# Судьба по договоренности

Эмма Смитх

Судьба по договоренности

Главный герой, Мурад Умаров, – влиятельный и грозный человек, которого все боятся и уважают. Его жесткие убеждения о роли мужчин и женщин в обществе ставят под сомнение права девушек, которые, по его мнению, должны подчиняться традициям.

Судьба сводит его с Инессой Кадировой, невинной 18-летней девушкой, обещанной ему по договоренности между семьями. Инесса, выросшая в условиях строгих норм, должна принять свою судьбу, несмотря на то, что её мечты о свободе и самостоятельности подавлены. Между ними разгорается конфликт: Мурад, представляющий разрушительную силу традиций, и Инесса, олицетворяющая надежду на исцеление и перемены.

Их отношения становятся ареной для глубоких размышлений о любви, свободе выбора и силе характера. Как изменится жизнь обоих, когда их взгляды на мир столкнутся? Сможет ли Инесса найти способ изменить судьбу, или Мурад останется верен своим убеждениям?

## Глава 1


Глава 1. Инесса


– Папа… нет… прошу тебя. – голос сорвался на хрип, будто я проглотила наждачную бумагу. – Не отдавай меня ему. Не отдавай меня замуж за этого… зверя. Отец, умоляю.


Слова упали на ковёр в гостиной, как капли воды на раскалённый камень – шипнули и исчезли. В доме пахло крепким чаем, горелым сахаром и чем-то ещё: пылью старых стен, сухими травами, что мать развешивала в кладовке, чтобы «не цеплялась дурная болезнь».


Отец стоял у окна. Снаружи – зимняя, пустая улица: серый забор, голые ветви абрикоса, узкая дорога, по которой редко проезжали машины. Дом наш был словно крепость: высокий забор, железные ворота, двор, где каждому шагу назначена цена – женскому шагу особенно.


Отец медленно повернулся. На лице – не гнев даже, а камень: тяжёлый, привычный, выработанный годами. Он смотрел так, будто я не дочь, а ошибка в счёте.


– Ты много говоришь, Инесса, – произнёс он негромко. И это было хуже крика.


Я шагнула к нему, сжимая в пальцах край своего платка. Не платок даже – тонкая вуаль, которую я иногда накидывала, когда выходила во двор. Я не носила хиджаб постоянно – и это было отдельным поводом для вечных упрёков.


– Я хочу учиться, – сказала я быстрее, пока дыхание не оборвалось. – Я поступлю. Я уже подала документы. Папа, я… я буду работать, я буду помогать вам, маме… Я не хочу—


Его рука поднялась так быстро, что я даже не успела закрыть лицо.


Пощёчина ударила в щёку огнём. Голова дёрнулась, во рту появился металлический вкус. Я пошатнулась, но удержалась – не от силы, а от страха упасть: упадёшь – он решит, что победил.


– Ты будешь там, где я сказал, – отрезал отец. – В доме мужа. А твоя учёба… – он усмехнулся, и этот звук был как нож по стеклу. – Учёба не кормит женщину. Женщину кормит муж. И честь семьи.


Я прижала ладонь к щеке, чувствуя, как кожа наливается жаром.


– Честь? – прошептала я. – А разве честь – продавать дочь?


Слова вырвались сами. Я не хотела. Не здесь. Не сейчас. Но в груди уже стоял ком: страх, обида и что-то горькое, давнее, что копилось годами. В детстве я думала, что отец суров, потому что «так надо». Потом поняла: ему просто удобно, когда я молчу.


Отец шагнул ко мне вплотную. От него пахло табаком и холодом улицы.


– Ты хочешь спорить? – тихо спросил он. – Ты хочешь, чтобы люди услышали, как ты говоришь?


Слово «люди» прозвучало как приговор. Здесь «люди» – это соседи, родственники, знакомые знакомых. «Люди» – это сплетни, которые уничтожают быстрее огня. «Люди» – это то, перед чем в нашем дворе кланяются чаще, чем перед Богом.


– Я не спорю… – выдавила я. – Я прошу.


Отец схватил меня за волосы. Боль ударила в голову, в глаза. Он наклонил меня, заставляя смотреть снизу вверх.


– Ты выйдешь за него замуж. – Его голос стал громче, и из соседней комнаты послышался шорох: кто-то прислушивался. – Он будет твоим мужем. Ты принесёшь ему наследника. Ты меня поняла?


– Папа… – я захлебнулась слезами. – Я не знаю его. Я видела его два раза. Он—


– Замолчи!


Он толкнул меня так, что я упала на ковёр, ударившись локтем. На секунду перед глазами поплыла чёрная пыль, будто кто-то тряхнул старое одеяло.


Из дверного проёма показался брат – Аслан. Высокий, с теми же тёмными глазами, что у отца, но взгляд – другой: у отца камень, у брата – злая молодая сталь. На нём была домашняя одежда, но ворот рубашки застёгнут под горло, как будто даже дома он играет в хозяина жизни.


Он посмотрел на меня и… плюнул в сторону.


– Прекрати, Инесса. – Голос у него был резкий, как удар ремнём. – Ты не имеешь права на учебу.


– Я не прошу у вас “права”, – всхлипнула я. – Я прошу у вас человечности.


Он рассмеялся – коротко и неприятно.


– Слова из книжек, да? – Аслан подошёл к столу, где лежали мои тетради, учебники, толстая папка с документами. – Твои “мечты”.


И прежде чем я успела подняться, он сгреб всё в охапку и швырнул на пол. Бумаги разлетелись, как испуганные птицы. В углу упала фотография: я в школьной форме, диплом на олимпиаде. Мама тогда улыбалась – тайно, чтобы отец не заметил.


– Не трогай! – я рванулась к книгам.


Отец перехватил меня за руку и швырнул обратно.


– Сиди! – приказал он.


Аслан достал из кармана зажигалку – у него всегда была эта привычка, как знак взрослости. Щёлкнул. Пламя загорелось маленьким языком.


– Нет… – прошептала я, и от этого “нет” внутри что-то оборвалось.


Он поднёс огонь к бумаге.


Сначала загорелся угол тетради. Потом листы. Потом обложка книги, которую я читала ночами под одеялом – чтобы отец не увидел свет. Пламя быстро побежало по страницам, пожирая слова, формулы, мысли, моё маленькое “будущее”.


Запах горелой бумаги смешался с запахом чая. Как будто дом сам смеялся надо мной: «вот твоя жизнь – кипящий чай и пепел».


Мама стояла в дверях. Она не заходила дальше, будто у порога стояла невидимая граница – та, что отделяет женщину от права вмешаться. Глаза у неё были красные, вокруг – синеватые следы старых ударов, которые она всегда прикрывала шарфом и улыбкой.


– Аслан, хватит… – еле слышно сказала она.


Он даже не повернулся.


Отец резко дёрнул плечом:


– Ты молчи. Не учи меня, что делать в моём доме.


Мама опустила голову. Я ненавидела этот момент: когда она опускала голову – как будто соглашалась. Но я знала: это не согласие. Это выживание.


Отец схватил меня за локоть, поднял, почти вынес во двор. Я спотыкалась, ноги подкашивались. Он открыл ворота и вытолкнул меня наружу – на холод, на землю, на мерзлую грязь у обочины.


– Чтоб соседи видели? – прошептала я, не веря. – Ты хочешь..


– Пусть видят, – отрезал он. – Пусть знают, что у меня в доме порядок.


Я упала на колени. Земля была холодной и мокрой. Ворота захлопнулись за моей спиной, будто меня вычеркнули из семьи.


Я слышала из-за ворот – треск огня. Мои книги горели. Моя мечта – вместе с ними.


Я рыдала, глотая воздух, как рыба на берегу. Две недели. Всего две недели – и я стану женой Мурада Умарова.


Когда мне было пятнадцать, я думала: у меня три года, чтобы что-то изменить. Чтобы закончить школу, поступить, уехать, спрятаться в городе среди людей, где никто не знает моего имени и моего рода. Я строила планы, как дом из тонких спичек. Но спички всегда ломаются, если на них наступит мужская нога.


Я знала о Мураде мало – и достаточно.


Его фамилия звучала в нашем районе, как слово “закон”. Его боялись. Его уважали. К нему обращались шёпотом: «Умаров». Говорили, у него дом как крепость, и женщины там как тени. Говорили, у него строгий порядок, и ни одна сестра без его разрешения не выходит на улицу. Говорили многое – и в каждом «говорили» была одна и та же мысль: не спорь.


Я никогда не хотела стать женой такого человека.


За воротами скрипнули шаги. Брат вышел, присел на корточки передо мной – так близко, что я почувствовала запах его одеколона и дыма.


– Я бы побил тебя сейчас за то, что ты рыдаешь, – сказал он спокойно, словно обсуждая погоду. – Но завтра у тебя никах. Не буду портить твоё лицо, дорогая сестра.


Я подняла глаза – и увидела, как он наслаждается моей беспомощностью. В этом было что-то мерзкое, липкое, как грязь на руках.


– Ты же мой брат… – прошептала я.


Он пожал плечами.


– Ты – проблема. А я – мужчина. – Он выпрямился. – Запомни: мужчинам не нужны “мечты” женщин. Им нужны послушные жёны.


И ушёл.


Через минуту ворота снова скрипнули. Мама выбежала ко мне, не оглядываясь. Она присела рядом, укрывая меня своим старым платком, будто могла накрыть им весь мир.


– Джаным… – она прижала меня к себе. Её руки дрожали. – Не плачь. Прошу. Не плачь.


Но чем больше она говорила “не плачь”, тем сильнее я рыдала.


– Мама… я не хочу… – я цеплялась за неё, как ребёнок. – Не хочу выходить за него. Сделай что-нибудь. Умоляю.


Мама закрыла глаза. В уголках морщин блеснули слёзы.


– Инесса… ты же знаешь своего отца. И брата. – тихо сказала она. – Они не разорвут этот брак.


– Значит, меня просто… – я задыхалась. – Меня просто продают?


Мама не ответила сразу. Молчание было хуже слов.


– Они взяли деньги? – спросила я, и внутри всё похолодело.


Она дрогнула, но кивнула. Едва заметно.


Я рассмеялась – глухо, больно, как смеются люди, которым уже нечего терять.


– За сколько? – шепотом. – За сколько меня отдали?


– Не говори так… – мама попыталась закрыть мне рот ладонью. – Не говори…


Я убрала её руку.


– За сколько, мама?


Она посмотрела в сторону ворот – будто боялась, что даже стены услышат.


– За долг… – выдохнула она. – Отец задолжал. И… Мурад помог. – Она сглотнула. – А взамен… попросили тебя.


У меня потемнело в глазах.


– Он… “попросил”? – голос дрожал. – Как будто я вещь.


Мама заплакала сильнее.


– Я просила твоего отца остановиться, – прошептала она. – Я говорила: “Она ещё ребёнок”. Он сказал: “Она женщина, как только у неё началась кровь. Всё.”


Я застыла.


Потом медленно подняла на мать глаза и увидела синяки – не свежие, но глубокие. Сколько раз я делала вид, что не замечаю? Сколько раз она улыбалась мне через боль, чтобы я не боялась?


– Как ты останешься без меня… – прошептала я.


Мама провела пальцами по моим волосам – так нежно, будто извинялась за весь мир.


– Я справлюсь, джаным, – сказала она, но в голосе не было уверенности. – Ты… ты должна выжить там.


Слово “выжить” было страшнее всего. Не “жить”. Не “быть счастливой”. Выжить.


Я посмотрела на небо. Тучи расходились, и между ними проступали звезды – холодные, равнодушные. Где-то вдалеке лаяла собака. В этом лае было больше свободы, чем во всей моей жизни.


– Мама… – я сжала её руку. – А если я сбегу?


Мама вздрогнула.


– Инесса… – она схватила меня за плечи. – Не говори так. Тебя найдут.


– Пусть. – я выдохнула. – Но я не смогу…


Мама посмотрела мне в глаза долго, тяжело. И вдруг шёпотом, так тихо, что я едва разобрала:


– Если ты скажешь это снова… я не смогу сделать вид, что не слышала.


Я замерла.


Это было не “нет”. Это было “я боюсь”. Это было “может быть”.


– Значит, есть шанс? – прошептала я.


Мама отвернулась, будто боялась собственного ответа.


– В доме Умарова есть женщина, – сказала она наконец. – Её зовут Саида. Говорят… она там давно, но она не родня. Она… как управляющая. Строгая. Но иногда помогает девочкам.


– Откуда ты знаешь?


– Женщины на рынке шепчутся, – горько улыбнулась мама. – Мы слышим больше, чем мужчины думают.


Я почувствовала, как внутри впервые за вечер появляется тонкая нитка – не надежды даже, а упрямства.


– Если я попаду туда… – сказала я медленно. – Я найду Саиду.


Мама кивнула, но глаза её снова наполнились слезами.


– Только молчи при них, – прошептала она. – Ради Бога, молчи. Они сломают тебя ещё до свадьбы.


Я поднялась с колен, пошатываясь. За воротами уже стих треск огня – значит, книги сгорели.


У меня остались не книги.


У меня осталась память. Упрямство. И страх.


Но иногда страх – это тоже сила. Он заставляет искать выход.


В этот момент дверь дома открылась. На пороге появился отец, и голос его разрезал ночь:


– Инесса! Домой.


Я посмотрела на мать. Она быстро вытерла слёзы и опустила глаза.


– Идём, – сказала она почти беззвучно. – Идём, джаным.


Я сделала шаг к воротам, и вдруг в голове вспыхнула мысль – странная, как искра в темноте:


Если Мурад не настолько страшен, почему отец боится отказать ему?


Не просто “хочет выгодно выдать”. Боится. Это я почувствовала.


А значит, у Мурада есть то, что держит всех за горло.


И если я узнаю что – возможно, у меня появится хоть какая-то защита

## Глава 2

Глава 2. Мурад


Я сидел в кресле у окна и смотрел, как Амина переминается с ноги на ногу посреди гостиной. Она пыталась держать спину ровно, но руки выдавали её – пальцы теребили край рукава, плечи подрагивали. В доме было тихо, слишком тихо: даже телевизор выключен, даже женщины на кухне притихли, будто воздух боялись потревожить.


Тишина в моём доме – это порядок. А порядок нарушать нельзя.


