# Однажды ты раскаешься

lovedvays

Бег, бег и снова бег. Сколько себя помню, я всегда убегала: сначала из комнаты, потом из дома, а в восемнадцать и вовсе – из города.

Но от прошлого не убежишь. Оно настигает меня спустя пять лет, когда я вынуждена вернуться. Флешбеки лишают сна, а тот, от кого я бежала, требует расплаты. Я почти захлёбываюсь страхом и была бы уже на дне, если бы не встретила его.

Он дарит покой одним своим присутствием. Он – олицетворение тишины и веры. А ещё он – сын пастора.

В нашем маленьком городке у каждого есть свои тайны и грехи. О моих знают все соседи. Но какой же секрет хранит этот рыжий ангел? И станет ли его тайна моим спасением – или она погрузит нас обоих во тьму окончательно?

## Плейлист

Andy Leech – Dear Sara

Say Lou Lou – Beloved

Sabrina Claudio – Messages From Her

Jonah – Ocean Wide

Jack Savoretti – Hate & Love

Davit Barqaia – I Don't Understand

Est-Her – Feel You There

## Эпиграф

> В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся не совершен в любви.

«Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова, глава 4, стих 18»

## Пролог

Папочка… мне так холодно. Я не чувствую земли под ногами, будто парю в пустоте, и эта невесомость пугает и пьянит одновременно. Я не слышу больше окружающих суетливых людей или гула проезжающих машин – вокруг меня абсолютная тишина.

А еще кругом вода. Не просто холодная, а обжигающая. Я чувствую, как она вливается в меня через рот, уши, нос – неумолимая и властная. Мои легкие, сперва сжавшиеся в паническом спазме, теперь медленно наполняются тяжелой, темной прохладой. Это не боль. Это облегчение. Я не хочу бороться. Я хочу остаться здесь, в этой тишине, где наконец ничего не болит. Папа, забери меня с собой. Я так устала.

Мне так стыдно… Я ужасный человек, я просто монстр, и мне стыдно не только перед тобой, но и перед ним. Силы покидают моё тело, но даже последние капли, утекающие сквозь пальцы, рождают странную радость. Папочка… я так соскучилась. По тебе и по покою.

Я тяну руки вверх, к свету, что тускло просачивается сквозь толщу льда, мерцая размытым, призрачным пятном. Он так далёк, но так манит. Это уже не крик о спасении. Это прощание. Последний жест живого существа к солнцу, которое оно больше не увидит. Я иду… Я скоро… Папа… Папочка… Еще несколько секунд, и меня не станет. Я готова. Повинуясь судьбе, смиренно закрываю глаза и…

И меня вырывают из воды. Резко, грубо, разрывая хрупкую нить покоя, увлекая обратно – в боль, в шум, в стыд. В мою ужасную реальность.

## Глава 1

Осень. Середина ноября. Вальяжно, словно нехотя, я одной рукой держу руль своей Chevrolet Impala. Темно-зеленый «кадиллак для бедных» – так с любовной усмешкой называл его отец. Длинный капот, массивные крылья, хромированные бамперы, покрытые мелкой паутиной царапин. Когда-то он был гордостью отца, а теперь – это реликвия, которая досталась по наследству, когда он умер, и последняя дорогая вещь, которую моя мать не успела пропить.

Помню, как в двенадцать лет я могла часами стоять рядом, пока он ковырялся под капотом. Я заучивала названия деталей, которые он мне показывал, и до хрипоты спорила с ним, зачем нужен карбюратор. Запах бензина, масла и его одеколона смешивались в одно целое – запах счастья. А по воскресеньям он будил меня на рассвете, мы загружали в багажник корзину с бутербродами и термос с какао и уезжали на самый край округа на пикник. Там мы могли говорить или молчать часами. А вечером, когда он загонял вымытую до блеска машину в тогда еще не завалившийся гараж и видел мои тоскливые глаза, он гладил меня по волосам и говорил тихо, чтобы не было слышно в доме: «Когда меня не станет, она будет твоей. Обещай, что будешь заботиться о ней. И что не сделаешь ни единой царапины на хроме». Да, он любил ее почти так же, как меня. Но теперь…

Теперь царапин было не сосчитать.

Облезлый руль мелко дрожал в ладонях, передавая в пальцы каждую яму, каждую трещину на асфальте – будто эта дорога была чем-то живым, скулящим от боли под колесами. Холод проникал внутрь сквозь продуваемые насквозь щели, заставляя ежиться.

На лобовое стекло упала первая капля. Затем вторая. И еще одна. Вскоре редкие щелчки слились в сплошной, монотонный стук, словно кто-то сыпал мелкий горох на жестяную крышу. Этот звук действовал на нервы, вбивая в виски тупую тревогу. Чтобы заглушить его, я выкрутила звук почти на максимум, и из динамиков пробился унылый, меланхоличный трек Andy Leech – Dear Sara. Такая же серая, бесцветная мелодия, как и все вокруг. Это был идеальный саундтрек для возвращения в прошлое, которое лучше бы оставалось забытым.

За окном проплывали призрачные силуэты знакомых домов, полей и одиноких голых деревьев. Я могла бы закрыть глаза и все равно проехать этот путь: вот за этим слепым поворотом с кривым дубом дорога резко уходит под уклон, а здесь, на этой кочковатой обочине, я в семнадцать чудом не перевернулась, спасаясь бегством от очередного скандала.

Бегство. Слово отозвалось в сознании яркой, болезненной вспышкой. Пять лет. Прошло целых пять лет, а я до сих пор помню все так отчетливо, будто это было вчера. Особенно тот последний день: истеричный крик матери, летящие по комнате вещи из моей сумки, хруст рвущейся ткани и ее лицо, перекошенное не материнской любовью, а животной злобой и страхом остаться одной. Она бежала за мной к этой самой машине, хваталась за ручки, била ладонями по стеклу, пока я трясущимися руками вставляла ключ в замок зажигания и наконец вырвалась на свободу. Она была словно одержима.

Что бы со мной сейчас было, не уехав я в другой штат и не поступив в университет? Кем бы я была? Это место высасывало из меня все силы – медленно и методично. Оно давило, и делало это с самого детства. Давило этим плоским, убогим пейзажем, этим тяжёлым, спертым воздухом, этими молчаливыми, осуждающими взглядами из-за занавесок. Даже сейчас, спустя годы, подъезжая к своей улице, я чувствовала, как невидимые стальные тиски сжимают грудь. Воздуха снова не хватало.

В округе Гарретт Каунти, штат Мэриленд, население чуть меньше тридцати тысяч человек, а в городе, где я жила, численность людей не дотягивала даже до тысячи. Инфраструктура здесь – просто слово: пара магазинов, в которых продавали продукты первой необходимости; заправка, где пахнет старым бензином и тоской; детский сад и школа, где мечты гаснут быстрее, чем осенний свет; почта, разносящая вести о чужой жизни; и медицинский пункт с аптекой, больше похожий на помещение для ожидания. Ожидания конца. А, ну и что-то вроде полицейского участка, в котором едва ли наберётся более трёх сотрудников.

Из развлечений – только церковь. Она стоит здесь, словно насмешка, словно укор. Люди идут туда не за спасением, а от скуки, от безысходности, или же – чтобы замаливать грехи, страшные и тихие, совершённые в этом богом забытом месте, где даже грешить как-то по-особенному уныло.

Не знаю, как они всё ещё здесь живут. Особенно молодёжь, те, кто остаётся после выпуска из школы. Они словно растения, лишённые света – медленно чахнут, их лица приобретают один и тот же серый, покорный оттенок. Я всегда здесь задыхалась. Говорят: «Главное – не место, главное – люди». НЕТ! Не верьте! Это сладкая ложь для тех, кто не знал иной жизни. Будь у меня самая любящая семья на свете, эти холмы, это вечное серое небо, эта гнетущая тишина, прерываемая лишь воем ветра в проводах, – они бы всё равно высосали из меня всю жизненную энергию. Это место – живой организм, и оно пожирает надежду.

Дома здесь, будто съежившиеся от вечного холода, низкие, темные, с покосившимися крыльцами. Они похожи на стариков, которые слишком устали, чтобы жить, но слишком боятся, чтобы умереть. И мой был не исключением. Грязно-белый, почти серый, он стоял, вжавшись в землю, словно пытаясь спрятаться. Когда-то ровные голубые ставни теперь висели криво, а краска на них пожухла и облупилась. Дорожку к парадной двери почти не было видно – ее поглотила голая, мокрая земля. Ни травинки, ни листочка, ни самого убогого цветка – только грязь и забвение.

Я резко вывернула руль налево и подъехала к дому, заставляя машину колесами погрязнуть в мокрой земле. На небольшом крыльце под крышей, повернувшись спиной ко мне, стояла девушка-незнакомка в пудрово-розовом пальто, возившаяся с замком. Она сразу же обернулась, услышав скрип тормозов, и слегка сощурила глаза, пытаясь разглядеть водителя за мокрым стеклом с разводами.

Когда я вышла из машины, холодный ветер ударил в лицо слишком сильно, заставив вздрогнуть. Я сделала несколько шагов по размокшей земле, и с каждым шагом черты лица незнакомки становились все четче, проступая сквозь пелену лет и ноября. Это была моя одноклассница.

Взгляд ее скользнул по мне, задержался на секунду дольше положенного. И когда она поняла, кто стоит перед ней, пошла мне навстречу.

– Лекси… – в ее голосе было не столько изумление, сколько настороженность, будто она увидела призрак.

– Эбигейл… – кивнула я, засовывая леденеющие пальцы в карманы куртки.

– Давно не виделись. – Голос ее был вежливым и пустым.

Мы не были близки. За все время в школе не набралось бы и десятка сказанных друг другу слов, несмотря на то, что мы учились в одном классе. Ее единственной компанией с начала старшей школы был Джон, высокий баскетболист из выпускного класса. Они липли друг к другу на каждой перемене, а на выходных либо болтались по улицам мимо моих окон, либо, если было тепло, валялись на траве в нашем подобии парка, где было ровно пять лавочек и… всё. Внезапно стало интересно, что произошло с ней после выпуска и где теперь ее возлюбленный.

– Как ты? – спросила я наконец, потому что больше ничего не приходило в голову.

Ее взгляд был внимательным, изучающим.

– В порядке, – ответила она слишком быстро, и я поняла, что это та же вежливая ложь, что и мой кивок.

Разговор не клеился, и я ляпнула первое, что пришло в голову.

– Я только что приехала, – пробормотала я, чувствуя себя идиоткой. Очевидно же. – Не подскажешь, во сколько….

– Я думаю, уже начинается, – перебила она меня. – Нам лучше поторопиться. – одноклассница переминалась с ноги на ногу, явно испытывая ту же неловкость, что и я.

Да, в нашем городке все всё про всех знали. И про мою семью – не образцовую, а ту, на которую показывают пальцами и о которой шепчутся за спиной – знали особенно хорошо. С матерью я уживалась с трудом, если это можно было назвать словом «уживаться». Чаще я просто существовала с ней в этом доме, а по ночам сбегала.

