франции, ни в России. Я с удивлением узнала, что его величество император Александр II, с которым я не имела чести быть знакомой, четыре года назад спрашивал мою племянницу, графиню Урускую, урожденную Тизенгауз, является ли она родственницей графини де Шуазель, чьи мемуары о своем дяде он только что с большим удовольствием прочел. Его величество, возможно, нашел это произведение в библиотеке Варшавского замка, поскольку у книготорговцев отыскать его было уже невозможно. Так что сегодня мне придется действительно писать по памяти и при помощи нескольких обрывков дневника, который я вела в то время. Я не стану вновь начинать с мрачной трагедии гибели несчастного Павла I. Ее мастерской рукой описали самые знаменитые писатели: господин де Ламартин в своей «Истории России» и господин Александр Дюма в своем «Учителе фехтования». Я не была знакома с последним произведением в тот момент, когда автор его был представлен мне во Флоренции моей подругой, княгиней Голицыной, урожденной Валевской. С первых же слов Александр Дюма воскликнул: «Ах, мадам, как я вас ограбил, обокрал!» Мне бы следовало ему ответить, что я рада и польщена тем, что ему пригодилось заимствованное у меня, но я никогда не любила словесные пикировки.

Я лишь с удивлением посмотрела на господина Дюма, который сказал мне: «Речь о ваших очаровательных „Воспоминаниях об императоре Александре”. Я писал „Учителя фехтования”, и мне требовалась книга о Санкт-Петербурге; мой книготорговец указал мне на вашу, из которой я черпал все необходимое». В этих словах была любезная откровенность, тем более похвальная, что господин Дюма описал Петербург намного лучше меня, осмотревшей эту прекрасную столицу поверхностно; зато я нашла куски моих фраз в рассказе о Веронском конгрессе[5], и я была не единственной, кто это заметил. Я пожаловалась на это графине де Фонтан, крестнице и другу Шатобриана. «Но так всегда делают», – ответила мне эта дама. «Да, но ссылаясь на издание, из которого взяли кусок». Уже не помню, в какой газете я протестовала против этого заимствования, а главное, против некоторых неблагожелательных по отношению к императору Александру наблюдений. Жалею, что не сохранила копию.

Зимой 1831 года я находилась в Митаве, знаменитой тем, что была временным пристанищем Людовика XVIII[6] и герцогини Ангулемской[7], этого ангела, которому суждены были на земле изгнание и несчастья и который обрел свой венец лишь на небесах. Многие знатные дамы журили меня за мои «Воспоминания» и особенно за описание роли графа Палена, их родственника или друга, в заговоре против Павла I, утверждая, будто он был плохо информирован, но, по сути, не говорили ничего, что снимало бы с господина Палена вину. Господин де Шуазель и его отец, поначалу осыпанные милостями Павла I, позднее были высланы в двадцать четыре часа по неизвестному мне капризу этого несчастного монарха; когда господин де Шуазель пришел испросить свой паспорт к господину Палену, который как раз только что вернулся от двора и, швырнув на софу шляпу и шпагу, сказал: «Мой дорогой граф, пора с этим покончить, так больше не может продолжаться!» Достойные доверия особы, проживавшие поблизости к имению, в которое граф Пален был сослан и где окончил свои дни, уверяли меня, что его всегда преследовал призрак Павла I. Также известно, что генерал Беннигсен, лучший и добрейший из людей, вовлеченный без своего ведома в заговор, видя, что заговорщики потеряли голову, указал им на висевший над кроватью, на которой убивали Павла, шарф, и этот последний стал орудием убийства, прекратившим агонию несчастного монарха[8].

Однажды вечером, перед публикацией моих воспоминаний, я устроила чтение рукописи в очень ограниченном собрании. Мой семилетний сын, крестник императора Александра, присутствовал при этом и слушал со вниманием, удивительным для его возраста. Когда я подошла к трагической развязке убийства Павла I, мой сын, внезапно покраснев, воскликнул: «Надеюсь, их [заговорщиков] всех повесили!» Я затруднилась ответом. Моя сестра и моя кузина, сестра графа Паца[9], столь преданного делу своей родины, ради которой он пожертвовал огромным состоянием и умер в изгнании в Смирне, переглянулись с непередаваемым выражением. Генерал Косаковский, последовавший за Наполеоном в Фонтенбло и взявший себе на память перо, которым тот подписал отречение, выпрямился во весь свой большой рост, подошел ко мне, торжественно поклонился и сказал: «Мадам, устами этого ребенка говорила истина». Очевидно, единственный упрек, который можно адресовать императору Александру, – это то, что он не наказал более сурово убийц своего отца, удовольствовавшись в своем правосудии изгнаниями, отставками и тому подобным; в России не было смертной казни. Не претендуя на стремление извинить то, что в принципе нельзя извинить, следует лишь предположить, что ни один из заговорщиков не вступал в этот дворцовый заговор с мыслью об убийстве. Они добивались отречения. Но Павел предпочел смерть бесчестью. Он отказался наложить свою августейшую подпись на документ, составленный в унизительных выражениях. Он захотел умереть государем, умереть полностью. Его упорный отказ напугал заговорщиков. Все они, в количестве шестидесяти, явились с оргии, многие из них были пьяны… В их затуманенном вином мозгу жила единственная мысль – мысль о собственном спасении. Они смутно догадывались, что если проявят слабость перед угрозами, тревогами и молитвами Павла, то им не следует надеяться на помилование, для них не будет завтра… Уже звучали удары в дверь, ведущую в покои императрицы… И тогда смерть Павла наступила моментально, как приходит спасительная мысль! Ужасная, жестокая смерть, но без кровопролития, ибо следовало соблюсти внешние приличия! Разве не говорили и не писали об апоплексическом ударе, завершившем дни Павла! Суровая и правдолюбивая история никогда не допустит и подозрения о преступном соучастии наследника в отцеубийстве. Вся жизнь Александра, его душа, столь чистая, столь великодушная, столь нежная, все действия свидетельствуют в его пользу. Не будем больше об этом говорить. Я выношу на суд публики мои новые воспоминания, сколь несовершенными они бы ни были.

