Яна Тарьянова, Майя Майкова
Вторая молодость Валентины Петровны

Пролог. 21 декабря 1972 года

Он разыскивал Валентина весь день, но тот ускользал, как будто не желал разговаривать, предчувствовал, что последствия беседы изменят более-менее устоявшуюся жизнь. Они разминулись в спортзале – напарник ушел чуть раньше, Александр только тренера по боксу застал, хотя по расписанию физразминка должна была длиться еще полчаса. В столовой, где царила атмосфера грядущего Нового года, Валентин тоже не появился. На КПП сказали, что в город он не выходил, и Александр методично прочесал заснеженный парк, добравшись до огороженного дольмена – «а вдруг исследователи пространственно-акустического коридора привлекли Валентина к очередному эксперименту?» – и проверил все кабинеты, где мог проводиться внеплановый инструктаж. Он трижды стучал в дверь Валькиной квартиры в жилом корпусе, и пробежался по стадиону, заглянув в уголки под трибунами. На всякий случай – а вдруг напарник где-нибудь присел и задремал?

Территория НИИ военно-политического прогнозирования и изучения хронологических процессов была огромной. Здесь соседствовали корпуса аналитиков, физиков и прогнозистов, располагался архив материалов по пространственно-временным перемещениям. Жилые здания, столовая, стадион, два дольмена – один реконструируемый, а второй отлично сохранившийся – помещения для вспомогательного персонала и владения полковника Буравчика, где потребляла электроэнергию то ли работающая, то ли неправильно работающая машина времени. Найти того, кто хочет спрятаться – или закрутил роман с какой-нибудь девицей из персонала и скрывается от бдительного начальственного взора – было практически невозможно. Александру повезло вечером, около шести, когда на город и НИИ опустилась ранняя зимняя темнота и поиски на открытом пространстве потеряли смысл.

Он столкнулся с Валентином в галерее между административными корпусами, возле новогодней елочки, украшенной шарами и «дождиком». Напарник шел быстро и целеустремленно, обернулся на окрик, а на предложение поговорить, буркнул:

– Потом. Меня Буравчик срочно вызвал.

– Что ему надо? – заинтересовался Александр.

– Не знаю. Сказал, что у него для меня важное известие.

– Только для тебя?

– Да.

Это было странно – по служебной надобности всегда оповещали их обоих. Все эксперименты проводились в дневное время. Решили начать подготовку к перемещению по индивидуальной программе?

Александр пошел рядом с Валентином, подстроившись под шаг. Их отражения мелькали в огромных окнах слева и отполированных мраморных колоннах справа. Валентин искоса глянул на него, спросил:

– А тебе что надо? В двух словах.

Момент был неподходящим, но Александр решил, что откладывать объявление намерений нельзя – промолчи сейчас и Валентин потом сочтет это признаком неискренности. Зная, что здания института нашпигованы подслушивающими устройствами, Александр на всякой случай перешел на испанский – авось пропустят мимо ушей фразы на чужом языке – и сообщил:

– Я хочу жениться на твоей сестре. Я еще не сделал ей предложение, но вчера, когда мы сидели в кафе после кино, она благосклонно выслушала мои намеки. Я прошу у тебя ее руки, прежде чем официально посвататься.

– Нихт.

– Почему? – удивился Александр, сменив язык на английский.

Валентин остановился перед лестницей на второй этаж, ответил по-немецки:

– Ей нужна спокойная жизнь. Нормальный муж. Мы не принадлежим себе. Завтра нас отправят в машину времени, в дольмен или в командировку. Велик шанс не вернуться. Любой из нас может сойти с ума. Зачем Вилке такой муж?

– Я ей нравлюсь, – вернувшись к испанскому, ответил Александр. – А если убьют… будет пенсию получать. Хорошее подспорье. С ума сойду или паралич разобьет – в казенной больнице запрут. Ухаживать за лежачим не придется.

– Нихт, – повторил Валентин и побежал вверх по лестнице.

Александр стиснул кулаки, подавляя желание догнать, остановить, ударить, вбивая силой свою правоту. Он не ожидал такой реакции. Был уверен, что напарник обрадуется возможности породниться, заулыбается, помчится к Буравчику, чтобы выпросить увольнительную. Что они немедленно пойдут к Валентине, где после предложения руки и сердца начнут планировать подготовку к скромной свадьбе.

На глаза наплывало багровое марево. Валентин перешел в категорию «помеха». Пока еще не враг, но помеха, которую надо устранить.

Александр вспомнил инструкции психолога, начал дышать размеренно, считал вдохи и выдохи, сбивался, концентрировался на мысли: «Надо ему еще раз все объяснить. Он не понял. Он поймет». На втором этаже скрипнула дверь. Александр навострил уши, услышал голос Буравчика.

– Окажем всяческое содействие. Чем быстрее вы ее опознаете, тем быстрее товарищи начнут действовать.

Валентин что-то неразборчиво пробормотал.

– Я сейчас разыщу старшего лейтенанта Щукина, распоряжусь, чтобы он вас сопроводил.

– Он внизу. Я ему скажу.

– Возьмите служебную машину. Когда вернетесь, пусть товарищ Щукин мне позвонит. Мне надо будет с ним кое-что обсудить.

Багровое марево схлынуло, смылось любопытством. Александр поднялся на пару ступенек. Цоканье подкованных туфель Валентина приблизилось, он начал спускаться. Александр спросил, стараясь не повышать голос:

– Что случилось?

– Вилка умерла, – глухо ответил напарник. – Час назад. Сосулька с крыши упала. Убила на месте.

– Не может быть… – помотал головой Александр.

– Вышла с работы, на ступеньках возле проходной умерла, – продолжил Валентин. – Буравчик сказал – не мучилась. Мгновенная смерть. Надо ехать в морг. Надо ее опознать.

– Да, – согласился Александр, надеясь – в морге выяснится, что произошла ошибка. – Сейчас возьмем машину и поедем.

Глава 1. Валентина. На склоне лет

После смерти мужа Валентина Петровна сначала испытала облегчение – уход за лежачим инвалидом отнимал много сил и держал в постоянном напряжении – а потом погрузилась в безбрежное море апатии. Утратила и без того плохой аппетит, замкнулась в пределах квартиры, изредка выходя в магазин за продуктами, перестала уделять должное внимание уборке и раздражалась, если кто-то пытался с ней поговорить, нарушая долгожданное и драгоценное уединение.

Она не читала ни бумажные, ни электронные книги, только иногда слушала аудио и музыку. Не включала телевизор: наконец-то можно было не видеть и не слышать рекламу, бесконечные новости и передачи о загадках, шокирующих гипотезах, политических тайнах и прочей псевдонаучной и псевдоисторической чепухе, которую муж потреблял едва ли не круглосуточно – на протяжении двадцати, если не тридцати лет.

Возможно, она бы просто зачахла, соскользнула в пучину депрессии и утратила здравый рассудок, но случилось происшествие, заставившее ее встряхнуться и начать действовать. В шкафу обрушились полки. Все три сразу. Сначала упала верхняя – крепления не выдержали тяжести стопок бумаги – а за ней полетели и следующие, распахнув дверцу шкафа и вывалив на пол накопленные мужем богатства. Вырезки из журналов «Огонек» за 1988-1999 годы, пожелтевшие газеты «Известия» и «Социалистическая индустрия», еженедельники «Собеседник» и «Аргументы и факты». Тетради по девяносто шесть листов, исписанные убористым почерком с вклейками особо важных вырезок, ксерокопии, видеокассеты и переплетенные журналы «Техника – молодежи» и «Наука и жизнь».

Валентина Петровна посмотрела на тетради, вырезки и подшивки, разбросанные по всей комнате, и наконец-то расплакалась. Не от тоски по почившему супругу. А от бессмысленности плодов бытия. Муж оставил после себя никому не нужные бумажки с записями о политических заговорах и теориях экономического террора, а она и того не оставит – ничем никогда не увлекалась. Училась, работала, досматривала лежачих родственников – какое уж тут хобби? Ни вышивки, ни прочего рукоделия никто бы не потерпел – покойные свекровь и бабушка отличались тяжелым нравом, позволяли и заставляли делать только что-то полезное.

Она выплакалась, умылась холодной водой и отправилась в магазин за прочными мусорными пакетами. Купила подороже, а толку не было – вроде и прочные, а дно прорывалось, расходился шов. Валентина Петровна завязывала мешки дополнительным узлом снизу, собирала бумаги, складывала, приподнимала, проверяя: разорвется или нет? Машинально цеплялась взглядом за буквы, складывающиеся в слова: «ускорение», «избавить социализм от деформаций», «всевидящее око на однодолларовой банкноте», «кто убил Кеннеди», «создание мирового царства антихриста», «роль иллюминатов в распаде СССР». Интересы у мужа были разносторонними, факты и теории он постоянно озвучивал вслух, раздражаясь от того, что Валентина не хочет обсуждать животрепещущие политические и экономические вопросы, и откровенно злился, когда она приглушала бьющий по ушам звук телевизора.

– Как так вышло? – спросила она у себя и у бумаг. – Он же был нормальный, когда я за него шла. Вначале хорошо жили.

Сказала и осеклась. А хорошо ли? Замуж она вышла поздно, в двадцать девять лет, свекровь ее в лицо перестарком называла, предрекала, что родить не сможет. Родить не вышло, хотя врачи говорили, что Валентина здорова, а мужа свекровь к врачам не пустила, сказала, что уж он-то точно не бесплоден, это она порченая.

Когда будущий муж посватался, Валентине все девицы завидовали. Еще бы! Не старый, тридцать два, младший сын главного инженера зеркально-фурнитурного комбината. У отца машина и четырехкомнатная квартира, старшие дети живут отдельно – богатый жених, за такого руками и ногами хвататься надо. Валентина не то чтобы схватилась, но не вековать же одной? Думала, что дети будут, свекровь внуков нянчить начнет и смягчится. А вышло не так, как желалось: не родила, и свекровь после инсульта досматривала, а та до последнего дня крыла ее бранными словами, и без мужа, и при муже, а тот только говорил: «Не обращай внимания, у мамы такой характер».