Я поднялся медленно. Так, чтобы все успели понять: терпение закончилось.


– Я у тебя спрашиваю, Амина: где ты была? – голос у меня не сорвался в крик, он был низким, холодным. Но от такого голоса люди обычно начинают оправдываться ещё до того, как я заканчиваю вопрос.


Амина вздрогнула, будто я ударил её словом. Она опустила глаза.


– Я… я…


– Ты что, забыла как говорить ? – перебил я. – Или решила, что я буду тебя уговаривать?


Она сглотнула.


– Я вышла… на минуту.


– На минуту. – я повторил и усмехнулся. – На минуту куда? Во двор? К воротам? К соседям? К мужикам на улице?


При последнем слове мать тихо втянула воздух. Я краем глаза видел, как напряглись все в комнате.


В гостиной сидели отец, мать, Заира – вторая жена отца, и Нурана, старшая из сестёр. Даже двоюродная тётка, которая приехала «помочь с подготовкой», сидела, как мышь, и не смела поднять глаз.


Амина дрожала сильнее.


– Нет, брат, я… я не


Я резко шагнул к ней, и она отступила, упёршись спиной в стену.


– Не что? – я наклонился чуть ближе. – Думала, если ты девчонка, у тебя есть право делать что хочешь?


Я сам себя считал строгим братом. Даже самым строгим. Но я никогда не поднимал руки на женщин – для меня это табу. Женщин ломают не кулаками. Женщин ломают тем, что они начинают бояться даже собственных мыслей. Это чище. Тише. Надёжнее.


– Ты мне ответишь или нет?! – на этот раз я повысил голос, чтобы звук ударил о стены и вернулся эхом.


Амина вздрогнула, и слёзы выступили на глазах, но она всё равно попыталась говорить:


– Прости, брат… я… я не хотела…


– Я не спрашивал, чего ты хотела. Я спросил – где ты была.


Мать поднялась со своего места слишком быстро, будто боялась, что Амина сейчас скажет что-то лишнее.


– Мурад, – тихо сказала она. – Я её попросила. Ей стало душно. Она вышла освежиться.


Я медленно повернул голову к матери. В её голосе была попытка защитить, но глаза просили меня остановиться. Мать давно научилась: не спорить, а умолять взглядом.


– Вы у меня разрешения спросили, прежде чем её отправить? – я смотрел на мать, но говорил так, чтобы слышали все.


– Она… она рядом была… – мать сглотнула.


– Рядом – это не ответ. – я резко бросил. – Здесь никто не «рядом». Здесь каждый шаг – под контролем.


Заира – та ещё гадюка – шевельнулась, словно хотела вставить слово, но я только посмотрел на неё, и она тут же опустила глаза в пол.


– Амина, – я снова обратился к сестре. – Смотри на меня.


Она подняла взгляд. Глаза мокрые, испуганные.


– Ещё раз выйдешь без моего ведома – я закрою тебя в комнате и ключ оставлю у себя. Поняла?


Она быстро закивала, как ребёнок.


– Поняла, брат.


– Громче.


– Поняла, брат.


– Ещё раз.


– Поняла! – сорвалось у неё, и слёзы покатились.


Я выпрямился.


– Вот и хорошо. Иди к себе. Умойся. Приведи лицо в порядок. И чтобы я больше не видел истерик.


Амина выбежала из гостиной, стараясь не смотреть ни на кого. Когда дверь закрылась, в комнате стало ещё тише.


Отец кашлянул, будто хотел разрядить воздух.


– Мурад… она же не специально. – сказал он осторожно. – Не будь так строг.


Я повернулся к нему.


Джамал Умаров. Мой отец. В городе его называют добрым человеком, «правильным», «справедливым». Он умеет улыбаться так, что люди верят, будто он святой. И это работает. Но дома улыбка исчезает. Дома остаётся усталость и привычка, что всё решают мужчины.


– Отец, – сказал я холодно. – Ты хочешь, чтобы её завтра обсуждали на рынке? Ты хочешь, чтобы кто-то сказал: «У Умарова девушки гуляют, где хотят»?


Отец помолчал. Он всегда молчит, когда понимает, что я прав по их правилам.


– Нет, – выдохнул он.


– Тогда не учи меня, как держать дом, – отрезал я.


Я прошёлся по комнате, не спеша. Этот дом строили не для тепла. Этот дом строили для власти. В каждом углу здесь есть место моему слову.


Мой взгляд упал на Нурану. Она сидела чуть в стороне, и пальцы её нервно поправляли платок. Она не хотела его носить. Я это знал. Но при мне носили все – потому что знали: мне достаточно одного взгляда, чтобы в доме наступила такая тишина, что слышно, как дышат стены.


– Нурана, – сказал я.


Она вздрогнула и подняла голову.


– Да, брат.


– Сегодня к тебе придут свататься. – произнёс я так буднично, будто говорил о погоде. – Подготовьтесь.


Глаза Нураны расширились.


– Сегодня?.. Но… мне никто не сказал.


– Потому что никто не обязан тебе говорить. – я подошёл ближе. – Тебе двадцать два. Тебе уже поздно сидеть в моём доме и думать, что ты хозяйка своей жизни.


Она открыла рот, будто хотела возразить, но тут же закрыла. Умная девочка. Уже знает цену словам.


– Кто… кто сватается? – всё-таки спросила она тихо.


Я улыбнулся – не тепло, а как предупреждение.


– Тот, кто будет держать тебя так же, как я. И это в твоих интересах.


Нурана побледнела.


Заира тут же подскочила, как будто ждала момента показать, что она «исполняет».


– Конечно, Мурад. – сладко сказала она. – Я всё сделаю. Мы подготовим девочку как положено.


Я посмотрел на Заиру, и в её улыбке мелькнуло что-то похожее на страх. Ей не нравилось, когда Нуране плохо.


– Не “девочку”, Заира. – сказал я резко. – Жену. Если сорвёшь мне сватовство – отвечать будешь ты. Поняла?


Заира сглотнула и быстро кивнула.


– Поняла.


– Забери её, – приказал я. – И объясни ей правила. Без слёз. Без цирка. Без “не хочу”.


Заира схватила Нурану за локоть, и та поднялась, будто её подняли не ноги, а чужая рука. Они ушли.


Остались мы с отцом и матерью.


Мать сидела, сложив руки на коленях, словно боялась, что если пошевелится – я снова начну.


– Ты слишком давишь, – тихо сказала она. – Девочки…


– Девочки – это ответственность. – перебил я. – И ответственность не спрашивает, больно ли.


Мать опустила глаза. Я видел, как дрожит её нижняя губа. Но она молчала. Умела.


Я ушёл бы, если бы не мысль о завтрашнем дне.


Завтра никах.


Через две недели свадьба.


Инесса Кадырова станет моей женой.


Я видел её один раз. Она была далеко, но я запомнил: слишком свободные движения, слишком открытый смех, слишком уверенная походка – будто она не понимает, что женщина в нашем мире не имеет права идти так, будто ей не страшно.


Я слышал про неё достаточно. Говорят, красивая. Говорят, упрямая. Говорят, хотела поступать в университет. Говорят, ходит без платка, только вуалью прикрывает голову.


Я ненавижу слово “упрямая”, когда оно про женщину. Упрямство у женщин – это трещина в стене. Сначала маленькая. Потом через неё начинает течь вода. Потом стена рушится, и дом перестаёт быть домом.


А я не допускаю трещин.


Я подошёл к отцу и остановился рядом.


– Сын, – сказал он, и в его голосе вдруг появилась усталость. Настоящая. – К завтрашнему дню нужно купить невесте золото. Так положено.


Я кивнул.


– Отправь Ариза с матерью.


Ариз – мой охранник. Он не задаёт вопросов. Он делает так, как сказано.


– И пусть выберут самое дорогое, – добавил я. – Чтобы все видели: Умаров не торгуется, когда берёт своё.


Отец кивнул.


Мать подняла голову.


– Мурад… а Инесса… – она осеклась.


– Что “Инесса”? – спросил я резко.


– Она… молодая. Ей трудно будет… – мать не договорила.


Я наклонился к матери так, чтобы слышала только она.


– Трудно будет – значит, научится. – сказал я тихо. – Я не беру в дом женщину, чтобы она меня радовала. Я беру её, чтобы она подчинялась. И родила наследника. Остальное – лишнее.


Мать побледнела.


Отец отвёл взгляд. Он никогда не спорит со мной, когда я говорю таким тоном. Потому что сам когда-то хотел, чтобы в доме был мужчина, которого будут бояться. Теперь он получил – и сам боится.


Я пошёл к двери, но остановился на пороге, как будто вспомнил что-то важное.


– И ещё, – сказал я, не оборачиваясь. – Завтра, когда Кадыровы придут, чтобы никто не смел смотреть на неё как на гостью. Она уже моя. Поняли?


– Да, – тихо ответил отец.


Я вышел из гостиной.


В коридоре пахло благовониями – мать всегда зажигала их перед важными событиями. Запах был сладкий, навязчивый, как ложь.


Я остановился у окна, глядя на двор.


Деньги у нас есть. Власть у нас есть. Страх – тоже есть.


Осталось только одно: поставить на место будущую жену.


Потому что я слышал, что Инесса плакала и умоляла отца. Слышал, что она мечтает учиться. Слышал, что она не хочет этого брака.


А я не люблю, когда кто-то не хочет того, что я уже решил.


Завтра она поймёт: мой дом – не место для желаний.


## Глава 3

Глава 3. Мурад


Я стоял у проёма и смотрел, как на плечи Нураны кладут красную вуаль – знак, что её засватали. У нас всё делается просто: ткань, цвет, взгляд мужчины – и судьба женщины уже решена. Ни вопросов. Ни «я не хочу». Ни «подожди».


В комнате – женская половина. Шум приглушённый, будто все разговаривают через страх. За тканевой перегородкой – мужская сторона: там голоса громче, движения свободнее. И мне достаточно одного слова, чтобы весь дом вспомнил, чьё это пространство.


Парень и девушка сидели в разных концах. Так и должно быть. Жениху нельзя слишком близко – пусть знает место. Невесте – тем более. Женщина у нас не сидит рядом с мужчиной, если он не её муж. А мои сёстры – особенно.


Я заметил, как Нурана держит руки на коленях – пальцы сцеплены, костяшки побелели. Она пыталась выглядеть спокойной, но её выдавали глаза: пустые, будто в них что-то выключили.


Я подошёл ближе. Женщины тут же замолчали. Даже тётки, которые минуту назад перешёптывались, разом «вспомнили», что молчание – золото.


Я наклонился к Нуране и сказал так, чтобы слышала только она:


– Улыбнись. Выгляди счастливой, Нурана.


Она чуть дёрнулась, словно её ткнули иглой, и кивнула. Не «да», не «хорошо». Просто кивок. Послушный. Привычный.


– Я сказал – улыбнись, – повторил я уже жёстче, почти шепотом, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.


Её губы дрогнули, попытались изобразить улыбку. И в этот момент по щеке покатилась слеза – одна, медленная, предательская.


Я даже не поморщился.


Я знал: она не хотела замуж за Салиха.


Знал, что ей противно это имя.


Знал, что она мечтала ещё пожить «как человек» – читать, гулять, думать, что у неё есть выбор.


Но мне плевать, о чём она мечтает.


Мечты женщин – это роскошь. В моём доме роскоши только две: деньги и порядок.


Я выпрямился.


– Слёзы оставь на ночь, – сказал я тихо. – Сейчас ты не плачешь. Сейчас ты – будущая жена. Поняла?


Нурана быстро вытерла щёку и снова кивнула.


Я посмотрел на Заиру. Она стояла рядом, довольная, как будто внутри праздновала чужую беду.


– Заира, – сказал я, не повышая голоса.


Она тут же напряглась.


– Да, Мурад?


– Следи за ней. Ещё одна слеза при гостях – и ты сама будешь объяснять Салиху, почему невеста рыдает, как будто её хоронят.


Заира побледнела.


– Конечно… я… я прослежу.


– Не «прослежу», а сделаешь. – Я бросил взгляд на женщин вокруг. – И всем запомнить: сегодня здесь праздник. Кто испортит – пожалеет.


Никто не ответил. Потому что отвечать не нужно. В моём доме «да» звучит только по требованию.


Я развернулся и вышел из женской комнаты. За перегородкой сразу стало шумнее: мужики разговаривали, смеялись, кто-то хлопал по плечу жениха. Мужчины всегда смеются, когда у них праздник. Женщинам смеяться не положено.


Я сел рядом с Амиром – моим близким другом. Мы дружим с детства: дворовые драки, первая кровь на костяшках, первые деньги. Амир другой – в нём больше человечности, иногда даже мягкости. Но он умный: при мне эту мягкость не показывает.


Он наклонился ко мне:


– Ну что, всё по плану?


– У меня всегда всё по плану, – ответил я сухо.


Амир хмыкнул, будто хотел съязвить, но передумал.


– Во сколько у тебя завтра никах? – спросил он, наливая себе чай.


– Под вечер имам придёт, – сказал я. – Чтобы утром невесту подготовили и без суеты.


– Инесса готова? – осторожно уточнил он.


Я посмотрел на него так, что вопрос повис в воздухе.


– Её «готова» меня не интересует. Она придёт – и всё.


Амир отвёл взгляд.


– Ты всё-таки… жёсткий, Мурад.


– Я не жёсткий, – ответил я. – Я нормальный. Это остальные распустились.


К нам подошёл Ибрагим. Мужчина в возрасте, уверенный, с дорогими часами и лицом человека, который привык считать прибыль в голове. Он из тех, кто улыбается ровно настолько, насколько это выгодно.


– Мурад, – сказал он, кивая. – Можно тебя?


Я не встал. Я не двигаюсь, когда меня зовут. Пусть подходят сами.


– Говори.


Ибрагим присел напротив, положил руки на колени, но я видел: он напряжён. Он уважает меня – и боится, как и большинство.


– Я хотел бы узнать, как обстоят дела в компании, – начал он аккуратно. – Последние проекты… сроки… материалы…


– Пока всё хорошо, – отрезал я.


Он улыбнулся.


– Я слышал, вы взяли большой заказ. Жилой комплекс?


– Взяли, – подтвердил я.