## Глава 1

Война 1812 года. – Строгости континентальной системы, навязанной России. – Приезд императора Александра в Вильну. – Отъезд автора в Товяны. – Проезд Александра и визит в Товяны. – Портрет Александра. – Елизавета Баденская, супруга великого князя


Наступил 1812 год, сначала бывший метеором, сияющим для французов, а под конец обернувшийся реками крови, траурной вуалью, снежной могилой. Континентальная система, произвольно навязанная Наполеоном России, начала тяготить ее и внушать императору Александру обоснованные опасения. Изо всех частей империи доносились стоны о нищете среди реальных и мнимых богатств, ибо ничто не экспортировалось, порты были закрыты, и русскому народу не хватало самого необходимого продукта – соли! В крайнем случае можно обойтись без сахара и вина, но не без соли и селедки – повседневной пищи, особенно во время длительных постов, – которых не было совершенно или же они продавались по баснословной цене, которую не могло платить бедное население. Английский кабинет тайно действовал, возбуждая всеобщее недовольство. Александр видел, что над его головой подвешен на нити – английской нити – меч. Должен ли он был пожертвовать своей жизнью ради удовольствия Наполеона? Необходимо было срочно делать выбор.

Весной 1812 года в Вильне объявили о скором приезде туда императора и возможном его продолжительном пребывании. Апартаменты, которые мой отец занимал во дворце графа Паца, своего племянника, были предназначены для великого князя Константина. Отец занял другие, менее просторные, в том же доме, но счел более приличным отослать меня, невзирая на плохую погоду, отвратительные дороги и все возражения, сделанные ему по этому поводу, на двадцать лье от Вильны, к графине Морикони, вдове генерала Морикони[10], даме, заслуживающей самого высокого уважения. Она, как и ее братья, графы Шадурские, была воспитана французским аббатом и говорила и писала на французском, как образованная француженка. Разлученная с раннего детства с матерью, я с удовольствием называла госпожу Морикони моей приемной матерью, ибо ее благочестивым примерам, ее мудрым наставлениям я обязана религиозностью, ставшей мне поддержкой и утешением в жизни. Две ее дочери являлись моими ближайшими подругами и были достойными детьми своей матери. Так что я нисколько не огорчилась необходимости покинуть Вильну и отправиться на время Великого поста в деревню. На праздник Пасхи, который мы в Польше отмечаем более или менее изобильным пиршеством из холодных мясных блюд, дичи (у моего отца всегда бывали ветчина, кабаний окорок, лосиная голова, бобровый хвост), пирожных и разнообразных сластей. Это время крайнего напряжения для поваров, не менее чем за неделю начинающих готовить праздничные блюда, которые приходской священник в стихаре освящает на рассвете.

Мы были приглашены в Товяны, чье имя сделали историческим визиты Александра, графом Морикони, которого называли по его должности коронным нотариусом (не знаю, как это называется по-французски), и его женой, урожденной княжной Радзивилл. Граф Морикони в то время уже был болен и парализован. Я прожила в Товянах две недели, и однажды утром моя приемная мама пришла ко мне, когда я еще была в постели, чтобы попрощаться со мной, так как оставляла меня со своей дочерью Доротеей и возвращалась к себе; она объявила мне, что император проедет через Товяны, направляясь в армейский корпус, стоявший в Вилькомире. Ночью приехал фельдъегерь с приказом держать наготове сорок лошадей для подставы его величества. День прошел весело, в хлопотах, неизбежных при проезде монарха. Курьеры, генералы, адъютанты непрерывно носились, словно молнии. Объявлялось, что его величество приедет завтра, то к обеду, то к ужину, то к часу отхода ко сну, или же что он не остановится здесь, а лишь сменит лошадей. Этого хотели хозяева дома: один по причине своей немощи, а другая потому, что не блистала красноречием. Однако же следовало все подготовить для подобающего приема.

Товяны были очень красивым имением: дворец в итальянском стиле, большой главный корпус с перистилем с колоннами и два павильона, соединенные галереями с колоннами, посреди прорезанных ручьями ухоженных садов, рощ, киосков, гротов, бельведеров и многого другого, но погода не позволяла всем этим наслаждаться.