Как бы иронично это ни звучало, сбежать отсюда было некуда. Не спрятаться же на пустыре, где валяются остовы ржавых машин, или в лесу, где сырая тьма затягивает, как трясина. Конечно нет, но один вариант все же у меня был. В старшей школе у меня был парень, а у него – старый сарай, пахнущий сеном и мышами, а в нем – прохудившаяся лодка. В этой лодке я и спала, свернувшись калачиком, пока мать слетала с катушек от выпитых литров алкоголя и наш дом превращался в поле битвы. Все знали, что у нас «сложно». Но «сложно» – это было такое удобное, нейтральное слово, которое ни к чему не обязывало. Никто не вникал, не пытался помочь.

Побеги из дома начались после смерти отца. В целом, все ужасное со мной началось после смерти отца. Он хоть как-то держал нашу семью на плаву, хотя и сам понимал, что мы давно обречены. Все это понимали. Даже Эби, которая сейчас стояла передо мной и смотрела на меня не просто внимательно, а с какой-то опаской. Ее взгляд скользил по моему лицу, будто она искала в моих чертах что-то знакомое и пугающее – признаки той же безумной крови, того же хаоса, что поглотил мою мать. Она словно боялась, что гены возьмут верх, что я взорвусь здесь и сейчас.

– Пойдем, – наконец тихо выдохнула я, резко развернувшись и натягивая капюшон на голову.

Мне нужно было движение, хоть какое-то действие, чтобы разрядить это невыносимое напряжение. Я медленно зашагала в конец улицы по мокрому асфальту, и через мгновение услышала ее торопливые шаги позади.

– Как ты вообще? Где живешь и где училась после окончания школы? – вдруг начала Эбигейл, смотря прямо перед собой.

– Поступила в университет Айовы на переводчика, там и живу, – мой ответ прозвучал сухо, отрезая все дальнейшие расспросы. – А ты?

Она сделала паузу, а после тихо, и как мне показалось, с какой-то грустью ответила.

– А я здесь, – в её голосе послышалась глубокая, тихая грусть.

Возможно, она ждала вопросов или сочувствия, но я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд уже был направлен на здание в конце улицы на холме. Маленькая, ухоженная, ослепительно белая церковь болезненно ярким пятном выделялась на фоне серых, облезлых домов. Ее ворота и дверь были распахнуты. Внутри было слышно пение. У входа на каменных ступенях стоял высокий мужчина, а к его ноге, прячась от ветра, жался маленький комочек в ярком плащике.

– Мама! – внезапно пронзительный детский крик разрезал сырой воздух. Из-за спины мужчины выскочила девочка и помчалась к нам, прямо в объятия Эбигейл.

– Доченька, тише, здесь нельзя так громко кричать, – ее голос смягчился, став нежным и усталым одновременно. Она подхватила ребенка на руки, машинально поправив ей капюшон, и потрепала за маленький нос. Это простое, материнское движение выглядело так естественно и так чуждо для меня одновременно.

Следом за ребенком к нам подошел смуглый парень крупного телосложения, чье лицо я бы никогда не узнала, не будь оно так близко. На нем был нелепый черный костюм, в котором он казался скованным.

– Здравствуй, Алекса, – его голос был тихим и очень серьезным. – Прими наши соболезнования.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

– Спасибо, Джон, – я смогла лишь кивнуть.

Не глядя на них, я медленно поплелась к зияющему черному проему дверей церкви. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто я шла по густому, вязкому меду.

Я замерла на пороге, пораженная, даже не зайдя внутрь. Снаружи церковь казалась маленькой и тесной, но внутри она обманывала глаз, уходя ввысь темными сводами, где терялся тусклый свет свечей. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сладковато-горьким запахом ладана – он ударил в ноздри, как физическая преграда. Для меня, выросшей в нерелигиозной семье, этот запах был чужим, навязчивым, он обволакивал, лез в легкие, вызывая легкое головокружение.

Приглушенный гул молитвы, монотонный и печальный, исходил от фигуры в черном. Ряды полированных скамей были заполнены людьми. Я скользнула по ним взглядом и с горькой усмешкой узнала знакомые лица – соседи, знакомые из универмага, родители одноклассников. Те, кто при встрече отводил глаза, спеша перейти на другую сторону улицы. Те, кто за глаза шептался о пьяных криках из нашего дома, о том, «как та бедная девочка там живет».

А теперь они сидели здесь, вырядившись в свои лучшие темные наряды. Но если их позы были расслабленными, то лица – абсолютно пустыми. Ни искры настоящей жалости, ни тени подлинной скорби. Лишь вежливая, отстраненная серьезность и скучающие взгляды, блуждающие по витражам. Для них это было не прощание. Это было событие. Редкое, почти культурное развлечение в городе, где ничего не происходило. Повод выйти из дома, увидеть других, обменяться сплетнями. Смерть моей матери стала для них всего лишь ритуалом, который нужно было соблюсти. Им было плевать. Они пришли отбыть повинность, а после – обсудить все за чашкой кофе.

И в центре всего этого стоял – он.

Деревянный, лакированный до неестественного блеска – гроб. Темный, массивный, неподъемный. Он стоял на постаменте, и его полированная поверхность тускло отражала огоньки свечей, словно слезы. Он был таким же мрачным и закрытым, как и человек, лежавший внутри.

И только сейчас, в этот миг, когда глазам не осталось места для сомнений, а запах ладана въелся в кожу, жуткое осознание накрыло меня с головой, сбило с ног, вырвало почву из-под ступней. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось тугим спазмом. Я инстинктивно ухватилась за массивную, резную дверь, чтобы не рухнуть, впиваясь пальцами в холодное дерево. Перед глазами все поплыло, краски мира расплылись в грязное, серое пятно. Я судорожно пыталась вдохнуть, но вместо воздуха легкие наполнялись все тем же удушающим, сладким запахом ладана. От него кружилась голова, подкатывала тошнота. Один свистящий вдох. Второй. Третий.

Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Церковь, люди, голос пастора— все это уплывало куда-то далеко, за пределы нарастающего гула в ушах. Я осталась одна посреди этого кошмара, одна со своим ужасом, своей болью, своим запоздалым, никому не нужным прозрением. И я не выдержала.

Звон в ушах заглушил все. Мое тело судорожно содрогалось, пытаясь вытошнить наружу всю боль, всю ненависть, все годы молчания. Раздался громкий грохот. Я ненавидела ее, проклинала, сбежала от нее. Но все же она была моей матерью, единственным родителем и близким родственником.

А теперь и ее не стало.

## Глава 2

Сознание возвращалось медленно, никуда не торопясь. Резкий запах нашатыря разорвал густой туман ладана и воска, и я вынырнула в реальность, как из глубины моря. И хотя мир всё ещё расплывался перед глазами, я сразу почувствовала: моя голова лежала на чём-то твёрдом и, в то же время, как мне показалось, тёплом и надёжном. Это было чьё-то колено. Напрягая зрение, стараясь поймать фокус, я увидела, как надо мной склонилось лицо: молодое, почти мальчишеское, удивительно спокойное. И я сквозь какой-то туман невольно принялась разглядывать его.

Первое, что я заметила, – это волосы. Темно-рыжие, с мягким отливом, они падали на лоб и казались почти золотыми. От этой тёплой медной пряди, выбившейся вперёд, трудно было отвести взгляд.

Потом – глаза. Чистые, цвета молодой хвои. Они смотрели прямо на меня, но не давили. В них было сосредоточенное внимание, и ещё что-то, что резало мне сердце – тихая, терпеливая жалость. И не та холодная вежливость, что я видела на других лицах сегодня, а искренняя, будто он и впрямь разделял мою боль.

В его чертах не было резкости: мягкая линия скул, правильный, ровный нос, чуть напряжённые губы. На коже у переносицы – мелкая россыпь веснушек, неожиданная и слишком земная для этого церковного мрака.

Моё сердце, бешено колотившееся в груди, начало замедлять свой бег, подстраиваясь под его ровное, глубокое дыхание. Вокруг меня рушился мир, а он был неподвижен и надёжен, как скала. И мне, всю жизнь бежавшей от любых оков, в этот миг отчаянно захотелось к этой скале прижаться и закрыть глаза.

Он бережно, но твёрдо водил у моего носа ваткой, от которой исходил тот самый едкий запах, а вот его пальцы, длинные и тонкие, напротив, пахли ладаном и воском. Я вдруг заметила, как он старается не смотреть мне прямо в глаза – словно между нами есть невидимая граница, которую он не имеет права пересечь. И именно это отчуждение почему-то притягивало.

– Дышите глубже, мисс, – негромко произнёс он.

Я отметила, что голос оказался ниже, чем я ожидала, с хрипловатой нотой, чуждой его возрасту. Он говорил это так, словно его единственной задачей в этот миг было вернуть меня в мир живых. И в его зеленых, полных сострадания глазах, я, вопреки всему, почти поверила.

Время замерло. Весь мир, вся его гнетущая тяжесть, всё шёпот и пение в храме – всё это расплылось, потеряло очертания, стало просто фоном. Единственной реальностью, ясной и ошеломляюще чёткой, стало задумчивое лицо, склонившееся надо мной.

«Что ты здесь делаешь, рыжий ангел?» – пронеслось в голове с жгучей, навязчивой настойчивостью, заглушая всё остальное. «Ангел? Я, наверное, ударилась головой», – мелькнула где-то на задворках сознания запоздалая, смущённая мысль. Но образ уже закрепился: парень с лицом, словно сошедшим с древней фрески, с глазами, в которых таится тихий, дикий лес.

Я не могла оторвать от него взгляд. Мои мысли, ещё секунду назад разбитые, вдруг сфокусировались на нём с болезненной остротой. На этих веснушках у переносицы, на рыжих ресницах, оттенявших зелень его глаз. На тихой, сосредоточенной силе, исходившей от каждого его движения.

Я поймала себя на том, что рассматриваю его слишком пристально. Изучаю каждую деталь, будто цепляюсь за них, чтобы не сорваться обратно в ту чёрную пустоту, где только смерть и одиночество.

Интересно, о чём он сейчас думает?

И в тот же миг меня ударило осознание: я лежу на скамье, на похоронах собственной матери и смотрю на лицо незнакомого парня, словно пытаюсь выучить его наизусть.

Стыд и вина захлестнули меня. Я резко выпрямилась, отстраняясь от него, чувствуя, как горят щёки. Только сейчас я заметила, что всё это время рядом, застыв в нерешительности, стояла Эбигейл. Её лицо было бледным, а в широко распахнутых светлых глазах читалась неподдельная тревога. Она присела на корточки передо мной так, что наши лица оказались на одном уровне. Её пальцы сжали край моей куртки судорожным, нервным движением.

– Лекси… С тобой всё в порядке? – её голос дрожал, и в этой дрожи было что-то неуместное, выбивающееся из всех рамок наших прошлых, холодных отношений.

«Почему?» – пронеслось у меня в голове. Мы никогда не были подругами. Мы едва ли были знакомыми. Так почему она смотрит на меня так, будто моё состояние что-то значит для неё?