Валентина подобрала с пола несколько вырезок, изорвала в клочья. Рвала, вымещая злость – муж тоже лежал после инсульта и тоже не жалел для нее бранных слов, недотепа и неряха были самыми ласковыми. Бабушка, за которой она ухаживала после первого года в институте, наверное, тоже после инсульта лежала. Врач из поликлиники диагноз не озвучивал, пробормотал что-то про возраст. Валентина тогда совсем молодой была, даже расспросить толком не осмелилась. Приняла как данность, что бабушка лежит, тянула лямку хлопот в доме без воды и с печью, которую надо было топить дровами. И не задумывалась о бабушкином диагнозе.

Очередная пачка бумаг превратилась в клочки. «Золото партии». «Убийство Гагарина». «Плоская земля». «Полая луна». «НЛО и Тунгусский метеорит». Муж занимал пустоту жизни поглощением информации, а она работой, стиркой, готовкой и уходом за больными. Было ли в жизни что-то светлое, хорошее, какое-то воспоминание, на которое можно опереться и начать выстраивать фундамент для одинокой жизни?

Валентина Петровна бросила пачку скомканных листков в пакет, подставила стул к добротной, но обшарпанной югославской «стенке», открыла дверку антресоли, влезла, выбросила на пол журналы «Вокруг света» и, чихнув от пыли, добралась до стопки фотоальбомов. Она положила добычу на диван, быстро проветрила – декабрь был теплым, но воздух все равно выстуживал комнату – заварила чай и приступила к просмотру запечатленных воспоминаний. Вырезки и тетради полежат.

«Соберу, мешков еще много, – подумала она. – Мне нужно найти что-то для себя, иначе я рехнусь от этих разнообразных теорий заговоров».

Первый альбом начинался со свадебных фотографий. Валентина Петровна просмотрела их без трепета в сердце. В памяти остались неловкие поцелуи под крики пьяных гостей, неудобное свадебное платье и свекровь, сидевшая с убитым видом – как на поминках. Несколько страниц – и вот они, фотографии из поездок. Черноморское побережье, выезды в лес за грибами и ягодами. Муж – молодой, еще не причастившийся к конспирологии – свекор, придирчиво осматривающий автомобиль, и вечно недовольная свекровь. На большинстве фотографий была свекровь, даже единственная зарубежная поездка в Болгарию без нее не обошлась.

Валентине завидовали – как же, в богатую семью попала! На курорты возят, в лес по грибы не на электричке, а на машине. И путевки от профсоюза всегда хорошие можно выбрать.

Она еще раз посмотрела на сочинский дендрарий, мужа, свекровь и себя, жмущуюся к пальме, и перевернула еще пяток страниц. Фотографии с семейных торжеств вызвали раздражение – брат и сестра покойного мужа, попытавшиеся обобрать его при приватизации и продаже родительской квартиры, белозубо улыбались, обнимали свекровь, выставляли вперед своих детей.

Альбом отправился на журнальный столик. Валентина Петровна осмотрела остальные и вынула из стопки самый нижний, самый потрепанный. Бабушкин альбом, который она забрала с собой при переезде из старого дома. Первая же вложенная между страниц фотография заставила сердце забиться чаще. Валентин, ее покойный брат-близнец, смотрел в камеру серьезно и хмуро, держал в руках боксерские перчатки и медаль на широкой ленте. Бровь и скула были залеплены полосками пластыря. Надпись на обороте гласила: «Молодежные соревнования по боксу в рамках III летней Спартакиады народов СССР. Москва, 14 августа 1964 года. Валентин Мельников. Бронза».

Брату было четырнадцать лет, он уже жил и учился в военном интернате в Кавминводах. Валентина ездила к нему на Новый год и летом, билеты и проживание в близлежащем пансионате обеспечивало военное руководство. Ярко вспомнилось, что она держала эту медаль в руках, слушала скупую похвальбу брата, восхищалась и жалела, что не смогла приехать и поболеть за него на соревнованиях.

Оказалось, что у нее есть воспоминания – радостные, не вызывающие ни неловкости, ни стыда, ни внутренней дрожи. Поездки к брату, его приезды на побывку к бабушке, их прогулки по пыльному городу, мороженое, газировка с двойным сиропом из автомата – надо было дважды кидать трехкопеечную монету и в первый раз убирать стакан, чтобы простая вода пролилась мимо. Валентина Петровна неожиданно ощутила во рту ледяные лопающиеся пузырьки газировки без сиропа за копейку, зажмурилась, смахнула слезы, и вытащила из альбома пачку фотографий.

Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Осень, ноябрьские праздники. Бабушка умерла в феврале, Валентин не смог приехать на похороны – позже сказал, что был в командировке – а потом, внезапно, его и Александра перевели в Южнодар. На время. Приписали к военному НИИ, для какого-то особенного эксперимента.

Сердце заколотилось как бешеное. Черно-белые фотографии оживали перед мысленным взором, расцвечивались, звучали давно забытыми голосами.

Эмалированный таз, белый внутри, темно-зеленый снаружи, со сколами и чуть поржавевшим ободком. Мясо, нарезанное крупными кусками, перемешанное с уксусом и кольцами лука. Догорающий костер во дворе, в очаге, выложенном из кирпичей. Сияющие стальные шампуры – диковина, вызвавшая зависть у заглядывавших через низкий забор соседей – треск углей, морозец, срывающийся мелкий снежок. Перед праздниками резко похолодало, и Валентина радовалась тому, что ей не пришлось идти на демонстрацию. На работе отпустили, не знали, что брат приехал надолго, думали – короткая побывка.

Снег. Ноябрьский снег.

Она кутается в пальто, а на Валентине и Саше тонкие рубашки, легкие туфли и костюмные брюки. Им действительно не холодно, они смахивают снежинки с лиц, смеются и обзывают ее мерзлячкой. А когда она ежится и требует, чтобы они оделись потеплее, брат напоминает, что у них откорректированная терморегуляция.

Она уходит в дом, чтобы погреться у натопленной печи. На веревке, протянутой через всю кухню, висят гроздья зеленоватых бананов. Брат и Саша привезли ей целую сумку бананов из Москвы. А еще икру, балык, палку финского сервелата и салями. Сказали, что это подарок на день рождения – день рождения скоро, десятого числа. Она греется у печки, отламывает от грозди чуть пожелтевший банан, и верит, что самый сложный период в жизни уже позади – через три дня ей исполнится двадцать два, больше не надо досматривать лежачую бабушку, она восстановилась на вечернем обучении в политехническом институте, ходит на работу.

Кажется, что ухабы пройдены и впереди прямая дорога к счастью. Рядом брат, единственный человек, который всегда о ней беспокоился и бескорыстно заботился. И его напарник Александр – хищный и настороженный, оттаивающий и улыбающийся, когда она касается его запястья.

– Вилка! Куда ты пропала?

В начальной школе к ним прилипли прозвища Валет и Вилка – только учительница чеканила «Валентин» и «Валентина».

– Вилка! Неси тарелки!

– Иду!

Она хватает из буфета три тарелки, набрасывает на плечи пуховый платок, сверху старое пальто, и выходит во двор, усыпанный мелким снегом. К шашлыкам, брату и его напарнику. И останавливается на крыльце после предупреждения:

– Замри! Сейчас вылетит птичка!

Щелкает фотоаппарат. Александр смеется, просил брата:

– А теперь сфотографируй меня вместе с Валюшей. Ты согласна, красавица?

В памяти всплыло множество мелких деталей, которые она забыла за давностью лет. Брат и Александр были не такими как все, отличались от соседей и товарищей по работе как ястребы от бройлерных куриц. Терморегуляция. Вживленные в мозг золотые иглы, снижавшие болевую чувствительность. Интенсивное обучение – и брат, и Саша знали по три иностранных языка. Свободно разговаривали на английском, немецком и испанском. Они были приписаны к секретному отряду «Злато», занимавшемуся поиском и уничтожением фашистов, ускользнувшим от казни. Их готовили к работе в Южной Америке и – почему то – в Арктике. Валя об этом почти не рассказывал, изредка проговаривался, когда она наседала на него с расспросами.

Валентина Петровна отложила альбом, вылила в мойку остывший чай, заварила свежий, ощутила неожиданный голод и достала из кухонного шкафчика пачку печенья. Она смотрела на ситуацию с высоты прожитых лет и понимала, что давние события и факты надо оценить заново.

Отец, давший им практически одинаковые имена, умер, когда им было по два года – сдвинулся неизвлекаемый осколок, «черная метка» Великой Отечественной войны. Мать некоторое время погоревала и уехала на ударную стройку Красноярской ГЭС – через всю страну, оставив ее и Валентина бабушке. В школу их отдали в восемь лет – на бабушку наседали раньше, но она отговаривалась нехваткой финансов, даже требовала от комиссии помощи, чтобы вернуть мать-шалаву, которая не присылает ей ни копейки денег. Два класса начальной школы Валентина помнила как тягомотный коктейль из бедности, насмешек и драк брата, за которые бабушку постоянно вызывали в школу. В третьем классе все изменилось. Валя начал ходить в школьный кружок по боксу, побеждал в каких-то соревнованиях, летом сдавал экзамены, а вместо четвертого класса уехал в интернат в Кавминводах. Клятвенно обещал ей, что будет приезжать и присылать подарки, и почти не соврал. К ним захаживали хмурые люди в штатском, передававшие письма и посылки, покупавшие Валентине кисточки и краски, чтобы она могла учиться в художественной школе, и, скорее всего, помогавшие бабушке деньгами – удушающая бедность и попреки заметно сократились.

Она ездила к Валентину в поселок Южный. Интересно, что сейчас располагается в комплексе зданий сталинской эпохи? По-прежнему какой-то военный интернат?