– Это серьёзно. Там же разрешения, проверки, конкуренты…


Я наклонился чуть вперёд.


– Ибрагим, – произнёс я спокойно. – Ты пришёл на сватовство или на проверку?


Амир рядом тихо кашлянул, прикрывая улыбку. Мужики вокруг притихли, будто почувствовали, что сейчас будет жёстко.


Ибрагим поднял ладони, будто оправдываясь:


– Нет-нет, Мурад. Я просто… переживаю. Я вложился. Мне важно понимать, что рисков нет.


– Риски есть всегда, – сказал я. – Особенно для тех, кто любит задавать вопросы.


Его улыбка стала натянутой.


– Я… я не это имел в виду.


– А я именно это услышал, – ответил я и медленно поставил чашку на стол. – Слушай внимательно.


Ибрагим кивнул.


– Компания работает. Деньги идут. Люди получают зарплату. Проекты сдаются. А то, как мы решаем вопросы – не твой уровень. Ты вложился – молодец. Хочешь прибыль – получишь. Хочешь безопасность – молчи.


– Конечно, – быстро сказал он. – Я всё понимаю.


Я прищурился.


– Не уверен.


Ибрагим сглотнул.


– Понимаю, Мурад. Я просто хотел… ясности.


– Ясность простая, – сказал я. – Ещё раз услышу, что ты «переживаешь» при людях – мы с тобой сядем отдельно, и я объясню ясность так, что ты больше никогда не захочешь её искать.


В комнате повисло молчание. Даже Амир перестал шевелиться.


Ибрагим поспешил перевести тему:


– Конечно. Кстати… поздравляю с завтрашним никахом. Хороший союз. Кадыровы – достойные.


– Достойные, – коротко подтвердил я. – Поэтому завтра всё должно пройти идеально.


Он кивнул слишком быстро:


– Разумеется. Если нужна помощь…


– Не нужна, – отрезал я. – Твоя помощь – это не мешать.


Ибрагим натянуто улыбнулся и поднялся.


– Я понял.


Он ушёл, а Амир повернулся ко мне:


– Ты его почти съел.


– Он сам пришёл в мою пасть, – сказал я. – Думает, что деньги дают право говорить.


Амир вздохнул.


– Иногда ты перебарщиваешь.


Я посмотрел на него:


– Ты хочешь быть следующим, кто скажет мне это?


Амир поднял руки:


– Нет. Я просто… как друг говорю.


– Тогда как друг слушай, – сказал я тихо. – В нашем мире мягких ломают. Я не ломаюсь.


Он замолчал. Умный.


***

Я остановился на пролёте второго этажа – отсюда видно почти всё. У нас четырёхэтажный дом, огромный особняк. Первый этаж – гигантская гостиная, сейчас разделённая плотной тканью: мужчины отдельно, женщины отдельно. Традиция. Удобная традиция. Она держит женщин на расстоянии и не даёт им думать, что они могут быть «равными».


Сверху я видел, как мать встречает Кадыровых. Она улыбалась гостям, как положено, но я знал – она напряжена. Потому что знает: сегодня я смотрю на каждого, кто войдёт, и запомню каждое движение.


Один за другим заходили мужчины. Потом женщины.


И последней вошла Инесса.


Белое платье сидело на ней правильно – не вызывающе, но красиво. На руках – белые перчатки. Волосы не спрятаны под платок, как должно быть. Но прикрыты белой вуалью, будто она нашла себе компромисс между «я такая современная» и «я уважаю традиции».


Компромиссы я не люблю.


Мать наклонилась и поцеловала её в лоб – показательно, при всех. Инесса чуть замерла, потом сдержанно улыбнулась и шагнула внутрь. Она шла не суетясь. Не опуская плечи. Не ломаясь заранее.


И вот это мне не понравилось.


Она почувствовала мой взгляд. Я видел это: её дыхание на секунду сбилось, пальцы чуть напряглись под перчаткой. И всё равно она подняла глаза наверх.


Наши взгляды встретились.


У неё глаза были спокойные. Слишком спокойные для девушки, которую сегодня выдадут замуж без её желания. Слишком прямой взгляд.


И что-то внутри меня поднялось – как злость, как голод, как желание поставить точку.


Она смотрела на меня ровно две секунды, а потом опустила голову и пошла дальше, на женскую сторону. Но не так, как бегут от страха. А так, как уходят, когда не хотят показывать эмоции.


Я медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, сдерживая усмешку.


– Не переживай, melegim… – прошептал я так, чтобы никто не услышал. – Я не разрушу тебя полностью.


Я чуть наклонился вперёд, будто обращался к ней через пространство.


– Ты подчинишься мне. Как и все в этом доме.


Амир стоял рядом и смотрел вниз.


– Это она? – спросил он.


– Да, – ответил я.


– Красивая.


– Красота – это не достоинство, – сказал я. – Это то, что быстро портится, если не держать в руках.


Амир бросил на меня взгляд.


– Ты говоришь так, будто она вещь.


Я повернул голову.


– В моём доме у каждой вещи есть место. И у каждого человека – тоже.


Амир ничего не ответил.


Я продолжал смотреть на Инессу, пока она не скрылась за тканью перегородки. И только тогда я развернулся и пошёл вниз – медленно, уверенно, как хозяин.


Потому что сегодня всё изменится.


сегодня она перестанет быть Инессой Кадыровой.


сегодня она станет моей.


## Глава 4

Глава 4. Инесса


Я сижу за перегородкой – плотная ткань разделяет нас так, будто это не обычная занавесь, а приговор. Женщины рядом шепчутся, поправляют платки, переглядываются. У кого-то в глазах любопытство, у кого-то – сочувствие. А у меня внутри только холод и стук сердца, который я слышу громче, чем слова людей вокруг.


Я смотрю, как все постепенно присоединяются. Мужчины заходят на свою сторону, переговариваются, смеются, как будто здесь праздник. Женщины на нашей стороне смеются тише, осторожнее – так, чтобы не раздражать мужскую часть.


Имам садится по середине, ровно напротив перегородки, будто он – единственный мост между двумя мирами, где женское слово почти ничего не весит.


Я опускаю взгляд на свои руки. Белые перчатки, кольца поверх ткани – холодный металл давит на пальцы. Украшений слишком много: будто чем тяжелее золото, тем легче всем поверить, что мне «повезло».


Мне хочется встать и уйти. Просто уйти. Но я знаю – я не смогу.


И в этот момент я вижу, как на мужскую сторону заходит Мурад.


Он не просто входит – он как будто раздвигает воздух. Разговоры вокруг на секунду становятся тише. Несколько мужчин сразу выпрямляются. Кто-то осторожно кивает ему, кто-то отводит глаза, будто не хочет пересечься с ним взглядом и случайно дать повод.


Он идёт ровно, не спеша, и садится напротив меня – по другую сторону ткани, но так, что мне кажется: его присутствие пробивает перегородку насквозь. Как будто мне не спрятаться.


Я не вижу его полностью, только силуэт, линию плеч, грубую посадку головы. Но я знаю – он смотрит.


От одной мысли об этом мне хочется сжаться.


Имам произносит спокойно:


– Пусть свекровь девушки покроет её голову до лица.


Камила – моя будущая свекровь – подходит ко мне. Её руки тёплые, аккуратные. Она покрывает мне голову так, как положено, закрывает лицо вуалью. Женщины рядом начинают суетиться: поправляют украшения, застёгивают цепочки, надевают браслеты, словно собирают на мне броню.


Я чувствую себя не украшенной – а закованной.


Сквозь ткань и шум я ловлю взгляд. Холодные глаза цвета океана. Даже через перегородку, даже через вуаль – они будто режут. Челюсть жёсткая, скулы будто вырублены из камня. В нём нет мягкости вообще. В нём всё кричит: опасно.


Я делаю вдох.


Мне нужно успокоиться.


Но успокоиться невозможно, когда ты понимаешь: сейчас тебя заберут – официально. При всех.


Я чувствую руку матери – она подходит и садится рядом. Она берёт меня за плечо, сжимает так, будто пытается удержать меня на этом месте, чтобы я не сорвалась и не убежала.


Я не выдерживаю. В глазах собираются слёзы.


Это не слёзы «переживаний». Это слёзы поражения.


Я выхожу за мужчину, который старше меня на десять лет. И каждый год этой разницы сейчас ощущается, как пропасть: между мной – и его властью.


Имам задаёт вопрос, обращаясь к мужской стороне:


– Согласен ли ты взять в жёны Инессу Кадырову Камаловну?


Ответ прилетает моментально, без паузы. Как выстрел.


– Согласен.


И сразу второй раз, будто он демонстративно давит:


– Согласен.


Мне хочется закричать: нет. Прошу – нет. Но голос застревает.


А потом – третий раз, тяжёлый, окончательный:


– Согласен! – голос Мурада звучит резко, так, что у меня внутри всё обрывается.


Мои слёзы идут ручьём. Я слышу, как женщины рядом шепчутся, как кто-то цокает языком: «бедная», «ну что ты», «так надо».


Имам поворачивается ко мне:


– Согласна ли ты, Инесса Кадырова, взять в мужья Мурада Умарова Джамалова?


Тишина.


Я молчу. Я не могу произнести ничего. Мне кажется, если я скажу это слово, я перестану быть собой.


– Инесса, – шепчет мама и сжимает мою руку сильнее. – Скажи.


Её голос дрожит. Но она не даёт мне выбора.


– Согласна… – выдавливаю я.


Это слово выходит из горла как кровь.


– Согласна… – повторяю, но уже тише.


И в третий раз – самый тяжёлый:


– Согласна…


И тут же летят хлопки. На мужской стороне кто-то говорит «машаллах». На женской – тихие поздравления. В этот момент я понимаю: я только что подписала себе приговор.


Меня словно отдали в лапы зверю.


Свекровь приподнимает мой платок, целует меня, говорит что-то о счастье, о благословении. Она правда добрая – и от этого ещё страшнее. Потому что доброта тут ничего не решает. Добрые люди тоже служат правилам.


Имам спокойно продолжает:


– Что же ты попросишь на махр, дочка?


Я готовила эту мысль заранее. Долго думала. Боялась. Но сейчас, когда всё уже решено, мне становится всё равно. Если я не скажу сейчас – не скажу никогда.


Я поднимаю голову, и слова сами вырываются:


– Я хочу, чтобы мой муж… в дальнейшем… оплачивал мою учёбу.


Мир будто замирает.


Шёпоты обрываются.


Тишина становится плотной.


И я чувствую, как за перегородкой что-то меняется – воздух становится тяжёлым, как перед ударом.


Я вижу движение: рука Мурада сжимается так, что, кажется, трещат кости.


Мне хочется тут же забрать свои слова обратно.


Но я уже сказала.


Амина – девушка, сидящая недалеко от меня – смотрит на меня с гордостью. В её взгляде нет осуждения. Будто она думает: «она смогла».


Имам поворачивает голову к мужской стороне:


– Вы согласны на такой махр?


Ответ звучит мгновенно, резко, почти с презрением:


– Нет. Так не принято.


А потом голос Мурада становится ещё ниже и грубее – словно он не отвечает имаму, а приказывает всему дому:


– Она как моя жена не будет учиться. Это неприемлемо. И невозможно. Забудь.


У меня трясутся пальцы.


– Ну почему…? – голос срывается. – Почему нельзя?


В этот момент Мурад резко встаёт. Я не вижу его целиком, но слышу, как стул отъезжает, как ткань перегородки слегка дрожит от движения рядом. И всё мужское помещение будто напряглось.


Его голос ударяет, как пощечина:


– Я сказал – забудь!


Женщины рядом вздрагивают. Кто-то опускает глаза. Кто-то хватает край платка, будто пытается спрятаться.


Имам сохраняет спокойствие, но я вижу по его паузе: даже он выбирает слова осторожно.


Мурад поворачивается к имаму, уже холоднее, официальнее – но в этом «официальнее» ещё больше угрозы:


– В качестве махра я отдам ей особняк в конце города.


Имам кивает и записывает, будто только это и имело значение.


Я понимаю: он не просто отказал мне.


Он сделал это демонстративно.


Чтобы все видели: её желание не стоит ничего.


Амина подходит ко мне и обнимает.


– Не расстраивайся, – шепчет она. – Брат строг к женщинам… но он хороший.


Я смотрю на неё через слёзы и не могу удержаться:


– Насколько хорошим может быть человек, который не выпускает тебя на улицу, Амина?


Она молчит. И в этом молчании – больше правды, чем в любых её словах.


Имам завершает:


– Так как вы считаетесь мужем и женой до свадьбы, вы можете поговорить наедине.


Слово «наедине» пробегает по мне дрожью.


Наедине с Мурадом – это как остаться наедине с человеком, который уже имеет на тебя право, и не стесняется его.


Мурад кивает – коротко, резко – и встаёт.


Меня поднимают мать и свекровь. Держат за руки так, будто ведут ребёнка, который может упасть. Или сбежать.


Мы идём по коридору.


Сердце бьётся так, будто хочет проломить ребра.


Мама обнимает меня у двери.


– Инесса… – шепчет она быстро. – Не провоцируй его. Ради Аллаха, не провоцируй.


Я хочу спросить: «мама, а если он провоцирует меня?» Но не успеваю.


Свекровь, Камила, гладит мою ладонь:


– Доченька… всё будет хорошо. Просто… будь терпеливой.


Они уходят. Дверь закрывается.


И я остаюсь в комнате.


Там стоит Мурад. Спиной ко мне. Он смотрит в окно, будто ему всё равно, что я сейчас рухну.


И вдруг он резко говорит, не оборачиваясь:


– Что за представление ты устроила?


Его голос грубый, раздражённый. В нём нет ни капли стыда.


Я сглатываю:


– Я… я просто…


Он резко поворачивает голову. Взгляд – ледяной. И в нём ещё кое-что: вспыльчивость. Внутренняя ярость, которую он держит на цепи, но цепь короткая.


Он подходит ко мне. Спокойно. Слишком спокойно. Как хищник.


Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.


– Кем ты себя возомнила? – произносит он низко. – Ты ответишь мне, чёрт возьми.


– Послушай…


– Говори, Инесса. – он делает шаг ближе. – Не мямли.


Его близость давит физически. Он высокий, широкоплечий. Я рядом с ним как ребёнок.