– Да… да, всё хорошо, – мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Я откашлялась, стараясь придать ему твердости. – Всё в порядке, правда.

– Может, воды? – она не отводила испытующего взгляда, словно проверяя, не свалюсь ли я снова.

– Спасибо, Эби. Я справлюсь.

Мое внимание переключилось на рыжеволосого юношу. Он поднялся со скамьи и отошел на шаг, давая нам пространство, но всё ещё наблюдал, готовый помочь. Теперь я могла заметить, что он был высокого роста, а его тело было очень стройным, но местами худощавым.

– Спасибо вам, – выдохнула я, встречаясь с ним взглядом.

Он коротко кивнул, отводя взгляд.

– Сможете идти?

Прежде чем я успела ответить, из церкви его окликнула чья-то фигура, стоявшая поодаль. Юноша обернулся и с последним ободряющим взглядом в мою сторону беззвучно удалился, а темная грубая ткань его сутаны вскоре растворилась в полумраке.

В это время служба уже завершилась. Территория наполнилась шуршанием одежд, приглушенными шагами, сдержанным говором. Люди начали выходить из церкви, украдкой бросая на меня любопытные взгляды.

Эбигейл поднялась с корточек и, всё ещё выглядевшей встревоженной, обвела рукой мои плечи в странном, неуверенном жесте.

– Сейчас начнется погребение.

Я посмотрела на гроб, который уже вынесли на улицу, на людей, медленно к нему подходящих, на пастора, готовящегося к последней молитве. И снова почувствовала тошнотворную волну отчуждения.

– Я не могу, – выдохнула я, и голос сорвался на шепот. Стоять здесь, притворяться скорбящей дочерью… Делать вид, что мы были нормальной семьей… Это было бы верхом лицемерия. – Я еще не готова.

К моему удивлению, Эбигейл не стала меня переубеждать. Она лишь кивнула, а в ее глазах мелькнуло горькое понимание.

– Тогда пошли. Я провожу тебя домой.

Мы вышли на дорогу, и теперь холодный ноябрьский воздух, показался на удивление свежим после спертой, удушающей атмосферы внутри. Он обжег легкие, но был благодатен, как глоток воды после долгой жажды.

По дороге до дома мы молчали. Слова застревали где-то в горле, ненужные и неуместные. Я шла, уставившись в землю, видя лишь свои промокшие ботинки и её кожаные ботильоны рядом. Только стук каблуков да отдалённый гул отъезжающих машин нарушали тягостную тишину. Эбигейл крепко держала меня под руку, её пальцы впивались в мой рукав куртки с такой силой, будто она физически не давала мне рассыпаться на части и подкоситься моим ногам снова. Эта молчаливая опора была странной, но в этот момент – единственно возможной.

Мы уже почти подошли к моему дому, когда я по какой-то необъяснимой причине остановилась и обернулась.

Церковь стояла неподалёку, тёмным силуэтом на фоне блеклого серого неба, а рядом с ней двигалась небольшая процессия. Тёмные фигуры людей, медленно, словно чёрные жуки, двигались за угол здания. Они шли ровным, неспешным шагом за церковь. Туда, где за низким железным забором внизу виднелись серые, кривые зубцы старых надгробий. На кладбище.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. Эбигейл, почувствовав моё напряжение, лишь сильнее сжала мою руку и тихо, без упрёка, потянула за собой.

– Пойдем, Лекси, – сказала она так мягко, что это прозвучало почти как просьба. – Пойдем домой.

Эбигейл, не выпуская моей руки, уверенно подвела меня к крыльцу моего дома. Она без колебаний вставила ключ в замок, провернула его с лёгким щелчком и толкнула дверь плечом – та подалась со знакомым скрипом, открываясь внутрь.

– Проходи, – бросила она через плечо, уже снимая куртку. – Я сейчас чай поставлю, – и, оставив меня в коридоре, она скрылась в дверной арке, отделявшей гостиную от кухни. Послышался стук посуды и скрип крана.

Я осталась стоять на месте, ощущая, как на меня обрушивается прошлое.

Дом не изменился. Совсем. Казалось, время здесь застыло в тот самый день, когда я его покинула. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, старой древесиной и чем-то сладковато-затхлым – забытыми яблоками в вазе или залежалым вареньем.

Взгляд скользнул по знакомым обоям – когда-то кремовым, с нежным цветочным узором, теперь пожелтевшим и потускневшим, местами отстающим от стен пузырями. Я прошла в гостиную. Над телевизором, как и много лет назад, выстроились фотографии в дешёвых рамках. Справа – я стою одна в выпускном платье, с натянутой улыбкой. В центре – снимок отца, сделанный ещё до моего появления: он смотрит на мир глазами, полными надежды, веря, что моё рождение, как волшебный ключ, отопрёт дверь в счастливую семейную жизнь. А слева – мать в день их свадьбы, её взгляд, устремлённый в объектив, полон какой-то настороженной отчуждённости, будто она уже тогда всё знала наперёд.

Мебель, массивная и безрадостная, стояла на тех же местах. Большое раскладное кресло между диваном и тумбой с телевизором с протёртой до дыр коричневой обивкой, где всегда сидел отец. Стеклянная стенка в углу с книгами, покрытыми уже не слоем пыли, а грязью. Диван у стены с большим окном, на котором валялся какой-то мусор и крошки. И журнальный столик посередине гостиной, на котором стояло около десяти грязных кружек.

Я сделала шаг, и пол отозвался всё тем же предательским, жалобным скрипом под пятой от стены половицей. Я помнила каждый этот звук, каждый запах, каждую трещинку на потолке. Это был не просто дом. Это была ловушка времени, музей моих несбывшихся надежд. Ничто не изменилось. Даже пыль на телевизоре лежала точно так же, как и пять лет назад.

Стоя посреди этой застывшей, немой жизни, я поняла, что сбежала лишь физически. А всё самое главное, всё самое тяжёлое – так и осталось здесь, в этих стенах, дожидаясь моего возвращения.

Рядом внезапно возникла Эбигейл. Она стояла беззвучно, держа в руках две кружки с чаем, и внимательно наблюдала за мной – за тем, как я замираю посреди комнаты, впитывая эту гнетущую атмосферу прошлого.

– Держи. Согреешься.

Я машинально взяла горячую кружку, чувствуя, как жар прожигает тонкую кожу и обжигает ладони, но не могла отвести взгляд от полки с фотографиями. Там, среди прочих, стояло и наше общее школьное фото, сделанное в выпускном классе. На нём Эбигейл, я и другие одноклассники стояли все с одинаково-наигранными улыбками.

– Почему ты здесь, Эби? – наконец вырвалось у меня, и голос мой прозвучал очень устало. Я повернулась к ней. – Я имею в виду… почему именно ты? Мы не настолько близки, чтобы ты встречала меня, отводила домой и заваривала мне чай.

Она отвела взгляд, словно своими словами я дала ей пощечину.

– В этом месте все всё друг о друге знают, – сказала она тихо. – И тебя я тоже знаю, но ты права, мы не настолько близки.

Она отставила свою нетронутую кружку на полку с фотографиями, рядом с улыбающимся лицом моего отца. Затем порылась в сумочке и достала смятый листок из блокнота.

– Я записала свой номер. Оставлю его здесь, на всякий случай. Если что-то нужно, позвони. Ты можешь это сделать просто на правах соседки или одноклассницы.

Она положила бумажку рядом с кружкой, словно совершая некий ритуал. Потом взглянула на меня быстрым, беглым взглядом.

– Мне пора. Джон и Лиза ждут.

Девушка двинулась к выходу, её шаги отдавались скрипом в деревянном полу, а рука уже легла на дверную ручку.

– Эби… – окликнула я её, всё ещё не в силах осознать эту странную, внезапную заботу. Дело было не в том, что я не умела быть благодарной, а в том, что я была благодарна человеку в моём собственном городе, а это было в новинку. Но всё же я сказала: – Спасибо.

Она лишь кивнула, не оборачиваясь, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна посреди застывшего прошлого, а на полке рядом со мной лежал смятый клочок бумаги – единственная ниточка, связывающая меня с настоящим.

## Глава 3

Дальняя дорога дала о себе знать всей накопленной усталостью. От Айовы до Гарретт-Каунти – без малого восемьсот миль, или примерно тысяча триста километров. Пятнадцать часов за рулем, если не считать коротких остановок на заправках, где я пила безвкусный кофе и смотрела на чужие, уставшие лица.

Тело ныло от усталости, каждый мускул кричал о перенапряжении. Даже чай, приготовленный Эбигейл, не смог полностью снять дрожь и тупую боль в висках, хотя его тепло медленно разливалось по жилам, смывая остроту пережитого дня. Оно согревало изнутри, убаюкивало.

Голова сама потяжелела и нашла опору на протертой коричневой обивке дивана – той самой, на которой когда-то сидел отец. Последнее, что я помню, пахло пылью и старым домом. А еще пахло тоской. А потом я провалилась в глубокий, беспросветный сон с кошмарами из прошлого, о которых я старалась не вспоминать все пять лет.

Он начинался не со звука, а с вибрации – будто где-то глубоко под землей били в гигантский барабан. Потом приходил запах: раскаленного асфальта, пыли и чего-то медного, сладковатого. И только потом – голос. И не один, а целый хор.

Боевой клич разносился вокруг, вплетаясь в ритм ударов, в крики, в бешеное дыхание толпы. Он звучал как приговор, как хор безумия, подстёгивая и без того осатаневших зрителей. В этом жутком звуке слышалось нечто звериное – как будто из глубин времени вырвался дух расправы. Но это была всего лишь толпа из одиннадцати человек, которая визжала, подбадривала и аплодировала.

Окружение всегда было одинаковым, а вот то, что происходило внутри этого дьявольского круга. всегда менялось, словно картинка из калейдоскопа. Но я… Я всегда была там. Стою в самой гуще и смотрю за всем этим, а мое тело – не мое. Оно из бетона и страха. Я пытаюсь крикнуть, но звук разбивается о внутреннюю стену, глухую и непроницаемую. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги врастают в землю по щиколотку. А затем…

А затем я просыпаюсь в холодном поту и с ужаснейшей головной болью, словно все это время кто-то стоял рядом со мной и наяву кричал мне все это в ухо.

В этом доме мне никогда не снились хорошие сны. Это место, казалось, высасывало все соки из реальности, а из подсознания, наоборот, вытягивало наружу самые темные образы. Оно не давало надежды даже в мечтах, не позволяя унестись куда-то далеко, к другим горизонтам. Здесь даже во сне ты оставался запертым в своих кошмарах.

За окном все еще была ночь, тихая и беспросветная. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок где-то над головой. Сон не принес облегчения, а наоборот, только тяжесть в конечностях и горькое послевкусие возвращения да воспоминания о моем темном прошлом. Поднявшись, я схватилась руками за голову и чуть не взвыла. Я знала, что все то время, что я пробуду здесь, будет особенно тяжелым для меня, но я надеялась, что как можно скорее покину этот дом.