Хотя был уже конец апреля, весна сильно запаздывала. Ни травинки, ни листочка! Вся эта беготня, вся суета, все эти комнаты, которые освобождали, чтобы подготовить апартаменты для его величества, и целая толпа горничных всех возрастов, которую госпожа Морикони держала, по старинному обычаю князей Радзивиллов, и которые не знали, что делать посреди облака пыли, предметов мебели, выносимых кроватей, бесконечно веселили меня, равно как и двух моих спутниц, Доротею Морикони и Марию Грабовскую, ныне княгиню Радзивилл. По любому поводу мы разражались взрывами смеха. Счастливый возраст! Затем следовало заняться туалетами; самое смешное было в том, что моя первая горничная, сильно обиженная на меня за отъезд из Вильны, взяла из моих вещей лишь самое необходимое; это огорчало женщин дома, которые меня любили и удивлялись моей беззаботности. Они присоединились к моей Виктуар и постарались придать снежную белизну моему простенькому перкалевому платью, украшенному вышитыми муслиновыми гарнитурами. Этого, свежих цветов, вплетенных в мои густые черные косы, уложенные на голове короной, и моих девятнадцати лет оказалось достаточно! Мои подруги также оделись в белое, но в муслин, газ и т. д., и их туалеты были пошиты в Варшаве. Правду говоря, поскольку прошло столько лет и моих бедных подруг уже нет на свете, они нуждались в украшениях больше, нежели я.

В назначенный час мы собрались в гостиной побеседовать с мужем моей сестры, графом Гюнтером, и самым младшим моим братом, которые приехали из Вильны и рассказывали нам забавные подробности о претензиях и соперничестве дам, о роскошных пиршествах для благотворительного общества, которому его величество подарил 8000 франков, потом о бале и так далее, как вдруг доложили о приезде императора. Наши гости из Вильны моментально спрятались; они были одеты не в военную форму, а потому не могли представляться государю. Мы спешно перевязали свои букеты и увидели в окно его величество в окруженной конными военными открытой коляске, несмотря на плохую погоду. Старый граф, в мальтийской униформе и с лентой ордена Белого орла поверх камзола, встретил его величество на крыльце в тот момент, когда государь выходил из коляски в сопровождении обер-гофмаршала Толстого. Император немедленно заметил немощное состояние графа и с самой очаровательной добротой помог ему устоять на ногах. Мы все были в вестибюле. Император в самых вежливых выражениях извинился за свое появление перед дамами в форменном рединготе. Он, невзирая на почтительное сопротивление, поцеловал графине руку и заставил графа сесть; потом ему представили нас.

Поскольку император заговорил о Вильне, о бале, мы, желая сделать ему приятное, сказали, что Вильна не может соперничать с Петербургом.

– А вы его знаете, сударыни?

На наш отрицательный ответ император сказал нам:

– Что ж, сударыни, приглашаю вас туда приехать. Надеюсь, он будет соответствовать вашему доброму мнению о нем.

Это приглашение, сделанное юным барышням, заставило нас улыбнуться.

Император сделал графине несколько комплиментов по поводу ее дворца, садов, которые он видел в окно, часто повторяя, что смущен тем, что оказался в подобном костюме в присутствии столь нарядно одетых дам.

Его величество отказался от ужина, но выпил чашку чаю, после чего простился, изящно поклонившись всему обществу и приказав графу не подниматься, а его жене не провожать его, и уехал в Вилькомир.

После отъезда его величества приехали князь Волконский и английский медик Виллие. Они показались совсем не любезными в сравнении с императором, которого я нашла даже слишком любезным, если можно так сказать, но это редкий недостаток среди монархов. Наконец, я нашла, что он выглядит не очень величественно, так что было легко не оказать ему должного почтения, настолько он заставлял забыть о своем звании. Наконец, надо сказать и о таком ребячестве: я не могла себе представить монарха в рединготе.

Это как в первый приезд императора Александра в Вильну, когда я спросила мать и сестру, видели ли они его в короне на голове и со скипетром в руке; на их ответ я сказала: «Это не то!»

В 1812 году императору Александру было тридцать два года; у него было очаровательное лицо, открытое, улыбчивое, умное; главной чертой его были мягкость и доброта. Во взгляде его сквозила необычайно тонкая улыбка, но светлые волосы поредели, талия расплылась, особенно в этом злосчастном рединготе! Он уже не был греческим Амуром, как называли его французские эмигранты, находившиеся в Санкт-Петербурге во время свадьбы великого князя с красавицей Луизой Баденской.

Господа Шузель-Гуфье, отец и сын, иногда встречали августейшего жениха, очаровательного подростка (ему было всего 16 лет), в парке Царского Села. Красивый, стройный, созданный для того, чтобы с него писали портреты, великий князь Александр останавливался на минуту побеседовать с ними, а после, полным грации и юношеской откровенности жестом, показывал им на дворец, в который каждое утро ходил к своей невесте, голубоглазой германской Психее, с роскошными волосами и талией Ундины, которой он был сильно увлечен и которая от всего сердца отвечала ему тем же.