Я собираю воздух в лёгкие, и слова вырываются слишком громко:


– Я хочу учиться! Учиться хочу!


Я не выдерживаю – кричу на него.


Это моя ошибка.


Лицо Мурада меняется мгновенно. Мышцы челюсти сжимаются, глаза становятся ещё темнее.


– Понизь тон, – говорит он спокойно, но в этом спокойствии – наказание. – Никогда. Не разговаривай. Со мной. Так. Поняла?


Я киваю. Пальцы дрожат.


– Я тебе говорю в первый и последний раз, – продолжает он и наклоняется так, что я чувствую его дыхание. – Забудь про учёбу. Ты никогда не будешь учиться.


Слёзы текут по лицу.


– Ну почему?.. – шепчу я. – В чём проблема?


Он резко ударяет ладонью по стене рядом с моей головой. Я вздрагиваю всем телом.


– Проблема в том, – рычит он, – что ты моя жена. Ты будешь дома. Ты будешь делать то, что я сказал. Ты будешь заниматься домом. И ты будешь ждать, когда придёт твой муж.


Он смотрит на меня так, будто решает: сломать сразу или медленно.


– Чтобы накормить. Чтобы молчать. Чтобы не позорить меня при людях.


Я слышу в его словах то, о чём боюсь думать.


И всё же он произносит это.


– И чтобы согреть мне постель.


У меня внутри всё обрывается.


Я делаю глоток воздуха, будто тону.


– Я… – голос дрожит от злости и страха. – Я не хочу тебя.


Он приподнимает бровь. Уголок губ дёргается в ухмылке – медленной, опасной.


– Не хочу, – повторяю я, уже злее. – Либо ты меня изнасилуешь, но я себя не отдам тебе.


Его ухмылка становится шире. Он делает шаг и хватает меня за талию, притягивает к себе резко, властно.


Я упираюсь ладонью в его грудь:


– Отпусти!


Он наклоняется к моему уху и говорит тихо – так тихо, что от этого страшнее:


– Ты моя жена. Знай своё место. Ты должна подчиняться.


Он слегка сжимает пальцы на моей талии, будто напоминает: силой он сильнее в сто раз.


– И мне плевать, хочешь ты меня или нет, – продолжает он. – Я могу требовать тебя, когда угодно.


Эти слова режут меня.


Я замираю, не зная, что делать.


Он отпускает меня резко, как будто я ему надоела, и отходит на шаг.


– Ты знала, за кого выходишь, – бросает он. – Не испытывай моё терпение. Второго раза не будет.


– Какого… второго? – шепчу я, но он уже отвернулся.


– Второго раза твоего «хочу учиться», – говорит он не оборачиваясь. – Ещё раз скажешь при людях – и ты узнаешь, что такое позор. Я умею учить.


Он открывает дверь и выходит, хлопнув так, что дрожит рама.


Я остаюсь одна.


Ноги подкашиваются. Я сползаю на пол. Меня трясёт. Не просто плач – меня ломает изнутри.


Проходит несколько минут. Или вечность.


Дверь снова тихо открывается.


Заходит девушка в чёрном платке. Красивая до безумия. Чёрные глаза, спокойное лицо, но в этих глазах – опыт. Такой, которого у юной девушки быть не должно.


Она закрывает дверь и садится рядом со мной на пол, не боясь испачкать одежду.


– Не плачь, пожалуйста, – говорит она мягко.


Я смотрю на неё, вытирая лицо рукавом.


– Ты… кто?


Она улыбается, но улыбка грустная:


– Равана. Я тоже невестка этого дома.


– Невестка? – повторяю я, будто это слово может меня спасти.


– Я жена Арсена, – говорит она. – Сводного брата Мурада.


Я всматриваюсь в неё:


– Сводного… значит не такого, как он?


Равана не отвечает сразу. Она выбирает слова осторожно – как будто стены тоже слушают.


– Арсен другой, – признаёт она тихо. – Но… не думай, что тут можно жить как хочешь. Этот дом держится на Мураде.


– Он… псих, – вырывается у меня. – Он за один день показал, что у меня нет прав ни на что!


Ревана чуть наклоняется ближе:


– Я знаю, как это выглядит. Он страшный. Его боятся. Его уважают. И мужчины тоже.


– Тогда почему все молчат? – я почти кричу, но голос слабый. – Почему имам молчал? Почему моя мама молчала?


Ревана опускает взгляд.


– Потому что никто не хочет быть тем, кто станет его врагом.


Я дрожу:


– Он… он может…


– Может, – коротко отвечает она. – И делает. Просто не всегда на виду.


Мне становится ещё холоднее:


– Зачем ты пришла?


Ревана смотрит на меня прямо:


– Он позвал меня.


Я не верю:


– Мурад? Позвал? Чтобы… успокоить?


Она кивает.


– Он сказал: «Пойди к ней. Пусть не устраивает истерики. Пусть не делает глупостей».


Я горько смеюсь сквозь слёзы:


– Вот это забота.


Ревана осторожно берёт мою ладонь:


– Слушай меня, Инесса. В этом доме выживают не те, кто громче кричит. А те, кто умеет думать.


– А что мне думать? – шепчу я. – Я уже проиграла.


– Нет, – тихо говорит Ревана. – Ты просто вошла в игру, где правила жестокие. Но даже здесь есть слабые места.


Я смотрю на неё, не понимая.


Она продолжает, чуть понижая голос:


– Мурад вспыльчивый. Но он не делает ничего просто так. Он не любит, когда при людях его ставят в положение, где он должен объясняться. Ты его ударила при всех – махром. Он не простит это быстро.


– Я не хотела его ударить… – шепчу я.


– Ты хотела свободы, – отвечает Ревана. – Для него это одно и то же.


Я закрываю лицо ладонями:


– Тогда что мне делать?


Ревана поднимается чуть, будто прислушивается. Потом снова садится:


– Первое: при нём не плачь демонстративно. Он это воспринимает как вызов или как манипуляцию.


– Второе: не спорь с ним при свидетелях.


– Третье: если хочешь чего-то добиться – ищи подход через Камилу. Она добрая, и она его мать. Иногда её слово для него важно, даже если он делает вид, что нет.


– А учёба? – шепчу я.


Ревана смотрит на меня долго.


– Учёба – твоя главная интрига, – наконец говорит она. – Если ты будешь давить – он закроет тебя. Если ты будешь молчать – ты умрёшь внутри. Нужно выбрать момент.


– И когда этот момент? – я почти умоляю.


Ревана сжимает мою ладонь сильнее:


– Когда он сам будет заинтересован, чтобы ты выглядела «достойно». Когда ему понадобится, чтобы люди видели в тебе не плачущую девочку, а женщину его уровня.


Я моргаю:


– Ты говоришь, как будто… это можно повернуть в свою сторону.


– Можно, – отвечает она. – Но осторожно. Потому что он действительно зверь, Инесса. И зверя не дразнят. Его ведут туда, куда нужно, так, чтобы он думал, что это его решение.


Я сглатываю.


– А ты… ты правда… полюбила? – спрашиваю тихо. – Ты сказала «со временем полюбишь».


Ревана опускает глаза. И я понимаю: это больной вопрос.


– Я научилась жить, – отвечает она. – А любовь… в таких домах её часто путают с привычкой и безопасностью.


Я снова начинаю плакать – тихо.


Ревана гладит меня по плечу:


– Ты не первая, Инесса. И не последняя. Но если ты сломаешься сразу – он будет уверен, что сделал всё правильно. Если ты станешь сильной – он будет тебя уважать. По-своему. Жестоко. Но уважать.


– Я не хочу его уважения… – шепчу я. – Я хочу свободы.


Ревана наклоняется ко мне:


– Тогда научись сначала выживать.


В этот момент в коридоре слышатся шаги.


Ревана мгновенно меняется в лице – она встаёт, поправляет платок, будто её здесь и не было. Я вытираю слёзы, пытаюсь привести дыхание в норму.


Дверь не открывается, но шаги останавливаются у самой комнаты.


Кто-то стоит за дверью.


И я уверена – это он.


Ревана шепчет одними губами:


– Молчи. Спокойно. Не бойся показывать, что ты умеешь держаться.


Шаги уходят.


Но ощущение его присутствия остаётся в воздухе, как запах дыма после пожара.


Я смотрю на Ревану и понимаю: в этом доме не просто живут. Здесь выстраивают союзы, ищут лазейки, прячут правду под улыбками. И каждая добрая фраза может быть ловушкой. Каждое объятие – проверкой.


А Мурад…


Он не просто грубый и вспыльчивый.


Он – власть.


И с сегодняшнего дня эта власть принадлежит надо мной.


## Глава 5

Глава 5. Инесса


День свадьбы. Для любой девушки это должно быть счастливое событие. День, когда сердце прыгает от радости, когда руки дрожат не от страха, а от ожидания новой жизни.


А у меня… у меня дрожь другая.


Я стою посреди комнаты, вокруг суета – женщины ходят туда‑сюда, будто я не человек, а кукла, которую нужно одеть и выставить. Мне уже сделали макияж: стрелки вытянулись остро, красиво, только вот они не прячут того, что внутри. Мне распустили волосы, уложили локоны, добавили блеск – и от этого в зеркале я выгляжу… странно чужой.


На днях мы покупали свадебное платье. Оно правда красивое. Слишком красивое для меня. Белое, сияющее, плотное, закрытое полностью – никакого разреза, ни намёка на свободу движения. Как будто платье не про праздник, а про запрет. Про «нельзя».


– Стой ровно, кызым, – говорит одна из женщин, поправляя плечи и ткань на груди.


– Не дыши так глубоко, помада отпечатается, – раздражённо шипит другая.


Мне на голову крепят фату – она блестит так же, как и платье. Всё блестит. Только я – нет.


Я смотрю на своё отражение и вижу усталость. Глубокую, серую, как будто мне не двадцать… а целая жизнь. Карие глаза будто воспалённые – не от косметики, от слёз, которые я держу внутри. И я понимаю: я даже плакать уже боюсь. Потому что слёзы – это слабость. А слабость здесь не прощают.


Снаружи раздаётся музыка. Гул машин. Сигналы.


– Сторона жениха, – кто‑то произносит почти торжественно.


У меня мгновенно сводит живот.


Дверь распахивается. В комнату заходят мужчины – уверенно, без стеснения, будто имеют право на всё вокруг. И вместе с ними – он.


Мурад.


Чёрный костюм сидит на нём жёстко и идеально, как броня. Волосы уложены так, что ни один волос не выбивается – будто даже его внешность обязана подчиняться дисциплине. Туфли блестят, и этот блеск кричит о деньгах так же громко, как музыка на улице. Он идёт ровно, тяжело – не торопится, не суетится, потому что знает: все и так подвинутся.


Когда он смотрит на меня, мне хочется сделать шаг назад. Его взгляд не просто пугает – он будто проверяет, где во мне слабое место.


Он подходит ближе, почти вплотную, и протягивает маленький букет алых роз.


– Держи, – коротко говорит он.


Я беру. Пальцы холодные, цветы – живые и тёплые, как чужая кровь.


– Улыбнись, – добавляет он тише, но таким тоном, будто приказ. – Ты сегодня должна выглядеть нормально.


Я не отвечаю. Слова застревают.


К нам подходит мужчина – молодой, но тоже с какой-то внутренней уверенностью. По глазам видно: он здесь свой. И если захочет – тоже будет давить, только по‑другому.


– Арсен, – представляется он. – Сводный брат.


На его руках красная лента. Я знаю про этот обычай, но знание не спасает от унижения.


Арсен делает круг вокруг моей талии, второй. На третьем круге лента ложится теснее. Он завязывает узел – уверенно, крепко, будто закрепляет договор.


Все хлопают.


Я слышу эти хлопки как удар по ушам. Будто они аплодируют тому, что меня завязали.


Кто‑то поднимает Коран над нашими головами и говорит, чтобы мы прошли. Традиция, благословение… они называют это благословением. А я чувствую это как коридор, где каждый шаг отнимает свободу.


Мне шепчут:


– Возьми жениха за локоть.


Я медленно протягиваю руку. Мурад стоит неподвижно, смотрит на меня сверху вниз, и когда мои пальцы касаются его рукава, он будто слегка напрягается – как человек, которому неприятно, что к нему прикасаются без разрешения.


Мы идём к выходу. Оркестр играет громко. Но мне кажется, звук где‑то далеко, как под водой.


На улице толпа. Вспышки телефонов. Поздравления.


Мы садимся в машину.


Дверь закрывается – и мир становится тесным.


Я делаю вдох. Второй. Третий.


– Ты боишься? – внезапно спрашивает Мурад, не глядя на меня.


Я сжимаю пальцы на букете так сильно, что стебли впиваются в ладонь.


– Нет, – выдавливаю я.


Он резко поворачивает голову. В глазах – раздражение.


– Не лги мне больше никогда, – произносит он твёрдо. – Я ненавижу, когда мне лгут.


Я слышу собственный пульс. Мне хочется промолчать… но внутри закипает, как будто я устала быть тихой.


– Ты всё в этом мире ненавидишь, – резко отвечаю я.


Мгновение тишины. Даже водитель кашляет и как будто «поперхнулся» воздухом, почувствовав, что сейчас будет буря.


Мурад медленно наклоняется ближе.


– Слушай сюда, – говорит он так тихо, что это страшнее крика. – При людях ты рот не открываешь. Поняла?


Я стискиваю зубы.


– Я не вещь, чтобы…


Он перебивает, резко, с нажимом:


– Ты уже моя жена. И ты не будешь устраивать цирк. Ни при водителе, ни при семье, ни где.


– А если я захочу говорить? – вырывается у меня.


– Тогда будешь говорить дома, – отрезает он. – Там, где никто не услышит.


Его слова будто нарочно нарисованы как клетка.


Я отворачиваюсь к окну. Стекло холодное, как будто тоже против меня. Машина едет, город мелькает – улицы, фонари, люди, которые живут обычной жизнью. А у меня чувство, будто меня везут не в ресторан, а… в ад.


– Перестань так дёргаться, – бросает он, не терпя моего дыхания.


– Я не дёргаюсь, – отвечаю я, хотя сама слышу, как голос дрожит.


– Дёргаешься. – Он коротко усмехается. – Слабая.


Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли.


– Я не слабая.


– Докажи, – говорит он, и в этом слове нет вызова – там угроза.


Мы подъезжаем к ресторану.


Мурад выходит первым. На людях он превращается в идеальную картинку: открывает мне дверь, подаёт руку, помогает выйти – так, будто заботливый жених. Так, чтобы все видели.


Его пальцы сжимают мою ладонь сильнее, чем нужно.


– Улыбнись, – шепчет он сквозь зубы, не меняя «праздничного» лица. – Или я заставлю тебя улыбаться.


Я поднимаю губы в подобие улыбки. Чужой, стеклянной.


Мы заходим внутрь.


Все уже на местах. Музыка. Смех. Чоканье бокалов.


Я замечаю взгляд отца. Он смотрит на нас, как на спектакль, и ухмыляется. Для него это не свадьба – это сделка, цирк, демонстрация власти.


Я иду рядом с мужем, стараясь не споткнуться о собственный страх, и мы садимся на «наши» места.


Сразу начинают выступать парни‑танцоры – потому что танцовщиц сюда бы не пригласили.


Я оглядываюсь на гостей. Амина и Равана сидят вместе, о чём‑то шепчутся. Рядом с ними – девушка, которую я раньше не видела. Лицо спокойное, взгляд оценивающий. Я понимаю: это Нурана, сводная сестра Мурада.


Мурад встаёт и идёт пожимать руки мужчинам. Его походка – уверенная, хозяин положения. Он улыбается им так, как улыбаются союзникам. И ни разу – мне.


Так проходят первые часы: тосты, песни, поздравления. Я будто в тумане. Мне говорят поднять бокал – я поднимаю. Мне говорят сделать вид счастливой – я делаю.


На втором часу Мурад уходит к мужскому столу. И тогда рядом со мной садится Равана.


Она берёт меня за руку, осторожно, как будто боится, что я рассыплюсь.


– Ты знаешь, – говорит она мягко, – когда жених покидает своё место, место рядом с невестой не должно пустеть.


Она улыбается, но в глазах – тревога.


– Столько традиций… – шепчу я.


– Я знаю, тебе сейчас тяжело.


Я смотрю на неё: красивое нежное платье, на голове плоток завязан аккуратно, идеально. Она действительно красивая. Но красота здесь – не свобода. Это тоже форма «надо».


– Но, Равана… – мой голос срывается. – Ты же знаешь, что сегодня ночью произойдёт. Как мне не бояться?


Равана опускает взгляд.


– Ты не сможешь этого избежать, к сожалению, – говорит она тихо. – После этой ночи моя мать… и кто‑то с вашей стороны… придут смотреть простыни.


У меня внутри всё холодеет. Простыни.


Стыд, завернутый в «обычай». Унижение, названное «честью».


Я просто киваю, потому что если скажу хоть слово – расплачусь прямо здесь.


– Пойдём, – говорит Равана, крепче сжимая мою руку.


Мы подходим к столу, где всё подготовлено для церемонии нанесения хны. Мужчины стоят поодаль, но их внимание – здесь, на мне. Я чувствую на коже их взгляды, и мне хочется спрятаться.


На меня надевают красную вуаль, красный халат для церемонии, усаживают на стул.


Подходит Амина – сестра Мурада.


Она наклоняется ко мне, и её серый платок чуть нависает, создавая тень на лице. Её глаза… как у Мурада. Цвет океана, холодный, глубокий. И в этом холоде – привычка приказывать.


Она берёт хну. На одной руке рисует круг. На другой – выводит букву.


М.


Мне хочется стереть её сразу. С руки. С кожи. С жизни.


Амина отходит. Подходит женщина, накрывает мою голову.


– Я желаю тебе счастья в доме твоего мужа, кызым, – произносит она.


И в этот момент выключают свет. Остаются только прожекторы и свечи в руках девушек.


Звучит песня – грустная, разрывающая душу. Девочки собираются вокруг, идут кругом, и я слышу будто издалека собственные мысли:


Первый – я больше никогда не смогу обрести счастье.


Второй – они думают, я буду унижаться перед этим мужчиной? Никогда.


Третий… я бессильна.


Четвёртый – и слёзы всё же текут.


Мама подходит ко мне, открывает вуаль, целует в лоб. Я обнимаю её, цепляюсь за неё, как за воздух.


Она обнимает крепче.


– Кызым… – шепчет она почти беззвучно. – Пожалуйста. Ради меня будь сильной и послушной. Не упрямься.


Эти слова режут больнее, чем если бы она меня ударила. Потому что в них – признание: меня не спасут.


Она отходит, будто ей тяжело стоять рядом.


Подходит свекровь. Целует меня в лоб, поднимает подбородок.


Её глаза искренние, карие. Тёплые. На секунду я почти верю ей.


– Добро пожаловать в нашу семью, – говорит она.


Я хочу расплакаться снова.


– Я не буду считать тебя своей келинкой, – продолжает она, и сердце будто падает.


Но она не заканчивает.


– Я хочу видеть в тебе дочь. Смелую. Ту, что сможет принести успокоение и мир в наш дом. Пусть Аллах бережёт тебя, дочь моя.


Я не нахожу слов.


Я просто обнимаю её. И в этом объятии – не радость, а просьба: «Не дайте мне утонуть».


Потом приносят торт. Пятиярусный, белый, огромный – как символ показной роскоши.


Мурад подходит, берёт меня за руку и ведёт к торту. Его ладонь снова сжимает слишком сильно.


– Не позорь меня, – шепчет он, не улыбаясь глазами, только губами для гостей. – Ровно стой. Смотри в камеру.


Он берёт нож. Я кладу руку поверх его руки. Он режет торт уверенно, будто режет не крем, а мою волю.


Он даёт мне кусочек.


– Ешь, – говорит он тихо.


Я беру, кладу в рот. Сладко. Приторно. Как ложь.


Я даю ему кусочек в ответ. Все хлопают. Им нравится картинка.


Наконец, через час, мы выезжаем домой.


Я прощаюсь со своей семьёй. Мы живём в одном городе, но у меня ощущение, что меня увозят на другой конец света – туда, где меня никто не найдёт.


Я обнимаю маму ещё раз, крепко. Она дрожит так же, как я.


Отец стоит рядом и говорит ровным голосом, будто предупреждает подчинённую, а не дочь:


– Не позорь меня. Делай всё, что в твоих руках. Но если моё имя будет опозорено – я не дам тебе жить, Инесса.


У меня темнеет в глазах.


Разве это те слова, которые нужно говорить дочери, когда она покидает дом?


Я киваю, потому что спорить бессмысленно.


Брат смотрит на меня так, словно сбросил с плеч груз.


– Сделай так, чтобы о тебе говорили, – бросает он. – И рот насчёт учёбы не открывай. Никогда.


Я сглатываю.


Иду к машине мужа.


Мурад открывает мне дверь – снова «джентльмен», снова спектакль.


Я сажусь, и мне становится плохо. Сегодняшняя ночь нависает надо мной, как приговор.


Я дышу чаще.


Мурад поворачивает голову, его лицо раздражённое.


– Ты можешь успокоиться? – резко говорит он. – Хватит трястись, как ребёнок.


– Я… – начинаю я, но он не слушает.


Он поворачивается к водителю, говорит что‑то коротко, грубо – я ловлю только обрывки: «быстрее», «без лишних остановок».


И всё.


Поднявшись в комнату Мурада, я вижу, как всё украшено: лепестки роз, свечи, приглушённый свет. Слишком романтично для того, что происходит на самом деле.


Мои ноги дрожат сами по себе.


Входит Мурад. Я инстинктивно отхожу назад.


Он не делает ни одного движения, чтобы «успокоить». Ему не нужно успокаивать – ему нужно подчинить.


Он снимает пиджак, бросает его на кресло. Расстёгивает рубашку, тянет ткань, разминая плечи, словно готовится не к ночи, а к драке. Я непроизвольно замечаю его тело – мышцы, напряжение, сила. И это не восхищение. Это страх.


– Что ты такая пугливая? – медленно спрашивает он, делая шаг. – Страшно?


Я отступаю дальше, пока не упираюсь в изголовье кровати.


Он подходит близко. Слишком близко. Смотрит сверху вниз, как на добычу.


Он поднимает мой подбородок и сжимает пальцами так, что больно.


– Чёрт возьми, ты заговоришь сегодня? – бросает он.


Я трясусь и пытаюсь оттолкнуть его, но он будто каменный.


– Я не хочу тебя, Мурад… – вырывается у меня. – Не хочу.


Он усмехается, коротко и зло.


– Думаешь, меня это волнует, Инесса?


– Я не дам тебе то, чего ты хочешь!


Его лицо меняется мгновенно. Глаза становятся жёстче.


– Не кричи, – говорит он сначала тихо.


Я не успеваю ничего сказать, как он взрывается:


– НЕ КРИЧИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!


Я вздрагиваю всем телом.


Он делает резкое движение рукой, и я рефлекторно закрываю лицо, защищаясь.


На секунду тишина.


Он смотрит на меня… непонимающе. Потом холодно.


И аккуратно снимает с моих волос фату.


– Почему ты подумала, что я хочу ударить тебя? – спрашивает он.


Я не могу ответить нормально.


– Я… не думала.


Он резко делает шаг ближе.


– Нет. Ты думала, – говорит он, зло выделяя каждое слово. – Не ври мне, чёрт возьми. Не лги.


Он отходит и с яростью ударяет кулаком в стену.


У меня срывается дыхание.


– Пожалуйста… – шепчу я. – Не надо. Ты меня пугаешь.


Он поворачивается ко мне резко.


– Тогда почему ты говоришь то, чего не надо? – рычит он. – Почему лжёшь мне? Почему ведёшь себя так, будто ты здесь главная?


– Потому что я не хочу… – голос снова дрожит. – Единственный способ получить меня сегодня ночью – это заставить меня. Это будет насилие, Мурад.


У него дергается челюсть. Он как будто кипит изнутри.


– Ты умеешь выбирать слова, – произносит он глухо. – Умеешь.


Он разворачивается и идёт в ванную. Я слышу, как хлопает дверь шкафчика. Потом снова шаги – он выходит с лезвием.


У меня кровь отходит от лица.


– Мурад… что ты делаешь?..


Он резко поднимает взгляд.


– Заткнись.


Его голос не громкий – и от этого ещё страшнее.


Он делает резкое движение, проводит лезвием по своей ноге. Я ахаю.


Я не могу пошевелиться.


Он подходит к кровати, как будто всё заранее решено, и размазывает кровь по простыне.


Я смотрю на это и чувствую, как меня тошнит от ужаса и от бессилия.


Он бросает лезвие на тумбу.


– Я даю тебе время, Инесса, – говорит он с ледяной яростью. – Думаешь, я терпеливый человек?


Я молчу. У меня не выходит ни звук.


– Делай что хочешь, – продолжает он, подходя ближе, и каждое слово давит на горло. – Но у тебя две недели.


Он наклоняется, чтобы я точно услышала.


– Через две недели я возьму тебя. И запомни: без моего ведома ты не покинешь этот чёртов дом. Ты меня поняла?


Я киваю, потому что если скажу «нет», я не знаю, что он сделает.


Он смотрит ещё секунду – так, будто ставит точку.


Потом разворачивается и уходит в ванную. Дверь хлопает.


А я сажусь на кровать, комкая пальцами ткань платья, и наконец позволяю слезам идти. Тихо, судорожно, как будто я боюсь, что даже слёзы здесь запрещены

## Глава 6

Глава 6. Мурад


Я стою у раковины, и кровь с ноги льётся так, будто кто-то открыл кран. Тёплая, густая. Пахнет железом.


Я смотрю в зеркало – и вижу не жениха, не мужа. Вижу зверя.


Челюсть сведена так, что ноет. Лоб влажный. Глаза злые, чёрные, как будто кто-то выжег из них всё человеческое. Я был чудовищем сегодня. Я орал на неё. Я пугал её. Я давил.


Но я не был, чёрт возьми, насильником.


Даже если она моя жена.


Я хватаюсь руками за край раковины сильнее, чем надо – костяшки белеют.


– Успокойся, – говорю себе вслух. – Успокойся сейчас же.


Слова глухие, будто не мои.


Моё терпение на исходе. Внутри всё требует одного: чтобы она перестала сопротивляться, перестала смотреть на меня, как на угрозу. Перестала делать вид, будто я – враг.


А потом приходит другая мысль – холодная, тяжёлая:


Ты сам сделал так, что она видит в тебе угрозу.


Я в ярости от этого.


Я резко стягиваю штаны, шаг – и я под душем. Вода ударяет по плечам и спине, стекает по груди. Я моюсь быстро, грубо, будто пытаюсь содрать с себя этот вечер. Этот стыд. Эту злость.


Мне надо остыть. Потому что если я не остываю – я её сломаю. Не руками. Словами. Присутствием. Давлением.


Я выключаю воду, хватаю полотенце, обматываю вокруг бёдер и выхожу.


И сразу вижу – она вздрагивает.


Как будто я вышел не из душа, а из темноты с ножом.


У меня дергается угол губ. Неприятно. Зло.


– Да ладно… – шепчу я почти беззвучно. – Ты серьёзно?


Она стоит у края кровати, в платье, в фате, с руками прижатыми к груди. Глаза красные. Лицо напряжённое. Ей больно дышать рядом со мной – я это чувствую.


Я подхожу к шкафу, открываю дверцу, достаю боксеры. За моей спиной – её быстрые шаги.


Она уходит в ванную.


Прячется.


Пугливая мышка.


Я закрываю шкаф сильнее, чем надо – дверца хлопает.


– И что мне, теперь дома на цыпочках ходить? – бросаю я в пустоту, хотя она уже за дверью.


Ответа нет.


Я делаю вдох. Пытаюсь проглотить злость. Ложусь на свою сторону кровати и смотрю в потолок. Сердце ещё колотится. Я слышу, как в ванной шуршит ткань, как вода снова включается и выключается, как будто она мечется.


Проходит несколько минут. Потом дверь ванной приоткрывается.


Появляется её голова. Волосы растрёпаны. Голос охрипший – от слёз.


– Ты… не мог бы помочь мне с этим платьем?..


Я поднимаю взгляд медленно. Встаю.