Цель моего приезда была четкой и безрадостной. Похороны, спасибо социальной службе округа, остались позади, и теперь предстояло сделать самое трудное – разобрать вещи и, очистив этот дом от призраков, продать его.

Мне предстояло всё перебрать: каждую безделушку, каждую книгу, каждую фотографию. Безжалостно отсортировать: на выброс и – самое ценное – то, что можно упаковать и забрать с собой. То немногое, что не было отравлено воспоминаниями о ссорах, о криках, о пьяном материнском горе. А затем – выставить этот дом на продажу. Навсегда стереть это место с карты своей жизни.

Первое, что я сделала, – прошлась по всему первому этажу, включая каждый свет, каждую лампу, люстру в гостиной и даже маленький ночник в форме совы на кухне, который я ненавидела с детства. Я нуждалась в ярком, безжалостном, электрическом свете. Мне нужно было видеть врага в лицо. И тот предстал во всей своей ужасающей ясности.

То, что в полумраке казалось просто тенями и нагромождением, теперь обрело чёткие, отвратительные очертания. Дом был не просто застывшим во времени. Он был погребен под слоем хаоса и запустения.

По всему полу гостиной были разбросаны смятые газеты, их пожелтевшие страницы покрывали ковер, как осенняя листва. Повсюду валялись пустые стеклянные бутылки – из-под вина, дешёвого виски, лекарственных настоек – они стояли у ножек кресел, на подоконниках, под столом, поблёскивая тусклым стеклом. Рядом с ними лежали пустые блистеры от таблеток и картонные упаковки, названия которых я боялась прочитать.

Повсюду была грязь: тонкий слой пыли на каждой поверхности, липкие разводы и груда немытой посуды на журнальном столике, от которой исходил запах прокисшей еды. Меня чуть не вырвало. В каком же безобразии, в какой ужасающей нищете духа и быта она жила все эти годы?

Я, почти не дыша, отступила к входной двери, выскочила на крыльцо и сделала несколько глубоких глотков холодного ночного воздуха. Потом, собравшись с духом, направилась к машине, вытащила оттуда свою дорожную сумку и рюкзак с ноутбуком.

Мой ноутбук. Моя работа. Мой якорь в нормальной, реальной жизни. Я любила её. Эта работа позволяла мне зарабатывать деньги, не сливаясь с серой массой, не просиживая штаны в душных офисах с подложными улыбками. Я могла переводить статьи, договоры, художественные тексты, лёжа на диване в своей уютной съёмной квартире в Айове, попивая кофе. Это была моя свобода. Моя независимость. И сейчас этот синий рюкзак был единственным напоминанием о том, кто я есть на самом деле.

Я занесла вещи внутрь и, не глядя на творящийся вокруг кошмар, быстро поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Я автоматически потянулась к ручке – наглая, тугая железка, не поддавалась привычному движению. Заперто на ключ.

Странно. Я точно помню, как закрывалась в комнате изнутри, поворачивая маленькую кнопку-блочку, чтобы отгородиться от ссор и криков. Но никогда – никогда! – не закрывала её снаружи. У меня даже не было своего ключа.

Лёгкая дрожь пробежала по коже. Я поставила сумку и рюкзак на пол у двери, прислонив их к стене, покрытой трещинами. Значит, это сделала мать. После моего отъезда – она запечатала мою комнату.

Я снова спустилась вниз, в гостиную. Мой взгляд упал на старую, покосившуюся тумбочку из светлого дерева, что стояла в углу рядом с диваном. «Свалка» – так мы её всегда называли с отцом. Место, куда мать совала всё, что «ещё может пригодиться»: сломанные ручки, пуговицы, старые очки, просроченные купоны, бесполезные мелочи, которые никогда больше не видели света.

Я опустилась на колени перед ней. Ящик заедало, пришлось потянуть с силой. Он выдвинулся с громким скрежетом, обдав меня запахом старой бумаги и пыли.

Внутри царил хаос, достойный всего дома. Я стала рыться в этом хламе, сгребая пальцами груды никому не нужного барахла. Клубки пыли взметнулись в воздух, заставляя меня чихать. И тут мои пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое на самом дне, под кипой старых газет.

Я отбросила бумаги в сторону. На потрескавшемся дне ящика лежал маленький, тусклый ключик. Простой, старомодный, с одним единственным зубцом. Рядом с ним валялась сломанная цепочка от моих детских серёжек и пустая склянка от духов.

С этим маленьким, невзрачным кусочком металла, найденным в груде мусора, я снова поднялась наверх и вставила ключ в замочную скважину. Он вошёл туго, с сопротивлением, будто не желая открывать то, что было скрыто так долго. Я нажала на дверь плечом, и та приоткрылась.

Комната была похожа на поле боя. Тот день моего побега навсегда врезался в память не как воспоминание, а как шрам. И сейчас, спустя пять лет, я снова стояла на пороге этого ада, который так и не был убран. В воздухе всё ещё витал застоявшийся дух ярости и отчаяния, и он был осязаемым, как и тогда.

Стены, когда-то розовые и нежные, теперь были испещрены тёмными подтёками, словно от брызг, и глубокими царапинами. Обои свисали клочьями, обнажая гипсокартон, как кожу, содранную до мяса. Пол был усеян осколками моей прежней жизни. Книги – те самые, что были моим спасением, – лежали с вырванными страницами, их переплёты были сломаны, обложки заляпаны чем-то тёмным. Постеры с группами, чья музыка давала мне силы, были изорваны в ленты, на некоторых остались отпечатки грязных подошв.

В центре комнаты, как символ окончательного уничтожения, лежала куча моей одежды. Но это была не просто аккуратно сложенная стопка для благотворительности. Платья, футболки, джинсы были изрезаны ножницами, растерзаны в клочья, некоторые – испачканы в чём-то, что я боялась опознать. Каждый клочок ткани был молчаливым свидетельством её безумия, её попыткой уничтожить всё, что было связано со мной.

А на кровати… на кровати, с которой было сорвано и скомкано постельное бельё, лежал мой плюшевый медвежонок по имени Бадди. Отец подарил его мне на мой пятый день рождения. Я засыпала с ним в обнимку каждую ночь, шептала ему свои секреты, плакала в его мягкую шерстку. Теперь он лежал на боку, неестественно вывернутый. Его аккуратные чёрные глазки-бусинки, которые всегда смотрели на меня с преданностью, были выдраны, оставив после себя рваные дыры. А его голова… его голова была оторвана. Она валялась в ногах кровати, наполовину скрытая скомканной простынёй, с торчащей наружу жёлтой синтепоновой набивкой.

Я медленно, очень осторожно, подошла и подняла её. Плюш был грубым и грязным. Внутри, среди синтепона, тускло блеснула старая, потускневшая монетка – та самая, что я спрятала ему в голову на удачу, когда мне было семь лет.

Из груди вырвался сдавленный стон. Это была не просто игрушка. Это было моё детство. Моя невинность. Моя любовь. Всё, что у меня осталось от отца. И она уничтожила это с такой жестокостью, с такой ненавистью, что сердце разрывалось на части. И как после всего этого я могла скорбеть по ней?

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках обезглавленного медвежонка, и вспоминала ту девочку, которой когда-то была, и ту женщину, которая так и не смогла найти в себе ничего, кроме тьмы, чтобы оставить мне в наследство. Но внутри уже не было боли, не было слёз, было лишь грустное сожаление по тому, что мои восемнадцать лет я прожила не как другие обычные дети.

Сбросив с себя пропылённую, пропахшую дорогой одежду, я с облегчением натянула чёрные джинсы и мягкий тоненький свитер. Это был мой старый домашний доспех, и он пах стиральным порошком из моей квартиры в Айове – чистотой и другим, нормальным миром.

Поставив рюкзак с ноутбуком и сумку на единственный свободный уголок стола, я обвела комнату взглядом, и у меня перехватило дыхание. Масштаб разрушения был чудовищным. Уборки здесь было просто немерено.

Спустившись вниз, я снова распахнула багажник своей машины. Внутри аккуратно ждали своего часа пакеты с бытовой химией – едкие, резко пахнущие средства против плесени, жира и многолетней грязи, которые я купила и привезла из Айовы, упаковки перчаток, стопка сплющенных картонных коробок и рулон скотча. Я была готова к этой войне. Подняв всё на второй этаж, принялась за дело.

Я собирала ненужный хлам в чёрные мешки для строймусора. Они наполнялись с тревожной скоростью: осколки фарфора от разбитой вазы, смятые газеты с датами пятилетней давности, пустые бутылки, которые звенели, словно погребальный колокольчик, когда я их бросала в пакет.

Я срывала обои, которые висели клочьями, как струпья на ране. Под ними открывалась стена – серая, покрытая жуткими разводами и пятнами, а штукатурка осыпалась мне под ноги.

Я старалась не думать. Включила на телефоне громкую, агрессивную музыку, чтобы заглушить голоса прошлого. Но они всё равно пробивались сквозь ритм.

Вот из груды хлама показался уголок старого фотоальбома. Я машинально потянулась к нему, стряхнула пыль. На пожелтевшем снимке – я, лет семи, на качелях. Отец меня толкает, а мать стоит поодаль, улыбается своей ехидной, ядовитой улыбкой. Рука сама разжалась, и фотография полетела в мешок.

Каждая вещь была миной замедленного действия. Каждый клочок бумаги, каждый обломок – осколком зеркала, в котором отражалось наше сломленное прошлое. Я трудилась с яростью, с ожесточением, сдирая с этого дома слой за слоем его больной, мёртвой кожи, пытаясь докопаться до самого основания – холодного и безмолвного, где, как я надеялась, уже не будет ничего, что могло бы меня ранить.

Я так увлеклась этим катарсисом, этой яростной борьбой с хаосом, что полностью выпала из реальности. Ритмичные звуки отрывающегося скотча, рвущаяся бумага, глухой стук летящих в мешок предметов, грохот пустых бутылок – всё это слилось в гипнотический, почти ритуальный танец разрушения во имя будущего очищения.

Я не заметила, как за окном густая синева ночи сменилась бледной, молочной дымкой рассвета. Оглушительная музыка, которую я выкрутила на полную катушку, заглушала все посторонние звуки. Поэтому, когда я наконец обернулась на смутное движение, от неожиданности вздрогнула и чуть не подпрыгнула на месте. На меня падал тяжёлый, укоряющий взгляд. В дверном проёме двери стояла миссис Хиггинс, наша соседка. Она смотрела на меня не моргая, и её лицо, изборождённое морщинами, было каменным.

– Ну что, – её голос прозвучал хрипло, словно скрип несмазанной петли. – Разобрала уже её вещи? Всё на свалку, да? Поскорее бы забыть, как мать свою схоронила, и обратно уехать в свою жизнь?

Она сделала шаг вперёд, и её глаза, маленькие и колкие, как булавки, обвели комнату, полную мусорных мешков.

– Она ведь тебя ждала все эти годы. А ты… – она фыркнула, и в этом звуке была целая пропасть презрения. – Ты даже проводить её нормально не смогла. Примчалась, упала в обморок, а теперь тут стены скребёшь. Словно и не было ничего. Словно и не мать она тебе.