Валентина Петровна взяла смартфон, вписала в строку поиска словосочетание поселок Южный и выяснила, что на территории России поселков с таким названием около пятидесяти. Пришлось добавить слова «военный интернат». Смартфон вывалил ей кучу разрозненной информации, а после добавления аббревиатуры СССР выкатил статью, от которой у Валентины Петровны глаза на лоб вылезли – попахивало вырезками из коллекции супруга.

По уверениям автора статьи, секретную лабораторию в поселке Южном, служившую фабрикой изготовления советских суперсолдатов, разбомбили в начале девяностых, после того как руководство не захотело принимать нужную внутриполитическую позицию. Разбомбили, потом залили бетоном, чтобы суперсолдаты не ожили и не выбрались из подвалов. А сейчас, через двадцать лет после случившегося, река начала размывать старое кладбище при лаборатории и выносила на берег титановые скелеты и черепа, утыканные золотыми иголками. В качестве иллюстрации к статье прилагалось черно-белое фото железки с номером и клеймом «серп и молот», а так же иголка с полустертыми цифрами. В комментариях автора называли лжецом, напоминали ему о землетрясении, разрушившем здания военного комплекса, и прилепляли к титановой кости ярлык «фальсификат».

Валентина Петровна сделала несколько скринов – она не любила сохранять ссылки, да и скорость мобильного интернета не всегда позволяла что-то быстро загрузить – решила перечитать статью на свежую голову и отогнала мимолетное желание съездить в Южный и попытаться что-то выяснить на развалинах. Денег после похорон у нее не было, и когда получится накопить на поездку – неизвестно.

– Необязательно ехать в Южный, – сказала она себе. – Можно навестить тот институт прогнозирования, в который Валентина переводили в семьдесят втором. Узнать, что там сейчас. Я давным-давно не выбиралась из нашего микрорайона. Поездка на троллейбусе мне по карману. Стаканчик кофе и пирожок купить смогу. Прогуляюсь по знакомым улицам. Декабрь теплый. Эх… климат изменился. Не то, что раньше.

Она прикрыла глаза, вспоминая сугробы, скользкие дорожки – к зеркально-фурнитурному комбинату приходилось спускаться по крутой горке, лестницы обмерзали, работники падали, ломали ноги, и так из года в год. Память подкинула пролетевшую прямо перед носом сосульку. Просвистела мимо лица, грохнулась на ступеньки перед проходной, укатилась вниз, на дорогу – она тогда присела на корточки, закрыла голову руками и чувствительно получила осколками по шапке. Ни царапины, только испугалась. Все хором повторяли, что ей повезло. Днем солнце припекало, сосульки наросли угрожающие, хозчасть обещала сбить, но поленилась.

«Это было… да, в том самом семьдесят втором. Когда я предвкушала встречу Нового года с братом и Сашей, а они пропали и больше не появились. Все тогда говорили – это твой второй день рождения. В декабре, а какого числа? Не помню».

Глава 2. Александр. Будущее под вопросом

Дежурный на КПП отозвал его в сторону, прежде чем открыть ворота. Кивнул в сторону закутка со стулом:

– Телефон. Возьмите трубку. С вами хочет поговорить полковник Буравчик.

Александра это не удивило – куда больше его удивило, что Буравчик сказал Валентину: «Поговорю со Щукиным потом». Смерть Валентины – он все еще не верил, что это правда – была не просто внезапным горем. Это была чрезвычайная ситуация. Валентин потерял якорь, привязывающий его к реальности. Нить связи, побуждающую превозмогать трудности и возвращаться с любых заданий. Осознание факта, что его ничего не держит ни в стране, ни в военной части, могло побудить Валентина совершить преступление. Он мог отомстит тем, кого сочтет виновными в смерти сестры – а это мог быть кто угодно, от высшего партийного руководства страны до коллектива зеркально-фурнитурного комбината – мог удариться в бега, переплыть или перейти границу. В зависимости от выбранного маршрута. Александр и сам уже обдумывал план, и был уверен, что сможет стереть с лица земли и злополучный ЗФК, и тех, кто допустил падение сосульки на ступеньки возле проходной.

Буравчик не знал о том, что Александр начал ухаживать за Валентиной. Не подозревал, что она вытеснила пустоту души и стала его якорем тоже. Если бы знал, их бы не выпустили на опознание без усиленного конвоя. Или вообще бы не выпустили, сразу заманили в подвальные камеры под предлогом выполнения задания или эксперимента.

Неведение Буравчика играло на руку – Александр, сохраняя спокойствие и цепляясь за веру, что Валя жива, выслушал указания, вовремя отвечая «так точно».

– Поскольку сестра его природный якорь, возможна утрата контроля над собой после опознания в морге.

– Так точно, – подтвердил Александр, всеми силами пытаясь смотреть на ситуацию со стороны.

– Приказ командования. В случае срыва и при невозможности остановить объект «Валет» вы должны его ликвидировать. Вы поняли меня, товарищ старший лейтенант?

– Так точно, – в очередной раз повторил Александр. – Служу Советскому Союзу.

Трубка легла на аппарат без диска – связь на территории НИИ осуществлялась через коммутатор, позвонить в город можно было только с нескольких телефонов. Александр кивнул дежурному, вышел к машине, сел за руль. Загрохотали отъезжающие в сторону ворота с красными звездами. Заели, задергались, с трудом открылись до конца.

– Кто звонил? – спросил Валентин.

– Буравчик.

– Что хотел?

– Ничего. Сначала возжелал, чтобы дежурный в таксопарк позвонил, нам такси вызвал, а потом передумал. Велел за руль садиться только мне.

На улицах было малолюдно. Зима, снег, основной поток людей, возвращавшихся с работы, уже добрался домой. Мигали переключавшиеся светофоры, золотились окна пятиэтажек, фонари-«гусаки» заливали голубовато-белым светом площадь Героев Социалистического Труда с парадной мраморной трибуной.

Александр притормозил, пропуская дребезжащий трамвай и двух пешеходов, оскальзывающихся на «зебре». Он убеждал себя «жива-жива-жива», изредка поглядывал на окаменевший профиль Валентина, и вдруг задумался – а какие указания дали его напарнику, когда их поставили в «двойку»? У него никогда не было якоря, откуда бы взяться? Рос безотцовщиной, мать самосвал задавил – перебегала трассу, хотела поменять муку на яйца в другой половине деревни. Дед с бабкой его бы и в школу не отправили, неохота было возиться, дрова приставили колоть и радовались. Так бы, наверное, и подох возле поленницы с тяжеленным для семилетки топором, но попался на глаза заехавшему на побывку соседу. Тот маленького Сашу расспросил, похвалил за то, что с топором хорошо управляется, а через месяц вернулся, сунул деду с бабкой толику денег и увез никому не нужного пацана в интернат.

Тогда еще теории «якорей» не было, для подготовки в отряд собирали сирот – сообразительных, выносливых, радовавшихся сытой жизни. Тех, кто не смог привыкнуть к жесткому дисциплинарному режиму и не одолел первую ступень ускоренной школьной программы, отчисляли, переводили в училища попроще, а то и возвращали домой – если имелись родственники.

Золотые иглы и нити, которые им вживляли в мозг для снижения порога болевой чувствительности, частенько давали необратимые последствия. Иногда инородные тела не приживались, иногда вызывали психические расстройства. Позже Александр узнал, что отключение болевых центров способствует развитию мозговых опухолей. Именно поэтому их отправляли на задания молодыми, после быстрого и интенсивного обучения и ускоренной военной подготовки. Велик был шанс, что к тридцати годам боец отряда «Злато» превратится в развалину.

Изначально отряд создавался для операций за рубежом, в основном в Южной Америке, где скрывались от правосудия некоторые высокопоставленные нацисты, сбежавшие из Германии незадолго до победы СССР в Великой Отечественной войне. И не только за рубежом – их привлекали к ликвидации предателей внутри страны. Сейчас подготовка «золотых солдат» была прекращена, как бесперспективная. Несколько человек не вернулось из зарубежных командировок – их ничего не привязывало к дому, не было ни родителей, ни жен, ни детей. Несколько растворились на просторах большой страны, и никто не знал, живы они или успешно скрываются от командования.

Валентина готовили в последнем потоке, пытаясь учесть теорию «якоря». Военные просеяли всю страну, отобрали две пары близнецов и десять мальчишек из двоен и даже троен. Между близнецами действительно существовала связь. Валентина держала Валентина, он бы никуда не сбежал – в командировке в Эквадоре все время страдал, что не может накупить бананов и сувениров, рвался домой, чтобы хотя бы что-то шепотом рассказать сестре. Он не собирался оставаться на чужбине.

И, скорее всего, имел инструкции по ликвидации своего напарника, лейтенанта Щукина, если тот внезапно рехнется или попробует сбежать.

«Можно будет и спросить, – подумал Александр, мысленно совмещая адрес морга при больнице и карту города. – Это отвлечет и его, и меня. Или отвлечемся, или же вцепимся друг другу в глотки. Как прежде уже не будет. Нужно говорить».

Он с трудом нашел морг. Пришлось объехать вокруг «больничного кубика», отыскать вторые ворота, вскрыть запертую на замок калитку. Валентин долго барабанил в темно-серую железную дверь, дождался, пока откроют зарешеченное окошко, показал удостоверение и сообщил, что он приехал опознать Валентину Петровну Мельникову. Служебное удостоверение сыграло свою роль. Валентина впустили, а Александру велели ждать на улице. Он не стал устраивать скандал и ломиться следом. Понимал, что не верить можно пока не увидишь тело. А потом упадет заслонка и неизвестно что произойдет.

