Степан Фарбер
Письмо без адресата

Глава 1. Сверка огней

Город в эту ночь казался вымышленным, словно его собрали из стекла, электричества и привычки людей притворяться счастливыми ровно по расписанию. Снег, который днём успели втоптать в серую кашу, к вечеру вновь припудрил тротуары – не чтобы очистить, а чтобы прикрыть; и эта тонкая белая вуаль, лежащая на граните и асфальте, делала фасады особенно нарядными, а тени – особенно честными. Витрины, гирлянды, вывески и отражения в мокрых лужах спорили друг с другом, кто светит убедительнее, но победителей не было: каждый свет в итоге служил одному и тому же – отвлечению.

У делового комплекса, где на верхних этажах начиналась новогодняя ночь юридической фирмы «Gold, Silver, Bronze & partners», свет был более продуманным, чем праздничным. Здесь не любили случайностей; здесь не оставляли “на авось” ни строчку в договоре, ни путь гостя от входа до гардероба. Всё, что должно было выглядеть лёгким, заранее взвешивалось, измерялось, согласовывалось; и если кто-то произносил слово “вдохновение”, то только с таким выражением лица, будто говорил о форс-мажоре.

Перед главным входом стояли аккуратные стойки с логотипом, где золотая, серебряная и бронзовая линии переплетались, не переходя одна в другую: общий знак, но без смешения, как и в самой фирме, где трое партнёров умели держать единство так, чтобы каждый сохранял свою территорию. По обе стороны от стеклянных дверей располагались двое сотрудников охраны в одинаковых костюмах, однако даже одинаковость здесь была иллюзией – один держал взгляд мягче и пропускал гостей, словно приветствуя; другой смотрел прямо и ровно, будто проверял не документы, а намерения.

Внутри холл пах горячим воздухом, дорогими духами, полированной древесиной и едва уловимым металлом – тем самым оттенком, который появляется в помещениях, где постоянно открывают сейфы, подписывают бумаги и разговаривают так, будто каждое слово может стать уликой. Слева шла линия гардероба, справа – зона регистрации, где на белых планшетах стояли списки и лежали запечатанные конверты, а рядом сияли браслеты двух цветов: для сотрудников фирмы и для приглашённых. Никаких бумажных бейджей, никаких дешёвых лент – только плотная ткань, приятная на ощупь, и строгая логика доступа.

«Здесь, пожалуйста, ваш браслет», – говорили девушки на регистрации, улыбаясь ровно настолько, чтобы улыбка считалась сервисом, а не проявлением чувств. И каждый гость, протянувший запястье, на миг становился частью заранее продуманного сценария.

Сценарий был многоярусным – буквально. На первом уровне располагалась большая зала, где должна была начаться официальная часть с приветствиями и итогами года; выше – лаунж с живой музыкой и тихими разговорами для тех, кто предпочитал не растворяться в толпе; ещё выше – два небольших пространства, где планировались “активности”, которые в этой компании называли не играми, а “модулями вовлечённости”. И в каждом из этих мест стояли свои люди: администраторы, техники, официанты, координаторы – и охрана, которая не бросалась в глаза, но присутствовала так, будто стены имели слух.

Даже лифты работали по особому режиму. Обычные гости поднимались туда, куда их должны были поднять, и лишь сотрудники с определёнными браслетами могли попасть в служебные коридоры и гримёрные зоны, где обычно царит тот самый беспорядок, без которого не обходится ни одно шоу. Однако сегодня и там всё было похоже на порядок: коробки поставлены вдоль стен, провода закреплены, двери подписаны, а на полу не валялись забытые шпильки и листки с чужими текстами – словно праздник в этой фирме пытались превратить в судебное заседание, где эмоциям можно присутствовать только при условии, что они не помешают протоколу.

Гости прибывали волнами. Первой пришла “внутренняя” волна – старшие юристы и руководители практик, которые неизменно появлялись чуть раньше, потому что не любили входить в зал, когда там уже шумно, и предпочитали видеть пространство до того, как оно заполнится людьми. Они двигались уверенно, разговаривали негромко, и даже если кто-то смеялся, то делал это так, словно смеялся по делу. Затем началась волна “внешняя”: партнёры клиентов, представители банков, компаний, консалтинга – люди, с которыми эти юристы связывали годовые планы и неожиданные суды. Они улыбались шире, пожимали руки теплее, но глаза у большинства оставались теми же – оценивающими и внимательными.

Артём Голдштейн появился не первым и не последним – ровно тогда, когда появление уже можно было назвать “своевременным”, а не “демонстративным”. Он вошёл без спешки, однако его шаг был собранным, и в этом шаге чувствовалось то, что невозможно подделать ни дорогим костюмом, ни уверенным подбородком: привычка к ответственности, которая не является позой, потому что давно стала мышцей.

На нём был тёмный костюм без лишнего блеска, но ткань держала свет так, что он выглядел точнее, чем наряднее. Галстук – спокойного оттенка, который не стремился в центр внимания. Волосы уложены аккуратно, хотя и не показательно. Он бросил короткий взгляд по сторонам – не чтобы полюбоваться, а чтобы убедиться, что всё стоит на своих местах, как на шахматной доске перед партией.

С ним поздоровались сразу несколько человек, однако Голдштейн не задерживался возле каждого; он отвечал кратко, чуть улыбался, но продолжал идти, будто его здесь ждало не застолье, а совещание. Впрочем, отличие было лишь в декорациях: в этой фирме даже праздники строились так, чтобы не дать эмоциям шанса стать непредсказуемыми.

У стойки регистрации он остановился на секунду, и к нему мгновенно подошла женщина в строгом платье, которая явно принадлежала не к гостям, а к тем, кто держит нити. Её звали Марина – это имя в этот вечер звучало чаще, чем “с Новым годом”, потому что Марина была секретарём Голдштейна и тем человеком, который умел заставить работать не только календарь, но и людей.

– Артём Ильич, – произнесла она тихо, так, чтобы услышал только он, – всё идёт по плану. Первая часть – через двадцать минут. Партнёры уже поднялись.

Она не спрашивала, как он долетел или как себя чувствует; здесь такие вопросы считались лишними, потому что личное всегда оставалось за скобками. Голдштейн кивнул, и его взгляд скользнул по планшету со списками, где значились фамилии и пометки, а напротив некоторых стояли маленькие значки – как тайные знаки, понятные только организаторам.

– Без сюрпризов? – спросил он так же тихо.

Марина на мгновение задержала дыхание, и это было почти незаметно, но Голдштейн заметил. Секретари редко дышат лишний раз, когда говорят руководителю “всё в порядке”, если на самом деле вокруг ходит что-то, похожее на искру.

– Сюрприз есть, – сказала она, и в голосе прозвучала осторожная уверенность. – Как вы и просили… чтобы люди запомнили.

Голдштейн не улыбнулся, хотя любой другой руководитель, услышав о сюрпризе на корпоративе, мог бы позволить себе расслабиться. Он лишь поднял бровь.

– И кто отвечает? – спросил он.

– Я, – ответила Марина. – И вы согласовали.

Она произнесла это без упрёка, как факт из документа, где подпись стоит внизу, а эмоции не предусмотрены. Голдштейн снова кивнул, и на этом разговор закончился – не потому, что им не о чем было говорить, а потому что здесь любые разговоры имели свой регламент.

На втором этаже, в небольшом зале, где уже стояли столики для “внутреннего круга”, собрались двое других партнёров.

Игнатий Серебренников сидел так, будто его позвоночник был сделан из прямых аргументов. Он держал бокал с шампанским, но почти не пил, как будто считал, что лучше оставаться трезвым, даже когда все вокруг празднуют – не из недоверия к людям, а из уважения к контролю. Его лицо было спокойным, однако спокойствие у него выглядело не мягкостью, а привычкой не показывать лишнего.

Алекс Мосенз стоял у окна и смотрел на город, который был виден через стекло как размытая картинка, где огни плавали, словно золотые рыбки. В отличие от Серебренникова, который предпочитал управлять мыслью, Мосенз предпочитал управлять движением: он был из тех людей, кто не любит сидеть долго, потому что кажется, будто время утекает. Он держал телефон в руке, но не листал ленту и не отвечал на сообщения; он просто держал его, как инструмент, который всегда должен быть под рукой.

– Он пришёл, – сказал Мосенз, не оборачиваясь, и Серебренников, не спрашивая “кто”, понял.

– Вопрос, как он пришёл, – ответил Игнатий, и в его голосе прозвучала та самая ирония, которую он позволял себе только в кругу равных. – У нас сегодня слишком много людей. Слишком много поводов.

– Новый год, – заметил Мосенз. – Люди любят поводы.

Серебренников слегка прищурился, как будто слово “любят” требовало уточнения.

– Люди любят впечатления, – сказал он. – Поводы им создают. И если впечатление окажется неправильным, нам потом его исправлять.

В этот момент в зал вошёл Голдштейн, и оба партнёра на секунду повернули к нему головы. Их приветствие было коротким: пожатия рук, две фразы, которые можно было бы сказать и в офисе, и на суде, и за праздничным столом. Трое мужчин, которые вместе управляли фирмой, выглядели так, будто даже бокалы в их руках являлись частью переговоров.

– Как обстановка? – спросил Голдштейн.

– Управляемая, – ответил Серебренников. – До тех пор, пока сюрпризы действительно сюрпризы, а не заявления.

Мосенз усмехнулся краем губ.

– Сюрпризы – это когда никто не пострадал, – сказал он. – А всё остальное – событие.

Голдштейн посмотрел на него, но не стал спорить. Он подошёл к окну, где город светился, и на секунду его лицо отразилось в стекле так, что можно было увидеть одновременно две версии: настоящую и ту, которая предназначалась для людей.

Ниже, на первом уровне, в основной зале начиналась рассадка. Пространство было оформлено так, чтобы казаться тёплым: много дерева, мягкий свет, бархатные шторы, сцена с экранами, на которых уже сменялись заставки с годовым отчётом фирмы. На столах стояли тонкие бокалы и маленькие композиции из еловых веток, которые пахли настоящей хвоей – редкость для такого зала. Официанты ходили тихо и быстро, словно боялись нарушить звук. Музыка – лёгкая, аккуратная – не пыталась стать центром внимания, она лишь прикрывала паузы, которые люди оставляют между фразами, когда не знают, о чём говорить без выгоды.

Охрана, распределённая по этажам, работала почти невидимо. В служебных коридорах стояли люди в гарнитурах; у некоторых дверей, ведущих в технические зоны, были дополнительные посты. Не потому, что ожидали угрозы, а потому, что фирма с таким названием не могла позволить себе “не учесть”. Праздник – это всегда слабое место, и любой хороший юрист знает: слабое место не отменяется улыбками, его закрывают мерами.

На одном из мониторов, в небольшой комнате рядом с техническим пультом, бегали картинки с камер: вход, коридоры, лифтовые холлы, служебные зоны. Сотрудник охраны отмечал в журнале время, когда прибывали VIP-гости, и, если кто-то задерживался у служебной двери, он поднимал взгляд и смотрел внимательнее. Сегодня всё шло ровно. Слишком ровно – так ровно, что это само по себе начинало казаться особенностью.

Марина прошла по коридору, проверяя, что ведущий готов, что у сцены стоит запасной микрофон, что списки выступающих совпадают с тем, что на планшете. Она двигалась быстро, но не суетливо: суета выдаёт неопытность, а Марина была человеком, который мог организовать не только вечер, но и кризис. И всё же, когда она подошла к двери служебного лифта и увидела возле неё мужчину в тёмном пальто, который стоял так, будто ждал сигнала, её шаг на мгновение замедлился.

Она не знала его лично, но знала типаж: спокойный, собранный, без лишних аксессуаров, с чем-то тяжёлым в выражении лица, что бывает у тех, кто привык держать свою внутреннюю жизнь под замком. Мужчина не смотрел на неё прямо, однако его внимание было направлено на дверь, как у человека, который уже мысленно прошёл весь путь дальше.

Марина чуть наклонилась к сотруднику охраны у лифта.

– Он из артистов? – спросила она тихо.

– Да, – ответил тот, не отрывая взгляда от монитора. – Прибыл по списку. Один.

Марина кивнула, и на секунду на её лице мелькнуло то, что можно было бы назвать сомнением, если бы сомнения были у людей её профессии. Она повернулась и пошла дальше, потому что вечер требовал, чтобы всё выглядело уверенно.

В основной зале ведущий уже проговаривал про себя вступление. Он был человеком, умеющим улыбаться залу так, будто каждый гость – его старый друг, хотя в действительности все эти люди могли стать друзьями только в одном случае: если это будет выгодно. Он поправил микрофон, поглядел на часы, затем посмотрел на Марину.

– Мы начинаем, как договаривались? – спросил он.

– Да, – ответила Марина. – Всё по таймингу.