Она покачала головой, и в её взгляде читалась не просто злость, а какая-то старая, выношенная обида за тех, кого бросают.

– Хороша дочка. Уехала, а теперь вернулась, чтобы и следы замести.

Не дав мне сказать ни слова в ответ, она плюнула на пол – прямо на порог моей комнаты – развернулась и ушла, оставив меня в одиночестве с грузом её слов.

«Теперь я плохая дочь. Ну, конечно. О мёртвых – или хорошо, или ничего. А на живых можно вылить всё. И все забыли её крики по ночам. Забыли, как сами же шептались за её спиной. А теперь – я монстр».

Я сняла перчатки, липкие от пыли и чего-то ещё, и бросила их на пол. Они легли безжизненно, как сброшенная кожа. Комната, ещё несколько часов назад бывшая символом хаоса, теперь была заполнена чёрными, пузатыми мешками с мусором. И только в углу, одинокая и кажущаяся такой хрупкой, стояла одна небольшая картонная коробка. В ней лежало то немногое, что я решила спасти: несколько фотографий, отцовские часы, моя детская метрика. Капля света в море тьмы.

Одна комната была готова. Впереди ещё четыре. «Я заслужила отдых и еду», – твёрдо сказала я себе, разминая уставшие мышцы.

Я принялась выносить мешки на крыльцо. Они были тяжёлыми, неподъёмными, не только физически, но и метафорически. Я сваливала их под навесом крыльца, где им не угрожали бы осадки. Позже, когда их соберётся достаточно, я позвоню в службу и закажу вывоз. Мысль запихнуть эту гниющую память в машину отца, вызывала у меня физическое отвращение. Она была слишком хороша для этого.

Разобравшись с мусором, я набралась смелости и направилась в ванную. Там, к моему удивлению, было не так катастрофично. Вездесущая пыль и паутина, конечно, но не то разрушение, что в моей комнате. Видимо, мать часто заходила сюда. Я смогла принять быстрый душ, кипятком смывая с себя липкую пыль, пот и усталость, стекавшие с меня грязными ручьями.

Вставая перед запотевшим зеркалом, я провела ладонью по стеклу, чтобы наконец взглянуть на себя. Мои чёрные, словно уголь, волосы от влаги лишь слегка примялись, но сохранили свою упрямо прямую структуру, ниспадая тяжёлыми, мокрыми прядями из небрежного пучка. Я автоматически поправила длинную, рваную чёлку, которая намочившись, прилипла ко лбу, но всё же исправно скрывала мой высокий лоб. Я всегда завидовала девушкам с мягкими локонами и с завидным упорством пыталась завивать свои, но безжалостная структура волос сопротивлялась любому виду плойки или бигуди. Здесь, слава богу, наряжаться было не для кого. Да и моя косметичка, к слову, была до смешного скудна: чёрная тушь для ресниц, чтобы хоть как-то обозначить взгляд серых, словно прозрачных глаз; чёрный жирный карандаш для глаз, подаренный соседкой по комнате во время учёбы; и блеск для губ с тёплым коричневым оттенком – единственная уступка тщеславию, чтобы не выглядеть совсем призраком.

Я высушила волосы феном, но даже горячий воздух не смог придать им формы – они просто распрямились и легли на плечи тяжёлыми, прямыми прядями. Моё лицо на фоне этой тёмной массы казалось бледным. Высокие скулы, унаследованные от отца, сейчас были слишком резко очерчены усталостью, а глаза – слишком большими от недосыпа и пережитого напряжения. Я провела пальцами по синякам под ними, но стереть их было невозможно.

Искать что-то съедобное в материнском холодильнике было делом не просто безнадёжным, но и откровенно опасным. Я лишь приоткрыла его и захлопнула от гнилостного запаха, исходящего от почерневших овощей и вздутых пакетов с непонятным содержимым. Мой желудок сжался от голода и брезгливости.

Стало ясно: нужно ехать за провизией. Я здесь явно не на один день и питаться консервированным горем и пылью я не собиралась. Приличный универмаг был в соседнем городке, в двадцати минутах езды. Мысль о том, чтобы закупиться нормальной едой и кофе, стала единственным светлым пятном в этом мрачном дне.

## Глава 4

Устроившись за рулем и вывернув его влево, я направила машину вниз по улице мимо церкви – это был единственный короткий путь от моего дома до универмага.

По мере того как я приближалась к месту, у кованых железных ворот открывалась картина оживленной суеты. Первым в поле зрения попал припаркованный грузовик с прицепом, затем – доски, разбросанные по промокшему асфальту. Я ехала не торопясь, разглядывая мужские фигуры, занятые каторжной на вид работой, – и внезапно заметила среди них ту, что была мне знакома. Мой спаситель стоял, опершись на длинную балку, и что-то говорил рабочему, а когда я почти поравнялась с ними, мне удалось разглядеть, как его плечи тяжело вздымались от одышки.

Сегодня на нем не было традиционного облачения, и это меняло все. В простом темно-синем свитере и потертых светлых джинсах он выглядел не церковным служителем, а самым обычным парнем. Но в его осанке, в том, как он ловко и уверенно помогал другим, угадывалась та же тихая сила, что и тогда. Он казался одновременно ближе и оттого ещё недосягаемее.

Нога сама нажала на тормоз, и «Импала» послушно сбавила ход, почти бесшумно проплывая мимо. В голове не было мыслей – лишь смутное напряжение, превратившее меня в шпионку, завороженно следящую за своей целью. Я впивалась в него взглядом, искала в знакомых чертах что-то новое и… и в этот миг он поднял голову.

Не затем, чтобы кого-то увидеть. Не от чужого взгляда – просто чтобы сменить хватку, дать рукам передышку. Его глаза – те самые, что видели меня на дне, – пустые и усталые, скользнули по пространству перед собой и через лобовое стекло машины наткнулись на моё бледное, заточённое в полумраке салона лицо.

Его глаза не выражали ничего, кроме концентрации на своём деле. Он был здесь целиком, и в его мире не было места для подсматривающих посторонних девушек в старых машинах. Его взгляд просто прошёл сквозь меня, пустой и равнодушный, а затем медленно, с какой-то почти нежностью, он смахнул со лба выбившуюся рыжую прядь, развернулся – и растворился в работе, забыв о мимолётной тени на дороге.

Я вжала педаль газа в пол. Машина рванула вперёд, унося меня от этого жгучего позора. Какая глупость! Пялиться на него, как заворожённая. А он… он смотрел на меня сквозь лобовое стекло, как на пустое место. И почему-то вместо стыда во мне зарождалась досада – пока улица за окном не уносилась всё дальше, безжалостно стирая и его, и это место из виду.

«Кто он?» – лениво подумала я. Откуда взялся здесь, в этой дыре?Я бы точно запомнила такое лицо, если бы видела его в школе.

Уже на перекрёстке, упираясь взглядом в красный сигнал светофора и думая об этом, я заметила яркое пятно. Маленькая девочка в жёлтом плащике цвета нарцисса, такого яркого и нелепого в этой всепоглощающей серости, шла, держа за руку девушку в уже знакомом мне розовом пальто и с зонтом в руках. Это была Эбигейл с Лизой. Они двигались в сторону одноэтажного здания из рыжего кирпича с яркой, потускневшей от времени вывеской «Sunny Days Preschool». Это был тот самый детский сад, куда ходили все дети из ближайших таких же мелких городишек от мала до велика и были в одной разновозрастной группе – других вариантов просто не было.

Что-то ёкнуло внутри. Не раздумывая, я плавно подрулила к обочине и опустила стекло. Запах бензина, пыли и влажного асфальта смешался с воздухом салона.

– Эй! – крикнула я, и голос мой прозвучал неожиданно громко в притихшем утреннем воздухе, сорвавшись на лёгкую хрипотцу.

Эбигейл вздрогнула и резко обернулась, словно пойманная на чём-то. На её лице на мгновение мелькнула испуганная настороженность дикого зверька, но, узнав меня, она выдохнула, и черты смягчились лёгким, но настороженным удивлением. Лиза тут же прижалась к материнской ноге, уставившись на машину широкими, полными детского любопытства глазами.

– Садитесь, я подвезу.

Эбигейл заколебалась. Её взгляд скользнул по потрёпанной кожаной поверхности салона, задержался на моих пальцах, сжимающих руль, и, наконец, перешёл на моё лицо – вероятно, всё ещё бледное, с синяками под глазами.

– Мы не хотели бы тебя отвлекать от дел, – начала она вежливо, но Лиза, не выдержав, дёрнула её за руку.

– Мама, можно прокатиться на большой машине? – прошептала она заговорщицки, не сводя с «Импалы» восхищённого взгляда, словно перед ней был не старый Chevrolet, а сверкающая золотая карета.

Эбигейл вздохнула – долгим, усталым выдохом, полным материнской покорности судьбе. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах читалась внутренняя борьба между желанием не обременять меня и практической необходимостью.

– До садика всего несколько кварталов, – сказала она, как бы извиняясь, – а потом мне нужно в соседний город, за продуктами, так что… нам не по пути.

Я почувствовала странный порыв – не дать ей уйти. Не остаться одной в этой внезапной тишине, которая пришла на смену шуму мешков и резкому, рвущемуся звуку отдираемых обоев.

– По пути, – парировала я, чуть более резко, чем планировала. – Я еду туда же. Мне тоже нужно за продуктами. – я откинулась на сиденье, потянувшись к ручке задней двери. – Садитесь.

– Спасибо. Лиза, давай, садись аккуратненько.

Пока она пристёгивала дочь на заднем сиденье, та не умолкала:

– Мама, а она правда большая! А коврик на полу тоже из кожи? А можно окошко открыть?

– Тихо, рыбка, – мягко остановила её Эбигейл, устраиваясь на пассажирском сиденье. – Не мешай тёте Лекси вести машину. И окошко нельзя, простудишься.

Я тронулась с места, стараясь вести машину плавно, как на экзамене.

– Ничего, пусть говорит, – сказала я, ловя в зеркале заднего вида восторженное личико Лизы. Её глаза сияли, как два больших озерца. – Она не мешает. Приятно послушать что-то, кроме скрипа половиц и ворчания двигателя.

Эбигейл тихо рассмеялась – короткий, сдержанный звук, но напряжение между нами, казалось, немного ослабло.

– Да, у неё энергии хватит на весь округ, – сказала она, и в её голосе прозвучала та особая, мягкая усталость, знакомая всем матерям. – После дня с ней я падаю без сил, а она всё ещё готова бегать по двору.

Мы проехали путь в комфортном, не тягостном молчании, которое то и дело прерывалось восторженными комментариями Лизы: «Смотри, мама, собачка! Рыжая!», «А у этого дома крыша синяя!». Её голосок, звонкий и чистый, наполнял салон машины странным ощущением жизни, которого так не хватало в моём опустевшем доме.

Вскоре мы подъехали к яркому, но облезлому забору детского сада. Эбигейл быстро вышла, помогла Лизе выбраться, и та, переполненная впечатлениями, крикнула на прощание: «Пока, тётя Лекси! Пока, большая машинка!»