Он обошел вокруг морга, оставляя следы на снегу, дыша глубоко и размерено. В голове роились обрывки воспоминаний. Когда впервые услышал про якорей – усмехнулся и не поверил. По разнарядке захаживал к мелким, проводил тренировки, присматривался. Близнецы Коля и Семен были похожи друг на друга как две капли воды. Одинаковые голоса, мимика, движения. Борис и Дима разительно отличались. Борис, более высокий и крепкий, пошел на операцию по вживлению игл, а мелкий и худощавый Дима не прошел по медицинским показаниям. Но остался в части, проходил обучение, тренировался по индивидуальному графику. Сейчас Александр понимал, что Диму придерживали, как Валентину для Валентина. В те времена он не вникал – не до пацанов на пять лет младше, ему уже двадцать стукнуло, на первое задание должны были отправить. Потом краем уха слышал, что одинаковые с лица Коля и Семен сбежали из учебного корпуса, добрались до черноморского побережья и попытались уплыть в Турцию. Силенок не хватило. Хоть и обучали плаванию, и терморегуляцию корректировали – у начальства на полке пылился план поисков тайной фашистской базы в Арктике – а море переплыть никто из «золотых солдат» не способен.

Сплетен было много, а правду он не выяснял – зачем? Только получив Валентина в напарники, узнал, что за его сестрой присматривали. Взяли семью на обеспечение, привозили продукты, оплачивали обучение в художественной школе, покупали вещи – и школьную и спортивную форму, и повседневную одежду. Бабушке в руки денег почти не давали, чтобы не прятала в тайник, экономя на внучке.

Валентина мимолетно упомянула об этом, когда они сидели в кафе-мороженом после кино. Сказала про краски и художественную школу и тут же на фильм переключилась. «Двенадцать стульев» с Арчилом Гомиашвили ее расстроил – хоть и читала книгу, а все равно расплакалась, когда Киса Воробьянинов Остапа опасной бритвой полоснул. Финал – пролет камеры над Москвой и памятниками – немного растворил осадок. Валентина, узнав, что он не раз бывал в столице, спросила, светясь любопытством:

– Ты все это видел? И здание СЭВ, и памятник Маяковскому?

– Да, – ответил Александр. – Я жил в гостинице «Пекин». Она огромная и красивая. Если получится, летом возьмешь отпуск, съездим, погуляем по Москве.

– С Валей?

– Как захочешь, – он решился спросить – пусть намеком, но приблизиться к ответу на важный вопрос. – Можно с Валькой. А можно вдвоем, в свадебное путешествие. Разрешение на брак мне одобрят. Ты из наших. Сестра напарника. Препятствий не будет.

Валюшка вспыхнула, заалела щеками. Отодвинула стакан из-под молочного коктейля, намотала светлую прядь на палец. Застенчиво улыбнулась и одарила его надеждой:

– Это неожиданно. Надо обдумать. Но мне нравится идея. Вдвоем было бы интересно.

– Подумай, – от сердца отлегло – не отказала сразу «нет», значит, считает нормальным, а не чудовищем. – Если согласишься, на Новый год заодно и помолвку отметим.

– На Новый год скажу, – Валентина улыбнулась чуть смелее и шире. – Проводишь меня домой? Завтра рано вставать, боюсь, что будильник не услышу.

Перед глазами снова поплыли алые пятна. Услышала будильник. Вовремя встала. Пошла на работу, и там умерла. Александр стиснул кулаки и начал мысленно перебирать запасы в оружейной комнате рядом с тиром. Узнать, кто поленился сбить сосульки. Убить голыми руками. А потом заложить взрывчатку в каком-нибудь цеху, рассчитать, откуда точно начнется сильный пожар, и уничтожить мерзкое место, поставив Валентине достойный памятник-мавзолей. С пеплом, костями и осколками зеркал.

«Жива-жива-жива».

Кровь стучала в висках, пятна помельтешили и растворились в морозном воздухе. С грохотом открылась дверь морга. Валентин вышел на ступеньки, держа в руках небольшой сверток и пальто. Александр подошел к нему вплотную. Наклонился, принюхался. Пальто слабо пахло Валентиной, формалином и кровью.

– Сказали забрать, – еле слышно проговорил Валентин. – Это она. Это точно она. И ее пропуск. Пропуск не нужен. Сказали, что надо будет найти ее паспорт. Я спросил, не нужно ли привезти какие-то вещи, а она…

Напарник замолчал, сглотнул – похоже, не мог справиться со спазмом. Продолжил:

– А санитарка сказала, что ее надо хоронить в свадебном платье. Так принято. Она незамужняя. Значит, христова невеста. Я не знаю, где брать свадебное платье. Надо спросить у Буравчика. Он обещал, что мне помогут. Все сделают. Как ты думаешь, они смогут купить свадебное платье?

– Не знаю, – честно ответил Александр, забирая у него пальто. – Куда поедем? Назад, в институт? Или заедем к вам домой? Где ее паспорт?

Глава 3. Валентина. По памятным местам

Утром она рассовала в мешки все вырезки и тетради, подшивки журналов сложила стопкой в углу комнаты и позавтракала йогуртом и бананом. Смартфон услужливо показал ей ленту новостей, пестрившую разнообразными заголовками о конце света. «Календарь майя, последний день». «Доживем ли до вечера?». «Сегодня, двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года ожидается апокалипсис».

– Ну да, ну да, – пробормотала она.

Широко разрекламированный конец света по календарю майя не вызывал у нее ни трепета, ни страха. Прививка супружеской конспирологией была достаточно сильна.

– Если и будет конец света, встречу его на свежем воздухе, – пообещала себе она, оделась, взяла сумку с необходимыми мелочами, проверила, на месте ли кошелек и смартфон и подхватила мешки с мусором.

Трамваи и троллейбусы, связывающие спальный микрорайон с центральной частью города, шли почти пустыми – утренний час пик миновал, а до вечернего было далеко. Валентина Петровна уселась у окна и смотрела на унылый пейзаж. Как будто не декабрь, а поздняя осень. Голые деревья, зеленеющая на газонах трава и высаженные городским благоустройством чахлые петуньи и маргаритки в подвесных вазонах. Троллейбус долго ехал между многоэтажными домами, потом вывернул на набережную, позволяя пассажирам полюбоваться лентой обмелевшей реки. Валентина Петровна рассмотрела граффити на опорах моста, убедилась в наличии «пробки» и в очередной раз подивилась тому, как разросся и переполнился автомобилями город. Она обернулась, взглянула на сияющие башни микрорайона, выросшие вдоль реки и на месте бывших огородов, подумала, что хоть в чем-то ей повезло.

Старый и разваливающийся бабушкин дом и прилегающий к нему участок был выкуплен строительной компанией, возводившей в районе ее детства такие же высотки-башни. Взамен ей предложили однокомнатную квартиру в спальном районе, и она согласилась, чуть не плача от счастья. К этому времени умерла свекровь, а родственники мужа ухитрились без его ведома приватизировать родительскую квартиру. Приватизировать и продать. И идти бы Валентине Петровне обратно в старый дом, но удача повернулась лицом и появилась своя квартира. Она чуть не развелась – муж уже заметно сдвинулся на конспирологии, детей рожать не позволял возраст, а тогда зачем? Но муж упросил пустить его пожить, пока идут суды по родительской квартире, делал ремонт, перевозил мебель, служил подспорьем и предметом зависти одиноких соседок. В новый дом много знакомых переехало – строительная компания кварталами землю скупала, и Валентине приятно было слышать, как их с мужем нахваливают: «Смотрите-ка, сколько лет вместе, а не ругаются, живут душа в душу. Семеныч мужик рукастый, полочки в туалете соорудил – закачаешься. Свекруха, конечно, Валюху доводила, а теперь-то поживут для себя».

«Для себя» получилось не такое как хотелось. Валентина Петровна быстро устроилась на работу в небольшой фотосалон, научилась обращаться с ксероксом, относила пленки для проявки в центральный пункт, приносила оттуда напечатанные фотографии. Получала немного, зато от дома два шага, на проезд тратиться не надо. Зеркально-фурнитурный комбинат к тому времени давно закрылся – приватизировали, оборудование на металлолом продали, потому что устаревшее, а цеха бросили. Муж на работу так и не устроился: сначала судился, получил от брата с сестрой ощутимую компенсацию за родительскую квартиру, понемногу вносил деньги в семейный бюджет. Иногда подрабатывал мастером на все руки – вешал карнизы, менял замки, выключатели и смесители. До того, как у мужа инсульт случился, жили почти как соседи. Валентина Петровна ругалась, не желая видеть и слышать телевизор, но решительного шага не делала и опостылевшего не выгоняла. Куда он пойдет? А люди что скажут? Что она взбесилась на склоне лет?

Двери троллейбуса зашипели, возвращая ее в реальность.

– Остановка «Набережная», – объявил приятный мужской голос. – Следующая остановка «Улица Ленина». Осторожно, двери закрываются.

Валентина Петровна вытянула шею, вглядываясь в просвет между высотками, возведенными на берегу. Не смогла разглядеть ни колоннаду – один из входов на территорию НИИ, возле стадиона – ни величественное здание главного корпуса. Троллейбус свернул, поехал в горку, и, через пару остановок, высадил ее в самом сердце города, историческом центре.

Валентина Петровна попыталась вспомнить, сколько лет назад она сюда выбиралась, и не смогла. Переехала в спальный район и замкнулась в границах «квартира-работа-магазин-поликлиника-рынок-квартира». Центр осовременился. Старые купеческие особняки отреставрировали, низенькие развалюхи снесли в пользу высотной застройки. Улицы покрывала тротуарная плитка, сияли витрины магазинов, из репродукторов на столбах лилась музыка – какое-то местное радио – на деревьях, несмотря на день, мигали разноцветные новогодние гирлянды. Валентина Петровна покосилась на свое отражение в витрине – неприметная пенсионерка в темных брюках и теплой кофейной толстовке – поправила седую прядь и сумку на плече, и зашагала к площади Героев Социалистического Труда. Оттуда ей надо было свернуть направо и спуститься к реке и зданию военного НИИ.

Она довольно быстро устала от музыки и рекламных объявлений – динамики на магазинах перекрикивали старые репродукторы, вызывая головную боль вместо желания что-то купить. Звуки утихли, когда последние кварталы центральной улицы превратились в широкий пешеходный бульвар. Валентина Петровна неторопливо миновала художественный музей и краевую библиотеку, обнаружила, что возле библиотеки теперь возвышается памятник Пушкину, прошла вперед, отмечая, какими огромными стали бульварные платаны, и остановилась как вкопанная, подавляя желание протереть глаза.