Она не сказала ничего о сюрпризе. Сюрприз не обсуждают вслух, пока он не случился, особенно если он может изменить настроение не только зала, но и людей наверху.

На втором этаже Голдштейн и партнёры спустились в зал чуть раньше начала, чтобы пройти по рядам, пожать руки нужным людям и тем самым обозначить: фирма здесь, фирма сильна, фирма знает, кого благодарить и кого держать рядом. Голдштейн улыбался чуть больше, чем обычно, потому что праздник всё-таки требовал от него этой маски. Серебренников улыбался ровно настолько, чтобы это можно было назвать вежливостью. Мосенз улыбался редко, но когда улыбался, делал это так, что окружающие чувствовали: лучше не проверять его терпение.

Когда часы показали нужное время, свет в зале слегка изменился – стал более сценическим, более направленным. Музыка стихла. Ведущий поднялся на сцену и начал говорить о годе, о победах, о проектах, о людях, о ценностях. Его фразы были выверены, как юридические формулировки, только вместо “сторона обязуется” звучало “мы гордимся” и “мы благодарим”. Зал слушал, хлопал в нужных местах, иногда смеялся, если ведущий вставлял лёгкую шутку, которая никого не могла обидеть.

Потом на сцену поднялся Голдштейн. Он сказал несколько фраз – коротко, уверенно, без пафоса, но с тем внутренним стержнем, который заставляет людей верить руководителю даже тогда, когда они не уверены, что хотят верить. Он говорил о команде, о доверии, о будущем, и, если бы кто-то смотрел на него пристально, мог бы заметить: сегодня в его голосе есть напряжение, которое не относится к итогам года. Но зал не смотрел пристально; зал смотрел празднично.

Серебренников выступил следом: он говорил ещё короче и ещё точнее, словно не желал тратить слова там, где важнее последствия. Мосенз вообще не произнёс длинной речи – он сказал тост, который звучал просто, но в этой простоте чувствовалась дисциплина: “за тех, кто работает, и за тех, кто не сдаётся”. И на этом официальная часть закончилась.

Музыка снова поднялась, официанты разнесли блюда, люди начали перемещаться, зал стал живее, громче, свободнее. И именно в этот момент, когда атмосфера наконец стала похожа на праздник, Марина получила сообщение на телефоне – короткое, без лишних слов, от координатора площадки.

«Гость прибыл. Готовность десять минут».

Марина прочитала, убрала телефон и оглядела зал. Она увидела Голдштейна – он стоял у столика, разговаривал с клиентом, чуть наклонив голову, как человек, который умеет слушать так, чтобы собеседник чувствовал себя важным. На лице Голдштейна было то самое выражение профессиональной уверенности, которое редко покидает людей его уровня. И всё же Марина знала: через несколько минут это выражение может дать трещину, потому что сюрприз, который должен был понравиться всем, не обязательно должен был понравиться именно ему.

Праздник разгонялся. Смех становился громче, музыка – смелее, люди – ближе. В коридорах, за сценой, в тех местах, где публика не ходит, работал другой ритм: там проверяли микрофоны, переставляли стойки, открывали двери, закрывали двери, отмечали время.

И пока зал сверкал огнями, словно ни на секунду не сомневаясь в своей безопасности, где-то совсем рядом, в служебной зоне, за дверью лифта, человек в тёмном пальто стоял и ждал, и его ожидание было не капризом артиста и не нервозностью гостя, а чем-то более ровным и более страшным – ожиданием того, что уже решено.

Сверка огней продолжалась, и никто ещё не понимал, что иногда самый красивый свет нужен лишь затем, чтобы тень выглядела незаметнее.

Глава 2. Пункт в программе без имени

Праздник – странная форма дисциплины, замаскированная под свободу. Он начинается с обещания лёгкости, но на деле держится на множестве невидимых правил, на десятках мелких “нельзя” и “надо”, на привычке людей вписываться в сценарий, даже если они уверены, что пришли от него отдохнуть. В юридической фирме это ощущалось особенно остро: здесь и веселье умели превращать в систему, где каждая улыбка была не порывом, а корректной реакцией на повод, а каждый бокал – частью общего ритуала, который должен был укрепить лояльность и создать правильное послевкусие года.

Снаружи всё выглядело так, будто вечер наконец отпустил вожжи. Музыка стала громче, разговоры – свободнее, люди, которые в обычные дни не позволили бы себе стоять посреди зала без задачи, теперь задерживались у барной стойки, смеялись, касались локтями и плечами, произносили тосты, в которых звучали слова “доверие”, “команда” и “успех” – слова, которые в их профессии всегда имеют дополнительный смысл. Внутри же, там, где ходят не гости, а организаторы, праздник оставался не отдыхом, а работой, и даже гирлянды в служебных коридорах казались чем-то вроде декорации в зале суда: красиво, но вторично.

Марина двигалась по этим коридорам так, будто сама была частью механизма, который нельзя остановить. На ней было то самое платье, которое не мешает ходить быстро и не выглядит слишком “служебным”, чтобы гости не перепутали её с охраной, и не выглядит слишком “праздничным”, чтобы никто не решил, будто она пришла сюда танцевать. Телефон лежал в ладони как продолжение пальцев; на экране то вспыхивали сообщения, то исчезали, и каждое сообщение было коротким, без эмоций, будто его писали не люди, а программы: “зал готов”, “ведущий на месте”, “активность №2 запущена”, “музыканты готовы”, “подтвердите”.

Она могла бы позволить себе сегодня меньше контроля: всё-таки вечер, всё-таки Новый год, всё-таки вокруг десятки профессионалов. Но Марина никогда не умела “меньше”, потому что в её мире любое “меньше” обязательно превращается в “слишком поздно”. А ещё она знала одну простую вещь: когда в программе есть пункт, который держат в секрете, он требует внимания не вдвое, а в десять раз больше, потому что секрет – это не только интрига, но и риск.

В одном из узких проходов, где стены были покрыты матовой краской, а потолок казался ниже из-за воздуховодов, сидел координатор площадки – молодой мужчина с гарнитурой и взглядом человека, который одновременно слышит три разговора и думает о четвёртом. Перед ним лежал планшет с таймингом: блоки, переходы, окна, где можно “подвинуть” одну часть ради другой, но только если сделать это аккуратно, чтобы не поломать весь ритм.

– Как держим? – спросила Марина, не останавливаясь полностью, как будто сама задавала вопрос на ходу, чтобы не дать времени ответить длинно.

– По плану, – ответил координатор. – Пока.

Марина остановилась, потому что слово “пока” было лишним.

– Что значит “пока”?

Координатор чуть поднял ладонь, словно хотел показать, что всё под контролем, но в его пальцах всё равно мелькнула напряжённость.

– Гости расходятся между площадками быстрее, чем мы ожидали. Из-за этого в лаунже стало теснее, и… – он посмотрел в планшет. – И ведущий просит окно на пять минут раньше. Говорит, люди уже ждут “ваш сюрприз”.

Марина выдохнула медленно, будто не хотела, чтобы воздух превратился в раздражение.

– Окно не раньше, – сказала она. – Иначе не успеем подвести.

– Понял.

Марина наклонилась ближе.

– Он уже на месте?

Координатор не уточнил, кого она имеет в виду, и это было показателем того, как точно они понимают друг друга.

– Да, – ответил он. – Подняли служебным лифтом. Гримёрка готова.

– Один?

– Один.

Марина заметила, как он произнёс это слово – без удивления, но с той осторожностью, которая возникает, когда факт слишком удобен и потому кажется подозрительным. Она кивнула, хотя внутри у неё всё равно поднялась волна беспокойства: одиночные артисты бывают либо очень уверенными в себе, либо очень одинокими, а иногда – и то и другое одновременно. И никто не знает, что опаснее.

Она ушла дальше, оставив координатора с его таймингом, и направилась к гримёрной зоне – туда, где воздух пах не салатами и парфюмом, а лаком для волос, тканью костюмов и электричеством от техники. Там, на границе публичного и служебного, праздник всегда кажется особенно хрупким: одно неверное движение – и вместо шоу будет скандал.

Возле гримёрок стоял Лев – охранник, который в этот вечер отвечал за служебный коридор первой площадки. Он был человеком среднего возраста, с лицом, в котором угадывалась усталость, но не сломленность; такие лица бывают у тех, кто много лет смотрит на людей не как на личности, а как на потенциальные события. Лев не любил эту работу, но умел её делать, и именно поэтому его ставили на места, где нельзя ошибаться: он не отвлекался на разговоры, не пытался понравиться, не позволял себе лишних движений. На ухе у него была гарнитура, а в кармане – небольшой блокнот, куда он иногда записывал номера и время, потому что бумага надёжнее памяти.

Марина прошла мимо него, чуть кивнув – этого было достаточно, чтобы обозначить: она главная в организации, но уважает его работу. Лев ответил коротким, почти незаметным движением головы. Он не задавал вопросов, потому что охранник, который задаёт вопросы без необходимости, либо слишком любопытен, либо слишком неопытен. А Лев не был ни тем, ни другим.

Гримёрки находились в отдалённом крыле: туда не заглядывали гости, туда не доходил смех, туда музыка приходила приглушённой, будто её отфильтровали стены. На дверях висели аккуратные таблички с номерами. Марина остановилась у двери с цифрой “7”. На секунду она прислушалась – не потому, что ожидала услышать шум, а потому, что тишина иногда тоже бывает сигналом.

Она постучала два раза – коротко, без пафоса, как человек, который привык не просить, а информировать.

Дверь открылась почти сразу.

В проёме стоял мужчина, которого весь зал – или, точнее, весь зал через несколько минут – будет воспринимать как Майкла Бэксона. Он был уже в сценическом образе лишь наполовину: волосы уложены аккуратно, лицо спокойное, одежда простая, но не случайная. В этой простоте чувствовалась продуманность: как будто он специально избегал лишних деталей, чтобы ничто не отвлекало от главного – от его присутствия.

Он посмотрел на Марину с той ровностью, которую редко видишь у людей творческих профессий в служебных коридорах. Обычно артисты здесь либо нервничают, либо играют роль. Этот мужчина не играл. Он просто был.

– Добрый вечер, – сказала Марина. – Всё готово. Через… – она бросила взгляд на часы, – двенадцать минут.

– Я слышу, как они шумят, – ответил он. Голос у него был тихий, но собранный. – Значит, ждут.

Марина отметила: он не спросил “много ли людей”, не спросил “какой зал”, не спросил “как свет”. Он говорил так, будто это не концерт, а неизбежная часть графика.

– Майкл Бэксон, – произнёс он, и это прозвучало как визитка, которую кладут на стол между двумя сторонами сделки.

– Да, – ответила Марина. – Мы держим ваше имя в секрете до выхода.

– Знаю.

Она почувствовала лёгкое раздражение, хотя и не показала его. Слишком много уверенности в человеке, которого приглашали “сюрпризом”, могло стать проблемой. С другой стороны, без уверенности сюрприз не работает.

– Вы один? – спросила она снова, хотя знала ответ.

– Один, – подтвердил он. И добавил, будто предвосхищая следующий вопрос: – Команду отпустил. У нас вчера был выездной корпоратив, он закончился только к шести утра. Люди вымотались, я не хотел их тащить снова.

Слова “я не хотел” прозвучали спокойно, но в этой спокойности чувствовалось то, что обычно скрывается за заботой: решение принято, обсуждать нечего. Марина понимала, что для многих артистов команда – это и защита, и шум, и привычная поддержка. Отпустить всех перед выступлением на чужой площадке – странно. Но странное не всегда означает плохое; иногда странное означает, что человек привык держать всё в своих руках.

– Хорошо, – сказала она. – Я попрошу принести воду. И если вам что-то нужно, – она сделала паузу, подбирая правильный тон, – пожалуйста, скажите сейчас. Потом тайминг будет плотный.

Он чуть склонил голову.

– Вода. И тишина.

Марина кивнула.

– Тишина будет.

Она уже собиралась уходить, когда он, почти не меняя выражения лица, спросил:

– Он здесь?

Марина остановилась, и на мгновение в её спине возникло напряжение, которого не было секунду назад. Служебные зоны тем и опасны, что здесь невозможно спрятаться за улыбками.

– Артём Ильич? – уточнила она, хотя уточнение было формальностью.

– Да.

Марина посмотрела на него внимательнее.

– Да, – ответила она. – Он в зале.

На лице Бэксона появилась улыбка – едва заметная, короткая, как тень.

– Понятно, – сказал он.

И в этом “понятно” было не облегчение, не радость и не злость; в нём было то, что Марина распознала не сразу: удовлетворение человека, который убедился, что нужная фигура действительно на доске.

Она вышла, закрыв дверь, и несколько секунд стояла в коридоре, не двигаясь. Лев, заметив это, чуть повернул голову, но не подошёл и не спросил. Охранник не вмешивается в то, что выше его полномочий, особенно если не хочет стать частью чужой истории.