Я наблюдала, как Эбигейл, держа дочь за руку, скрывается за воротами сада. В машине было тихо, но голос матери, резкий и нетерпеливый, отозвался в памяти так ясно, будто она сидела рядом. Я зажмурилась, и меня отбросило на восемнадцать лет назад.

«Не отставай!»

Этот же сад. Этот же рыжий кирпич, только тогда вывеска «Sunny Days» казалась огромной и пугающей. Я, маленькая, тощая, едва достающая матери до бедра, цеплялась за подол её платья.

– Не тяни меня! – она резко дернула ткань, и мои пальцы разжались. – И не хнычь. Все дети как дети, одна ты ведешь себя, как последняя плакса.

Её рука сильно сжимала мою ладонь, волоча за собой в это незнакомое мне место, а я, спотыкаясь, пыталась угнаться за её длинными, сердитыми шагами. Она была высокой и красивой, и в тот день от неё пахло не виски, а резкими духами, перебивающими запах дешевого табака.

– Сиди тут смирно, делай что говорят, и чтобы я не услышала ни одной жалобы! – она наклонилась ко мне, и её красивое лицо исказила гримаса раздражения. – Ты мне всю жизнь испортила, так что хоть сейчас дай немного свободы. Поняла?

Я не поняла. Я только чувствовала, как по щекам текут горячие слезы, и горло сжимается от обиды и страха. Она не присела, чтобы поправить мне воротник или утереть слезы. Не помахала на прощание. Она разжала пальцы, бросила мою руку, резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её каблуки отстукивали по асфальту, словно отрывистый, равнодушный марш.

Я стояла и смотрела ей в спину, пока она не скрылась за углом. Вокруг смеялись другие дети, чьи матери нежно обнимали их на прощание. А я просто стояла, одна, с ощущением, что совершила какой-то ужасный поступок, хоть и не понимала какой.

Внезапно хлопнула дверь, и призрачный образ исчез, рассыпался, не выдержав напора живой, настоящей реальности. Я резко выпрямилась, по спине пробежали мурашки. Передо мной была не моя мать, а Эбигейл с румянцем на щеках от быстрой ходьбы. Она, запыхавшись, устроилась на пассажирском сиденье, и прошлое отступило.

– Спасибо, – выдохнула она, пристёгивая ремень. – Она сегодня в ударе.

Я снова тронулась, направляясь к выезду из города.

– Так ты… надолго здесь? – осторожно, глядя прямо перед собой на убегающую дорогу, спросила Эбигейл. – В Гарретте, я имею в виду.

– Настолько, насколько потребуется, чтобы разобрать весь этот… хлам, – я чуть не сорвалась на слово «ад», но вовремя остановилась, закусив губу. – И продать дом. Надеюсь, не больше месяца, – я сказала это больше с надеждой, чем с уверенностью.

Она молча кивнула, и в этом кивке было понимание, которое не требовало лишних слов. Она знала, какой это был дом.

– Если нужна будет помощь с уборкой… – она начала немного неуверенно. – Я живу недалеко. Помнишь, там раньше был магазин «Хендерсонс»?

– Помню.

Старый заброшенный магазин с выцветшими витринами. Странно и немного сюрреалистично было думать, что за этими же стенами теперь течёт обычная жизнь: растёт ребёнок, кипит чайник, пахнет едой.

– Джон всё перестроил внутри, – пояснила она, словно поймав мою мысль. – Получилось… уютно.

Но в её голосе послышались нотки чего-то ещё – усталости? Смирения?

– Первая школьная любовь не умирает, верно? – попыталась я пошутить и сменить тему, но голос прозвучал неестественно глухо.

Эбигейл лишь криво ухмыльнулась, её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она увидела что-то далёкое и не очень приятное.

– Ну… что-то вроде того, – она пожала плечами, смотря в боковое окно. Потом её взгляд вернулся ко мне, в нём заплясал знакомый огонёк любопытства. – А ты знаешь, что случилось с тем парнем, с которым ты встречалась в школе? С Шоном!

Наш недолгий непринужденный разговор стал внезапно острым осколком в горле. Из всех призраков этого города именно его имя заставляло меня внутренне сжаться в комок. Единственный человек, о котором я не хотела ни говорить, ни вспоминать. Никогда.

– Понятия не имею, – я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы не были с ним как вы с Джоном так…близки.

Повисла длительная пауза. Мне был неинтересен рассказ о его жизни. Эби даже не подозревала, что нас с Шоном связывали не чистые чувства, а нечто другое, то, о чём я предпочитаю до сих пор забыть, но что по ночам иногда мне снится.

Признаться честно, общаться с Эбигейл мне нравилось, а ход беседы нужно было поддерживать, поэтому против своей воли я спросила:

– А что с ним?

– Он ведёт ужасную жизнь, – выдохнула Эбигейл, и её голос стал тише, спустился до шёпота, словно нас могли подслушать, хоть мы и были в машине одни. – Говорят, он полностью пошёл по стопам отца, а ещё весь себя разрисовал татуировками, даже лицо – выглядит устрашающе. Недавно напал на какого-то парня в соседнем городке с ножом, но его, конечно, и пальцем не тронули. В принципе… – она горько усмехнулась, – как обычно.

Во рту пересохло. Я чуть не выдохнула: «Этого и стоило ожидать», но вовремя проглотила эти слова. Вместо этого я лишь кивнула, глядя на дорогу. Казалось, тень от его судьбы на мгновение накрыла и салон автомобиля.

Мне категорически не хотелось говорить о нём дальше, но прерывать этот первый за пять лет нормальный разговор с кем-то, кто помнил меня до побега, тоже не хотелось.

– Скажи, – резко сменила я тему, поворачивая руль на въезде в другой город, – а кто тот парень, который помог мне у церкви? Я раньше его никогда не видела.

Эбигейл повернулась ко мне, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

– А, это Тэйт, – в её голосе послышались тёплые нотки. – Он тоже из нашей школы, только на пару классов младше нас. Если ты тогда и с одноклассниками-то почти не общалась, конечно, ты его не запомнила. Он был тихим, держался в основном в стороне.

Я покосилась на неё, всё ещё пытаясь вспомнить хоть что-то. В памяти всплывали лишь смутные образы: толпа в школьных коридорах, мелькание чужих лиц. Но среди них не было его.

– Он священник? – спросила я, заставив Эби улыбнуться.

– Нет, он просто помощник, послушник в церкви.

– А почему он здесь? – не удержалась я, и в моём голосе прозвучало неподдельное, даже жадное любопытство. Для меня, сбежавшей при первой же возможности, факт добровольного возвращения или, тем более, факт добровольного заточения здесь, был для меня загадкой. – И почему он не учится в университете?

Эбигейл мягко улыбнулась, качая головой, словно моё недоумение было ей понятно.

– Учится, но дистанционно. Связь с общественностью, кажется… А здесь… – она сделала небольшой жест рукой, указывая на город за окном, – здесь он помогает родителям. Его отец – тот самый новый пастор в нашей церкви, который пытается всё привести в порядок и вдохнуть хоть какую-то жизнь в нашу заброшенную паству. Так что Тэйт почти всё своё время проводит там: помогает с ремонтом, ведёт кружок для подростков, организует какие-то благотворительные раздачи еды и вещей для нуждающихся. Говорят, он сам принял решение не уезжать, для него семья важнее всего.

Она произнесла это с оттенком не то восхищения, не то лёгкой грусти. Как будто его поступок был одновременно и благородным, и немного безумным по меркам этого места, где каждый мечтал сбежать.

– С ним, кстати, связано единственное стоящее событие за последние годы – летний фестиваль у церкви, который он организовал. Было даже почти весело, – добавила она, и в её голосе впервые прозвучала нота настоящей, живой теплоты.

– Вот как… Понятно… – протянула я.

В эти несколько минут, что мы молча ехали, в голове пронеслись обрывочные мысли: Тихий парень, младше, церковь, помощь родителям. Казалось, в нашем городе появился свой собственный святой, свой мученик, добровольно заточивший себя в эти серые стены.

Вскоре мы уже подъезжали к универмагу – тому самому, куда моя мать мечтала устроить меня кассиршей после окончания школы. Ирония судьбы щипнула меня за сердце, но я прогнала её прочь.

Внутри мы взяли две тележки и, словно по давней привычке, пошли рядом, рука об руку, как самые настоящие подружки. Скрип колёс по блестящему полу, яркие полки, запах свежего хлеба из пекарни – всё это отлично отвлекало от плохих мыслей и воспоминаний.

Эбигейл, оживившись, с лёгкостью повела меня за собой, безжалостно сметая с полок всё необходимое. И понеслось: она рассказывала, а я слушала, поглощая истории, как губка. Кто женился, кто развёлся, кто уехал, кто спился, чей бизнес прогорел, а у кого родился третий ребёнок. Местные сплетни, трагедии и мелкие радости – пятилетняя хроника жизни, которую я пропустила.

И я, к своему удивлению, начала отвечать тем же. Сначала осторожно, односложно, а потом и сама, смеясь, рассказала про профессора в университете, который читал лекции в носках разного цвета, про свою первую панику перед серьёзным заказом на перевод, про соседку по общежитию-веганку, которая пыталась накормить меня тофу. Это было странно и непривычно – делиться кусочками своей, отдельной жизни с кем-то отсюда, но, если честно, даже приятно.

Мы загрузили багажник пакетами, и по пути обратно Эбигейл, разгорячённая, рассказывала что-то смешное про попытку местного ферментария сделать сыр из козьего молока, которая закончилась эвакуацией людей. Я смеялась, глядя на дорогу, и поймала себя на мысли, которая всплыла тихо, но настойчиво: «А почему я раньше не дружила с ней?»

Она была умной, ироничной, настоящей. Она не была частью серой массы. Своей внешностью – русые с медовым отливом волосы, собранные в небрежный, но идеальный хвост, открытым лицом с прямым, чуть вздёрнутым носом и пухлыми губами – она напоминала мечту любого баскетболиста. Ту самую девушку из старшей школы, что сходит с обложки журнала или с экрана типичного подросткового сериала: безупречную, солнечную, недосягаемую. Но эту картинку разрушал взгляд её серо-голубых глаз, умных, смотрящих немного насмешливо. В них читалась глубина, незнакомая голливудским стереотипам.

Возможно, всё было бы иначе, если бы тогда, в школе, я разглядела в ней не просто фанатку Джона, а действительно приятную девушку и собеседницу. Но тогда меня спасали только бунт и мысль о побеге. Дружба казалась роскошью, на которую не было ни времени, ни сил.

Я украдкой взглянула на неё. Она жестикулировала, рассказывая очередную историю, и на её лице светились искорки. И я поняла, что эта неожиданная, странная дружба, возникшая на руинах моего прошлого, возможно, единственное хорошее, что подарит мне это место на прощание.

– Так что, ещё раз большое тебе спасибо, что подвезла, – сказала Эбигейл, помогая нести пакеты с продуктами из багажника на крыльцо моего дома. Её пакеты мы уже завезли по дороге, но она с твёрдой намеренностью предложила мне помощь.