Я слышала, будто император Александр[11] похож на своего августейшего дядю. Ничего подобного. В императоре нет ни радостной нежной красоты его дяди, ни суровой римской красоты Николая. Он совершенно особенный типаж, красивый государь, которому в его сорок лет не дашь и тридцати и чья чарующая улыбка из-под темных усов открывает прекрасные зубы и оживляет лицо. Мне говорили, что стройность его ног могла бы вызвать зависть прима-балерины парижской Оперы.

На свадебном балу молодой граф де Шуазель имел честь танцевать первый контрданс с великой княгиней Елизаветой, а великий князь обратился к нему с вопросами, полными интереса к его путешествиям в Грецию и Египет, менее распространенным в ту пору, чем в наши дни.

## Глава 2

Второй приезд Александра в Товяны. – Его любезность. – Граф Толстой. – Он убеждает императора воспользоваться на одну ночь гостеприимством графини Морикони. – Отъезд Александра в Вильну


В Товянах, до возвращения его величества, нам нанесли визит граф Армфельд, швед, и граф Чернышев, великий пожиратель сердец, который показался мне слишком самодовольным, слащавым и, вследствие того, очень пошлым фатом. Он рассказывал нам о своих полудипломатических поездках в Париж и о том, что ему понадобилось очень мало времени для того, чтобы разбить сердца всех французских дам. Он был знаменитым танцором, я много вальсировала с ним в Закрете, но никогда не испытывала того головокружения, что охватывало французских дам и даже герцогиню д'Абрантес[12], которая пишет об этом в своих мемуарах; видимо, я вальсировала лучше. Единственное, что мне в нем понравилось, – это его восхищение императором, которого он называл Очарователем – прозвищем, которое, как говорили, давали ему все. Пока после захода солнца помещения освещали в ожидании приезда его величества, я увидала в окно группу крестьян и крестьянок, возвращавшихся с поля, и простота, спокойствие этих добрых людей, их благочестивые и меланхолические песни в тот вечер составили превосходный контраст с нашими туалетами и суетой, царившей в замке.

Приехал его величество; мы выбежали на крыльцо встречать его. Император вышел из коляски, сбросил плащ и предстал в мундире с орденами и лентой; он переоделся на одной из ферм, относившейся к имению Товяны, и фермерша нам позднее рассказывала, что у нее разболелась голова от пряного лавандового одеколона, разбрызганного в ее спальне; это был обычный одеколон его величества, и супруга нотариуса в шутку дала нам понюхать остатки этого запаха, сохранившиеся на ее руке, заявляя, что не будет ее мыть из опасения утратить аромат. А мы смеялись.

Его величество бросил взгляд на толпу, собравшуюся на сей раз внизу, свита его величества позаботилась о том, чтобы это скопление народа могло ему лишь понравиться. Император, ничего не забывавший, спросил у супруги нотариуса, как ее насморк, опасаясь, что она простудилась, встречая его в прошлый раз. Он сказал несколько любезных слов госпоже Морикони, которую в дальнейшем я буду, хотя это и не по-французски, называть генеральшей, дабы отличить от графини, а потом с самой любезной своей улыбкой подошел к нам, чтобы осведомиться о нашем здоровье. В этот раз, благодаря отсутствию редингота, он показался мне замечательно красивым и импозантным.

Его величество сказал супруге нотариуса, что ехал со всей возможной скоростью, чтобы успеть к ужину, но дурные дороги задержали его. Тогда графиня, подговариваемая всеми нами, набралась смелости попросить у его величества оказать ей милость и провести ночь в Товянах. Его величество воскликнул, что не желает быть ей в тягость. Граф Толстой, только что узнавший, что его зять, князь Любомирский, состоит с графиней в родстве, присоединился к ней и сказал:

– Сир, вам следует согласиться, ибо это я, в качестве родственника, буду иметь честь принимать вас здесь.

Император, казалось, удивился, а когда ему объяснили суть дела, произнес:

– Что ж, сударыня, я к вашим услугам, при условии, что вы не станете из-за меня беспокоиться.

Все было сделано и обговорено заранее со службой его величества, чей камердинер беспрестанно повторял, что уже слишком позднее время, отчего я рассмеялась ему в лицо. Все сели; император заговорил о каком-то снадобье от кашля, а граф Толстой предложил графине финиковые пастилки. Император посмеялся над его познаниями в медицине.

– Как, сир, я их давал еще вашей матушке, которая по сей день чувствует себя превосходно.

Граф был близок с императором со времени его детства; он мне рассказывал, что исполнял роль дамы во время его уроков танцев. Госпожа генеральша прекрасно поддерживала разговор с его величеством, и я не могла не заметить удовольствия в ее взгляде. Император сделал ей несколько комплиментов относительно ее познаний в агрономии. После графиня нам сказала:

– Я говорила с императором немного, но он понял мои взгляды.

Она предпочитала язык глаз. Тем временем граф Толстой сообщил нам, что мой брат только что назначен камергером. Затем император произнес, глядя на нас:

– Эти дамы снова потрудились, чтобы прихорошиться ради меня (здесь видно немного фатовства), тогда как в прошлый раз я выглядел довольно непрезентабельно, поскольку не ожидал встретить здесь такое приятное общество.

Дальше разговор пошел о музыке, и, узнав, что Доротея поет, он выразил пожелание услышать ее. Пока она садилась за пианино, говоря, что не может от страха дышать, его величество сказал ей: «Прошу вас, забудьте, что рядом с вами находится император» – и переворачивал ей страницы нот.