И вижу, как она напрягается всем телом. Готовится бежать, как только я сделаю шаг.


Это бесит меня. И одновременно… ударяет по самолюбию так, что хочется выругаться.


– Подойди, – говорю я.


– Я… я здесь, – шепчет она.


– Я сказал: подойди.


Она делает маленький шаг. Потом ещё один. Осторожно, будто по стеклу.


Я стою перед ней в одних боксерах. Она резко отворачивается, спиной ко мне – будто боится взгляда, будто боится, что если посмотрит, то я пойму, как она дрожит.


Такая маленькая. Даже на каблуках.


Мне бы остановиться. Дать ей пространство. Сделать так, чтобы она перестала бояться.


Но внутри – другой я. Тот, который привык, что все вокруг слушаются.


Я беру её за талию и притягиваю ближе.


Она делает быстрый вдох и тут же пытается убрать мои руки, как будто я обжёг её.


– Что, мне даже прикасаться к тебе нельзя? – спрашиваю раздражённо. Голос грубее, чем я хотел.


Она замирает. Руки опускаются, будто она сдаётся.


– Я просто… – начинает она тихо.


– Просто что? – я наклоняюсь к её уху. – Просто решила, что будешь командовать здесь?


Она молчит.


Я резким движением нахожу молнию платья и тяну вниз. Ткань ослабляется. Она тут же хватает платье руками, держит его на груди, чтобы не упало. Поворачивает голову, смотрит на меня боковым взглядом.


И в этом взгляде – страх и упрямство одновременно.


Я чувствую, как злость снова поднимается.


– Всё? – спрашиваю холодно.


– Да, – еле слышно.


Я разворачиваюсь и иду обратно к кровати, будто ничего не произошло. Ложусь. Беру телефон. Листаю сообщения, дела, звонки, документы – всё, что позволяет не думать о том, что у меня за стеной сидит собственная жена и боится меня так, будто я монстр.


Время идёт.


Полчаса.


Час.


Полтора.


Она всё ещё в ванной.


Я раздражённо смотрю на дверь.


– Ты там утонула? – бросаю я громко.


Тишина.


Я сжимаю телефон сильнее.


– Инесса! – повышаю голос.


Слышится тихое:


– Сейчас…


И наконец дверь открывается.


Она выходит.


На ней красный халат. Красивый, слишком. Лёгкий, мягкий, подчёркивающий фигуру, которую она так старательно прячет. Волосы влажные. Кожа чистая после душа. И этот её запах – сладкий, свежий – бьёт по голове так, что тело реагирует раньше разума.


Я становлюсь твёрдым, чёрт возьми.


Мне хочется сказать что-то грубое, чтобы сбросить напряжение. Чтобы не показать, как меня прошивает желание.


Она замечает мой взгляд – и её лицо бледнеет. Глаза снова становятся огромными. Испуганными.


Она быстро проходит на свою сторону кровати и забивается в угол, ближе к стене, будто хочет стать невидимой. Будто её можно не трогать, если она “уменьшится”.


Я смотрю на неё несколько секунд, и внутри всё кипит.


– Тебе удобно там? – говорю я тихо, с насмешкой. – Как в клетке?


Она молчит.


– Я спросил, Инесса.


– Да, – отвечает она.


Ложь.


Я выключаю свет со своей стороны, ложусь. Дышу глубже. Сдерживаюсь.


– Спи, – бросаю я.


Она шепчет:


– Я… постараюсь.


Я закрываю глаза. Но сон не идёт. Потому что я слышу каждое её движение. Каждый тихий вдох. Как будто она боится даже дышать громко.


И это бесит меня не меньше, чем её слова.


Утро. Я сижу за столом. Плечи тяжёлые. Голова гудит – не от алкоголя, от злости, которая не ушла. Которая просто спряталась на ночь, как хищник.


Все собираются к завтраку.


Арсен садится напротив, оценивающе смотрит на меня и ухмыляется:


– Ты таким уставшим выглядишь.


– Немного, – отвечаю сухо. – Сегодня нужно доделать дела.


Он кивает, как будто понимает. Но по глазам видно: он не просто спрашивает. Он проверяет. Он всё слышал вчера? Всё видел? Или ему просто интересно, “как прошла первая ночь”.


Я делаю вид, что мне плевать.


В комнату заходят женщины. Хотя в доме есть прислуга, стол накрывают они – потому что так принято. Потому что так “правильно”.


И вот она появляется.


Инесса.


Платье нежного вишнёвого цвета. Голова покрыта лёгкой вуалью, всё аккуратно. Она выглядит тихой. Смирной. Почти идеальной келинкой для чужих глаз.


Но я вижу больше: напряжённые плечи, руки чуть дрожат, когда она держит тарелку. Она старается не смотреть на меня. Старается быть максимально незаметной.


Отец садится рядом со мной.


– Доброе утро, – говорит он, как хозяин жизни.


Я киваю.


Инесса подходит к отцу с тарелкой.


– Вам положить немного блинов с мясом? – спрашивает она вежливо.


Отец смотрит на неё с довольной улыбкой.


– Да, кызым, положи немного.


Она улыбается ему. Эта улыбка – маленькая, осторожная. И меня вдруг раздражает, что отцу она улыбается легче, чем мне.


Она накладывает блины, ставит тарелку. Равана помогает ей – подаёт чашки, наливает чай. Мать садится напротив Амины. Амина молча наблюдает, как надзиратель.


Инесса подходит ко мне.


Голос тихий:


– Ты хочешь блины?..


Я поднимаю на неё глаза.


– Две штуки, – говорю резко, будто она не жена, а официантка.


Она делает. Не спорит. Ставит тарелку передо мной и тут же отходит на шаг, будто близость опасна.


Мать обращается к ней мягче, чем я:


– Дочка… присядь. Ты уже с утра на ногах.


Инесса кивает и садится рядом с Раваной. Старается держать спину ровно. Руки складывает на коленях.


Нурана – моя сводная сестра – ерзает на месте. Потом набирается смелости и говорит, тихо:


– Брат…


Я смотрю на неё.


– Я могу… – голос у неё дрожит. – Я могу сходить с матерью в магазин… мне нужно…


Я перебиваю сразу, даже не давая договорить:


– Нет.


Нурана моргает.


– Но брат…


Я бросаю на неё взгляд так, что она сразу сжимается.


– Я сказал: нет, Нурана.


Тишина на секунду. В комнате слышно, как ложка звякает о чашку.


И вдруг… вмешивается Инесса.


Её голос не громкий, но твёрдый:


– А вдруг ей надо купить что-то по личным нуждам? Не будет же она это тебе говорить при всех.


Нурана смотрит на Инессу с благодарностью, как будто та дала ей воздух.


А у меня внутри – вспышка.


Моментально.


Потому что это мой дом. Мой стол. Моя семья. И она – всего один день здесь, а уже учит меня, что делать.


Я медленно поворачиваю голову к Инессе.


– Повтори, – говорю тихо.


Она поднимает взгляд. И я вижу: ей страшно. Но она всё равно держится.


– Я сказала… что девушкам иногда нужно в магазин. И это нормально.


Арсен приподнимает брови, будто ждёт шоу. Амина напрягается. Мать опускает глаза, как будто заранее уже боится за Инессу.


Отец смотрит на меня, думая, что же я отвечу.


Я чувствую, как в горле поднимается злой смех.


– Если я сказал “нет”, – произношу я медленно, с нажимом, – то почему ты смеешь открывать рот, Инесса? Кем ты себя считаешь?


Она выдерживает мой взгляд.


– Твоей женой, – говорит она. – И у меня есть право голоса. Если мы девушки – это не значит, что нам ничего не нужно. Мы не…


Я резко встаю. Стул царапает пол.


Инесса вздрагивает всем телом.


– Право голоса? – переспрашиваю я, наклоняясь чуть вперёд. – Ты решила, что ты здесь… равная?


– Я решила, что я человек, – говорит она. И голос, хоть и дрожит, но не ломается. – И что унижать Нурану из-за магазина – это…


– Замолчи, – обрываю я.


Она вдыхает, будто хочет продолжить.


Я делаю шаг к ней.


– Я сказал: замолчи, Инесса.


Она сжимает губы.


И этот её упрямый подбородок – чёрт, как же он меня выводит.


Я беру её за руку. Сильно. Не так, чтобы сломать, но так, чтобы она поняла: сопротивление бесполезно. Её пальцы холодные.


– Мурад… – тихо говорит мать предупреждающе.


Я даже не смотрю на неё.


– Встань, – приказываю я Инессе.


– Я сама могу… – начинает она.


Я наклоняюсь так, чтобы только она слышала:


– Сейчас ты встанешь. И пойдёшь со мной. Или я вынесу тебя отсюда на руках при всех. Выбирай.


Её глаза расширяются. Она понимает, что я сделаю это. Не потому что хочу – потому что не терплю вызовов.


Она поднимается. Движения резкие, напряжённые.


Нурана шепчет:


– Инесса…


Инесса даже не успевает ответить. Я тяну её к лестнице.


Мы выходим из столовой.


За спиной остаётся тяжёлая тишина. И я уверен: сейчас там все смотрят друг на друга и думают одно и то же – вот как началась их семейная жизнь.


Я веду её наверх, в нашу комнату. Дверь открываю резко. Захлопываю так, что дрожит стекло в раме.


Она отдёргивает руку, но я снова перехватываю – уже за запястье.


– Ну? – говорю я низко. – Теперь скажи мне здесь, без зрителей. Зачем ты полезла?


– Я не “полезла”, – отвечает она, уже громче. – Я просто сказала правду.


– Ты не “просто сказала”, – рычу я. – Ты решила оспорить меня за столом. При отце. При матери. При всех.


– Потому что ты… – она делает вдох. – Потому что ты ведёшь себя так, будто женщины здесь не люди, а…


– А кто? – перебиваю я. – Договаривай.


Она смотрит прямо.


– А собственность.


У меня в голове стучит.


Я делаю шаг ближе. Она отступает, упирается спиной в дверь.


– Слушай меня внимательно, Инесса, – говорю я тихо, так, что от этого становится холоднее. – Внизу – моя семья. Моя мать. Мой отец. Моё имя.


Он замолкаю на секунду.


– И если ты ещё раз устроишь мне демонстрацию при людях – я сделаю так, что ты забудешь слово “право”.


Она сглатывает.


– Ты мне угрожаешь? – шепчет она.


– Я тебя предупреждаю, – отрезаю я. – Разница огромная.


Она мотает головой, срывается:


– Ты не имеешь права так со мной говорить!


– Имею, – говорю я. – Потому что ты сейчас в моём доме. И ты – моя жена.


Она сжимает кулаки.


– Жена – не значит рабыня.


Я резко хватаю её за подбородок. Не больно – унизительно. Контроль.


– А ты умная, да? – шиплю я. – Думала, будешь меня воспитывать?


Она с трудом дышит, но смотрит упрямо.


– Я не буду молчать, если вижу несправедливость.


Я отпускаю её резко, как будто обжёгся.


– Тогда ты очень быстро поймёшь, что справедливость в этом доме определяю я, – говорю холодно. – А теперь слушай: Нурана никуда не пойдёт без моего ведома. Никогда.


Пауза.


– И ты тоже.


– Это тюрьма, – говорит Инесса.


– Это порядок, – отвечаю я. – И ты либо привыкаешь, либо…


Я обрываю фразу. Потому что если закончу – это уже будет не предупреждение. Это будет угроза, после которой назад не отыграешь.


Она тихо, почти с ненавистью:


– Ты боишься, что мы сделаем что-то без тебя? Поэтому контролируешь?


Я делаю шаг назад, смотрю на неё сверху вниз.


– Я боюсь только одного, Инесса, – говорю я медленно. – Позора.


И добавляю жёстко:


– А ты, похоже, решила его мне обеспечить.


Она поднимает подбородок.


– Я не хочу тебе позора. Я хочу уважения.


Я коротко смеюсь – грубо.


– Уважение? – повторяю я. – Ты хочешь уважения от меня после того, как вчера смотрела на меня, как на зверя?


Она дрогнула. На секунду – боль, вина… и тут же снова защита.


– А ты и был зверем.


Тишина.


В этой тишине я чувствую, как во мне поднимается то самое состояние – когда я могу сорваться.


Я отворачиваюсь к окну. Сжимаю кулак.


– У тебя есть характер, – говорю я глухо. – Это видно.


Поворачиваюсь обратно.


– Но если ты не научишься держать его при себе, Инесса… я тебя сломаю.


Она шепчет:


– Попробуй.


И вот это – интрига. Потому что она не сдаётся. И я понимаю: эта девочка не будет “тихой келинкой”. Она будет моим самым большим раздражителем. И самым опасным испытанием.


Я делаю шаг к двери.


– Сиди здесь, – приказываю я. – Пока я не скажу, что можно выйти.


– Я не собака, – говорит она.


Я резко оборачиваюсь.


– В этом доме ты будешь тем, кем я скажу, – бросаю я. – И если ты ещё раз унизишь меня при людях – я унижу тебя так, что ты не поднимешь глаза. Поняла?


Она молчит. Но по лицу видно: поняла. И ненавидит меня за это.


Я выхожу, хлопаю дверью.


А в голове одна мысль, как удар:


Она сказала “попробуй”.

## Глава 7

Глава 7. Инесса


Дверь хлопает так, что дрожит стекло в раме.


Я остаюсь одна – в комнате, где всё слишком чужое: запах дерева, тяжёлые шторы, строгая мебель, и воздух… как будто здесь нельзя жить легко. Здесь можно только выживать.


Я стою неподвижно несколько секунд, прислушиваясь: шаги Мурада по коридору удаляются, потом стихает всё.


Только моё дыхание.


Я сглатываю и вдруг понимаю, что я… сдерживалась. Даже не плакала. Как будто внутри меня сработал какой-то механизм: не показывай слабость, не давай ему удовольствия.


Я сажусь на край кровати и нервно смеюсь – коротко, тихо, почти беззвучно.


– Боже… – шепчу себе. – Вот и попала.


Смех сразу превращается в ком в горле.


В доме отца было по-другому. Не свобода – нет. Но хоть не эта клетка.