Я стояла рядом, опершись на косяк двери, и внезапно осознала странное, непривычное чувство: мне не хотелось, чтобы она уходила. Эта мысль поразила меня. За все годы, что я помнила себя в этом доме, я только и мечтала, чтобы остаться одной, чтобы все просто оставили меня в покое. А теперь… Теперь тишина и одиночество за этой дверью казались не спасением, а наказанием.

– А может… – я начала неуверенно, запинаясь, и мои пальцы нервно переплелись. – Может, ты зайдешь ко мне на днях? Просто так, в гости. После того как я немного приведу дом в порядок. – я произнесла это с такой робкой надеждой, что сама себе удивилась.

Эбигейл замерла с пакетом в руках. Её глаза широко распахнулись от неожиданности, а затем засияли таким тёплым, искренним светом, что стало почти светло вокруг.

– Конечно! – воскликнула она, и в её голосе прозвучал неподдельный, живой восторг, которого, казалось, это место не видело много лет. – Я буду только рада.

Она сделала небольшой шаг вперёд, как будто желая обнять меня, но остановилась, слегка смутившись.

– Просто дай знать, когда будешь готова. Я всегда дома, пока Лиза в детском саду.

Мы ещё минуту постояли в лёгком, но уже не неловком молчании, прежде чем она наконец развернулась, чтобы идти.

– До скорого, Лекси.

– До скорого, Эби.

Я смотрела, как её фигура удаляется по грязной дороге, и чувствовала, как в груди, вопреки всему, разливается странное, согревающее чувство. Впервые за долгие годы дверь в мой дом закрывалась не с чувством облегчения, а с тихой, робкой надеждой, что вскоре она снова откроется – для кого-то другого.

Так и вышло.

## Глава 5

Вся следующая неделя превратилась в изматывающее сражение с грязью и призраками прошлого. Я объявила войну каждому углу, каждой пыльной поверхности на первом этаже – а он, к слову, был очень просторным. Прямо напротив входа, в пяти метрах, поднималась лестница наверх, слева сразу открывалось пространство гостиной, а справа угадывался проём на кухню. Именно там, среди старых шкафов и застывшего запаха затхлости, и разворачивалась сегодняшняя битва.

Я вычищала все поверхности, покрытые многолетним налётом жира и пыли, скребла и отмывала каждый сантиметр, выигрывая маленькие битвы: отправляла в мешок треснувшую посуду, оттирала до блеска раковину, покрытую ржавым налётом. А разбор ящиков напоминал археологические раскопки: оттуда выуживались сломанные открывашки, заплесневелые пакеты с крупами, протухшие специи – немые свидетельства медленного угасания.

Гостиная потребовала не меньше усилий. Пыль, копившаяся годами, казалось, не просто лежала на поверхности, а въелась в саму структуру дерева, став его частью. Мне пришлось вооружиться жёсткой щёткой и чистящей пастой, встать на колени и буквально соскребать её сантиметр за сантиметром. Пот тек с меня ручьями, спина ныла, но под слоем грязи проступал рисунок деревянного пола, и это придавало сил. Это уже было не просто мытьё – это было ритуальное очищение.

Ванная и туалет, к счастью, оказались в относительно приемлемом состоянии. Я ограничилась там минимальной уборкой, выбросив старые полотенца, засохшие куски мыла, пустые флаконы и использованную бумагу.

Я решила не трогать личные вещи – не сейчас. Сначала нужно было добиться чистоты и пустоты: выбросить всё лишнее, обнажить стены и пол. Ковыряться в старой памяти не хотелось, особенно когда вечером обещала зайти Эби. Вещи подождут, хаос можно будет усмирить и позже. Сегодня мне хотелось простого тепла от беседы с человеком, который не оценивал меня косым взглядом и не спрашивал о прошлом.

Оставалось совсем немного: вымыть коридор у лестницы и дождаться службу вывоза мусора. Гора чёрных мешков на крыльце уже росла, грозя обрушиться через край, но это уже не имело значения – работа была почти закончена.

Я отжала тряпку в ведре с мыльным раствором, пахнувшим хвоей и химией, и повела ею по полу, смывая последние разводы. С каждым движением жидкость в ёмкости становилась всё темнее. Я была так сильно сосредоточена на этом монотонном действии, что, когда в очередной раз опустила её в ведро, чтобы сполоснуть, оглушительный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом. От неожиданности мокрая ткань выскользнула из рук и шлёпнулась обратно в воду, забрызгав ноги ледяной мыльной жижей.

– Прекрасно… – прошипела я.

Вытирая руки о полотенце и, ворча про себя на службу самовывоза, что так напугала меня, я направилась к двери. Резко открыла её, уже собираясь бросить недовольную реплику, но замерла: на пороге стоял тот, кого я совершенно не ожидала увидеть.

– Здравствуй, Алекса, – произнёс тёплый и мягкий голос, который показался мне самым дружелюбным в мире.

Передо мной был тот самый рыжеволосый парень из церкви. Я замерла на мгновение, застигнутая врасплох его появлением и той уверенностью, с которой он занимал моё крыльцо, словно так и должно было быть.

– Просто Лекси, – поправила я его машинально, ощутив, как к щекам приливает тёплая волна. Сокращение моего имени всегда казалось мне своим, настоящим, в то время как «Алекса» звучало как что-то чужое и официальное.

– Меня зовут Тэйт. Извини, если помешал, – начал он, взгляд его скользил где-то мимо моих глаз. – Мы с отцом собираем помощь для семей из приюта: тёплую одежду, постельное, гигиену… Эбигейл обмолвилась, что ты… ну, разбираешь тут всё. Так вот, если попадётся что-то, что тебе уже не нужно, но ещё может послужить… мы с благодарностью заберём. Только если ты, конечно, не против.

Он говорил мягко, без намёка на давление, и в его словах не было ни капли жалости или снисхождения – только искреннее желание помочь другим и лёгкая надежда.

Ненадолго я зависла… тёплые свитеры, постельное бельё… я пыталась вспомнить, что осталось после моей беспощадной инвентаризации, тем временем как Тэйт смиренно ждал, не настаивая и не давя. Прошло несколько минут молчания, прежде чем я ожила.

– Да, конечно, – наконец выдохнула я, и мои собственные слова прозвучали неожиданно твёрдо. – Я как раз кое-что отложила. И ещё многое предстоит разобрать. Входи, пожалуйста. Только извини за беспорядок. Вернее, за то, что от него осталось.

Я с лёгкой улыбкой отступила, приглашая его войти.

Тэйт переступил порог, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу в прихожей. Он казался таким большим и живым в этом вычищенном, но безжизненном пространстве. Парень окинул взглядом блестящий пол и пустые стены, и в его глазах мелькнуло неподдельное восхищение.

– Ты проделала огромную работу.

– Спасибо, – я почувствовала, как по груди разливается тепло. – Это было необходимо. Для душевного спокойствия. Вот здесь, – я махнула рукой в сторону коробок у стены, наконец ловя его взгляд. – Я ещё не всё отсортировала, но есть несколько тёплых вещей и даже постельное бельё… Никто ими не пользовался, они совсем новые.

Мы прошли в гостиную. Я внезапно остро осознала свою внешность – старые шорты, простая майка на тонких растянутых бретельках, растрёпанные волосы. Но взгляд парня не выражал ничего, кроме доброжелательного интереса к вещам.

– Вот они, – я показала на аккуратно сложенные коробки в углу. – Можешь посмотреть, если хочешь.

Он присел на корточки рядом с коробками, и я невольно отметила, как уверенно и в то же время бережно он двигается. Тэйт аккуратно приподнял крышку первой коробки.

– Это же шерстяные пледы, – он провёл рукой по ткани, и его пальцы коснулись её почти с благоговением. – Они такие тёплые. Спасибо… Это значит для них очень много, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали живые, тёплые нотки, но взгляд его по-прежнему был прикован к пледу, а не ко мне.

– Мне… приятно, что они кому-то пригодятся, – я прошептала, глядя на его склонённую спину и затылок на медные пряди, выбивавшиеся из-под ворота обычного пальто. Сегодня он тоже не был одет в традиционную одежду, но был также облачён в чёрное, на фоне которого его рыжие волосы с веснушками заметно выделялись.

Он поднял на меня взгляд, и наши глаза наконец встретились. В его взгляде читалась какая-то глубокая, тихая серьёзность. Но стоило мне попытаться уловить в нём что-то ещё, он мягко, без резкости, отвёл глаза, словно случайно зацепившись взглядом за что-то за моим плечом.

– Ты делаешь большое дело. Не только для них. И для себя тоже. Не каждый способен так… отпустить, – произнёс он, и слова его снова прозвучали ровно и спокойно, будто прочитаны по невидимому манускрипту. Искренне, но без лишней эмоциональной окраски.

Я просто кивнула, не в силах найти ответ и отвести глаз от него. В этот момент за окном послышался грохот подъезжающего грузовика – теперь это точно была служба вывоза мусора.

– Кажется, мои «сокровища» уезжают, – пошутила я, пытаясь разрядить обстановку.

Тэйт встал, и его рост снова заполнил пространство.

– Мне тоже пора, – сказал он, направляясь к выходу. – Когда всё будет собрано, передай моему отцу. Он с утра до вечера в церкви. Каждый день.

– Хорошо, – ответила я слишком быстро, ловя себя на мысли, что не против бы поговорить ещё, но диалог был исчерпан.

– Хорошего вечера, Алекса, – кивнул он. Его взгляд на мгновение, непроизвольно, скользнул по моей майке, и он, будто поймав себя на этом, смущённо опустил глаза и быстро вышел за дверь.

– Хорошего вечера, Тэйт.

Я осталась стоять в дверях, провожая его взглядом, прислушиваясь к гулу двигателя и глухим ударам мешков, падающих в прицеп. Потом обернулась к коробкам. В душе снова поселилось то самое умиротворение, что и в церкви. Оно обволакивало, манило. А может, именно из-за моего детства оно так отчаянно притягивало? Эта тишина. Эта безопасность.

Закрыв дверь, я снова вернулась к ведру с тряпкой, чтобы продолжить уборку, но тишину, наполненную нежными отголосками недавнего визита, прорезала настойчивая мелодия входящего звонка. На экране вспыхнуло: «Эби».

– Лекси… – её голос прозвучал так тихо и приглушённо, что показалось, будто она говорит из-под земли. В нём не было ни привычной живости, ни лёгкой иронии – только сдавленное напряжение. – Прости, я не смогу сегодня прийти…

В трубке послышался короткий, неровный вздох.

– Что-то случилось?

– Лизе плохо. Кажется, отравилась в саду. Её сейчас… – голос Эбигейл дрогнул и сорвался на шёпот, – её сейчас рвёт. Извини.

Всё тепло, оставленное визитом Тэйта, мгновенно испарилось.

– Тебе помочь? Я могу приехать, отвезти вас к врачу!

– Нет-нет, – она ответила поспешно, почти испуганно. – Всё… Всё под контролем. Джон уже здесь. Просто… прости. Я завтра позвоню.