После того как Доротея спела русскую песню, а затем Ombra odorata, настал мой черед, но я упрямо отказывалась играть на дурном пианино; впрочем, я не умела петь. Император пожаловался на то, что императрица Екатерина никогда не позволяла ему заниматься музыкой, пустой тратой времени, по ее мнению. Хотя сама тратила время на свои любовные похождения. Император сообщил нам, что во время поста театры в Петербурге закрыты, зато каждый вечер даются концерты. «Наш обряд, – сказал он, – более суров, чем ваш».

Затем разговор зашел о языках, и его величество заявил, что польские дамы знают их много, и это можно сказать и о русских дамах, зато их воспитание, напротив, очень тщательно во всех отношениях. Сам же император уверял, что любит и понимает польский язык. Я сказала, что считается, будто его императорское высочество великий князь Константин прекрасно пишет и говорит по-польски.

– Да, мой брат хвастался этим, но я не видел его писаний, – с улыбкой ответил его величество, – а говорит он не очень правильно.

Вечер продолжался; его величество встал, чтобы удалиться, говоря, что мы, очевидно, хотим отдохнуть. Было едва лишь девять часов; у меня вырвалось:

– Сир, ваше величество, стало быть, считает нас настоящей деревенщиной?

Это слово вызвало у него улыбку, и он, повернувшись ко мне, ответил:

– Нет, я так не считаю, но полагаю, что, живя в деревне, разумно ложиться рано.

Граф Толстой подошел и шепнул ему несколько слов на ухо. Речь шла об ужине. Его величество спросил графиню, ужинает ли она; та ответила, что так к этому привыкла, что не может заснуть, если не поужинает.

– Что ж! Хотя у меня нет такой привычки, я подчинюсь обычаям этого дома, и, умоляю вас, не беспокойтесь из-за меня.

Император спросил генеральшу, проводит ли она зиму в городе. Она ответила, что раньше всегда так делала, но нынешние обстоятельства (отсутствие торговли) вынуждают каждого сократить расходы.

– Да, – сказал он. – И еще более следует опасаться последствий.

– Если я чему завидую, – сказала генеральша, – так это счастью моей семьи, обосновавшейся в глубине Белоруссии.

– Конечно, ведь это дальше от границы, но я еще надеюсь, что все уладится.

– Дай-то бог.

– Я проезжал через земли графа Шадурского. Он ваш родственник?

– Он мой брат.

– Это не он предпринял строительство большого канала?

– Он самый, сир.

– Я очень рад тому, как он принял моих гвардейцев.

Император, очевидно, не знал, что сын господина Шадурского, прекрасный молодой человек, собирался жениться на дочери графа Толстого, которая, как и ее мать, была католичкой, втайне от графа. Эти дамы вставали рано утром, слушали мессу в иезуитском монастыре и возвращались готовить чай графу, простодушно верившему, что члены его семьи только что встали с постели.

Ужин был сервирован. Его величество подал руку хозяйке дома, и все прошли в ярко освещенную большую залу, к столу, украшенному цветами. Император никак не хотел садиться на почетное место; он с очаровательной живостью нарушил порядок, сказав:

– Позвольте мне быть простым человеком, я так счастлив в такие минуты.

– Это отдых для вашего величества, – заметила генеральша.

Доротея сделала князю Волконскому, сидевшему между нею и мною, очень справедливое замечание, что почетным является то место, на которое сядет его величество.

Все окружавшие императора обожали его и радовались, когда говорили нечто лестное для их августейшего повелителя. Я разговаривала с графом Толстым о весне и сказала, что она в этом году удивительно запаздывает, но присутствие его величества подарит нам два ясных дня. Эта безвкусность очаровала доброго гофмаршала.

Его величеству подали первое блюдо, однако он сделал знак, чтобы оно было передано двум его соседкам по столу, которые решили, что император отказался от него, но он лишь хотел, чтобы дам обслужили вперед. Потом император стал ухаживать за своими соседками, подливая им венгерское вино, которое он называл по-польски stare wino, говоря, что они четверо, то есть его величество, князь Волконский, граф Толстой и Виллие, оценили ужин по достоинству.

– Вот великий едок, – указал он на князя. – Никто и не подумает, что он плотно пообедал.

Князь с довольно хмурым видом сказал мне:

– Его величество называет обедом съеденные в одиннадцать часов кусок цыпленка и яйцо.

Граф Толстой:

– Да, император никогда не позволяет брать с собой провизию, а потом, когда он проголодается, мне приходится ходить по домам просить хоть какой-нибудь еды. Как видите, он говорит, что не ужинает, а сам ест за четверых.

Поскольку мы восхищались памятью его величества, который помнил названия всех мест, через которые проезжал, равно как и имена всех, кого встречал, император сказал:

– Мне приходится иметь память за гофмаршала и за себя. Заговаривая со мной о ком-либо, он всегда говорит: «Вы прекрасно знаете, сир, это такой-то» – и потом придумывает целую историю.

Поскольку я спросила графа о его путешествии, он мне ответил:

– Я уж и не помню, но спрошу у его величества… – что и сделал.