Там мне разрешали выходить на улицу. Иногда. По делу. Под присмотром, конечно. Но всё равно – небо было настоящим. Воздух был настоящим. И отец, как ни странно, хотел, чтобы меня видели: чтобы быстрее пришли свататься, чтобы “не засиделась”.


Мне разрешили учиться – только потому, что дедушка заставил отца поклясться. Дедушка был единственным, кто смотрел на меня не как на вещь в сундуке, а как на живого человека.


И вот дедушки нет.


Если бы он был жив, он бы остановил это безумие. Он бы не дал меня отдать туда, где за “право голоса” тебя хватают за руку и тащат вверх по лестнице, как непослушного ребёнка.


Я смотрю на свои пальцы. Они до сих пор помнят его хватку.


Я не его рабыня…


Но в этом доме, похоже, мои мысли никого не интересуют.


Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть так, будто меня ударили.


– Да?.. – осторожно отвечаю я.


Дверь приоткрывается.


На пороге – свекровь.


Я сразу вспоминаю утро: как она отказалась смотреть простыни, доверившись словам, что я была невинна. И как Заира пришла смотреть вместо неё – высокомерная, холодная, будто проверяла товар.


Заира… Она вообще не похожа на остальных женщин. Она не улыбается, не суетится, не говорит “как скажете”. Она смотрит на всех сверху вниз, как на грязь под ногтями. Даже на меня – особенно на меня.


Свекровь входит тихо, закрывает дверь и… неожиданно обнимает меня.


Я замираю.


Мне даже неловко – как будто я не имею права на эту теплоту.


– Прости меня, дочка, – говорит она тихо, прижимая меня к себе. – Там… за столом… я ничего не могла сказать.


Я шепчу:


– Нет, ма. Вам не надо… я не хочу, чтобы Мурад ещё и на вас злился.


Она чуть отстраняется, смотрит мне в лицо. Глаза усталые. Но в них есть что-то мягкое. Как будто она давно привыкла молчать и терпеть, но ещё не разучилась сочувствовать.


Она берёт меня за руку и садится на кровать, усаживает рядом.


– Ты такая юная, – говорит она, гладит мои пальцы. – Я тоже в твоём возрасте вышла замуж. Мне было так тяжело… Ты даже не представляешь.


– Представляю, – вырывается у меня горько. – По-моему, у вас здесь у всех одно и то же.


Свекровь грустно улыбается.


– У тебя забрали то, чего ты так желала. Учёбу. Простую жизнь. Прогулку без страха. Я понимаю тебя, Инесса.


Я сглатываю.


– Почему Мурад… такой строгий, ма? – спрашиваю я и сама слышу, как дрожит мой голос. – Он… он будто ненавидит всё вокруг. И меня… особенно.


Она долго молчит. Будто выбирает слова.


– Он таким не всегда был, – наконец говорит она. – Раньше он… смеялся. Представляешь? Мурад смеялся, когда был маленький. Он мог часами сидеть с книгами. Даже стихи учил.


– Стихи?.. – я не верю.


– Да. Но потом… – она смотрит в сторону, будто видит прошлое. – Его отец начал “делать из него мужчину”. Жёсткость. Контроль. Порядок. Никаких слёз. Никаких “хочу”. Только “надо”.


Я тихо спрашиваю:


– И он стал таким, потому что его сломали?


Свекровь кивает почти незаметно.


– Его отец говорил: “Если ты не будешь держать всех в кулаке, тебя раздавят”. И Мурад… слишком буквально это воспринял. Он стал тем, кем его учили быть. Да, он жесток. Да, он бесчувственный.


Слова “жесток” и “бесчувственный” она произносит спокойно, как диагноз.


– Но иногда… – она чуть прищуривается, – в нём есть то, что ты ищешь. Не знаю, как объяснить. Вспышка. Внутренняя доброта, которую он сам ненавидит. Как будто любовь для него – слабость.


Я смотрю на неё внимательно.


– Извините, что говорю это… но вы правда думаете, что Мурад способен любить?


Она вздыхает.


– Он нас любит. Потому что мы его семья с рождения. А тебя… – она делает паузу, как будто эти слова опасные. – Тебя он может полюбить как супругу. Но это будет не сразу. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя – потому что боится, что ты сломаешь его.


– Я? – я почти смеюсь. – Я же… маленькая. Я даже голос поднять боюсь.


Свекровь качает головой.


– Ты не маленькая. Ты просто ещё не поняла свою силу. Ты принесёшь ему и хаос, и успокоение одновременно. Вопрос в том, выживешь ли ты, пока он это поймёт.


Эти слова странно ложатся внутри: как надежда… и как предупреждение.


Я уже хочу спросить про Заиру, про то, почему она такая, почему она распоряжается здесь как хозяйка, но свекровь вдруг встаёт.


– Я пойду, – говорит она. – Он сейчас злой. И если увидит меня здесь… будет кричать.


– Он кричит на вас? – вырывается у меня.


Она улыбается. Улыбкой женщины, которая давно привыкла к боли.


– На меня он уже не кричит, Инесса. Он просто молчит так, что страшнее любого крика.


Она уходит, оставляя после себя тихий запах духов и ощущение, что в этом доме хоть кто-то видит во мне человека.


Третий день Мурад не появляется в нашей спальне.


Третий день – тишина вместо мужа.


Я думала, молчание будет подарком. Но оно оказалось наказанием.


Мы пересекаемся на завтраке: он садится, как хозяин, как царь. Разговаривает с отцом. С Арсеном. С кем угодно – только не со мной.


Иногда он смотрит на меня. Не как на женщину. Как на проблему.


И каждый его взгляд говорит: ты мне должна. Даже когда молчит.


Ужин дома он был только один раз. Остальное время – где-то там, в своём мире.


Я ловлю себя на мысли, которая должна бы меня радовать: может, у него любовница?


И мне легче. Потому что тогда он не придёт ко мне.


Но потом приходит другая мысль – гадкая, липкая: а что если он придёт ко мне именно тогда, когда будет злой после неё?


Я открываю дверь спальни, выглядываю – никого. Коридор пуст. Закрываю дверь на щеколду. Не знаю, помогает ли это, но так спокойнее.


Подхожу к маленькому шкафчику, где под одеждой спрятаны мои книги и тетрадь. Сердце колотится, будто я ворую.


Я достаю английский.


Эти буквы – как окно наружу. Как обещание, что мир больше, чем этот дом.


Сажусь на ковёр возле кровати, раскладываю тетрадь, пишу слова, повторяю про себя:


– because… though… however… – шепчу, стараясь не ошибаться.


Часы тянутся медленно. За окном свет меняется. Я теряюсь в правилах, в временах, в тихой радости: я что-то делаю для себя.


И вдруг – щелчок двери.


Внутри всё обрывается.


Я резко хватаю тетрадь, книгу, прячу под подушку. Движения слишком быстрые – и от этого всё выглядит ещё подозрительнее.


Я поднимаю голову.


В дверях стоит Мурад.


И от его вида у меня леденеют пальцы.


Он злой. Очень злой.


Глаза тёмные, лицо жёсткое, челюсть так сжата, что кажется – ещё немного, и треснет зуб.


Он закрывает за собой дверь медленно, как будто специально.


– Что ты прячешь? – спрашивает он.


Голос тихий, но от этого страшнее. Потому что тихо он говорит только тогда, когда готов взорваться.


Я молчу. Глупо. Но слова не выходят.


Он делает шаг.


– Инесса… – произносит он моё имя так, будто оно грязное. – Ты что, язык проглотила?


Я сглатываю.


– Я… – начинаю.


– Не делай мне мозги, – резко обрывает он. – Я и так на нервах.


Он подходит и рывком сдёргивает подушку.


Я успеваю прижать книгу и тетрадь к груди.


Его взгляд падает на обложку.


Секунда.


Вторая.


– Это что? – глухо спрашивает он. – Что это, Инесса?


Я чувствую, как дрожат руки.


– Пожалуйста… не забирай, – прошу я, и голос ломается. – Я… я только перед сном… я никому не мешаю…


Его руки сжимаются в кулаки.


– Ты помогаешь в доме? – бросает он. – Посуду моешь? Стираешь? Сидишь тихо?


– Да… – шепчу. – Я всё делаю.


– Тогда зачем это? – он резко хватает меня за запястья и поднимает к себе. Так близко, что его дыхание обжигает кожу. – Зачем тебе учёба? Для чего?


Я пытаюсь отвести лицо, но он не отпускает.


– Чем поможет тебе английский? – рычит он. – Ты что, думаешь, я пущу тебя работать? Устрою тебе карьеру?


– Я… я не про работу… – слова цепляются друг за друга. – Я просто хочу знать язык. Я хочу… понимать. Читать. Это… это моё.


Он смотрит на меня так, будто слово “моё” его оскорбило.


Резко выдёргивает книгу и тетрадь из моих рук и кидает на кровать.


– На что ты готова, чтобы оставить эти книги у себя? – спрашивает он.


И тянет меня за талию к себе.


У меня в ушах гул.


Я упираюсь ладонью в его грудь, чтобы держать расстояние.


– На что ты намекаешь… – выдавливаю я.


Он усмехается – зло.


– Не строй из себя святую. Ты же взрослая. Понимаешь всё.


Я дрожу.


– Я… – слова путаются.


И вдруг он, будто прочитав мой страх, резко бросает:


– Я не собираюсь тебя трахать только потому, что ты хочешь оставить книжки.


Меня обдает холодом и жаром одновременно. Унижение такое, что хочется провалиться сквозь пол.


– Тогда… что? – шепчу.


Он наклоняется ближе.


– Условия, Инесса, – произносит он. – Ты любишь условия? Вот тебе условия.


Он отходит на шаг, как судья, который объявляет приговор.


– Ты наденешь платок на голову. С сегодняшнего дня. Всегда. И снимешь только рядом со мной.


Я не сразу понимаю.


– Что?..


– Ты меня услышала. Платок – на голове. При всех. Всегда. – он чеканит слова. – А без него будешь ходить только передо мной.


– Но… – у меня пересыхает во рту. – Мурад… ты же знаешь, это нельзя заставлять… Я понимаю, что нужно носить, но я… я не готова. Я ещё…


Он перебивает жёстко:


– Я разве заставляю? – голос становится ядовитым. – Я сказал условия. Хочешь книжки – выполняй. Не хочешь – завтра я их сожгу.


– Ты… сожжёшь? – мне становится плохо.


– Сожгу, – спокойно говорит он. – И буду смотреть, как ты плачешь. Может, хоть тогда научишься слушаться.


Я чувствую, как по щеке катится слеза, но я быстро стираю её ладонью, чтобы он не увидел.


– Почему ты так делаешь… – шепчу я.


Он подходит ближе.


– Потому что я хочу, чтобы ты подчинилась мне, – говорит он прямо. – Ясно? Ты здесь не для “мечтаний”. Ты здесь для семьи.


Я опускаю глаза.


– Ясно, – выдыхаю.


И вдруг внутри меня, на злости, рождается вопрос, который я не планировала произносить.


Я поднимаю голову:


– Где ты был эти три дня?


Он будто не верит, что я это сказала.


– Что?


– Я спросила: где ты был. – голос дрожит, но я держусь. – Ты не приходил. Не говорил со мной.


Его лицо меняется. Взгляд становится опасным.


– Ты не имеешь права спрашивать, – произносит он.


– Имею, – вырывается у меня. – Я твоя жена.


Он делает шаг, и я инстинктивно отступаю.


– А что… моя жена соскучилась? – шипит он. – Или она вдруг решила, что хочет любви? Для чего я ей?


– Мурад, я просто спросила…


– И я ответил, – бросает он. – И больше не собираюсь.


Мне становится обидно, так обидно, что я говорю то, чего говорить нельзя:


– У тебя есть любовница.


Он замирает.


Потом медленно подходит, наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание.


– А что? – рычит он в лицо. – Я должен терпеть, пока моя жена соизволит быть “готовой”, чтобы закрепить брак?


Я сглатываю.


– Ты должен быть верен, – говорю я тихо, но отчаянно.


Он резко выпрямляется.


– Почему? – спрашивает он. – Где ты вычитала это, Инесса?


– Я… я хочу, чтобы ты был верен.


Он смеётся коротко.


– А я хочу, чтобы ты подчинялась и не устраивала цирки, – голос грубый. – И да… у тебя осталось десять дней.


У меня холодеет спина.


– Десять дней?.. – шепчу я.


Он смотрит прямо, без стыда.


– Десять. Потом ты будешь моей полностью. И прекратишь трястись, как будто я чужой. Ты моя жена. Привыкай.


Я не отвечаю. Потому что если отвечу – заплачу. А я не хочу плакать при нём.


Я обхожу его и выхожу из комнаты, не оглядываясь.


Только когда закрываю дверь коридора за собой, я позволяю себе вдохнуть.


И тогда вижу Амину.


Она сидит на диване в гостиной, неподвижно, как кукла. Взгляд направлен куда-то в пустоту. В руке – тонкая нитка чёток или ленты, которую она перекручивает, пока пальцы не белеют.


Я подхожу и сажусь рядом.


– Амина… всё в порядке? – спрашиваю тихо.


Она не отвечает сразу. Потом её губы дрожат.


И вдруг слёзы.


– Что случилось? – я беру её за руку.


Она смотрит на меня – как будто вцепляется глазами.


– Инесса… я устала, – шепчет она. – Я так устала быть взаперти. Одно и то же каждый день. Я даже солнца и луну не могу видеть.


– Почему луну?..


– Потому что ночью во двор приходят мужчины, – говорит она. – Сидят с отцом, пьют чай, разговаривают. И нас закрывают. Всегда. “Чтобы не увидели”. Как будто мы… грязь.


Меня кольнуло: я здесь всего четыре дня. А она – всю жизнь.


– Амина… – я не нахожу слов.


Она ближе наклоняется и шепчет, будто это преступление:


– Давай уйдём, когда все будут заняты. Просто… прогуляемся. Недолго. Пять минут. Я хочу увидеть улицу. Хочу просто… воздух.


Я вижу, как её глаза смотрят на меня с надеждой – настоящей, детской.


– Охранник… – говорю я, и внутри всё сжимается. – Он же…


– Мы можем через окно, – быстро говорит она. – Там, за домом. Есть место, где он не видит. Я знаю. Я много раз смотрела. Но одна не решалась. Мне страшно.