«Я сошла с ума? У меня ложные воспоминания?»

Площади Героев Социалистического Труда с огромной мраморной трибуной, флагами, фонтанами и плакучими ивами не было. Не было, хоть щипай себя за бедро, хоть не щипай.

На ее месте возник приземистый торгово-развлекательный центр с огромной автостоянкой. Валентина Петровна некоторое время обозревала изменившийся пейзаж, а потом перешла дорогу и направилась к въезду на стоянку, перегороженному длинным шлагбаумом. Охранник был ее ровесником – может быть, на пару лет младше – и охотно дал объяснения. Даже не рассмеялся после вопроса: «Простите, а трибуна где?».

Площадь и прилегавшую к ней небольшую парковую зону с фонтаном «одуванчиком» и мостиком, перекинутым через большой бассейн, сняли с городского баланса. Предлогом было то, что фонтаны устарели и ремонт или прокладка новой системы разорят городскую казну. Плакучие ивы, каштаны и кусты «невесты» обследовали, сочли, что деревья слишком старые, могут упасть и угрожают человеческим жизням.

– И можжевельник вырубили, который космонавты высаживали, и березы. Только две голубые ели возле ТЦ остались, – махнул рукой охранник. – Но их не видно, они возле запасного выхода.

Смотреть на ели Валентина Петровна не пошла. И фамилию бизнесмена, семь лет назад выкупившего землю у города, не запомнила – зачем? Больше нет ни мостика, ни фонтанов, ни клумб, на которых с весны до поздней осени цвели и одуряюще пахли розы.

Она поблагодарила охранника и отправилась к зданию военного НИИ, подозревая, что ее и там ждет какой-то не особо приятный сюрприз. Внутри, на огороженной забором территории она не была, но от брата и Саши знала, что среди жилых и служебных зданий был разбит парк, колоннада возле реки служила пропуском на стадион, где на футбольном поле проводились товарищеские матчи местных и заезжих военных команд. В институте кого только не было: в разных корпусах трудились специалисты по военно-политическому прогнозированию, архивисты, аналитики и физики. Когда она спросила, зачем туда перевели Сашу и брата – для охраны архивов или будут посылать в командировки, чтобы редкие бумаги добывать? – они ей уклончиво ответили, что в институте проводят эксперименты по путешествиям во времени. Есть какая-то установка, отправляющая людей в будущее. Если получится туда сходить, хотя бы одним глазком заглянуть на полвека вперед, можно добыть много разной информации.

«Скорее всего, установка никого никуда не отправила, иначе бы муж о путешествиях во времени с утра до вечера рассказывал. Наверное, эксперименты были неудачными. Или их забросили из-за отсутствия финансирования. А потом сдали машину времени на металлолом, позабыв о ее первоначальном назначении. Или не было там ничего, а Саша с Валей мне пыль в глаза пустили, чтобы молодая дурочка восхищенно повздыхала».

Раздумывая и осматриваясь по сторонам – на месте квартала с низенькими домишками выросли здание банка и частная медицинская клиника – она уткнулась в дом, служивший приметой прежней эпохи. Крепкое жилое четырехэтажное здание – бюджетная «сталинка» без особых изысков – где на первом этаже когда-то был «Гастроном» и сберкасса. Теперь на их месте сияли вывесками кофейня, магазинчик фейерверков и два бутика. Валентина Петровна опасливо заглянула в кофейню, поздоровалась со скучающим юношей и заказала себе кофе и две слойки – с мясом и с сыром. В теплом помещении стало ясно, что она все-таки замерзла. На солнце было тепло, она видела электронный термометр, показывающий +13, но в тени было гораздо меньше, да и зябкий ветер выдувал из-под одежды крохи тепла.

«Много ходить не буду, – решила она, грея руки о стаканчик. – Гляну, на месте ли ворота, на сами здания через забор посмотрю, и пойду к троллейбусу. Лучше еще раз приеду. Сейчас не сезон для долгих прогулок».

Тихая музыка смолкла. Молодой человек щелкнул пультом, оживил экран огромного телевизора, висевшего на стене. Грянули позывные какой-то передачи, суетливо дергающийся ведущий провозгласил:

– Итак, пока не случился апокалипсис – майя, что же вы такие неточные, мы ждем! – давайте вспомним, что происходило двадцать первого декабря в прошлые годы. День двадцать первого декабря в истории, встречайте!

Валентина Петровна слушала перечисление событий – а куда было деваться? – и ни капли не удивлялась тому, что ни одного из них не помнит. Шарль де Голль был избран президентом французской республики, когда они с братом пошли в школу и им было по восемь лет – не интересовались они в столь нежном возрасте новостями международной политики. Пуски межпланетной станции «Луна-13» и космического корабля «Аполлон-8» в конце шестидесятых тоже ничем не отозвались. Как и встреча Никсона и Элвиса Пресли в семидесятом, о которой она вообще не знала. Да и заключение Основополагающего договора между ГДР и ФРГ в семьдесят втором году… хотя…

Валентина Петровна встала, забрала недопитый кофе и коснулась двери под сообщение, что следующим важным событием было подписание Алма-Атинской декларации в девяносто первом, в которой еще раз подтверждалось, что СССР прекращает свое существование, а на его месте образуется Содружество Независимых Государств.

На этом моменте она закрыла за собой дверь, отсекая навязчивую информацию – вспоминать девяностые ей категорически не хотелось – и зашагала к зданиям НИИ, перебирая в уме озвученные ведущим факты. Что-то с чем-то сцепилось в памяти. Может быть, новость про межпланетную станцию?

– Нет! – сообщила она себе, остановившись как вкопанная. – Договор между ГДР и ФРГ! Точно! Радио у вахтера работало в тот день, когда меня чуть сосулькой не убило. Правильно! Это мой второй день рождения. Елки-палки! Ровно сорок лет.

Ошеломление от срока и факта схлынуло, когда она поймала на себе неодобрительный взгляд девушки, выгуливавшей декоративную собачку.

«Решила, что бабка рехнулась».

Валентина Петровна прикусила язык и поспешила к НИИ, выбросив в урну стаканчик с остатками остывшего кофе. Слишком крепкий. Сердце заныло.

Здания с колоннами остались на месте. Исчезла старая кирпичная ограда со столбами, увенчанными шарами. Бывший административный корпус – об этом здании ей говорил Валентин, упомянул, что там кабинет одного из начальников – облепляли разномастные вывески. «Массажный салон». «Адвокаты». «Микрозаймы». «Анализы за полчаса». Шлагбаум, автостоянка. Ангар из металлочерепицы на площадке посреди бывшего парка. Пристройка-кафетерий, указатель «Дизайнерское бюро здесь». Валентина Петровна ускорила шаг, добралась до участка, огороженного уцелевшим куском забора, обернулась, вытянула шею, чтобы прочитать одну из верхних вывесок – не букинистическая, а букмекерская контора. Действительно, странно было бы.

Она чуть не упала – споткнулась об трещину в асфальте, благоустройство до этого участка улицы не добралось – и увидела зияющую дыру в заборе на месте старого КПП. Автоматические ворота давно демонтировали, въезд прикрыли вездесущей металлочерепицей, а потом кто-то отогнул один лист и протоптал короткую дорожку на территорию бывшего НИИ – без лишних глаз и шлагбаумов.

Валентину Петровну одолело любопытство и она заглянула в дыру. Что там, внутри? Очередной склад-ангар?

Как ни странно, за дырявым забором сохранился нетронутый, только сильно обветшавший уголок ушедшей эпохи. Аллея змеилась по уцелевшему кусочку парка. Валентина Петровна увидела массивную гипсовую вазу на пьедестале и изуродованную скульптуру, достала смартфон и сфотографировала их через дыру. Фото вышло не очень четким, любопытство разгорелось – дорожка от деревьев вела к двухэтажному зданию с колоннами и вазами – и это подтолкнуло ее сделать глупость.

Она перешагнула через перекладину и вошла туда, куда ее не звали – ни сейчас, ни сорок лет назад. Шум машин с набережной стал чуть тише, в большом здании играла музыка и перекрикивались мужские голоса. Валентина сфотографировала вазу, перешла к статуе, делая снимки с разных сторон и решая загадку: «Что это за изваяние?»

Головы у фигур были отбиты. Одна указывала рукой вдаль, вторая держала автомат – возможно, Калашникова. Никаких поясняющих надписей на кубе-основании не было, и Валентина, вздыхая, огляделась по сторонам. Фонтан! Сухая чаша завалена мусором, в центре высится что-то непонятное. Сначала показалось – диковинный цветок. После приближения и тщательного осмотра стало ясно – это что-то морское. Побитые временем рыбы, похоже, дельфины, стоящие хвостами на витых ракушках.

От дельфинов дорожка привела ее к пустой чаше – только мусор и пара торчащих трубок – и входу в здание с колоннами. Дверь была приоткрыта, Валентина Петровна подумала, что если там есть охранник, и он спросит, почему она тут разгуливает без разрешения, то она ему ответит, что ищет туалет. Зря в кафе не зашла. Надо будет заглянуть на обратном пути.

Она отступила на несколько шагов, чтобы поймать все здание в кадр, обратила внимание, что окна на втором этаже заколочены фанерой, сделала два снимка и вздрогнула, услышав за спиной низкое ворчание.

«Собака?»

Бродячие собаки были опасной и нерешаемой проблемой южного города. Плодились, сбивались в стаи, кормились на складах и стоянках у добросердечных сторожей, на помойках возле магазинов и кафе. Зимой, когда псам становилось холодно и голодно, стаи и одиночки нападали на людей.

Валентина резко обернулась, приготовилась прикрикнуть и топнуть ногой, отгоняя охамевшее животное, и отпрянула, чуть не потеряв равновесие. На дорожку выполз человек. Старик. Бомж. Нечленораздельно рычащий и упирающийся руками в асфальт, чтобы встать на ноги. Временное оцепенение отпустило, и Валентина побежала прочь – к зданию. Не кричала, не звала на помощь – горло перехватило. Силы и проворство были уже не те, что прежде, да и крепкий кофе аукнулся. По ступеням входа она поднялась запыхавшись, открыла дверь и обнаружила, что внутри разруха. Огромный вестибюль загромоздили железки, коробки и доски. В воздухе витал запах сырой затхлости – здание не отапливалось.