Марина пошла обратно к залу, и по дороге снова проверила телефон. Сообщений было много, но её интересовало одно: “готовность”. Координатор прислал коротко: “всё в порядке”. И ещё: “ведущий просит подтверждение на выход”.

Она написала: “подтверждаю. по таймингу”.

В главном зале ведущий уже работал голосом, разогревая аудиторию, как мастер разогревает металл перед тем, как придать ему форму. Он говорил об итогах года, о том, что команда заслужила праздник, и что сегодня фирма благодарит каждого. Люди слушали, но уже не так внимательно, потому что после официальной части им хотелось неожиданности, хотелось эмоционального подарка, который можно будет обсудить утром в чатах, прикрепив видео и подпись: “вы видели?”

– Друзья, – произнёс ведущий, и в его голосе появилась интрига, – вы знаете, что юристы умеют удивлять не только документами…

Зал отозвался смехом.

– …и что иногда самый правильный сюрприз – это тот, который держат в тайне до последней минуты.

Люди начали доставать телефоны. У многих это движение было автоматическим, как привычка фиксировать всё, что может подтвердить: “я там был”. Телефоны поднялись вверх, как маленькие зеркала, и зал на секунду превратился в поле отражений.

На втором уровне, где стояли партнёры, Серебренников наблюдал за этим почти с научным интересом.

– Каждый второй сегодня снимает, – сказал он тихо, обращаясь скорее к самому себе. – Праздник превращается в доказательство.

Мосенз усмехнулся.

– Доказательства – наш профиль, – ответил он.

Голдштейн стоял чуть впереди, ближе к лестнице, и смотрел вниз. Он пытался сохранять лицо, однако внутри у него появилось чувство, будто кто-то незаметно убрал из-под него опору. Он не любил сюрпризы, потому что сюрпризы рушат порядок. А ещё он не любил, когда сюрприз связан с человеком, которого он не выбирал.

Марина подошла к нему и сказала тихо, почти шёпотом:

– Артём Ильич, через две минуты.

Он повернулся к ней, и на секунду в его глазах мелькнул вопрос, который не был вопросом о тайминге.

– Ты уверена? – спросил он так, будто речь шла не о выступлении, а о юридическом решении, которое нельзя отменить.

Марина выдержала его взгляд.

– Всё согласовано, – ответила она, и слово “согласовано” прозвучало как щит.

Голдштейн медленно кивнул, хотя внутренне это не было согласием; это было признанием факта, который уже невозможно изменить без ущерба.

Ведущий сделал паузу – правильную, выверенную паузу, которая заставляет зал замереть.

– Итак, – сказал он, и в этот момент даже музыка в фоне будто стала тише, – сегодня для вас выступит артист, которого вы точно знаете и которого вы точно ждали…

Зал оживился. Сотрудники фирмы, которые ещё минуту назад обсуждали дела и планы, теперь стали просто людьми, у которых есть любимая песня. Кто-то уже смеялся от предвкушения, кто-то толкал соседа локтем, кто-то шептал: “только бы он!”

– Встречайте! – произнёс ведущий, и это слово прозвучало как удар по барабану. – Майкл Бэксон!

Первой реакцией был не крик, а вдох – общий, шумный, как будто воздух в зале на секунду стал плотнее. Затем этот вдох взорвался аплодисментами. Люди кричали, свистели, хлопали, и в этих звуках было столько восторга, что на мгновение казалось: никакая трагедия в таком месте невозможна. Слишком много радости, слишком много света, слишком много “всё хорошо”.

И именно поэтому эта радость была так опасна: она закрывает глаза.

За кулисами, в коридоре, ведущем к сцене, Бэксон стоял уже в полной готовности. Техник поправлял ему микрофон, но Бэксон сделал это сам – быстрым точным движением, не давая чужим рукам задерживаться на себе лишний момент. На секунду он взглянул в сторону, где, как он знал, находилась лестница на второй уровень. Ему не нужно было видеть Голдштейна, чтобы знать, что тот смотрит.

В его лице не было злобы. Не было и примирения. Было что-то другое – холодная ясность.

Он шагнул на сцену.

Свет ударил в глаза, но он не моргнул. Он остановился в центре, позволил аплодисментам пройти через зал и, не торопясь, поднял руку, будто приветствовал толпу, которая уже принадлежала ему. Его улыбка стала шире, теплее, и в этот момент он действительно выглядел как артист, которого любят: уверенный, красивый, полный энергии.

Зал взревел ещё сильнее.

Голдштейн, стоявший наверху, почувствовал, как его внутреннее раздражение смешивается с чем-то более тяжёлым. Он видел не только сценический образ. Он видел человека, которого знал раньше, когда тот ещё носил другое имя и сидел с ним в одной аудитории, споря о праве и справедливости так, будто это были понятия живые и доступные. И теперь этот человек стоял под светом, а тысячи лампочек вокруг, казалось, смеялись над тем, что прошлое способно возвращаться не как воспоминание, а как удар.

Серебренников наклонился ближе к Голдштейну и произнёс едва слышно, почти не шевеля губами:

– Пункт в программе без имени перестал быть пунктом.

Голдштейн не ответил. Внизу уже начиналась музыка, и первые аккорды того самого хита подняли волну восторга – простую, настоящую, почти детскую. Люди тянулись к сцене, поднимали телефоны, подпевали, хотя ещё не успели услышать слова, потому что слова здесь не были важны: важным было ощущение, что им дали праздник “как в кино”.

Марина стояла у бокового прохода и смотрела на зал так, как смотрят на хрупкое стекло: красиво, пока цело. Её руки не дрожали, она улыбалась, когда на неё смотрели гости, но внутри у неё всё равно оставалось чувство, что сегодняшний сюрприз не похож на обычные сюрпризы. Он был слишком точным. Слишком выверенным. Слишком спокойным в служебных коридорах и слишком ярким на сцене.

А где-то рядом, в комнате охраны, на мониторах фиксировались лица, движения, маршруты. Камеры не понимали смысла, но запоминали всё. И если бы кто-то мог заглянуть вперёд, он бы уже сейчас увидел в этой картинке не праздник, а начало цепочки, где каждая мелочь станет частью будущего разговора – разговора, который будут вести уже без музыки и без света.

Пока же зал сиял огнями, и Майкл Бэксон пел так, будто вышел не на корпоратив, а на собственную вершину, а люди слушали его, любили его и не знали, что иногда самый опасный пункт программы – тот, который кажется подарком.

Глава 3. Чужой среди своих

Слава, если смотреть на неё без романтики, устроена как яркая витрина, за которой человек остаётся один, даже когда на него смотрят тысячи глаз; более того, чем больше глаз, тем одиночество делается плотнее, потому что оно не от недостатка внимания, а от невозможности разделить с кем-то то, что происходит внутри. Майкл Бэксон стоял в центре сцены, и свет, который для публики означал праздник, для него был просто прибором – тёплым, слепящим, бесстрастным, – а восторг зала, поднимающийся волной от первых аккордов, он принимал так, будто заранее знал его высоту и направление, и лишь позволял ему пройти через себя, не меняя внутреннего ритма.

Песня, которую все ждали, начиналась с простого, почти вызывающе простого мотива – того самого, что в последние недели цеплялся к людям в лифтах и в такси, в офисных наушниках и в кухонных колонках, и который сделал Бэксона не просто артистом на афише, а привычным символом: если звучит это, значит, можно на минуту не быть собой, а стать тем, кем хочется. Сотрудники фирмы, привыкшие к строгой логике текста и доказательств, вдруг превращались в хор, и было удивительно наблюдать, как люди, которые днём спорят о формулировках, ночью кричат слова песни так, будто это единственная формулировка, имеющая значение.

На втором уровне Голдштейн смотрел вниз, но не видел праздника так, как его видел зал. Он видел фигуру под светом – уверенную, красивую, собранную, – и всё, что у него поднималось внутри, не имело отношения к музыке. Он понимал, что внизу происходит очень простая вещь: людям дали то, что они хотели, а значит, они простят всё остальное, потому что человек склонен считать удавшийся вечер оправданием любых мелких неудобств. И всё же в этой простоте была ловушка, и Голдштейн чувствовал её кожей, хотя не мог назвать словами.

Рядом с ним Серебренников наблюдал за залом так, будто считывал не эмоции, а структуру: кто снимает, кто двигается ближе к сцене, кто остаётся у столов, кто смотрит на партнёров и ожидает их реакции. Серебренникову было важно видеть картину целиком, потому что в его мире целое всегда важнее частного; и даже сейчас, когда на сцене звучала музыка, он, вероятно, думал о том, как этот “пункт программы” будет выглядеть в рассказах завтра.

Мосенз, напротив, почти не стоял на месте: он то наклонялся к ограждению, то отступал, то говорил что-то в телефон полушёпотом, то бросал взгляд на служебный коридор, где по его представлению всегда может случиться то, чего не предусмотрел тайминг. Для него любая толпа была потенциальной проблемой, а любой сюрприз – поводом держать руки ближе к инструментам управления.

Марина стояла у бокового прохода на первом уровне, держась чуть в тени, чтобы гости не тянули к ней вопросы, которые мешают работать. Она улыбалась, когда на неё смотрели, но улыбка у неё была не праздничной, а профессиональной: в ней не было лишней жизни, зато была уверенность, которая успокаивает людей. Она следила за временем, за тем, как меняется плотность зала, как официанты обходят толпу, как оператор со стабилизатором ловит кадры, и как охрана незаметно перестраивает свой рисунок, чтобы вокруг сцены оставалось пространство.

Публика была влюблена, и это чувствовалось физически: руки в воздухе, лица, повернутые к сцене, напряжение ожидания в паузах между строками. Они любили не только песню – они любили ощущение, что к ним приехала звезда, и что звезда принадлежит этой ночи, а значит, принадлежит и им тоже.

Бэксон знал этот механизм; более того, он был, пожалуй, одним из немногих артистов, кто понимал его до болезненной точности, потому что когда-то учился понимать механизмы другого рода – юридические, – где любовь не имеет значения, а имеет значение то, как будет выглядеть факт в чужих руках. На сцене он давал людям то, что они хотят, и в этом не было обмана: артист должен давать, иначе его не существует. Но в том, как он держал паузу, как выбирал момент улыбки, как переводил взгляд с одного края зала на другой, было что-то сродни чтению аудитории на экзамене: он видел, где горячее, где холоднее, где люди уже готовы поверить любому, кто стоит под светом.

Он отработал песню так, будто это не хит, а обязательство, и в момент, когда зал взорвался очередной волной аплодисментов, он чуть наклонил голову – благодарно, красиво, без излишней интимности. Затем, почти не меняя темпа, сказал несколько фраз – коротких, правильных, ни к чему не привязанных: про Новый год, про то, что он рад быть здесь, про то, что музыка объединяет. Эти фразы были как нейтральные формулировки в договоре: они никого не цепляют и никого не ранят, но создают ощущение, что всё идёт как надо.

Пока он говорил, на мониторах в комнате охраны его лицо было просто лицом, а его движение – просто движением. Камера не различает сценический образ и человека, она фиксирует форму. В комнате охраны двое сотрудников отмечали, что “артист на сцене”, что “толпа плотная”, что “проходы держим”, и лишь Лев, который сидел ближе к экрану и смотрел внимательнее, замечал детали, которые потом всплывут в памяти как странные: артист не смотрел на зал так, как смотрят те, кто ищет поддержки; он смотрел так, будто проверял.

После первого блока ведущий, ловко подхватив энергию, дал людям возможность выдохнуть, объявив короткий переход: “через несколько минут продолжим”, “нас ждёт ещё много интересного”, и музыка снова стала фоновой. Толпа разошлась чуть шире, кто-то пошёл за напитками, кто-то – к друзьям, кто-то – на второй уровень, потому что после песни хотелось поделиться восторгом с теми, кто “не успел услышать”. Но Бэксон не ушёл сразу за кулисы; он задержался у края сцены, обменялся жестами с техниками – без разговоров, лишь взглядом и кивком, – и только потом ушёл в боковой проход.

За кулисами, где шум зала превращается в приглушённый гул, воздух был другой. Здесь пахло не праздником, а работой: пластиком кейсов, металлом стоек, горячей резиной кабелей, тканью занавесов, которые впитывают чужие голоса. Техник протянул Бэксону полотенце и бутылку воды, но Бэксон взял воду сам, полотенце отказался – коротким движением ладони.

– Всё хорошо? – спросил техник, стараясь быть дружелюбным, но не навязчивым, потому что с артистами всегда угадывают границу.

– Да, – ответил Бэксон. – Тайминг какой?

– По плану. Следующий ваш выход… – техник заглянул в лист, – через час, но уже на другой площадке.

Бэксон кивнул, будто это было не новое, а давно известное.

– Проводите? – осторожно спросил техник, имея в виду сопровождение через коридоры.

– Я дорогу знаю, – сказал Бэксон, и эта фраза прозвучала не как бравада, а как спокойная констатация.