Еще он мне рассказал, что однажды император прогуливался по Веркам, прекрасному дворцу прежнего виленского епископа, князя Масальского, расположенному на заросшей сосновым бором горе над Вилией, в восьми километрах от Вильны, которая оттуда прекрасно видна, и сказал Толстому:

– Как бы хорошо было купить Верки и приезжать сюда проводить два весенних месяца.

– Это прекрасное место действительно достойно быть императорской резиденцией, – сказала я.

Затем граф крикнул императору через стол:

– Ну что, сир, вы недовольны тем, что остались здесь, вместо того чтобы ехать в ваш отвратительный Вилькомир?

– Право же, нет. Давно я не проводил вечер так приятно.

Ему хватило доброты и милости несколько часов разговаривать с женщинами о всевозможных глупостях. Вернувшись в гостиную, император подошел ко мне и спросил, не пожелал ли гофмаршал стать и моим лекарем, раз так долго разговаривал со мной за ужином.

– Напротив, сир, – ответила я, – это я подвергла сильному испытанию терпение и, главное, память графа.

– В чем же?

– Относительно его путешествия, и постоянно убеждалась, что он ничего не помнит.

– О, если бы кто-нибудь сумел заставить гофмаршала вспомнить хоть что-то, это было бы чудо.

Мы некоторое время побеседовали стоя, потом его величество, отведя графиню в сторону, сказал ей:

– Мадам, я хочу просить вас об одолжении; поскольку я сделал все, что вы пожелали, надеюсь, вы доставите мне удовольствие тем, что не станете беспокоиться и не встанете завтра слишком рано из-за меня.

Графиня возражала, но безуспешно; его величество поклонился всем дамам и остановился на пороге бильярдной, где граф Толстой указал ему его апартаменты. Мы остались с этими господами, упрашивая о том, чего они не решались нам разрешить: позволения ослушаться его величество. Тогда мы отправили их вымолить это позволение. Император вернулся сам и привел тысячу доводов: что на его совести будет усиление насморка графини, которая ответила ему, что сильнее разболеется от беспокойства из-за неисполнения своего долга; лично я сказала, что мы все решили подвергнуться риску наказания за ослушание, а Доротея – что мы будем на ногах раньше подъема в войсках, расположенных в Вилькомире. Мы говорили все разом; сопровождавшие императора господа заступались за нас. Государь, улыбнувшись, окинул нас неподражаемым взглядом, и, строя любезные гримаски нетерпения, уходя и возвращаясь снова, потому что эта сценка явно доставляла ему удовольствие, судя по живости и изяществу его движений, наконец, видя, что не победит наше упорство, он попрощался, поцеловав ручки всем нам, сколько нас было, и пожав их на английский манер с теми улыбкой и взглядом, что придавали такую утонченность его чарующему лицу. Он проявил свою доброту еще и тем, что вышел из своей спальни, чтобы расцеловать старого графа Морикони в обе щеки и приказать ему не подниматься рано утром.

После этого мы разошлись, но совершенно не собирались спать. Мы с Доротеей, не раздеваясь, бросились на кровать и провели ночь в разговорах об уникальной обходительности этого любезного государя. Я приказала своему слуге разбудить меня в четыре часа, и он, из страха проспать, бодрствовал всю ночь в компании с камердинером, портным его величества, немцем, как и он, проведшим ночь, гладя мундир императора, который тот носил четырнадцать лет, и славя его доброту.

В четыре часа, полностью одетые, мы пришли в гостиную. Нам сказали, что его величество уже встал и попросил позволения выпить свой собственный чай, настоящий китайский чай из Вяхты по сто франков за фунт. Я говорю об этом со знанием дела, поскольку пила его на протяжении двух месяцев, когда пользовалась гостеприимством его величества в его летних резиденциях в Санкт-Петербурге, всего за год – увы! – до его кончины. На это печальное воспоминание, сделанное в данной книге, у меня есть извинение: из всех упомянутых мною здесь особ, жива сейчас я одна!

Пока мы ожидали его величество, нам рассказали, в числе прочих подробностей, что император всегда спит на кожаном матрасе, набитом соломой, и на такой же подушке, что однажды он уволил своего лакея, не разбудившего его в указанный, очень ранний утренний час, и что с тех пор лакеи сделались очень точными и не давали ему проспать даже лишней четверти часа.

Мы не сводили глаз с дверей гостиной; наконец она открылась, появился император! Выглядел он очень импозантно. Мы все стояли кружком. Его величество подошел с большим изяществом и достоинством к супруге нотариуса:

– Мадам, я вынужден вас упрекнуть; вы приняли меня не как старого знакомого, вы причинили себе беспокойство из-за меня, вы отдали мне свою спальню. Если бы я об этом знал заранее, то никогда бы не потерпел…

И произнес еще тысячу милых слов, на которые добрая графиня отвечала глубокими реверансами и отрывистыми репликами, а я тем временем так хотела подсказать ей множество ответов. Все сели. Император спросил, когда мы поднялись. Два часа назад, потому что было уже шесть. Он покачал головой. Генеральша сказала ему, что впечатления вечера совершенно прогнали сон. Он обратился к нам:

– А вы как провели ночь?