Валентина поняла, что помощи здесь не дождешься, развернулась и со сдавленным писком шагнула назад, в темный и заплесневелый вестибюль. Потому что бомж обрел резвость, встал на ноги и поднялся по ступенькам, слепо водя головой и хватая воздух руками. Была бы Валентина Петровна помоложе – смогла бы убежать, проскользнуть, не позволив к себе прикоснуться. Но левое колено предательски хрустнуло, а натруженные ноги подкосились.

Бомж принюхивался, прислушивался и пер прямо на нее. Валентина, судорожно сжимавшая смартфон, начала пятиться в недра здания, выдавая свое местоположение треском мусора под подошвами. Она смотрела в мутные глаза – «катаракта? бельма?» – и не могла определить возраст мужчины. Сначала ей показалось, что он стар – из-за длинных седых волос и клочковатой бороды – а когда лицо осветило солнце, бомж обрел некую театральность. Как будто на молодого человека лет двадцати пяти нацепили фальшивую бороду и парик. Неестественность и неумолимое приближение опасности заставили Валентину Петровну потерять голову. Она побежала куда глаза глядят: сначала направо, по длинному полутемному коридору, мимо множества дверей, а потом вниз, по лестнице, задыхаясь от страха и боли в сердце.

На лестничной площадке ее осенило – можно же позвонить в полицию! Сказать, где она находится, сообщить, что ее преследует неизвестный, возможно, маньяк. Увы, простое решение оказалось неосуществимым. Смартфон, который только что исправно фотографировал и принял рекламное письмо на электронную почту, потемнел и отказался включаться или перезагружаться. Валентина спрятала бесполезную технику в сумку, взялась за перила и сделала несколько осторожных шагов, прислушиваясь к звукам наверху. Шарк-шарк-шарк. Грохнула створка двери. Валентина вздохнула и поковыляла вниз, в темноту, чтобы спрятаться. Перила оказались с подвохом – она моментально рассекла ладонь о торчащий гвоздь, подавила стон боли и пошла быстрее, понимая, что загоняет себя в ловушку, но не зная, как это исправить. Лестница привела ее в подвальный коридор, неожиданно освещенный – под потолком горели тусклые лампы. Давно некрашеные доски скрипели под ногами, звуки на лестнице подгоняли, заставляли двигаться быстрее. Коридор вывел ее в комнату с массивным письменным столом и лифтовой дверью. На панели лениво мигала красная кнопка. Валентина Петровна приободрилась и нажала на нее окровавленной ладонью.

Освещение потухло и снова зажглось, одарив ее очередным приступом паники. Она выглянула в коридор, убедилась, что бомж не спустился по лестнице и стукнула по кнопке еще пару раз. Свет стал ярче. Под потолком что-то тихо заурчало. Ожил динамик, мужской голос неразборчиво сообщил:

– Идет …ене… ская идетифи… я. Обнаружено час… с… падение …ене… риала.

Со стороны лестницы донесся грохот – вероятно, бомж спустился в подвал, но не удержался на ногах и упал.

– Сте… нь со… дения – пятьдесят про… – срываясь на надрывный хрип, доложил динамик. – О… иде… циро…

Раздражающий голос заткнулся. Дверь лифта поехала в сторону, открывая огромную кабину, освещенную голубыми лампами. В коридоре яростно зарычал бомж. Валентина Петровна сделала шаг и вошла в кабину. Дверь заскрежетала и неожиданно быстро захлопнулась за ее спиной. Лампы раскалились, свет из голубого стал ярко-белым, пол завибрировал. Валентина почувствовала сдавливающий виски обруч и осела на пол кабины, хватая воздух ртом и почти теряя сознание.

«Хоть бы не инсульт! – подумала она. – Вот это я вляпалась. И винить некого – никто меня лезть в дыру в заборе не заставлял».

Глава 4. Александр. По следу

– Паспорт Вилки? – свел брови Валентин. – Наверное, дома. Поехали в институт. Мне надо поговорить с Буравчиком.

Александр кивнул, положил пальто Валентины на заднее сиденье, проследил, чтобы Валентин захлопнул свою дверь, и сел за руль. Дороги почти опустели – сыпался мелкий снег, укрывавший расчищенный асфальт скользким покрывалом. Снежинки плясали в свете фонарей, кружили голову, смешиваясь с запахом Валентины, пропитывающим салон.

«Жива-жива-жива», – мысленно повторял Александр, игнорируя нотки крови и формалина.

– У меня был приказ тебя убить, если ты внезапно рехнешься, – неожиданно сообщил Валентин. – Майор говорил, что ты в группе риска. У тебя нет якоря.

Александр промолчал, не зная, что сказать, и дождался продолжения.

– У меня теперь тоже нет якоря. Что с нами будет? К нам приставят кого-то третьего, чтобы он нас убил, если у нас шарики за ролики зайдут?

Валентин смотрел на него с надеждой, ожидал, что старший товарищ сейчас даст ему ответ и будущее прояснится. Александр вздохнул, свернул в проезд между домами, загнал машину в тупик и погасил фары.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Третьего… нет, тройки – редкость. Только для командировок и особых заданий. Нас осталось мало, по пальцам можно пересчитать. Кого-то еще в институт присылать не будут. Ты же помнишь, что сюда перевели четверых. Миша умер. Петр не вернулся. До нас пока еще очередь не дошла. Оставят здесь, спишут в расход в экспериментах Буравчика.

– Машина времени странная, – нахмурился Валентин. – Как газовая камера. Из нее еще никто живым не возвращался.

– Потому что Буравчик не знает, как ее отладить. Чертежи, расчеты, монтаж, система генетического распознавания – это не его работа. Проектом руководил его покойный брат.

– Интересно, зачем брат в машину залез и ее включил? Знал же, что в ней умирают.

– Наверное, верил в новые настройки. Он в тот вечер с ней долго ковырялся, дежурного отослал, дверь запер. Мужики в курилке обсуждали, я подслушал. Один сказал, что у старшего Буравчика была какая-то неизлечимая болезнь. Он, мол, хотел уйти в будущее, чтобы его там спасли. Медицина быстро развивается.

Валентин нахмурился сильнее:

– Петр ушел и не вернулся. Все остальные умерли прямо в машине времени, а Петр пропал. Значит, она все-таки работает. Куда мы попадем, если нас отправят? Мы говорили с Мишей. Он думал, что в будущем случилась ядерная война.

– Трупы проверяли, – напомнил Александр. – Следов радиации нет. Кто-то умер от разрыва сердца, кто-то – от кровоизлияния в мозг. Миша умер потому что иглы сдвинулись. Головой об стену слишком сильно бился.

– Куда мы попадем? – повторил Валентин. – Я боюсь. Я не хочу в нее заходить.

– Мы не можем отказаться от выполнения приказа, – напомнил Александр. – Но мы можем сбежать. Ни тебя, ни меня больше ничего не привязывает. Ни к институту, ни к городу, ни к стране.

– Сбежать? – Валентин побарабанил пальцами по «бардачку». – Не знаю…

«Зря я разоткровенничался, – подумал Александр. – Приедем в институт, он меня заложит. Или особисту, или Буравчику».

– Как Коля и Семен? – проговорил Валентин, всмотревшись в пляску снега перед лобовым стеклом. – Или как Толян?

– Коля и Семен сглупили, – напомнил Александр. – Им надо было катер украсть или лодку. А они просто поплыли.

– Не просто, – повернулся к нему Валентин. – У них были спасательные жилеты. И воротники из пенопласта. Они могли отдыхать, спать, не опасаясь, что утонут. Они хорошо плавали, море теплое было. Их нашли и расстреляли с вертолета.

– Откуда ты знаешь?

– Толян говорил.

Александр покачал головой, ругая себя – зря близнецов за дурачков держал. Интересно, откуда Анатолий узнал, что их расстреляли? Никаких слухов не ходило. Сам Анатолий сбежал позже. Скорее всего, собирал информацию перед побегом, выбирал направление и предпочел раствориться в просторах тайги. Там человека с вертолета не высмотришь, а на всякий случай расстреливать тайгу – патронов не хватит.

– Можно двинуть на Урал, – осторожно предложил Александр, опасаясь резкого отказа. – Я тоже не хочу проверять, куда может вынести эта машина времени.

– Я выйду, отолью, – Валентин щелкнул ручкой двери. – Надо ехать в институт. Буравчик обещал, что мне помогут. Вилку надо достойно похоронить.

Александр скрипнул зубами – «жива!» – и велел:

– Давай быстрее. Не разгуливай по кустам, хозяйство отморозишь.

Валентин хмыкнул, отошел к дереву, оросил снег и вернулся на сиденье – не сбежал, не пришлось гоняться. До института ехали в молчании. На повороте к КПП Александр притормозил, спросил:

– Что тут происходит? Прожектор включен, ворота приоткрыты.

Он посигналил, опустил стекло, услышал крик дежурного:

– Машину на улице оставь. Или через другой въезд в гараж загони. Ворота сломались.

– Работали, когда мы уезжали.

– Вот после вас и сломались. Ни закрыть, ни открыть. Заклинило. Денис час в механизме ковырялся. Сказал, завтра придется демонтировать, подъемник подгонят.

– Машина будет нужна, – Александр знал, что из гаража ни вечером, ни ночью ничего не допросишься. – Оставлю тут, присматривай.

Они прошли на территорию, сминая свежий снег – возле ворот натоптали, а в парке, на аллее, ведущей к корпусу с машиной времени, следов почти не было.

– Знаешь, что непонятно? – спросил Валентин, идущий у него за спиной.