Техник не стал спорить. Здесь и так было достаточно людей, которые “знают лучше”, а спорить с артистом, если нет прямой угрозы, – лишний риск. Он просто показал рукой направление: “гримёрки там”.

Бэксон пошёл по коридору один, и именно в этот момент его одиночество стало заметным особенно: обычно вокруг звезды всегда есть кто-то – администратор, гримёр, директор, охранник, помощник, – целая маленькая планета людей, вращающихся вокруг центра. Здесь же центр двигался сам по себе, как будто ему не нужна была орбита.

Это одиночество имело причину, простую и человеческую, но при этом оно выглядело странно в контексте ночи, где каждая мелочь могла стать объяснением для будущих вопросов. Вчерашнее мероприятие, которое закончилось только к шести утра, действительно существовало: Бэксон выступал часто, его график был плотным, и команда могла вымотаться так, что любое новое выездное выступление превращалось бы в пытку. Он отпустил людей “отсыпаться” – формулировка мягкая, заботливая, почти благородная. Но забота в таких случаях всегда двойственна: она может быть и жестом, и инструментом. И если Марина не могла пока это назвать, то Лев, которому по долгу службы приходилось верить не словам, а картине в целом, отметил для себя: “один – значит, меньше свидетелей”.

Бэксон дошёл до зоны гримёрок, где двери были подписаны цифрами, и остановился у “№7”. Он открыл дверь, вошёл и закрыл её за собой – так же ровно, без задержек. Внутри было тепло и тихо, лампы вокруг зеркала давали мягкий свет, который не льстит и не наказывает, а просто показывает. На столике стояли вода и стаканчик, костюм был аккуратно развешен, как в комнате человека, который привык к порядку, даже если вокруг хаос.

Он поставил бутылку на стол, сел, посмотрел на себя в зеркало и несколько секунд не делал ничего. Эти секунды были странными: не отдых, не пауза перед выходом, а как будто внутреннее выравнивание. Затем он достал телефон, взглянул на экран, где было несколько пропущенных уведомлений – не новых, а скорее тех, что кто-то ожидал бы увидеть от команды: “мы на связи”, “как вы там”, “всё ли нормально”. Ничего подобного не было. Вероятно, люди действительно спали, и это, с одной стороны, выглядело естественно, а с другой – создавалось ощущение пространства, в котором человек остаётся наедине не только с гримёркой, но и с решением.

Он набрал номер, который был подписан коротко – без фамилии, как бывает у тех, кого знаешь слишком давно. Дозвон не прошёл: гудки, затем автоматическое “абонент недоступен или не отвечает”. Бэксон не раздражался; он нажал “сбросить” и отложил телефон так, будто этот звонок был не попыткой поговорить, а проверкой факта: “как и должно быть”.

За стеной, в коридоре, проходили шаги – ровные, охранные. Лев сделал круг, остановился у камеры, проверил, что проходы свободны, и снова пошёл дальше. Для него этот коридор был просто коридором, но в каждом коридоре есть моменты, которые потом вспоминаются. И если бы Лев умел заглядывать в будущее, он бы уже сейчас запомнил, как тихо закрылась дверь гримёрки №7 и как долго после этого не было ни одного звука.

Тем временем в зале праздник продолжал делать вид, что он вечен. Люди, получившие желаемый эмоциональный удар, теперь искали продолжения: кто-то обсуждал, как “он живьём ещё лучше”, кто-то уже отправлял видео в чаты, кто-то хвастался знакомым, что “у нас сегодня такое”, а кто-то, наоборот, испытывал раздражение, потому что слишком громкий восторг подчинённых заставляет руководителей чувствовать, что управление эмоциями уходит из рук.

Голдштейн спустился вниз ближе к боковому проходу, где стояла Марина. Он сделал это как будто случайно, будто просто захотел пройтись, но Марина знала: его случайности всегда имеют цель. Она подошла к нему первой, понимая, что он не будет поднимать голос в зале и не устроит сцену там, где у всех камеры в руках.

– Артём Ильич? – тихо сказала она.

– Кто придумал “сюрприз”? – спросил он, и в этом вопросе не было интереса; в нём было требование объяснений.

Марина выдержала его взгляд.

– Мы обсуждали артистов заранее, – сказала она осторожно. – Вы согласовывали список. И… – она сделала паузу, потому что правда иногда хуже молчания, – и этот пункт тоже проходил по согласованию.

Голдштейн сжал челюсть, но тут же разжал, будто заставил себя вернуться в образ руководителя, который не теряет контроля на публике.

– Ты понимаешь, что это… – он не договорил.

Марина кивнула.

– Понимаю, – сказала она.

И в этом “понимаю” было не оправдание, а признание: она знала, что привела на корпоратив человека, который связан с Голдштейном не только деловыми нитями. Но она также знала, что в корпорациях и в юридических фирмах есть особая жадность до впечатлений, и иногда впечатление ценится выше спокойствия одного человека – даже если этот человек партнёр.

– Он здесь один? – спросил Голдштейн, как будто цеплялся за любую деталь, которая могла бы вернуть ему контроль.

– Да, – ответила Марина. – Он отпустил команду после вчерашней ночной работы.

Голдштейн на секунду замолчал. В этой секунде было что-то похожее на удивление, хотя он старался не показывать.

– Один… – повторил он тихо, словно проверяя слово на вкус.

– Охрана рядом, – добавила Марина, пытаясь успокоить его профессиональным аргументом. – Все проходы под контролем.

Голдштейн посмотрел на неё так, будто хотел сказать: “ты не понимаешь, что контролировать нужно не проходы”, но он не сказал, потому что вокруг были люди, и у людей слишком острые уши, когда им скучно.

Он развернулся и пошёл к лестнице, которая вела на служебный уровень, но остановился на полпути, увидев Серебренникова. Игнатий смотрел на него спокойно, даже немного с любопытством – тем самым, что бывает у человека, который понимает: сейчас проявится не внешняя проблема, а внутренняя.

– Ты выглядишь так, будто увидел старый контракт, – сказал Серебренников вполголоса.

– Я увидел старого человека, – ответил Голдштейн.

Серебренников слегка приподнял бровь.

– Старые люди бывают опаснее старых контрактов, – заметил он.

– Опаснее бывают старые обиды, – сказал Голдштейн, и в этом наконец прозвучало что-то личное, чего он почти никогда не позволял себе.

Серебренников не стал развивать тему, потому что умел понимать границы: если человек сказал личное один раз, значит, больше не скажет. Он лишь кивнул и, будто между делом, добавил:

– Камеры всё видят. Если ты собираешься с ним говорить – выбирай место.

Голдштейн, услышав это, на секунду застыл, потому что слово “камеры” в этой фирме имело не бытовой, а почти сакральный смысл. Камеры – это свидетели, которые не устают, не забывают, не путают, хотя и не понимают контекста. И если разговор случится в зоне обзора, он станет не просто разговором; он станет материалом.

Голдштейн кивнул, и это был один из тех кивков, которыми люди благодарят за совет, который не хотели слышать.

Он поднялся по лестнице, пошёл по коридору к служебной зоне, где уже было тише, и где праздничный шум превращался в далёкое эхо. Лев увидел его издалека, выпрямился и сделал шаг вперёд, обозначая пост.

– Артём Ильич, – сказал охранник уважительно.

Голдштейн ответил коротко, почти не глядя, потому что сейчас смотрел внутрь себя. Он прошёл дальше, туда, где двери гримёрок стояли как одинаковые страницы, за которыми скрываются разные жизни. Остановившись у “№7”, он не постучал сразу. Он задержался, будто выбирал не только слова, но и тон, и в этой задержке было что-то, похожее на страх, хотя Голдштейн редко позволял себе такие чувства.

Он постучал – один раз, более жёстко, чем Марина.

Внутри было тихо. Затем раздался звук шагов, дверь открылась, и в проёме появился Бэксон – уже без сценической улыбки, но всё такой же собранный, будто его не застали врасплох.

И в эту секунду, ещё до первого слова, стало ясно: один из них пришёл требовать, другой – не уступать, и оба прекрасно понимают, что за их спинами есть камеры, есть коридоры, есть охрана, есть фирма, есть люди, и есть прошлое, которое умеет возвращаться неожиданнее любого новогоднего сюрприза.

– Ты не должен был выходить, – сказал Голдштейн, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалось давление.

Бэксон посмотрел на него ровно, будто на человека, с которым спорили уже тысячу раз, и тихо ответил:

– Я вышел.

Слова были простые, почти пустые, но именно в их простоте звучало окончательное. И Голдштейн понял, что разговор, которого он опасался, начался не сейчас; он начался давно – просто сейчас он впервые оказался в коридоре, где нет аплодисментов.

За их спинами, в маленьком прямоугольнике камеры, зафиксировалось начало сцены, которую позже будут пересматривать десятки раз, пытаясь найти в ней то, что удобно, и не замечая того, что слишком тонко для чужих глаз.

А Бэксон, стоя в дверях гримёрки, казался чужим среди своих не потому, что был артистом среди юристов, а потому, что в этой истории он уже находился не там, где остальные. Он был на шаг дальше, в месте, куда не ведут лестницы и где не помогают браслеты доступа.

И праздничные огни, сиявшие в зале, отсюда казались уже не украшением, а дальним светом, который лишь подчёркивает темноту коридора.

Глава 4. Узнать и не выдать

Служебный коридор жил по другим законам, чем зал, и эти законы были просты, как инструкции на стене: не задерживаться, не шуметь, не мешать, не задавать лишних вопросов. Здесь не было елочных веток в вазах и тёплого света, который делает лица мягче; здесь свет был ровным и холодным, и под ним любая мимика становилась честнее, чем человек того хотел. Шум праздника доходил сюда глухо, как далёкий прибой, и именно в этой приглушённости было что-то угрожающее, потому что тишина всегда подчёркивает смысл сказанного, а любой смысл, произнесённый слишком резко, превращается в след.

Голдштейн стоял перед дверью гримёрки №7 так, будто сам себе не мог объяснить, как оказался здесь. В зале он был Артёмом Голдштейном – “Gold”, человеком, чьё имя в названии фирмы звучит не как украшение, а как печать; человеком, который привык заходить в комнату и сразу ощущать, как меняется воздух. В коридоре же он был просто мужчиной, который пытается удержать прошлое от того, чтобы оно разрушило настоящее. Эта двойственность, от которой обычно спасает работа и привычка к роли, сегодня не спасала: роль трещала, когда рядом стоял человек, знавший его до роли.

Бэксон открыл дверь и не сделал ни шага навстречу. Он держал линию проёма так, словно это была граница между двумя юрисдикциями: коридор – общий, гримёрка – его. Он смотрел на Голдштейна без той вежливости, которую артисты часто включают автоматически, потому что вежливость – это тоже часть профессии. У Бэксона в этот момент не было профессии артиста; у него была профессия человека, который знает, что хочет сказать, и знает, как сказать так, чтобы адресат запомнил это надолго.

– Ты не должен был выходить, – сказал Голдштейн тихо, и эта тишина была тяжелее повышенного тона, потому что в ней слышались сдержанные грани: страх, раздражение, стыд и то самое чувство, которое люди его круга редко признают даже перед собой – бессилие.

Бэксон слегка наклонил голову, будто оценивая формулировку.

– Я вышел, – ответил он.

Слова были короткими, и в них не было ни оправдания, ни объяснения, ни просьбы понять. Для Голдштейна, который всю жизнь строил реальность на объяснениях и взаимных оговорках, такая краткость звучала как вызов.

Он сделал шаг ближе, но остановился на том расстоянии, которое ещё не выглядит угрозой. Ему не нужно было напоминать о камерах: он и так чувствовал их присутствие, как чувствуют взгляд в затылок. В этой фирме камеры были не техникой – они были философией, привычкой фиксировать и сохранять, чтобы потом у каждого было своё “я же говорил”. И если кто-то в таких коридорах повышал голос, то повышал его не только в воздух, но и в память.

Чуть поодаль стоял Лев, охранник. Он сделал вид, что смотрит на свой пост и слушает гарнитуру, но на деле его внимание было натянуто, как струна. Он не слышал всех слов, зато видел то, что по его опыту говорило громче: позу Голдштейна, слишком прямую и напряжённую, и позу Бэксона – спокойную, почти ленивую, как у человека, который не боится ни пространства, ни статуса.

– Ты понимаешь, где ты находишься? – спросил Голдштейн, пытаясь вернуть разговор на формальный уровень, где у него всегда есть преимущество.

– На работе, – ответил Бэксон. – Ты же любишь это слово. Оно всё оправдывает.

Голдштейн сжал пальцы, но тут же разжал, будто напомнил себе, что даже собственные руки могут стать доказательством чьей-то версии.

– Это не та работа, Михаил, – произнёс он, и имя прозвучало резко, почти непроизвольно.