Мы ответили:

– За разговорами из боязни проспать.

Он состроил небольшую мину, качая головой в своей особой манере, которая ему очень шла. Впрочем, в ней всегда были свои нюансы, в зависимости от того, к кому он обращался. К мужчинам – с большим достоинством и в то же время с приветливостью; к лицам своей свиты – с почти фамильярной добротой; к пожилым женщинам – с уважением; к тем, кто помоложе, – с большой галантностью, с тонкостью, почти с кокетством, а этот, казалось, улыбающийся взгляд проникал всюду.

Когда объявили, что все готово к отъезду, мы, несмотря на запрет его величества, последовали за ним на крыльцо. Император вскочил в свою коляску, где принялся устраиваться, чтобы найти место среди множества свертков; обер-гофмаршал поспешил надеть дорожный редингот, но просунул руку под подкладку рукава и никак не мог закончить одевание, отчего мы едва не расхохотались в присутствии его величества, который на прощание махал нам рукой до самого поворота дороги.

## Глава 3

Император в сельской церкви. – Анекдоты


Через час после его отъезда мы пошли прогуляться и встретили старого добряка ксендза, все еще пребывавшего в умиленном состоянии; он рассказал нам, что ожидал у дороги проезда императора, чтобы благословить его распятием. Увидав это, император вышел из коляски и, взяв крест, поцеловал его; ксендз хотел поцеловать ему руку, но он выхватил ее и поцеловал руку ему. Он любил священников нашего культа, он любил наши сельские церкви и порой заходил в них, чтобы успокоить душу, отвлечься на мгновение от суеты мира и дел, от забот власти, этих настоящих шипов в царском венце. Думаю, что именно в этой поездке император, оторвавшись от свиты, зашел в маленькую, одиноко стоящую церковь, где молодой викарий служил мессу. Увидев коленопреклоненного молодого военного, тот подал ему дискос и хотел, как рассказывали, поцеловать несколько облысевший и сильно надушенный лоб этого офицера, который поцеловал ему руку. Позже он узнал, что это был император собственной персоной. Выйдя из церкви, император увидел пожилую женщину, собиравшуюся сесть в свой скромный экипаж. Император спросил ее, куда она едет.

– В Вилькомир.

– Я тоже туда еду; не угодно ли вам сесть в мою коляску? Так вы доедете быстрее.

Славная дама не заставила себя упрашивать, резво забралась в коляску императора и уселась рядом с ним. По дороге зашел разговор о делах старушки, которая пожаловалась на затянувшийся дорогостоящий судебный процесс и на то, что у нее нет покровителя, способного помочь в разрешении дела.

– А почему вы не подаете прошение на имя Виленского генерал-губернатора?

– Он славный человек, но его секретарь ничего не делает без подношения, а мне нечего ему дать.

– Дайте мне ваше прошение, – сказал ей император, – я сам займусь им.

– Оно у меня здесь, в сумке, – ответила женщина, с сомнением разглядывая неизвестного ей молодого офицера, казавшегося столь уверенным в себе.

– Давайте, давайте, – повторил император. – Я все устрою.

И взял прошение.

Наконец, поскольку все в мире рано или поздно заканчивается, они приехали в Вилькомир.

Можете вообразить себе изумление бедной женщины, когда она увидела бегущих генералов и вытягивающихся в струнку, салютующих шпагами адъютантов в блестящих мундирах, а также удивление военных, увидевших императора в столь жалком обществе. Конечно, не могло быть и речи ни о смешках, ни о злословии. Верх счастья: император приказал вручить попутчице собственноручно написанную записку; и, говорят, она выиграла свой процесс. Император Александр необычайно любил устраивать такие сюрпризы и путешествия инкогнито, даже без своего Джаффара[13] Толстого.

Однажды, пешком направляясь к почтовой станции, он в одиночестве заходит в приличный с виду дом и попадает на своего рода праздник: барышня, хозяйка дома, играет на пианино. Он просит ее продолжать, а потом вежливо просит дать ему чашку чаю. Барышня, как рассказывают, более красивая, чем радушная, отвечает, что все здесь приготовлено для встречи его величества, которого ожидают с минуты на минуту. Пришлось императору дожидаться прибытия своей свиты, чтобы раскрыть собственное инкогнито. Если кто был смущен, то это, без сомнения, юная особа.

В другой раз один провинциальный помещик, добряк, толстяк и весельчак, напоил оставшегося неузнанным его величество, который ему очень понравился и которого он принял за обычного гвардейского офицера.

– Ну почему ваши товарищи не похожи на вас? Они грубые, высокомерные, требовательные? – жалуется помещик, в общем, выражает свое презрение к ним.

Император прощается с помещиком, который спрашивает его имя.

– Меня зовут, – отвечает, смеясь, его величество, – меня зовут порядочный человек.

Очарованный этой шуткой, помещик нежно целует императора в обе щеки и говорит:

– Ну что ж, мой дорогой порядочный человек, счастливого пути и да поможет тебе Бог.

В этот момент раздается шум подъезжающих карет, стук копыт, и в дом вбегает вся свита, ищущая императора. Перепуганный помещик смотрит и не верит своим глазам. Он падает на колени, моля о прощении.