Александр остановился возле фонтана «Дельфины», обернулся и вдруг почувствовал запах Валентины. Он махнул рукой, призывая напарника замолчать, обошел чашу, обнюхивая снег на земле и бордюре. Запах был без примеси крови и формалина. Знакомый, но изменившийся – с ноткой чего-то затхлого и химического. Видимых следов на снегу не было.

– Что ты там вынюхиваешь? – удивился Валентин.

Отвечать не хотелось – запах мог быть галлюцинацией.

– Что непонятно было? – перевел он разговор на другую тему. – Когда? Где?

– В морге, – ответил Валентин. – Тело. Это точно была Вилка. Но и санитарка, и Буравчик говорили, что она умерла недавно, возле проходной. А там… понимаешь, как будто она умерла гораздо раньше.

– Мы вчера ходили в кино, – напомнил Александр.

– Я знаю. Поэтому и говорю – непонятно.

Двери здания распахнулись. На ступени перед входом выбежал полковник Буравчик, сопровождаемый двумя автоматчиками.

– Ого! – прищурился Александр. – Что-то случилось.

Вспыхнули фонари, осветившие парк, явившие их начальственному взору.

– Старший лейтенант Щукин, младший лейтенант Мельников, немедленно сюда! – заорал Буравчик. – Где вы были?

Пришлось подробно докладывать о посещении морга – короткий промежуток времени, когда они разговаривали в машине, укладывался в хронометраж, сомнительно, что их передвижение могли вычислить до минуты.

– Он точно никуда не отлучался? – спросил Буравчик, вплотную подойдя к Александру и указывая на Валентина.

– Вошел в морг, опознал тело, вышел, – закипая, ответил Александр. – Сформулируйте точнее, товарищ полковник. Я не понимаю задачу.

Буравчик махнул рукой. Автоматчики вернулись в вестибюль.

– Чрезвычайное происшествие, – голос полковника дрогнул. – Режим «Прорыв». Кто-то вернулся.

– Откуда?

– Из будущего.

– Петя?

– Не знаю, – поморщился Буравчик. – Расшифровали самописец системы генетической идентификации. Вернулся Валентин Мельников.

– Но я никуда не уходил! – возмутился Валентин. – Уходил Петя! Ваша система нас перепутала!

– Она не могла вас перепутать! – прошипел Буравчик. – Товарищ Щукин! Он точно никуда не отлучался?

– Нет, – говорить правду было легко. – Он бы не смог доехать сюда без моего ведома, чтобы зайти в машину времени и вернуться.

– Наш особист попросил помощи у КГБ. Сейчас приедут кинологи с собакой. Она обнюхает место происшествия. Попробуем отследить куда делся тот, кто вышел из машины.

Валентин взглядом спросил у Александра: «Ты почуял Петю?»

«Нет».

– Товарищ полковник, вы обещали мне помочь.

– Чрезвычайное происшествие, Мельников! Тебе срочно что-то надо?

– Мне нужно свадебное платье.

Буравчик заметно оторопел. Александр вспомнил слова санитарки, понял, что разговор затянется на некоторое время, и осторожно двинулся в сторону здания. Понюхать воздух. Пока кинологи все не затоптали.

В вестибюле его ждало разочарование. От кого-то из автоматчиков попахивало то ли перегаром, то ли чесноком, и это перебивало все остальные запахи. Александр попытался пройти к машине времени, но его завернули от коридора, не позволив даже приблизиться к двери. Спорить было глупо – прикажет Буравчик, изрешетят автоматными очередями, никакие золотые иглы не помогут. Сдохнешь от потери крови, так и не разгадав тайну.

На ступенях продолжали спорить. Валентин добился своего – Буравчик сдался и пообещал раздобыть к утру свадебное платье, после чего скомандовал всем оставаться на своих местах и ожидать кинологов. Александр выполнил приказание наполовину. Отошел к фонтану, умылся пригоршней снега и начал раскладывать по мысленным полочкам имеющиеся факты.

Теплая искорка, удерживающая его от срыва в безумие, разгорелась и окрепла. Он доверял себе – своему чутью и умению распутывать сложные дела. Он не верил, что Валентина умерла. Вопреки показаниям свидетелей и опознанию тела. Сейчас, когда произошел странный инцидент с машиной времени, а на фонтане нашелся клочок знакомого запаха, он понял, что нити болтаются у него перед носом. Нужно их ухватить, переплести и получить полотно – основу для правильной реальности. А не этого ночного кошмара с требованием свадебного платья для похорон.

«Попрошу выйти за меня замуж. Она согласится. Свадебное платье ей из-за границы привезут, – подумал он. – Югославское или венгерское. И туфли. Упрошу нашего командира в Кавминводах, он поможет».

Из короткого провала в мечту его вырвал приезд кинологов. Овчарке дали обнюхать Валентина, провели в здание мимо попятившихся автоматчиков. В воздухе витало напряжение: чувствовалось: каждый опасается, что казенное животное укажет на него, и – прощай свобода, здравствуй, камера в подвалах КГБ и ночной допрос.

Александр наблюдал за работой кинологов с показным равнодушием, скрывая волнение и подмечая детали. Валентин собаку заинтересовал, но не как разыскиваемый объект – пес задержался возле напарника, привстал на задние лапы, тщательно обследовал его руки, и побежал к фонтану, следуя по невидимой цепочке следов. Александр смотрел на приближающуюся овчарку и жалел, что его чутье, обострившееся после вживления игл, уступает звериному. Хотелось опуститься на четвереньки, ползти рядом, выпутывая из снега очередную нить для полотна реальности.

Его персона тоже удостоилась внимания. Тоже руки. Холодный собачий нос коснулся ладони. Александр выждал положенное время, отступил в сторону, уступая дорогу кинологу, державшему овчарку на поводке. Пес целеустремленно двигался к воротам. За ним потянулись все остальные: особист, Буравчик, автоматчики, дневальный, встрепанный техник-расшифровщик и прапорщик с Петиным носком в руках – принес из жилого корпуса.

Они задержались возле скульптуры «Юные партизаны». Пес обошел пьедестал, углубился в кусты, снова вернулся на аллею. С нее – на дорогу к КПП, после чего всем пришлось остановиться у сломанных ворот. Александр с замиранием сердца ждал, куда пес двинется дальше. С территорией все понятно, а что потом?

Короткое ворчание, рывок поводка. Служебный пес уверенно подбежал к машине, на которой они ездили в морг, и уселся на снег, докладывая людям, что цель достигнута. Буравчик откашлялся и потребовал:

– Старший лейтенант Щукин, немедленно откройте багажник!

Александр выполнил приказание, подозревая, что собака будет разочарована. Он догадывался, почему пес сел возле машины – на заднем сиденье лежало Валюшкино пальто. При приближении формалин стал чувствоваться острее, это запутало животное. Найдет или не найдет другой след?

Возможно и нашел бы, но Буравчик, разгневанный пустым багажником, велел дать псу носок и искать Петра на территории института. Мысль о том, что система генетической идентификации допустила ошибку, прочно угнездилась в умах, и это играло на руку Александру, собиравшемуся отлучиться из института на неопределенный срок.

Он с озабоченным видом подошел к Буравчику, отозвал его в сторону для разговора и испросил разрешение прочесать местность вокруг НИИ.

– Меня беспокоит, что он мог уйти и сейчас разгуливает по улицам города. Оповещать милицию бесполезно – Петр прикончит патруль, еще и получит в руки оружие. Лучше будет, если его поищу я. Я смогу с ним справиться.

Буравчик поверил, испугался – разглашать инцидент и обращаться за помощью к городской милиции ему не хотелось, и так уже известили КГБ – и приказал ему идти вместе с Валентином.

– Вдвоем вы его точно одолеете. Щукин…

– Да, товарищ полковник?

– Желательно взять его живым. Если сможете – получите звание майора.

– Так точно, – вытянулся Александр. – Мы приложим все усилия. Разрешите выполнять?

Буравчик кивнул и удалился в ярко освещенный институтский парк через щель в сломанных воротах. Валентин дернул Александра за рукав, предположил:

– Петр, наверное, свихнулся. Или увидел в будущем что-то страшное и не хочет об этом докладывать, чтобы не остаться виноватым. Мишу отправляли месяц назад, Петю через неделю после него. Мы не знаем, какие временные точки выхода прописывали в программе. Мишу могли отправить в двадцать первый век, а Петю в двадцать второй. Нам же ничего не рассказывают, только предупреждают, что мы должны быть готовы к любой чрезвычайной ситуации.

– Пойдем, прогуляемся в сторону площади, – игнорируя рассуждения, позвал Александр.

– Буравчик обещал мне свадебное платье.

– Прямо сейчас он за ним не поедет. Только утром, если отменят режим «Прорыв». Пойдем.

Пальто Валентины он не тронул, оставил в машине. Пусть остается якорем для собаки, чтобы не увязалась за ними по следу. В парке возле фонтана происходило какое-то движение, и Александр быстро пошел к площади, опасаясь, что Буравчик отдаст им новый приказ.

Дорогу к дому Валентины и Валентина он выучил прекрасно. До угла, мимо дома с «Гастрономом» и сберкассой, мимо трибуны и фонтанов к городскому парку, потом по улице мимо макаронной фабрики и маслозавода, и поворот в частный сектор, где отгораживаются друг от друга заборами низенькие дома. Александр прислушался к себе и понял, что его гонит двойное нетерпение. Ему двадцать семь. Он может прожить до глубокой старости, а может через пару лет угодить в госпиталь, в палату для неизлечимо больных, а может сгинуть в джунглях Южной Америки, разыскивая убежище какого-нибудь нациста. Он встретил Валентину и отчаянно желал вырвать у судьбы кусочек счастья побольше – жить рядом, любить, защищать, баловать Валюшку подарками, забрать из дома-развалюхи в комфортную служебную квартиру. Здесь или в Кавминводах.

Они добрались до площади, осмотрели нетронутое покрывало снега возле трибуны. Рядом с фонтанами кто-то ходил и Александр двинулся туда, осматривая все скамейки – возле кустов «невесты», под каштанами и плакучими ивами. След нашелся на тройной скамье под решетчатым навесом. Массивные бетонные столбы украшала мозаика, доски навеса оплетал дикий виноград, сбросивший листья, но удерживающий снег ветвями.