Бэксон на секунду застыл, и это была едва заметная пауза – не испуг, не обида, а момент, когда человек отмечает: “ты всё-таки произнёс”. Затем он улыбнулся – не сценически, а уголком губ, как улыбаются люди, которым приятно, что их догадка подтвердилась.

– Давно ты так меня не называл, – сказал он.

– И не должен был, – отрезал Голдштейн. – Ты не должен был появляться здесь вообще.

Бэксон не ответил сразу. Он отступил на полшага внутрь гримёрки, но дверь не закрыл; наоборот, он оставил её приоткрытой, как оставляют открытым окно, когда хотят, чтобы воздух слышал разговор. Голдштейн отметил это и почувствовал раздражение: этот человек не просто не боится – он будто намеренно выбирает место и угол.

– Скажи честно, – проговорил Голдштейн, и теперь в его голосе проступила злость, которую он пытался удерживать, – кто это устроил? Кто тебя сюда привёл?

Бэксон посмотрел на него так, будто вопрос был неправильным по природе.

– Ты, – сказал он спокойно.

– Я? – Голдштейн почти усмехнулся, но усмешка вышла сухой. – Я тебя не приглашал.

– Приглашал, – возразил Бэксон. – Своими согласованиями. Своей подписью. Своей привычкой доверять словам “всё по плану”.

Голдштейн поймал себя на том, что в голове мгновенно вспыхнула картинка: десятки сообщений, таблицы, списки подрядчиков, маршруты, сметы; Марина, которая приносит на согласование “пакет” и говорит: “это стандартно”; его короткое “да”, “ок”, “подтверждаю”, – и вот, из этих “да” вдруг складывается что-то, от чего у него внутри становится холодно. Он никогда не считал себя человеком, который “согласовывает спустя рукава”; он считал себя человеком, который делегирует грамотно. Но делегирование, как и доверие, – вещь, которая в критический момент может оказаться не силой, а брешью.

– Ты знаешь, что ты делаешь? – спросил Голдштейн.

– Конечно, – ответил Бэксон. – Я же не вчера научился.

В этой фразе было что-то двусмысленное, и Голдштейн почувствовал, как по спине пробежало неприятное ощущение. Он попытался нащупать почву, потому что разговор ускользал в туман, где невозможно предъявить претензию, зато легко стать виноватым.

– Ты пришёл сюда ради денег? – спросил он.

Бэксон чуть поднял бровь.

– Ты правда так обо мне думаешь? – тихо сказал он, и в этом вопросе было не удивление, а почти жалость.

Голдштейн хотел ответить резко, но в этот момент в коридоре прозвучал приглушённый сигнал гарнитуры Льва, и Голдштейн словно вспомнил, что здесь есть третий слушатель – пусть и без слов. Он заставил себя говорить аккуратнее.

– Я думаю, что ты здесь не случайно, – произнёс он. – И что ты понимаешь последствия.

– Последствия, – повторил Бэксон, будто пробовал слово на вкус. – Ты всё измеряешь последствиями, Артём. А я… – он сделал паузу, – я давно устал от измерений.

Голдштейн резко посмотрел на него.

– Ты устал – и поэтому решил прийти сюда и устроить… что? – он не договорил, потому что не хотел произносить то, что само напрашивалось: “расправу”, “месть”, “скандал”. Любое из этих слов звучало бы как признание, что он ждёт худшего.

Бэксон выдержал его взгляд и произнёс почти буднично:

– Я решил, что ты должен увидеть меня.

Голдштейн почувствовал, как внутри всё сжалось. Смысл этой фразы был хуже любого скандала, потому что она вынимала разговор из плоскости контрактов и превращала его в плоскость личного. А личное – это то, что в корпоративной среде опаснее всего, потому что его невозможно контролировать регламентом.

Он сделал вдох, выдох, и, как человек юридического склада, попытался структурировать:

– Ты выступил. Тебя услышали. Дальше ты уходишь. У тебя по графику другой выход, но я отменяю.

Бэксон улыбнулся шире, но всё равно без радости.

– Отменяешь? – переспросил он. – Перед кем? Перед залом? Перед партнёрами? Перед людьми, которые уже кричат моё имя? Ты же понимаешь, что если ты сейчас начнёшь “отменять”, то объяснять придётся не мне, а тебе. И объяснять придётся не музыку, а себя.

Голдштейн на секунду замолчал, потому что, как бы он ни ненавидел это признавать, Бэксон был прав. Публичный запрет на выступление – особенно после того, как зал уже “куплен” эмоцией, – выглядел бы как вспышка личной слабости. Голдштейн мог управлять договорами, но не мог заставить сотни людей забыть увиденное. А в эпоху телефонов и чатов память толпы стала почти официальной.

– Ты играешь со мной, – сказал Голдштейн наконец.

– Нет, – ответил Бэксон. – Я играю по правилам, которые ты сам любишь. Камеры. Протокол. Факт. Я просто встал в кадр рядом с тобой, и теперь этот кадр будет жить своей жизнью.

Голдштейн ощутил, как у него пересохло во рту. Фраза прозвучала слишком метко, слишком уверенно. И хотя Бэксон не произнёс прямой угрозы, Голдштейн услышал её между слов: “я знаю, как ты думаешь, и я использую это против тебя”.

Он бросил взгляд на потолок, где в углу действительно была камера. Она была маленькой, почти незаметной, но присутствовала, как точка в конце фразы: кажется мелочью, пока не поймёшь, что без неё смысл меняется.

– Что ты хочешь? – спросил Голдштейн, и этот вопрос вырвался у него слишком честно.

Бэксон чуть склонил голову, будто оценил вопрос.

– Чтобы ты перестал делать вид, что ничего не было, – сказал он.

– Ничего не было? – Голдштейн повысил голос на один тон, и тут же сам себя остановил, но поздно: в этот момент Лев ещё сильнее напрягся, а камера, если бы умела, наверняка бы “приблизила”.

Голдштейн опустил голос, однако внутренний огонь уже поднялся.

– Ты пришёл сюда, чтобы разорвать эту ночь на части? – спросил он. – Чтобы заставить меня… что? Унижаться? Просить? Признавать?

Бэксон посмотрел на него внимательно, почти с исследовательским интересом.

– Ты сам уже признаёшь, – произнёс он. – Только не вслух.

Эти слова попали в Голдштейна больно именно потому, что были точны. Он действительно признавал – внутри, в том месте, где он обычно не задерживается. Он признавал, что в их прошлом есть узел, который он так и не развязал, а просто спрятал за делами, командировками, статусом. И теперь этот узел оказался здесь, в коридоре, среди холодного света и камер.

Голдштейн попытался вернуть разговор к практическому:

– Сколько тебе заплатили?

Бэксон тихо рассмеялся – без веселья, коротко, как человек, которому смешно от самой идеи.

– Ты правда думаешь, что всё покупается? – спросил он. – Может, это и есть твоя ошибка. Ты привык считать, что любой человек – строка в бюджете. А я… – он снова сделал паузу, – я не строка.

Голдштейн почувствовал, как ему хочется ударить – не рукой, не физически, а словами, теми острыми словами, которыми юристы умеют резать не хуже ножа. Но он знал: любое слово в этом коридоре будет не просто словом. Оно будет записью. Оно будет контекстом. Оно будет тем, вокруг чего потом построят допросы, версии, обвинения. И если он даст слабину – если сорвётся – он подарит Бэксону то, что тот явно рассчитывает получить: материал.

– Ты не понимаешь, что ты делаешь, – произнёс Голдштейн, но уже без прежней уверенности.

– Я понимаю лучше, чем ты, – спокойно ответил Бэксон. – Потому что я знаю, как ты устроен. Мы ведь учились рядом. Ты всегда был правильным. Ты всегда выбирал формулировку, которая выглядит достойно. И ты всегда думал, что достойно – значит безопасно. А безопасно не бывает, Артём. Бывает только отложено.

Голдштейн сжал губы. Он хотел сказать: “Хватит”, хотел сказать: “Уйди”, хотел сказать: “Ты больной”, – но ни одна из этих фраз не выглядела достойно, а значит, не была “его”. И в этом была ловушка: Бэксон загнал его в рамку собственного характера, где даже протест надо оформлять красиво.

– Я тебя предупреждаю, – сказал Голдштейн и, подбирая слова, добавил: – если ты продолжишь… если ты выйдешь ещё раз… если ты начнёшь…

– Что? – спокойно спросил Бэксон. – Подашь в суд? Напишешь претензию? Позвонишь партнёрам? Ты же юрист, Артём. Ты умеешь угрожать только тем, что выглядит законно.

Голдштейн почувствовал, как у него дрогнула нижняя челюсть – и тут же заставил мышцы лица застыть. Он понял, что разговор уже перешёл грань, за которой он теряет контроль. А терять контроль на камеру – самое худшее, что может случиться с человеком, чей бизнес построен на уверенности.

Он сделал шаг назад.

– Ты не выйдешь второй раз, – сказал он, на этот раз не как просьбу и не как угрозу, а как решение.

Бэксон не спорил. Он просто посмотрел на него так, будто оценивал не решение, а неизбежность его провала.

– Посмотрим, – произнёс он.

Голдштейн развернулся и пошёл по коридору к лестнице. Он шёл ровно, не ускоряя шаг, потому что ускорение – тоже эмоция. Лев отступил в сторону, пропуская его, и Голдштейн на секунду встретился с ним взглядом. Во взгляде охранника не было осуждения, но было то, что Голдштейн ненавидел больше всего: понимание, что его видели человеком.

Он спустился на первый уровень и почти сразу услышал музыку – теперь она казалась громче, чем раньше, будто зал намеренно перекрывал собой смысл происходящего наверху. Люди смеялись, бокалы звенели, кто-то уже кричал “Бэксон!”, кто-то спорил, какая версия песни лучше – студийная или живая. И это было странно: две реальности существовали одновременно, разделённые всего несколькими лестничными пролётами, и ни одна не подозревала о другой.

Марина заметила Голдштейна мгновенно. Она подошла к нему, но не слишком близко, чтобы не выглядеть “персоналом”, который пытается остановить руководителя.

– Артём Ильич… – тихо начала она.

Голдштейн поднял ладонь, останавливая её без слов. Он не хотел сейчас обсуждать. Он не хотел, чтобы у них возникло даже подобие сцены среди гостей, которые умеют считывать напряжение не хуже детекторов лжи.

Он двинулся к партнёрам, и Серебренников встретил его у края зала, будто специально оказался там в нужный момент. Игнатий посмотрел на него не сочувственно и не укоризненно, а деловито – как смотрят на человека после сложной встречи: “что произошло, и как это отразится на нас”.

– Ты говорил с ним, – сказал Серебренников, не спрашивая.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Где? – уточнил Серебренников.

– У гримёрки.

Серебренников чуть прищурился.

– В коридоре с камерами?

Голдштейн кивнул, и в этот момент ему захотелось, чтобы этот кивок был последним движением в мире, который его судит. Он почувствовал раздражение к Серебренникову – не потому, что тот неправ, а потому, что тот видит ситуацию через репутацию, тогда как Голдштейн сейчас видел её через собственную кровь.

– Тогда, – сказал Серебренников тихо, – запомни: с этого момента твои слова принадлежат не тебе. Они принадлежат записи.

Голдштейн хотел ответить грубо, но не ответил. Потому что грубость – это тоже запись.

Мосенз подошёл с другой стороны, и в его лице было то, что у него появлялось всегда, когда пахло неприятностями: собранная готовность действовать.

– Что он хочет? – спросил Алекс.

Голдштейн посмотрел на сцену, где Бэксон снова улыбался залу так, будто он здесь самый счастливый человек, и сказал тихо:

– Он хочет, чтобы я видел.

Мосенз не понял смысла, или понял, но не принял.

– Нам не нужны тут личные драмы, – произнёс он жёстко. – Это корпоратив. Это клиенты. Это видео. Это…

– Это уже личное, – перебил Голдштейн, и в голосе прозвучало то, чего партнёры редко слышали от него: усталость.

Серебренников положил ладонь на край стола, будто ставил точку.

– Тогда делай вид, что это не личное, – сказал он. – Потому что иначе оно станет публичным.

И Голдштейн понял, что его задача на ближайший час – самая сложная из всех, что ему приходилось выполнять: выглядеть так, будто ничего не произошло, когда внутри всё уже произошло.

Он повернулся к залу, сделал несколько шагов вперёд, улыбнулся первому встречному, ответил на чью-то шутку, поднял бокал, кивнул в знак приветствия. Он делал это мастерски, потому что мастерство у него было не в эмоциях, а в контроле. И всё же, когда он на секунду оказался один – между группами людей, в промежутке пространства, – он почувствовал, как тяжелеет воздух, и понял, что “узнать и не выдать” – это не одно действие. Это бесконечная работа.