– За что? – переспрашивает его император. – Разве вы не оказали мне самый радушный прием?

Вернувшись в замок после прогулки, мы нашли там полковника Грабовского[14], который, оставив свой полк на дороге в Вильно, сделал крюк в четырнадцать лье, чтобы увидеться с кузиной. Бедный полковник! Он говорил о своих дурных предчувствиях, что ему не уйти от смертельного ядра в предстоящей кампании! Мы его ругали за веру в предчувствия, однако они оправдались. Он был убит ядром под стенами, кажется, Смоленска. Господин Грабовский проявил большой интерес к нашим рассказам о проезде его величества; он был очень внимателен ко всему происходящему при дворе, и мы ему сообщили, что император всегда разговаривал меньше всех с теми особами, кои ему более всех нравились. Он спросил меня, долго ли император беседовал со мной. Угадав его мысль, я с улыбкой ответила: «Столько же, сколько со всеми». На самом же деле он выделял меня меньше остальных, потому что я сидела в некотором отдалении от него и занималась окружением его величества, которым несколько пренебрегали, но это было естественно в присутствии императора, который притягивал к себе все внимание… Все думали только о том, чтобы понравиться ему и показать свое остроумие.

# Примечания

1

Имеются в виду свергнутый Июльской революцией король Франции Карл X и его внук – Анри (Генрих), граф де Шамбор, герцог Бордосский, в пользу которого король отрекся от престола. До конца своих дней граф де Шамбор оставался претендентом на фр. трон (сторонники называли его Генрихом V), но занять его так и не смог. (Здесь и далее, если не указано иного, примеч. пер.)

2

Луи-Филипп, герцог Орлеанский (фр. король (1830–1848), глава младшей ветви дома Бурбонов, взошел на престол после Июльской революции, свергнувшей Карла X.

3

Здесь необходимо сделать отступление по поводу слова «узурпатор». Его произнес господин де Талейран в ответ на предложение императора Александра I в пользу герцога Орлеанского перед Реставрацией, как на выбор, который мог бы быть приятен молодой Франции: «Сир, он стал бы всего лишь узурпатором из хорошей семьи». (Примеч. авт.)

4

Лафайет Мари-Жозеф де (1757–1834) – маркиз, фр. военный и политический деятель, участник Великой фр. революции, в период Реставрации – один из лидеров республиканцев. Полагая, что страна не готова к установлению республики, в июле 1830 г. Лафайет поддержал кандидатуру Луи-Филиппа на трон, считая оптимальным вариантом государственного устройства окруженную республиканскими институтами «народную» монархию: «Луи-Филипп – лучшая из республик».

5

Веронский конгресс 1822 г. – встреча монархов и дипломатических представителей государств – участников Священного союза.

6

Брат Людовика XVI объявил себя королем Людовиком XVIII в 1795 г.; находясь в эмиграции, с разрешения российского правительства некоторое время проживал в Митаве (ныне Елгава, Латвия), входившей в состав Российской империи.

7

Герцогиня Ангулемская – Мария-Тереза Французская (1778–1851), дочь Людовика XVI, жена своего кузена герцога Ангулемского (сына будущего короля Карла X). В период Великой французской революции находилась в заключении (1792–1795), затем в эмиграции. Вернулась во Францию в 1814 г., после Июльской революции, свергнувшей ее дядю-свекра Карла X, снова в эмиграции.

8

Через несколько лет после смерти императора Павла I генерал Беннигсен, тогда уже очень немолодой, заключил второй брак. Его жена не придумала ничего более остроумного, как время от времени спрашивать его: «Мой друг, ты не знаешь новость? – «Какую?» – «Император Павел умер!» И добрый генерал поворачивался на каблуках с английской невозмутимостью, наложившейся на немецкую. Мне кажется, он заимствовал ее у обеих наций. Но можно считать божественной карой то, что первый ребенок госпожи Беннигсен родился мертвым – его задушила пуповина. Все вспомнили роковой шарф. (Примеч. авт.}

9

Людвик Михал Пац (1778–1835) – дивизионный генерал польской армии, участник Наполеоновских войн и восстания 1830–1831 гг. в Царстве Польском (части Польши, присоединенной к Российской империи), после подавления которого царскими войсками эмигрировал.

10

Морикони Бенедикт Венеамин (1740–1813) занимал высокую должность, называющуюся по-польски «великий писарь литовский»; в обязанности великого писаря входило формулирование резолюций по государственным делам и судебных приговоров, составление и выдача адресатам официальных документов и т. п.

11

Александр II.

12

Д'Абрантес Лора (Лаура), урожденная Пермон, в браке – мадам Жюно, герцогиня (1784–1838) – дальняя родственница Наполеона, жена его друга генерала Андоша Жюно, герцога д'Абрантес, автор многотомных мемуаров о Наполеоне.

13

Джаффар – визирь, друг и спутник халифа в его похождениях в легендах о халифе Гаруне аль-Рашиде, любившем неузнанным ходить среди своих подданных и творить добро.

14

Граф Александр Александрович Грабовский (1779–1812) – полковник, командир 1-го батальона лейб-гвардии Егерского полка; убит в сражении при Красном 5 (17) ноября 1812 г.