Я молчу, а в голове уже тысяча картин: Мурад узнает. Мурад кричит. Мурад унижает. Мурад наказывает.


Но потом я думаю о дедушке. О книгах. О том, что моя жизнь превращается в пыль.


И о том, что, возможно, если я выйду – я смогу узнать про учёбу. Про поступление. Про онлайн курсы. Про любой шанс.


– Хорошо, – говорю я наконец. – Я согласна.


Амина всхлипывает, потом резко обнимает меня.


– Спасибо… спасибо тебе, Инесса.


Я глажу её по спине и шепчу:


– Только тихо. Никакой паники. Всё будет хорошо.


Но внутри я знаю: если нас заметят – хорошо не будет.


И именно в этот момент, в конце коридора, тихо появляется Заира.


Она стоит, не двигаясь, как тень. И смотрит на нас.


Долго.


Слишком внимательно.


Я чувствую, как у меня по спине ползёт холод.


Заира чуть приподнимает бровь.


– Какие вы… дружные, – произносит она медленно, с лёгкой улыбкой. – Интересно.


Я натягиваю спокойное выражение лица.


– Мы просто разговаривали, – отвечаю я.


Она делает шаг ближе.


– В этом доме разговоры редко бывают “просто”, – говорит она и смотрит прямо в глаза. – Особенно когда женщины вдруг начинают мечтать о прогулках.


Амина сжимает мою руку.


Я улыбаюсь сквозь напряжение.


– Мы не мечтаем, – говорю я. – Мы живём.


Заира улыбается шире – холодно.


– Посмотрим, – тихо бросает она и уходит.

## Глава 8

Глава 8. Инесса


Несколько дней назад, когда Мурад поставил мне условие – либо платок, либо он сожжёт мои книги, – мне пришлось согласиться. Я ненавидела это чувство: будто меня купили и теперь торгуются со мной, как с вещью. Но я не могла потерять единственное, что у меня осталось от прежней жизни. Мою книгу. Моё маленькое окно наружу.


Я только успела поправить ткань у висков, как дверь распахнулась – быстро, без стука.


В комнату почти влетает Амина, а следом – Равана. Обе запыхавшиеся, с блеском в глазах, как дети, которые придумали что-то запрещённое.


– Инесса! – шепчет Амина и хватает меня за руку. – Брат уехал. До позднего вечера его не будет. Мы можем уйти.


Сердце у меня подпрыгивает. Я смотрю на них – и понимаю, что они уже всё решили. Им только нужно, чтобы я сказала «да».


– Арсен тоже уехал, – добавляет Равана, чуть наклоняясь ко мне. – Вместе с Мурадом. Значит, они сегодня вернутся вместе.


От слова «вместе» мне становится холоднее.


– А свёкор? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.


– Поехал к родственникам. Заира с Нураной отдыхают у себя, – Амина почти сияет. – Никто нас не увидит. Только… надо быстро.


Мы очень рискуем. Я это понимаю каждой клеткой. Но одновременно внутри поднимается другое чувство – дикое, упрямое, живое.


Я так устала бояться.


– Хорошо, – говорю я наконец. – Делаем.


Амина сжимает мою руку так, будто я дала ей самое большое обещание в жизни.


Мы быстро переодеваемся. Я надеваю никаб – мой, более нежного цвета. У Раваны – белый, у Амины – серый. Мы переглядываемся… и вдруг начинаем тихо смеяться: три тени, три одинаковые фигуры, будто мы снимаемся в каком-то нелепом фильме про шпионок.


– Если нас поймают… – шепчет Амина.


– Не поймают, – тут же отрезает Равана. – Мы сегодня красавицы невидимки.


– Я не невидимка, я… – Амина делает важный голос. – Я “серая тень судьбы”.


Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться громко. Смех сейчас опасен, но он всё равно рвётся наружу, потому что внутри меня впервые за долгое время – радость, настоящая.


Мы идём в комнату, где окно выходит за дом. Закрываем дверь. Прислушиваемся.


Тишина.


Только моё дыхание, только стук сердца в ушах.


Равана аккуратно поддевает створку.


– Быстро. По очереди, – шепчет она.


Окно открывается – и холодный воздух бьёт в лицо так, будто мир снаружи специально напоминает: «Я есть. Я настоящий».


Мы переглядываемся.


Первой прыгаю я. Земля под ногами кажется слишком громкой, хотя я приземляюсь почти мягко. Дальше мы вдвоём помогаем Амине – она дрожит, но старается не показывать. Равана спрыгивает последней, как будто делает это каждый день.


И тут я замечаю: у забора стоит Ариз, наш охранник. Спиной к нам. Он смотрит куда-то в сторону, как будто специально отвернулся.


Я замираю, и у меня холодеют пальцы.


Равана быстро наклоняется ко мне:


– Не смотри на него. Идём.


И только когда мы почти добегаем до ворот, я понимаю: это свекровь помогла. Наверняка попросила служанку отвлечь Ариза. Сердце сжимается от благодарности и от страха одновременно: если узнают – достанется и ей тоже.


Мы открываем ворота… и выскальзываем наружу.


И бежим.


Мы бежим, как будто нас преследуют, хотя за спиной – тишина. Бежим, потому что ноги сами несут: «быстрее, быстрее, пока не передумали, пока не услышали крик, пока не развернули назад».


Мы сворачиваем за какой-то дом, прижимаемся к стене и наконец выдыхаем.


– Мы… это… сделали… – Амина говорит так, будто не верит.


Равана прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание:


– Даже не верится.


А я стою и вдруг чувствую, как у меня начинают дрожать руки – не от страха, а от чего-то другого. От свободы, которой слишком много для человека, привыкшего к клетке.


– Девочки… – шепчу я. – Мы на улице.


Амина вдруг хихикает:


– На-на-на улице… – и сама зажимает рот ладонью, будто смеяться запрещено законом.


Равана смотрит на нас, а потом неожиданно говорит:


– Так. Правило номер один: не вести себя, как сбежавшие заключённые.


– А мы кто? – тут же спрашивает Амина.


– Мы… – Равана прищуривается, – приличные дамы. Которые просто… очень быстро ходят.


Я не выдерживаю и смеюсь. Тихо, но от души. Этот смех будто возвращает мне кусочек меня самой – прежней.


Мы идём дальше. Вокруг – дорога, люди, голоса. Мир шумит, живёт, торопится. И самое странное: никому нет до нас дела. Никто не смотрит так, как смотрят дома. Никто не оценивает. Никто не контролирует.


И от этого хочется плакать и смеяться одновременно.


Скоро мы выходим к месту, где рядом огромные камни и море. Море видно уже издалека – и у меня перехватывает дыхание. Оно такое… большое. Сильное. Свободное.


Ветер подхватывает ткань никаба, и кажется, будто он тоже смеётся вместе с нами.


– Пахнет… солью, – шепчет Амина, будто боится спугнуть запах.


– Пахнет жизнью, – говорю я, сама удивляясь собственным словам.


И вдруг Равана решительно снимает обувь.


– Всё. Я не могу. Я хочу почувствовать землю.


– Равана! – Амина шепчет испуганно. – А если кто-то увидит?


– Кто? Рыбы? – Равана пожимает плечами. – Пусть завидуют.


Амина смотрит на неё секунду… и тоже скидывает обувь.


Я держусь ещё мгновение – а потом сдаюсь. Мы снимаем обувь, и холодная влажная земля под ступнями кажется самым дорогим прикосновением в мире.


И мы – три девочки в никабах, босиком – начинаем бежать к морю.


Бежим неровно, спотыкаясь, пытаясь не запутаться в ткани, и смеёмся так, что уже не получается делать это тихо.


– Я сейчас упаду! – кричит Амина.


– Падай красиво! – отвечает Равана.


Амина, конечно, не падает красиво: она цепляется за край ткани и почти “ныряет” вперёд, успевая в последний момент удержаться. Мы хохочем. Она возмущённо фыркает:


– Я вообще-то грациозная!


– Да-да, – кивает Равана. – Особенно когда тебя атакует твой же никаб.


Мы добегаем до воды. Волна подползает к нашим ногам – и я вздрагиваю от холода, но через секунду мне становится так хорошо, что хочется закричать.


Амина визжит первая:


– А-а-а! Холодное!


И тут же, будто назло страху, делает шаг глубже, намочив ноги по щиколотку.


– Я… я это сделала! – она почти в восторге. – Я намочила ноги!


Равана брызгает на неё водой ладонью:


– Поздравляю, взрослая жизнь началась!


Амина тут же мстит – и брызгает на Равану. Равана отскакивает, но запинается о камушек и… едва не теряет равновесие.


– Ой! – выдыхает она.


Я хватаю её за руку. Мы обе смеёмся.


Я смотрю на них – и понимаю, что эти минуты стоят больше, чем все “правильные” правила этого дома. Мы радуемся морю так, будто это праздник. Будто мы впервые увидели мир.


А я стою и думаю: как же мы дошли до того, что обычное море кажется чудом?


Не знаю, сколько времени прошло, но мы наконец направляемся туда, где мне страшнее всего и важнее всего одновременно – к университету, куда я подавала документы.


С каждой улицей сердце бьётся быстрее. Я не уверена, что мне хватит сил. Я не уверена, что не расплачусь прямо у входа.


Равана замечает это. Она мягко берёт меня за плечо.


– Всё будет хорошо, – говорит уверенно. – Просто скажи своё имя. Дыши.


Мы подходим к администратору. Я называю себя – и голос у меня дрожит.


Женщина смотрит в бумаги.


– Да, вы поступили, – говорит она спокойно. – Очень хорошие результаты. Учёба начнётся с 5 октября.


У меня будто земля уходит из-под ног.


– А… заочно можно? – вырывается у меня.


– Конечно, – кивает она и протягивает листы.


Минут пятнадцать мы заполняем документы. Я держу ручку так, будто она может исчезнуть. Внутри – тёплый ком. Я хочу смеяться и плакать одновременно.


– Для обучения вам понадобится смартфон или ноутбук, – добавляет администратор.


Я киваю… и тут реальность ударяет: у меня нет ничего. Ни телефона, ни ноутбука. Я словно снова слышу голос Мурада: “ты здесь для семьи”.


Равана наклоняется ближе, тихо:


– Не переживай. У Арсена есть запасной ноутбук, он им почти не пользуется. Я смогу давать его тебе, когда его не будет дома.


Я смотрю на неё, и в горле встаёт ком.


– Спасибо… Равана. Ты даже не представляешь, как ты меня выручила.


Она отмахивается, но глаза у неё тёплые:


– Представляю. Поэтому и помогаю.


Я резко вспоминаю время.


– Девочки, домой, – говорю я. – Пока они не приехали.


Мы возвращаемся быстро. Сердце снова превращается в барабан. Мы пробираемся через окно, закрываем, приводим всё в порядок, будто нас тут и не было.


И когда последняя створка становится на место, мы замираем… а потом все трое вдруг начинаем тихо хохотать, потому что напряжение отпускает.


Позже мы сидим в комнате у Амины и вспоминаем рынок.


– А помните козу? – шепчет Равана.


Амина краснеет:


– Она первая начала!


– Она просто хотела с тобой познакомиться, – невозмутимо говорит Равана. – А ты носилась по рынку, как будто тебя преследует армия.


– Она была страшная! – возмущается Амина.


– Коза, Амина. Это была коза.


– А ты видела её взгляд? – Амина делает круглыми глаза. – Она смотрела на меня как… как Заира!


Мы захлёбываемся смехом, пытаясь не шуметь слишком громко.


И вдруг в комнату заходит свекровь.


Мы моментально замолкаем – как дети, которых застали за шалостью. Но она смотрит на нас… и улыбается. Настоящей улыбкой. И в этой улыбке столько усталой доброты, что мне становится тепло.


Она садится с нами на маленький диван.


– Я так рада видеть вас такими счастливыми, – говорит она тихо. – Как провели время?


Амина не выдерживает и выпаливает, почти сияя:


– Всё было отлично!


Потом поворачивается к ней, с восторгом:


– Мама… представляешь, я сегодня впервые намочила ноги в море!


Свекровь смеётся – негромко, но искренне – и обнимает Амину.


Я смотрю на них и понимаю: в этом доме, полном правил и страха, эти короткие минуты счастья – как украденное золото. Спрятанное, драгоценное, опасное.


Мы ещё долго сидим и шепотом обсуждаем нашу прогулку – будто повторяем её, чтобы она стала реальностью, а не сном.


И я почти позволяю себе поверить: может быть, всё действительно будет хорошо.


…Только где-то внутри тонкая иголка тревоги всё равно не даёт расслабиться.


Потому что в этом доме ничто не проходит “без последствий”

## Глава 9

Глава 9. Мурад


Я дал своей жене две недели. Ровно две.


Сегодня срок истёк.


И я не из тех, кто бросает слова на ветер.


Мы сидели с Арсеном и Амиром в кабинете – низкий стол, чай, бумаги. Формально это выглядело как обычная мужская встреча: поговорили, обсудили дела, разошлись. Но внутри у меня всё было натянуто, как струна.


Я смотрел на часы уже третий раз за пять минут.


Арсен заметил.


– Ты сегодня слишком тихий, – сказал он, откидываясь на спинку стула. – Это плохой знак.


Амир усмехнулся:


– Когда Мурад тихий, кому-то потом очень громко.


Я холодно посмотрел на него.


– Следи за языком.


Амир поднял руки, будто сдаётся:


– Я ничего. Просто факт.


Арсен поставил чашку.


– Ты всё ещё про платок?


– Не «про платок», – отрезал я. – Про уважение. Про то, что в моём доме будут мои правила.


Внутри раздражение шло волнами. Я сам себе не нравился в такие моменты – но уступить означало дать слабину. А слабина – это конец.


– Она согласилась? – спросил Арсен спокойнее.


– Она надела. Потому что я объяснил, что будет, если нет.


Амир хмыкнул:


– Книги?


Я прищурился.


– Да.


– Ты реально сжёг бы? – спросил Арсен, внимательно следя за моей реакцией.


Я даже не думал.


– Сжёг бы.


– Жёстко, – тихо сказал Арсен.


– Зато понятно.


На столе завибрировал телефон. Я взял его без лишних движений и увидел номер Аслана.


Я уже заранее знал, что мне не понравится разговор.