На сцене Бэксон закончил номер и произнёс пару фраз, которые зал встретил смехом. Он выглядел лёгким, и эта лёгкость была почти издевательской для Голдштейна, который знал, что за лёгкостью может стоять холодный расчёт. Бэксон, словно чувствуя взгляд, чуть повернул голову и на мгновение посмотрел в сторону второго уровня – туда, где партнёры стояли как три тени на фоне праздничного света. И хотя зрители могли принять это за обычный сценический жест, Голдштейн понял: это взгляд в цель.

В комнате охраны тем временем шли свои процессы. На мониторе было видно, как Голдштейн поднимается к гримёркам, как стоит у двери, как разговаривает с артистом. Сотрудник охраны, молодой парень с усталым лицом, сказал другому вполголоса:

– Смотри, начальство с ним ругается.

Другой пожал плечами.

– Артисты… – пробормотал он.

Лев, который видел это не только на мониторе, но и вживую, не сказал ничего. Он просто отметил время в своём блокноте – привычка, которая кажется лишней, пока не становится золотой.

Праздник продолжался. Люди поднимали бокалы, раздавали комплименты, смеялись так, будто смех способен отменить всё плохое. А Голдштейн, стоя среди них, держал лицо и улыбку, хотя внутри у него уже звучали не музыка и не тосты, а короткие, точные фразы, которые он услышал в коридоре и которые теперь не отпускали.

Он понял главное: Бэксон не просто появился. Он пришёл с намерением, и это намерение не ограничивалось сценой. Но выяснить, что именно задумано, Голдштейн не мог – и именно это делало ситуацию невыносимой, потому что любой юрист боится не риска, а неопределённости.

И пока зал сверкал огнями, а Новый год ещё не наступил, в этой истории уже возникла первая улика – не материальная, а человеческая: разговор, который попал на камеры, разговор, который потом будут пересматривать снова и снова, пытаясь извлечь из него мотив, угрозу, намёк, а возможно – и приговор.

Голдштейн узна́л и не вы́дал. Но он ещё не знал, что иногда самое опасное – не выдать себя сейчас, а оставить запись, которая выдаст тебя потом.

Глава 5. Коридор, где нет аплодисментов

Коридор, в котором не бывает аплодисментов, всегда звучит честнее сцены, потому что здесь нечему притворяться праздником: стены не отражают восторг, лампы не подыгрывают настроению, а воздух не размягчён алкоголем и музыкой. Здесь остаётся только человек – со своей походкой, дыханием, голосом, паузами между словами и теми мелочами, которые потом превращаются в “признаки”: кто первым сделал шаг, кто отвернулся, кто поднял ладонь, кто не выдержал взгляд.

И если в зале, где в этот вечер царили свет и шум, всё казалось заранее простым – улыбки, тосты, песни, – то в служебной зоне простым не было ничего, потому что там, в невидимой части праздника, любая эмоция становилась опасным фактом, а любой факт – чьим-то будущим инструментом.

Голдштейн, уходя от зала к гримёркам, пытался идти так, чтобы никто не заметил его внутреннего ускорения. Он не бежал, не делал резких движений, не хватал телефон и не отдавал распоряжений – всё это выглядело бы, как признание слабости. Он просто направился вверх, будто руководитель решил пройтись по площадке, убедиться, что всё в порядке, подать знак организаторам, что он “в теме”. В этом умении носить маску статуса было его ремесло; но именно сейчас ремесло стало тяжёлым, потому что маска требовала спокойствия, а спокойствие внутри раскалывалось на фрагменты.

В одной из этих трещин звучало имя – не псевдоним, которым кричал зал, а фамилия, которую он не произносил вслух годами, потому что фамилии – это всегда документы, а документы сохраняют прошлое лучше любой памяти. Михаил Безденежных. Ирония была слишком явной, чтобы не раздражать: человек, который построил свою публичную жизнь на сценическом блеске, носил фамилию, в которой слышалась лишённость, будто сама судьба однажды подписала ему договор с двойным смыслом.

Служебная лестница была узкой и тише любого лифта. Здесь не было гостей, и потому не было необходимости улыбаться. Голдштейн поднялся на площадку второго уровня, прошёл мимо технической зоны и, свернув в коридор гримёрок, почувствовал, как звук праздника оседает за стенами и остаётся позади, превращаясь в далёкое гудение – такое, какое слышишь изнутри закрытого автомобиля, когда город шумит снаружи.

Охранник Лев заметил его сразу. В отличие от гостей, которые видят только яркое, охранники привыкли замечать то, что выбивается из ритма: шаг руководителя чуть быстрее, чем обычно; взгляд не на людей, а сквозь людей; напряжение в линии плеч. Лев выпрямился, обозначив присутствие, и произнёс уважительное:

– Артём Ильич.

Голдштейн кивнул, почти не глядя, и прошёл дальше. У него не было злости на охранника, не было желания его игнорировать, но была та особая сосредоточенность, когда человек не хочет быть замеченным даже теми, кто обязан замечать.

Дверь гримёрки №7 стояла перед ним как пункт назначения в маршруте, который он сам себе не выбирал, однако почему-то пришёл. Он остановился, несколько секунд просто стоял, слушая тишину за дверью, и в этой тишине ему померещилось, что он слышит не то, что происходит внутри, а то, что происходит в нём самом: ритм крови, тяжесть дыхания, чуть дрожащую мысль “зачем”.

Затем он постучал – один раз, жёстко, без той мягкости, с которой обычно стучат организаторы, боясь потревожить артиста. Это был стук человека, который не просит разрешения, а заявляет право.

Шаги внутри прозвучали ровно. Дверь открылась почти сразу.

Бэксон стоял в проёме без сценической улыбки, но и без усталости. Он выглядел так, будто выступление на сцене не забрало у него энергии, а лишь подтвердило то, что он и так знает: зал его любит, зал его ждёт, зал готов ему верить. Его глаза были спокойны, и эта спокойность, возникшая на фоне только что прожитого восторга толпы, казалась почти неприличной – как слишком чистые руки после грязной работы.

– Ты не должен выступать, – сказал Голдштейн сразу, без прелюдий, потому что прелюдии здесь только увеличивали риск сорваться.

Слова прозвучали в коридоре, где стоят камеры, и произнесённая фраза сразу стала не просто фразой, а записью: “руководитель говорит артисту, что он не должен выступать”. В другой ситуации это могло бы выглядеть как забота о тайминге, как желание соблюсти программу, как переживание о безопасности. Но в этой ситуации смысл был иной, и Голдштейн знал: камера смысла не различит.

Бэксон чуть наклонил голову.

– Я уже выступил, – ответил он спокойно.

– Я видел, – сказал Голдштейн, и в голосе вспыхнуло то, что он пытался удерживать. – Я видел, как ты вышел, как ты улыбался, как ты пел, будто мы с тобой… будто ничего не было.

Бэксон посмотрел на него внимательнее, словно именно этого и ждал – чтобы Голдштейн произнёс “мы с тобой”.

– А что было, Артём? – спросил он, и вопрос прозвучал почти мягко, но мягкость была ложной, как бархат на лезвии.

Голдштейн сделал вдох, и этот вдох был попыткой взять эмоцию под контроль, однако эмоция уже нашла путь в слова.

– Ты не имеешь права сюда приходить, – сказал он. – Ты не имеешь права выходить перед моими людьми. Перед моими партнёрами. Перед моими клиентами.

– “Моими”, – повторил Бэксон тихо, будто пробовал слово на вкус. – Ты всё называешь своим. Даже людей.

Голдштейн сжал челюсть.

– Это моя фирма.

– Это фирма трёх, – спокойно поправил Бэксон. – Но ты всегда говорил “моя”. Даже когда мы учились, ты говорил “я буду”. И всегда звучало так, будто “мы” – не существует.

Упоминание университета ударило по Голдштейну неожиданно, хотя оно было неизбежным. Он понял, что Бэксон не пришёл сюда ради разговоров о музыке; он пришёл сюда с грузом прошлого, который в его устах превращался в обвинение, причём обвинение не юридическое, а личное – а личное в корпоративной среде страшнее любого иска, потому что его не закрыть формулировкой.

– Не смей, – сказал Голдштейн, и это была первая реплика, в которой прозвучал приказ, а не аргумент.

Бэксон улыбнулся – едва заметно.

– Не сметь – это тоже твой любимый жанр, – произнёс он. – Ты всегда пытался запретить то, что тебе неудобно.

Голдштейн резко поднял взгляд на потолок: камера. Потом перевёл глаза на Бэксона. Этот человек держал его в коридоре, где каждое слово будет записано, и Голдштейн почувствовал, как его раздражение становится почти физическим. Ему хотелось утащить разговор в гримёрку, закрыть дверь, выключить камеры – если бы это было возможно. Но возможности не было, и Бэксон это знал.

– Я скажу один раз, – произнёс Голдштейн, стараясь говорить чётко. – Ты не выходишь второй раз. Ты уходишь после этого блока. И всё.

– Ты не можешь мне запретить, – ответил Бэксон, и в этих словах не было вызова. Было спокойное знание.

– Могу, – сказал Голдштейн. – Я отменю.

Бэксон слегка пожал плечами.

– Попробуй, – произнёс он. – Только ты же понимаешь, как это будет выглядеть.

– Мне плевать, как это будет выглядеть, – вырвалось у Голдштейна, и он сразу понял, что сказал лишнее, потому что человек, который говорит “мне плевать”, обычно говорит это тогда, когда ему совсем не плевать.

Бэксон поймал эту слабость мгновенно.

– Нет, Артём, – сказал он тихо. – Тебе не плевать. Это единственное, что тебе всегда было важно – как это выглядит.

Голдштейн сделал шаг ближе, но остановился. Он увидел, как Лев, стоявший дальше по коридору, чуть изменил позу: охранник был готов вмешаться, если ситуация перейдёт грань. Голдштейн не хотел грани. Он хотел результата – чтобы Бэксон исчез, как исчезают ошибки из черновика. Но ошибки иногда становятся публикацией.

– Слушай меня внимательно, – сказал Голдштейн, и голос стал ниже, опаснее. – Ты не понимаешь, с кем играешь. Ты здесь не в клубе. Ты здесь в компании, которая умеет защищаться.

Бэксон прищурился, но выражение лица не изменилось.

– Ты думаешь, я не знаю, кто вы? – спросил он. – “Gold, Silver, Bronze”. Я знаю. Я даже помню, как ты мечтал, чтобы фамилия звучала как бренд. Поздравляю. Звучит.

– Тогда тем более, – сказал Голдштейн. – Уходи.

– Нет, – ответил Бэксон.

И это “нет” прозвучало так, будто спорить бессмысленно.

Голдштейн почувствовал, как поднимается гнев – не тот, который даёт силы, а тот, который заставляет делать ошибки. Он был слишком опытен, чтобы не распознать это. Опыт не всегда спасает, но хотя бы предупреждает.

– Ты знал, куда идёшь, – сказал он, пытаясь удержаться на логике. – Ты знал, кто заказчик. Ты знал, что я здесь. Почему ты всё равно согласился?

Бэксон посмотрел на него внимательно, словно выбирал, какую правду дать, и в этом выборе чувствовалась власть.

– Потому что работа есть работа, – сказал он.

– Не ври, – резко ответил Голдштейн.

Бэксон выдержал паузу, и пауза была красноречивее слов: да, он врёт; или нет, он говорит правду – но такую правду, которая не объясняет сути.

– Ты думаешь, мне было важно, чья подпись в договоре? – продолжил он. – Мне было важно, кто будет в зале.

Голдштейн побледнел. Он это почувствовал по тому, как кожа на лице стала чужой, холодной. Он заставил себя говорить ровнее.

– Значит, это месть, – произнёс он.

Бэксон улыбнулся чуть шире, и это была первая улыбка, в которой появилась тень удовольствия.

– Ты любишь простые слова, – сказал он. – “Месть” – удобное слово. Оно всё объясняет и ничего не раскрывает.

– Тогда что? – спросил Голдштейн, и этот вопрос был уже не юридическим, а человеческим, потому что он хотел понять, где границы, а границы исчезали.

Бэксон посмотрел на него так, будто ответ уже давно дан, только Голдштейн не услышал.

– Ты должен был остановиться раньше, – сказал он. – Но ты не остановился. Ты всегда шёл дальше. И ты всегда думал, что дальше – значит лучше.

Голдштейн попытался вспомнить конкретику: где “раньше”, что “остановиться”, когда “всегда”. Но Бэксон говорил не о фактах, он говорил о боли, а боль редко привязана к одной дате.

– Ты говоришь загадками, – сказал Голдштейн.

– Ты просто не хочешь помнить, – ответил Бэксон.

Слова повисли в коридоре. Лев машинально перевёл взгляд на камеру, потом на них. Он не понимал контекста, но понимал опасность: когда люди говорят “помнить” и “не хочешь”, всё может закончиться резким движением. Он сдвинулся на полшага так, чтобы в случае чего оказаться ближе, но не вмешиваться заранее.