Одну из скамеек кто-то расчистил и некоторое время сидел, рассматривая размокшую газету «Советская культура» – подобрал тут же, рядом с мозаикой валялась. Александр опустился на колени, тщательно обнюхал облупленные доски скамьи и издал тихий вопль ликования.

«Она. Это она!»

– Петя? – спросил Валентин.

Объяснять, убеждать, и, скорее всего, долго спорить, Александру не хотелось. Зачем? Скоро все выяснится. Буравчик найдет научное обоснование свершившимся фактам. Валентин обрадуется. А он, Александр, будет обнимать свою Валентину.

Он отряхнул брюки, посмотрел на небо – пауза закончилась, снег снова начал сыпаться – и пошел по мостику через фонтан, по еле заметным женским следам.

– Петя? – повторил свой вопрос Валентин.

– Непонятно, – соврал Александр.

– Я знаешь что подумал?

– Что?

Александру пришлось напомнить себе, что Валентин молод и растерян. Что к нему надо относиться снисходительно. Пусть говорит, выкладывает свои страхи.

«Зря я у него Валюшиной руки просил. Больше не буду кланяться, а если начнет возникать, дам ему в жбан и поставлю перед фактом».

– А из машины времени можно выйти раньше, чем туда зашел? Если Буравчик меня через неделю в будущее отправит, может получиться так, что я вернусь на неделю раньше чем ушел?

Вопрос озадачил. Александр вспомнил все слухи, гулявшие по институту и ответил:

– Вроде бы нет. Если бы мог, Буравчик бы нам не поверил, сразу в разные камеры закрыл. Но я не уверен. А расспрашивать никого не хочется. Меньше знаешь – крепче спишь.

За разговором дошли до макаронной фабрики и маслозавода. В недрах зданий что-то урчало и чавкало, ветер носил запах горячего масла и жмыха, рот наполнился слюной. На повороте в частный сектор Валентин заволновался:

– Ты к нам идешь? Зачем?

– Проверить.

Уклончивый ответ Валентина не устроил.

– Зачем ты туда идешь? Петя не знает, где наш дом!

– Заберем паспорт Валентины, – наконец-то придумал предлог Александр. – Надо принести паспорт, а то Буравчик тебе свадебное платье не отдаст.

Валентин заткнулся. Нетерпение подгоняло. Они перешли на бег, оскальзываясь, стряхивая снег с ветвей разросшихся деревьев, перекрывающих тротуар.

– Дым, – сообщил Валентин, глядя на дом. – Там кто-то есть. Печка горит. И… смотри, через ставни свет пробивается. Глянь на щель!

Александр добежал до калитки, нажал на ручку – засов не задвинут, открылась – и вошел во двор под окрик Валентина:

– Подожди! Что-то неправильно! Надо вернуться к телефону-автомату, позвонить в институт. Доложить Буравчику.

Удар кулаком в висок был резким и неожиданным. Александр подхватил оседающее тело, затащил во двор, для верности пережал сонную артерию – чтобы Валентин быстро не очухался – уложил возле забора и закрыл калитку. Где-то неподалеку лаяли собаки. По улице проехала одинокая машина. Из дома не доносилось ни звука.

Александр шагнул к закрытому ставнями окну, постучал и позвал:

– Валюша! Это ты? Валюша, это я, Саша. Открой.

Глава 5. Валентина. Возвращение в прошлое

Она скорчилась, обхватила голову руками, унимая боль. Перед глазами поплыли яркие картинки. Сегодняшняя прогулка. Кафе, экран телевизора, стоянка возле ТЦ, понимающе кивающий головой охранник – «да тут весь центр перестроили так, что не узнать, не расстраивайтесь, дамочка» – троллейбус, дверь квартиры, которую она запирает ключом. Вчерашний вечер – альбомы с фотографиями, собственные руки, рвущие вырезки и запихивающие бумаги в мешок.

Неожиданно – кладбище. Крест на могиле мужа. Вежливая агент похоронного бюро, помогающая ей подобрать недорогой, но приличный гроб и венки. Больница. Врач, сообщающий ей, что муж скончался и тело отправлено на вскрытие.

Валентина Петровна решила, что она умирает. Перед внутренним взором проходила вся ее невеселая жизнь, каждое мгновение на полу лифта уносило ее все дальше в прошлое. Некоторые моменты мелькали так быстро, что она не успевала понять, что это было. Некоторые – неприятные – расплывались как капнувшее в воду масло: пятно ширилось, а потом превращалось в кучу мелких капелек. Кричащий на нее клиент, обнаруживший в пакете чужие фотографии – кто-то унес его заказ, не проверив содержимое. И там, и там было двадцать матовых фото десять на пятнадцать, Валентина убеждала клиента, что его пленку и фотографии принесут назад, чтобы получить свои, а он орал все громче, не позволяя доводам пробиться к рассудку. Пожелтели и позеленели деревья, крик клиента перетек в скандал с мужем, с трудом передвигающимся по квартире на ходунках, ругань заглушал вывернутый на полную громкость звук телевизора, соседка стучала по батарее, и Валентине Петровне было невыносимо стыдно, но слушать про вторжение НЛО она уже не могла.

Новая квартира, заставленная мебелью, пустеющая на глазах, голые стены с обоями в мелкий цветочек и розовый линолеум, вызывавший у нее теплые чувства после паркета в квартире свекрови, который надо было натирать каждую неделю. Суды, брат мужа, требующий, чтобы они убирались из квартиры. Похороны свекрови. Лежачая старуха, подзывающая ее к себе: «Подержи меня за руку, мне холодно, а у тебя ладони теплые». Валентина чувствует, как прикосновение тянет из нее жизнь, вырывает руку, убегает в слезах, а свекровь потом долго и со вкусом жалуется на нее мужу и заглянувшей в гости дочке.

Стирка, уборка, готовка. Отутюженное постельное белье. Жесткая бульонная курица, упреки – даже суп сварить нормально не можешь! – выкипевшая картошка в мундирах. Цыкающий зубом свекор. Лес, запах прелой листвы, осенние опята, гневная речь свекрови, упрекающей Валентину, что она срезала семейку ложных опят. Ядовитые грибы срезал муж, который не хотел ни признавать свою вину, ни вступаться за молодую жену.

Свадьба. Выбор платья и туфель в салоне – ей выдали талоны в профкоме, ехать пришлось через весь город, нужного размера туфель не было, и Валентина взяла чуть больше, а потом удачно поменялась с технологом Леной, вышедшей замуж три месяца назад. Сватовство. Букет красных гвоздик, подаренный будущим мужем. Неловкость – гвоздики ассоциировались не с предложением руки и сердца, а с возложением цветов к монументам. И вытирающая сомнения мысль: «Он хоть какой-то букет принес, а работягам и это в голову не придет, угостят семечками и радуйся».

Зима, осень, весна. Стук в калитку, участковый с планшетом, грозно тыкающий ручкой в фонарь на стене дома:

– Почему не горит? Ты знаешь, что номер дома освещать надо? На тебя квартальная уже третий раз жалуется.

– Я не знаю, что делать, – слезы текут сами собой. – Я лампочки меняю, а они тут же перегорают. На работе электриков просила зайти, посмотреть, кто отказывается, а кто обещает и не приходит. Если бы Валя…

Она всхлипывает и закрывает лицо руками – казенная бумажка со штампом, извещающая о смерти брата, уже месяц лежит в серванте.

– Ну, не реви… – смягчается участковый. – Лестница-то у тебя есть?

Валентина кивает.

– А плоскогубцы и отвертка?

– Да.

– Показывай, где что. Гляну сейчас, что с твоим фонарем. И, это… лучше сразу обращайся. Не доводи до того, чтобы квартальная жаловалась.

Фонарь на стене горит, освещая жестяную табличку с названием улицы и номером дома. В калитку стучат, тут же стучат в ставню, брат зовет:

– Вилка! Вилка! Дверь открой!

Картинки пляшут веселым хороводом – брат и Саша чистят картошку, она удивляется:

– Зачем столько? Зачем целое ведро?

– Два раза пожаришь, – щелкает ее по носу брат. – Картошечки жареной хочется. В столовке вкусно кормят, но жареную картошку никогда не дают. А мне охота жарехи с солеными помидорчиками.

Помидоры стоят в сенях – резкие, чуть подкисшие. Содержимое банки исчезает моментально, и Валентине приходится руководить походом в подвал. Брат и Саша утаскивают в НИИ алычовое варенье и вишневый компот, а взамен обещают много вкусностей к новому году. Валентина ужасается тому, что они съели две огромные сковородки жареной картошки, а третью унесли с собой, переложив в банки. Как же их прокормить, обжор? Это же с утра до вечера готовить надо!

Из теплой кухни ее переносит на улицу, на лестницу к зеркально-фурнитурному комбинату, она спускается, держась за перила, боится упасть – ударишься, набьешь синяк, как Саше показываться? Если прятаться, то драгоценные встречи придется терять. А он обещал посвататься.

Вахтер выкручивает ручку, радио бодро оповещает отработавших смену заводчан:

– Сегодня, 21 декабря 1972 года заключен Договор об основах отношений между Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германией.

Валентина выходит на ступеньки, вдыхает свежий морозный воздух, смотрит на срывающийся снег, делает шаг из-под козырька-навеса, и тут у нее перед лицом пролетает огромная ледяная глыба – сорвавшаяся с крыши сосулька.

Освещение погасло.

Она отшатнулась, ударилась затылком об стенку кабины лифта и помотала головой. Видение было таким ярким, как будто ее кто-то в лифт со ступенек проходной выдернул. И голова болела. Но не так, как от удара, а знакомая тяжесть в затылке. Так ломит, когда давление поднялось.

Лампы зажглись. Дверь лифта открылась – мягко и бесшумно. Валентина Петровна прислушалась. В комнате за дверью кто-то очень громко храпел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.