Голдштейн сделал ещё одну попытку взять разговор в рамку, где он сильнее:

– Я требую, чтобы ты покинул площадку. Сейчас.

Бэксон посмотрел на него спокойно.

– Требуй, – сказал он. – Только ты же знаешь: требование без механизма – это просто звук.

Голдштейн почувствовал, как его губы дрогнули. Он почти сорвался на крик, но в последнюю секунду удержался и сделал то, что делал много раз в переговорах, когда понимал: продолжение разговора только ухудшит позицию. Он обрезал.

– Это закончится плохо, – произнёс он.

Бэксон наклонил голову, будто соглашаясь.

– Всё заканчивается плохо, если заканчивается, – сказал он. – А иногда оно просто остаётся.

Голдштейн резко выдохнул, развернулся и пошёл прочь. И именно в этот момент камера зафиксировала то, что позже станет важным не меньше слов: он ушёл первым. Он, руководитель, который “требует”, ушёл, не добившись согласия. Для человека, не знающего контекста, это выглядело как поражение.

Лев отступил, пропуская его, и услышал обрывок фразы – не смысл, а интонацию. Интонации охранники запоминают лучше слов. Голдштейн прошёл мимо него, и Лев заметил, что у руководителя дрожит рука, когда он поправляет манжету. Дрожь была почти незаметной, но именно такие вещи потом всплывают в памяти, как неприятная правда: “он нервничал”.

Когда Голдштейн ушёл, Бэксон ещё несколько секунд стоял в дверях, будто смотрел ему вслед, хотя на самом деле, возможно, смотрел в камеру. Затем он медленно закрыл дверь гримёрки. Щёлкнул замок. Звук был ровным, без спешки.

А внизу праздник продолжался, как будто в мире нет коридоров, где нет аплодисментов.

Голдштейн спустился в зал уже с лицом, которое снова принадлежало роли. Он улыбнулся кому-то, кивнул, поднял бокал, произнёс пару фраз – правильных, лёгких, как будто внутри у него не было ни злости, ни тревоги. Он сделал это мастерски, потому что мастерство – единственное, что спасает людей, когда их внутренний мир рушится в неположенном месте.

Марина увидела его сразу и попыталась подойти, но он едва заметно качнул головой: “не сейчас”. Она послушалась, потому что понимала: разговор с руководителем на глазах у гостей – всегда плохая идея, особенно если у руководителя в глазах стоит что-то тёмное.

Серебренников подошёл позже, когда нашёл момент, чтобы выглядеть “случайно”.

– Ты говорил с ним, – сказал Игнатий негромко, и это прозвучало как утверждение.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Где? – уточнил Серебренников.

– В коридоре.

Серебренников чуть прищурился.

– С камерами, – добавил он уже без вопроса.

Голдштейн кивнул.

– Тогда, – сказал Серебренников, – поздравляю. У тебя теперь есть сцена, которую можно пересматривать бесконечно.

Голдштейн посмотрел на него с раздражением.

– Сейчас не время для иронии, – произнёс он.

– Это не ирония, – спокойно ответил Серебренников. – Это прогноз.

Мосенз, возникший рядом, не спросил, о чём разговор. Он сразу спросил иначе – практично:

– Он адекватен?

Голдштейн хотел ответить: “нет”, хотел сказать: “он пришёл уничтожить”, хотел сказать многое. Но сказал только:

– Он настроен.

Мосенз коротко кивнул.

– Тогда держим на контроле, – произнёс он.

И в этой фразе чувствовалась привычка решать проблемы методами, которые не обсуждают на сцене.

Голдштейн снова посмотрел на сцену. Бэксон уже готовился к следующему номеру в своём блоке, шутил, улыбался, играл с залом так, что люди чувствовали себя избранными – “он выступает для нас”. И именно эта любовь сотрудников к артисту делала положение Голдштейна особенно неприятным: запретить – значит выглядеть тираном; позволить – значит терпеть присутствие человека, который пришёл не ради музыки.

Голдштейн понимал, что теперь каждый его шаг – под наблюдением не только камер, но и человеческой интерпретации. Любая резкость будет раздутой, любая слабость – замеченной, любое молчание – истолкованным. В юридической фирме интерпретация – почти профессия, и сегодня она работала против него.

В комнате охраны тем временем запись уже легла в архив. Сотрудник, который отвечал за системы, отметил время: “конфликт у гримёрки”. Он не знал, что в будущем эта отметка станет одной из главных точек на карте ночи, что к ней будут возвращаться снова и снова, что каждое слово будут разбирать, а каждую паузу – трактовать.

Пока же это была просто сцена, которую камера зафиксировала без эмоций.

Коридор, где нет аплодисментов, сделал своё дело: он принял чужую злость, чужую холодную уверенность и превратил их в факт.

А факты, как знал каждый человек в этом здании, иногда убивают точнее, чем люди.

Глава 6. Хит, который просят как молитву

Есть песни, которые слушают, потому что они хорошо сделаны; есть песни, которые слушают, потому что они совпали со временем; а есть песни, которые люди произносят про себя, как заклинание, – не из любви к музыке, а из надежды, что правильные слова способны хоть на минуту собрать мир обратно, если он расползается по швам. Хит Майкла Бэксона, тот самый, который за последние недели поселился в офисных коридорах и в чужих наушниках, принадлежал к последней категории: он не был великой поэзией, не был сложной композицией, не был “проверкой вкуса”, – он был простым, липким, ярким, и в этой простоте звучало то, что людям в декабре кажется спасением: “мы ещё живы, мы ещё можем радоваться”.

И поэтому зал просил его не как номер в программе, а как подтверждение, что праздник настоящий.

После коридора, где нет аплодисментов, Голдштейн вернулся в общую реальность так, словно ему пришлось вновь надеть костюм не на тело, а на лицо. Он шёл по залу спокойно, он кивал, улыбался, отвечал на чужие реплики, и даже принимал чьи-то поздравления, будто не видел несколько минут назад человека, которого когда-то знал слишком хорошо и который теперь смотрел на него изнутри его же праздника. В людях его круга есть особое мастерство – не показывать то, что кипит, и сегодня это мастерство было не достоинством, а необходимостью, потому что вокруг были клиенты, коллеги, партнёры, и каждый из них, пусть даже на уровне подсознания, чувствовал: у руководителя не должно быть дрожи.

Марина наблюдала за ним из бокового прохода, отмечая мельчайшие изменения: чуть более жёсткий угол улыбки, чуть более короткие ответы, будто он экономит воздух, чтобы не сорваться. Она могла бы подойти, могла бы спросить, могла бы попытаться сгладить, но Марина слишком хорошо понимала природу таких моментов: если руководитель держится за контроль, не нужно тянуть у него этот контроль из рук словами. Слова – опасный инструмент, особенно в помещении, где у каждого в кармане камера, а у многих – привычка пересказывать увиденное так, будто это было свидание с судьбой.

Серебренников стоял чуть в стороне и смотрел на сцену, а точнее – на зал, на реакцию зала, потому что сцена сама по себе всегда вторична: важно не то, что звучит, а то, что люди готовы из этого вынести. Он видел, как сотрудники фирмы, которые днём умеют спорить о рисках и последствиях, теперь стоят с поднятыми телефонами и глазами, в которых светится чистая детская радость. Он видел, как клиенты, привыкшие держать себя, всё равно улыбаются шире, чем планировали, потому что иногда хочется быть не рациональным, а обычным.

Мосенз, наоборот, смотрел не на эмоции, а на движение: где сгущается толпа, как плотность у сцены меняет маршруты официантов, какие проходы перекрываются людьми, которые хотят быть ближе. Он видел, как охрана перестраивается, незаметно расширяя коридор для служебных перемещений, и как Лев, выполняя свою работу, остаётся в нужном месте – не бросаясь в глаза, но фиксируя всё важное в своей памяти, которая, как ни странно, работала у него точнее камеры: камера запоминает, но не понимает; охранник понимает, даже когда не хочет.

На сцене Бэксон стоял под светом так, будто свет принадлежит ему по праву. Он говорил с залом коротко, уверенно, не тратя лишних фраз, которые не несут пользы. Он улыбался – и улыбка была правильной, не слишком интимной, не слишком далёкой, она давала ощущение: “я с вами”, хотя на самом деле артист всегда немного не “с вами”, он всегда на расстоянии, иначе толпа перестаёт быть толпой, а превращается в сотню отдельных людей, и это опасно.

– Ещё! – кричали из первых рядов.

– Хит! – кричали другие, и слово “хит” звучало почти требовательно, как будто это не просьба, а право.

Бэксон поднял ладонь, заставляя зал стихнуть на секунду, и в этой секунде стало слышно, как в помещении дышит сотня людей сразу – общее дыхание, общее ожидание. Он смотрел поверх голов, туда, где, как он знал, находятся партнёры, и хотя большинство зрителей не заметило бы этого взгляда, Голдштейн заметил. Он заметил, потому что искал угрозу, а угрозу всегда находят те, кто её боится.

Бэксон сказал несколько слов о том, что Новый год – время, когда хочется верить, что всё можно начать заново, и слова эти были настолько общими, что не могли задеть никого, но при этом попадали в зал, потому что общие слова иногда попадают точнее частных: каждый слышит в них своё. Затем он сделал знак музыкантам или техникам – незаметный жест, которым управляют темпом, – и первые аккорды хита прозвучали вновь.

И зал взорвался.

Взрыв был не грубым, не агрессивным – он был восторженным, почти благодарным, как будто люди получили не музыкальный номер, а подарок, которого им не хватало. Телефоны поднялись выше. Кто-то подпрыгивал, кто-то подпевал с самого начала, хотя слова, строго говоря, ещё не начались. Женщина в строгом платье, которая весь вечер держалась так, будто ей нельзя терять достоинство, вдруг улыбнулась широко и открыто, и её сосед, мужчина с лицом человека, привыкшего говорить “давайте по пунктам”, тоже улыбнулся – и в этой улыбке было признание: “да, это работает”.

Для сотрудников фирмы, которые жили в напряжении дедлайнов, в постоянных письмах и в привычке быть сильными, эта песня стала редкой возможностью не быть компетентными. Они пели громко, иногда не попадая в ритм, иногда сбиваясь, но в этой неидеальности было то, что на корпоративах ценится выше всего: ощущение общности, которое в офисе обычно размыто и заменено задачами.

Голдштейн стоял чуть дальше от сцены, между двумя группами людей, и заставлял себя не реагировать. Он держал бокал, но не пил. Он кивал в ответ на реплики, но не слышал половины слов, потому что в голове у него всё ещё звучали фразы из коридора. Он смотрел на зал и понимал одну простую вещь: сейчас Бэксон находится в абсолютном выигрыше, потому что любовь толпы – это защита, и неважно, заслуженная она или нет. Любовь толпы делает человека недосягаемым, и если ты попытаешься его остановить, толпа решит, что ты враг. А руководитель не может позволить себе стать врагом своим сотрудникам в ночь, когда он должен быть символом стабильности.

Серебренников подошёл к нему, как будто просто оказался рядом.

– Они действительно его ждали, – произнёс он вполголоса.

Голдштейн не ответил сразу. Он смотрел на сцену так, будто пытался разглядеть за светом истинное лицо.

– Они ждали песню, – сказал он наконец. – Не его.

Серебренников едва заметно качнул головой.

– Толпа не различает, – ответил он спокойно. – Толпа любит образ. А образ у него сейчас сильнее твоего раздражения.

Эта фраза была не утешением и не упрёком – она была диагнозом. Голдштейн понял: партнёр уже мысленно расставляет точки риска, и главный риск здесь – не личный конфликт, а публичный эффект. Для Серебренникова любое событие имеет две версии: фактическую и репутационную. И репутационная версия часто важнее, потому что она живёт дольше.

Мосенз, появившись рядом с другой стороны, не стал обсуждать эмоции. Он спросил коротко, по делу:

– Где он после блока?

Марина, которая подошла как раз в этот момент, ответила чуть быстрее, чем Голдштейн успел открыть рот:

– В гримёрку. Потом – переход на другую площадку. По таймингу.

Мосенз кивнул, и этот кивок был похож на команду, адресованную невидимым людям охраны: “держим маршрут”.

– Пусть держат коридор, – сказал он негромко. – Без толпы. Без лишних лиц.

Марина кивнула снова, и, хотя она не любила, когда в её организацию вмешиваются, она понимала: сегодня вмешательство неизбежно, потому что на кону не просто вечер, а ощущение безопасности.

В комнате охраны, где свет был ещё холоднее, чем в служебных коридорах, на мониторах пульсировала картинка: зал, сцена, крупный план артиста, коридоры, лифты, лестницы. Сотрудник, отвечавший за систему, отмечал события по времени, как будто составлял протокол: “выход артиста”, “пик толпы”, “перемещение партнёров”, “служебная зона”. Это делалось не для красоты: в этой фирме любили фиксировать всё, потому что фиксированное легче защищать.

Лев, сидевший ближе к одному из экранов, смотрел не на сцену, а на коридор гримёрок. Он видел дверь №7 в статичном кадре, видел пустоту, видел редкие проходы сотрудников технической службы. И именно эта пустота казалась ему неестественной: праздник предполагает хаос, а хаос предполагает движение. А здесь было слишком спокойно. Слишком ровно. Как будто кто-то заранее не хотел, чтобы по этому коридору ходило много людей.

На сцене Бэксон пел, и, если бы кто-то не знал его историю, можно было бы подумать, что он счастлив. Он двигался свободно, голос звучал уверенно, паузы были выверены. Он умел работать с толпой так, что каждый человек чувствовал себя частью общего “мы”. А толпа отвечала тем, чего артист ждёт всегда: вниманием. Внимание – это валюта. Внимание – это власть.

В припеве зал поднялся громче, чем музыка. Люди выкрикивали слова, и в этих словах было что-то похожее на просьбу о спасении, хотя речь шла всего лишь о мелодии и рифмах. Просьба о спасении всегда маскируется под простые вещи: “ещё один куплет”, “ещё один тост”, “ещё один шанс”.

Голдштейн поймал себя на том, что сжимает бокал сильнее, чем нужно. Он разжал пальцы, не желая, чтобы кто-то заметил напряжение, и сделал шаг в сторону, будто хотел уйти в тень. Но тень в зале была условной: везде светились лица, везде смеялись глаза, и любая попытка “исчезнуть” выглядела бы подозрительно.

Он подумал о том, что разговор в коридоре уже записан. Он подумал о том, что эта запись в случае чего будет всплывать снова и снова, и люди будут смотреть на неё без контекста, без прошлого, без нюансов – лишь с желанием найти простую причину. А простая причина почти всегда выглядит так: “он был зол”, “он угрожал”, “он хотел остановить”.

И вдруг он понял, что самое опасное в сегодняшнем вечере – не то, что Бэксон поёт, а то, что Бэксон заставляет его выглядеть так, будто он боится. Боится не артиста – боится реакции. Боится того, как это будет выглядеть. Боится самого механизма публичности, который он обычно умеет использовать, а теперь этот механизм, как капкан, сработал на него.

Музыка подошла к кульминации, и Бэксон, как опытный артист, дал залу сделать то, что зал любит больше всего: спеть за него. Он убрал микрофон чуть в сторону, улыбнулся, и зал, как один организм, выкрикнул припев. Для зрителей это было счастьем, для камер – моментом, для протокола – “совместное исполнение”. Для Голдштейна – очередным подтверждением, что остановить это нельзя без разрушений.

Когда песня закончилась, аплодисменты были такими, что казалось – стены дрожат. Кто-то свистел, кто-то кричал “браво”, кто-то стучал по столу, и весь зал на несколько секунд стал не юридической фирмой, а клубом людей, которые забыли о статусе.

Бэксон поклонился – красиво, точно, словно отмеряя угол наклона, – и поднял руку, благодарно принимая шум. Он сказал пару фраз о том, что рад быть здесь, что желает всем нового года без тяжести, и голос его был тёплым, почти доверительным. Но Голдштейн, стоявший в толпе, слышал не тепло. Он слышал контроль. Он слышал человека, который умеет управлять залом так же, как юрист умеет управлять залом суда: темпом, паузой, вниманием.

Ведущий подскочил к нему на сцене, сказал что-то восторженное, зал снова рассмеялся, и Бэксон снова улыбнулся. Всё выглядело идеально. Настолько идеально, что Марина, наблюдая из бокового прохода, вдруг почувствовала странное неприятное ощущение: будто идеальность – не признак удачи, а признак того, что кто-то слишком тщательно готовился.

Она посмотрела на часы. Тайминг шёл. После этого блока Бэксон должен был уйти в гримёрку, переодеться, перевести дыхание – и потом, согласно расписанию, переместиться на другую площадку для следующего выхода. Это было обычным. Это было логичным. Это было безопасным.

Если бы не одно “но”: её внутреннее чувство говорило, что сегодня обычное и логичное может стать декорацией.

Ведущий объявил короткий перерыв, музыка в фоне снова стала мягче, и люди начали расходиться: кто-то к бару, кто-то к столам, кто-то – к знакомым, чтобы обсудить увиденное. Толпа у сцены разомкнулась, как вода, когда в неё бросают камень, и охрана тут же воспользовалась этим, выстраивая коридор для служебного прохода.

Бэксон сделал шаг назад, к кулисам, и на секунду его лицо перестало быть сценическим. Он не смотрел на зал; он смотрел в сторону – туда, где начинался служебный коридор. В этот момент он выглядел не артистом, а человеком, который отмечает в уме следующую точку маршрута.

Он ушёл за кулисы так, будто в этом уходе нет ничего особенного. Техники двинулись за ним, ведущий продолжал шутить, зал продолжал жить. Но Голдштейн, который слишком хорошо знал, как иногда меняется воздух перед бедой, почувствовал, что этот уход – как закрывающаяся за спиной дверь: тихо, ровно, без суеты, и потому опасно.

Потому что хит, который просят как молитву, всегда заканчивается тишиной на вдохе – и именно в эту тишину чаще всего входит то, что никто не просил.

Глава 7. Дверь за спиной

Когда номер заканчивается и сцена отпускает артиста, в мире всегда наступает короткая, почти незаметная смена давления, словно воздух, который только что держался на крике и аплодисментах, вдруг вспоминает о своей настоящей природе и снова становится просто воздухом – холоднее, суше, тяжелее. Публика ещё продолжает жить на инерции восторга, и в её лицах ещё дрожит отражение софитов, но за кулисами уже начинается другая реальность, где звук приглушён, свет ровен, а шаги людей звучат не как часть танца, а как работа. И в этой второй реальности всякий, кто умеет смотреть, видит то, что на сцене прячется: усталость, расчёт, дисциплину, иногда – странное спокойствие, которое не объясняется ни успехом, ни опытом.

Бэксон сошёл со сцены так, будто сходил не с вершины, а с лестницы, заранее известной по количеству ступеней. Он не торопился, но и не задерживался; он не позволял, чтобы рукопожатия, комплименты, просьбы “ещё один куплет” или “сфотографироваться” прилипли к нему как обязательства. Он кивнул ведущему, принял бутылку воды от техника, коротко улыбнулся тем, кто стоял у кулис и считал своим долгом выглядеть дружелюбно, и пошёл в сторону служебного коридора, где уже ждали не аплодисменты, а двери.

За кулисами, в промежутке между сценой и коридором, было тесно от предметов и обязанностей. Здесь стояли стойки для микрофонов, лежали упакованные в чехлы инструменты, на столике у стены рядком лежали запасные батарейки и рулоны изоленты – маленькие, незаметные вещи, которые держат на себе всю эту видимую красоту. Техники говорили короткими фразами, переговаривались через гарнитуры, проверяли списки, и даже их движения были экономны: ни лишнего жеста, ни лишней секунды, потому что секунды в таких местах стоят не меньше, чем деньги.

Координатор площадки – тот самый молодой мужчина с гарнитурой и усталыми глазами – вышел к Бэксону навстречу, как выходят к человеку, который сегодня важнее любого другого пункта программы.

– Всё отлично, – сказал он, стараясь держать тон праздничным, но слово “отлично” у него прозвучало как отметка в таблице.

Бэксон кивнул.

– Тайминг держим? – спросил он спокойно.

– Да. Сейчас у вас пауза. Потом – переход на другую площадку. Машина наготове, – быстро перечислил координатор, словно боялся, что если не перечислит, всё начнёт разваливаться.

– Не надо машины, – ответил Бэксон.

Координатор моргнул.

– Как… простите?

– Я сам дойду, – сказал Бэксон. – У меня тут переодеться и дальше.

Координатор хотел возразить – не из упрямства, а потому что так принято: артиста сопровождают, артиста ведут, артисту не дают растворяться в коридорах. Но Бэксон сказал это таким тоном, что возражение выглядело бы не заботой, а спором.

– Хорошо, – выдавил координатор. И всё же добавил, уже почти автоматически: – Если что – вы на связи?

Бэксон поднял телефон, будто показывая: он существует.

– На связи, – произнёс он, и это прозвучало без обещания.

Марина стояла у бокового прохода и наблюдала, как артист уходит. Её роль на этой площадке была похожа на роль дирижёра, который не выходит к публике, но держит на себе весь ритм: она видела, где возникает пробка из людей, где официанты начинают путаться, где техникам нужен коридор, где ведущий слишком увлекается и рискует выбиться из плана. И теперь, когда Бэксон уходил за кулисы, она увидела ещё одну вещь – то, чего не видела публика: отсутствие вокруг него привычной свиты.

Ни директора, который бы говорил “пять минут”, ни гримёра с коробкой кисточек, ни администратора, который бы следил за документами и деньгами, ни охранника, который бы инстинктивно отсеивал лишние взгляды. Только он сам, его сумка и его ровная походка.

Марина не любила странностей, потому что странности редко бывают без последствий. Она подошла чуть ближе, догоняя его уже в служебной зоне, и спросила так, будто уточняла техническую деталь:

– Вам точно не нужен сопровождающий?

Бэксон обернулся, и на секунду на его лице появилась та самая сценическая вежливость – аккуратная, как подпись.

– Спасибо, – сказал он. – Не нужен.

Марина выдержала паузу, надеясь, что он добавит хотя бы одну лишнюю фразу, которая объяснит, почему он так уверен в одиночестве. Но он не добавил. И Марина поняла: сегодня объяснений будет мало.

Она вернулась к своему посту у прохода, а Бэксон ушёл дальше, туда, где коридор становился уже и тише. За его спиной дверь в кулисную зону закрылась мягко, без хлопка, и этот звук оказался неожиданно громким в общем приглушённом пространстве – словно кто-то поставил точку.

Лев, охранник, встретил его взглядом на повороте. Лев стоял не там, где видно всем, а там, где его присутствие делает порядок возможным. Он держал руки спокойно, но глаза у него работали, как у человека, который всю жизнь замечает не эмоции, а причины эмоций.

– Добрый вечер, – сказал Лев, и его голос был нейтральным.

– Добрый, – ответил Бэксон.

Лев чуть наклонил голову в сторону коридора, обозначая маршрут.

– Гримёрки – туда.

Бэксон кивнул, как будто и без него знал, куда идти.

Лев заметил одну вещь, которая показалась мелкой, но странной: Бэксон не спросил “какая гримёрка”, не уточнил “где именно”, не оглянулся, не попросил “проводите”. Он двигался так, будто уже был здесь, будто этот коридор – знакомый.

Лев не верил в мистику, но верил в опыт. А опыт говорил: когда человек ведёт себя так, будто он не гость, значит, у него есть причина.

В комнате охраны на мониторах сменялись кадры. Один экран показывал зал, где люди ещё обсуждали выступление и смеялись, другой – кулисы, третий – коридор гримёрок. На третьем Бэксон появился как тёмная фигура в ровном свете, прошёл по коридору и исчез за дверью. Сотрудник охраны отметил время. Привычка, как и у Льва: время – это скелет любой истории.

Голдштейн, тем временем, оставался в зале. Он пытался вести себя так, будто вечер наконец вернулся в норму, но “норма” для него уже сместилась. Когда человек видит в одном помещении два мира – мир праздника и мир угрозы, – он перестаёт верить в простоту. И Голдштейн перестал. Он улыбался, говорил, поднимал бокал, но внутри у него шёл тихий пересчёт: где этот человек сейчас, куда он пойдёт, с кем он может столкнуться, что он может сделать. Не потому, что Голдштейн считал Бэксона преступником. Нет. Он считал Бэксона намерением.

Серебренников подошёл к нему, как подходит партнёр в момент, когда неуместно быть драматичным.

– Он ушёл со сцены? – спросил Игнатий негромко.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Один? – уточнил Серебренников, словно речь шла о документе, где важна каждая запятая.

Голдштейн кивнул.

– Да. Один.

Серебренников слегка сжал губы – не от эмоции, а от мысли.

– Это неудобно, – произнёс он. – Один – значит, никто не подтвердит его путь, кроме камер.

Голдштейн посмотрел на него резко.

– Ты уже строишь версии? – спросил он.

Серебренников не обиделся. Он отвечал так же ровно:

– Я всегда строю версии. Мы юристы. Мы живём версиями.

Голдштейн ничего не сказал, но внутри у него что-то отозвалось неприятным эхом: “мы живём версиями”. Он подумал, что Бэксон тоже когда-то жил версиями. А значит, он понимает этот язык не хуже.

Мосенз, возникший рядом, бросил короткий взгляд на зал и на служебные проходы.

– Я попросил охрану держать коридоры, – сказал он. – Без толпы. Чтобы он спокойно прошёл и спокойно ушёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.