Не дав мне вставить и слова в ответ, она сбросила вызов. В ушах зазвенели короткие гудки, такие же безжизненные, как её голос.

Я опустила телефон, всё ещё сжимая его в потной ладони. Радостное ожидание вечера сменилось холодной, тошнотворной тревогой. Я смотрела в окно на темнеющее небо и думала о маленькой девочке в жёлтом плащике и её матери, чей голос только что ломался от бессилия. Мои собственные проблемы внезапно показались ничтожными и бесконечно далёкими.

Я ходила по комнате, нервно теребя телефон. Могла ли я им помочь? Была ли я всё ещё слишком чужой, чтобы влазить? Мысль о Лизе – маленькой, хрупкой, такой живой – не давала просто ждать.

Я снова разблокировала телефон, набрала номер Эби и сбросила его до первого гудка. Потом схватила ключи от машины. Я не знала, что им нужно, но могла купить всё, что может понадобиться: лекарства, воду, что-то лёгкое. Я могла просто привезти это и оставить у двери. Не лезть. Не мешать. Но дать понять, что они не одни.

Я выскочила на крыльцо, хлопнув дверью, и бросилась к машине. Мои страхи и сомнения отступили. Прямо сейчас существовала только тёмная дорога, освещённая витрина круглосуточной аптеки и тихий дом, где кому-то было плохо. И я, наконец, могла сделать то, чего никто не сделал для меня в детстве, – просто быть рядом, пусть даже моё присутствие ограничится пакетом на пороге.

## Глава 6

На следующее утро я проснулась с непривычно лёгкой головой и странным, почти неприличным чувством покоя. В доме пахло чистотой и свежим кофе – я наконец отмыла застывшую старую кофеварку.

Удивительно, но за эти дни я не только вычистила дом, но и впервые за долгое время выспалась. Сон приходил сразу как награда за изматывающий труд, тяжёлый и без сновидений. Если бы миссис Хиггинс, наша вечно осуждающая соседка, узнала, что я не рыдаю ночами, она бы пришла в ярость. Но факт оставался фактом: я не скорбела.

Я проживала горе не слезами, а тряпкой и потом. Каждый вычищенный сантиметр, каждый выброшенный хлам были актом изгнания. Я не стирала память о матери – я расчищала пространство, чтобы эта память могла наконец дышать, не отравляя всё вокруг.

Конечно, мне не было всё равно. Грусть никуда не делась, она стала похожа на старый шрам – не болела постоянно, но напоминала о себе. Однако сегодня утром привычная тяжесть вины и ответственности уже не давила так, как в первый день. Она стала… терпимой.

Я потянулась, с наслаждением чувствуя лёгкую боль в мышцах – приятное напоминание о проделанной работе. Спальня матери, последнее пристанище хаоса, могла и подождать. Сегодня у меня было слишком хорошее настроение, чтобы портить его этим. В памяти всплыла просьба Тэйта – связаться с его отцом, когда разберу вещи. Мысль о том, что в церкви я скорее всего снова увижу его самого, отозвалась внутри тихим, тёплым волнением. И, конечно, Эби должна была перезвонить.

Пока я стояла на крыльце, закутавшись в старый, невероятно мягкий халат, привезённый из Айовы, и пила кофе, в воздухе витало то особенное предснежное затишье, когда мир замирает.

Я смотрела на этот пейзаж и думала о Рождестве – празднике, который не любила с детства. В нашем доме он никогда не ассоциировался с чудом или волшебством. Это было время громких ссор, разбитых ёлочных игрушек и напряжения, которое висело в воздухе.

Позже, в университете, я научилась относиться к нему иначе – как к простой дате в календаре, паузе между семестрами. Я встречала его с весёлой, шумной соседкой по общежитию, если она никуда не уезжала, или одна, если она отправлялась к родителям. Мы заказывали пиццу, смотрели глупые комедии, и это было… нормально.

Но теперь всё было иначе. Впервые за время после выпуска я не знала, где и с кем мне предстоит встретить Рождество и Новый год. Остаться здесь? Вернуться в свою пустующую съёмную квартиру в Айове? Ни один вариант не вызывал ничего, кроме лёгкой тоски.

Снежинки, которых я ждала, стоя на улице, так и не посыпались. Небо лишь хмурилось ещё суровее, обещая что-то: то ли снег, то ли дождь, то ли просто продолжение декабрьской слякоти. Я сделала последний глоток остывшего кофе и, почувствовав, как лёгкая дрожь пробегает по телу, зашла внутрь.

Сегодня я позволила себе небольшую передышку, устроившись на диване с ноутбуком на коленях. Домашний Wi-Fi, после его оплаты, конечно же, к моему удивлению, работал исправно. На почте висело несколько заказов, и я выбрала самый объёмный и прилично оплачиваемый – перевод современного романа. Погружение в чужие слова, в ритм другого языка, было лучшей терапией. Я так увлеклась, подбирая идеальные эквиваленты и вживаясь в стиль автора, что не заметила, как наступил вечер. Лишь затекшие мышцы в спине и ягодицах давали о себе знать так же сильно, как урчащий живот. С тяжёлым вздохом я отложила ноутбук и направилась на кухню, решив приготовить себе что-то, напоминающее нормальный ужин.

Пока я доставала из холодильника остатки овощей, а из шкафчика – купленную мной пачку макарон, память невольно возвращала меня в прошлое. Всплыло не просто воспоминание, а целый срез жизни – одно из тех отвратительных, липких воспоминаний, которые, казалось, намертво въелись в стены этого дома.

После смерти отца здесь кончилась не просто еда. Кончилась сама идея заботы, распорядка, нормальной жизни. Холодильник опустел и покрылся изнутри мерзловатой слизью, а его дверца стала открываться всё реже. Еду для матери окончательно заменил алкоголь – от дешёвого пива до чего-то крепкого, мутного и отвратительно пахнущего, что она приносила в бутылках без этикеток.

Мой голод её, кажется, не волновал. Впрочем, как и я сама. Поэтому один вечер врезался в память особенно ярко.

Мне было тринадцать. Я сидела на кухне и пыталась делать уроки. В воздухе, как сейчас помню, висел тяжёлый запах перегара. Я не ела два дня и была так голодна, что у меня сводило живот, и я, заикнувшись, спросила: «Мама, когда мы будем есть?»

Она медленно повернулась ко мне. Её глаза были стеклянными, пустыми. Секунду она молчала, а потом её лицо исказила такая гримаса бешенства, что я инстинктивно вжалась в стул.

– Есть? – её голос был хриплым, ядовитым шепотом. – Ты хочешь есть? Я тут с ума схожу от горя, а ты про еду думаешь!

Она резко встала и подошла ко мне вплотную. Запах перегара был таким удушающим, что я постаралась как можно скорее встать и отпрянуть от неё к стене.

– Тебе тринадцать, Алекса! Иди и подработай! Универмаг, заправка – куда угодно! Ты должна заботиться обо мне сейчас! Это твой долг! Я в трауре, понимаешь? В трауре!

Она кричала это мне в лицо, а потом схватила с полки первую попавшуюся банку с маринованными огурцами – ту самую, что принесла миссис Хиггинс, – и швырнула её в стену рядом с моей головой. Стекло разбилось с оглушительным треском, а рассол и куски огурцов брызнули на меня, на обои, на мои учебники. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке течёт что-то холодное и солёное – то ли рассол, то ли слёзы.

– Вот твоя еда! – просипела она, вся трясясь от ненависти. – Ешь!

Она пила и при отце, конечно. Но он умел её укротить. Одной фразой, одним взглядом он мог остановить надвигающуюся бурю. А когда его не стало, её не просто понесло течением. Она сама превратилась в бурю – слепую, разрушительную, сметающую всё на своём пути. И в самые тяжёлые ночи, когда её накрывало с особой силой, она находила причину всех своих бед. Во мне.

«Это из-за тебя он так много работал!» – её голос дребезжал, как натянутая струна. – «Это ты его в могилу свела! Ты его добила!»

Неважно, что он погиб из-за сорвавшейся балки на стройке. Ей нужен был виноватый. И этим виноватым была я.

Я стояла, опершись о кухонный стол, и смотрела в одну точку, чувствуя во рту привкус той самой горечи – от страха, от голода, от унижения.

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и вырваться из оков памяти. Сердце ёкнуло. Кто это мог быть? Эби? Тэйт?.. Или, не дай Бог, миссис Хиггинс, пришедшая проверить, не танцую ли я на костях матери?

И всё же я надеялась, что это Эби, которая наконец-то вышла на связь. Но когда я открыла дверь, то остолбенела. Сейчас я бы обрадовалась даже своей сварливой соседке, но на пороге была не она.

Высокая, грузная фигура заслоняла весь проход. Старая косуха, потёртая толстовка. А главное – лицо и руки, сплошь покрытые татуировками. Не яркими картинками, а какими-то тёмными, мутными символами, переплетениями линий и теней, смысл которых был мне непонятен и оттого ещё более пугающим. Они делали его огрубевшее лицо ещё мрачнее, а холодные, колючие глаза казались единственными живыми пятнами в этой паутине из чернил. И та самая ухмылка – кривая, самоуверенная, знающая себе цену. Ухмылка, которая возвращала меня прямиком в самые тёмные уголки школьных коридоров, в те моменты, когда я старалась стать невидимкой.

Я молилась, чтобы наши пути никогда больше не пересекались. Но, видимо, пути Господни неисповедимы, раз я оказалась здесь – в этом проклятом городе, где сплетни разлетаются быстрее, чем мухи на падаль. А он стоял на моём крыльце.

– Шон? – выдохнула я испуганным шёпотом.

Его ухмылка растянулась ещё шире, обнажая желтоватые зубы. В его глазах читалось не просто узнавание, а удовольствие охотника, нашедшего свою добычу после долгих поисков.

– Лекси-Лекси… – протянул он, и моё имя на его языке звучало как грязное ругательство. – По нашему захолустью слух пошёл, а я не поверил. Думаю, не может быть. Лекси, которая сбежала в большой город, вернулась в нашу дыру? Решил сам проверить. И вот ты здесь…

Внутри всё оборвалось и упало. Сердце заколотилось где-то в горле, вышибая воздух короткими, бесполезными вздохами. Этот голос, этот взгляд – они были частью тех кошмаров, что преследовали меня все эти годы. По спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Я инстинктивно сделала шаг назад, в глубь прихожей, желая захлопнуть дверь, но его ботинок уже непроизвольно упёрся в торец, блокируя её.

– Надолго приехала?

– Ненадолго, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он звучал тонко и испуганно, точно у затравленного зверька.

– Ненадолго? – Его лицо на мгновение застыло, а затем уголки губ плавно, почти лениво, опустились в плохо скрываемую насмешку. – А я уж обрадовался. Думал, старые времена вспомним. Не хочешь пригласить меня внутрь? Выпить за встречу? – Его взгляд скользнул за мою спину, вглубь дома, с откровенным, хищным любопытством.

Мысль о том, чтобы впустить его сюда, в моё только что отвоёванное безопасное пространство, вызывала приступ тошноты. Этот дом пережил слишком много боли, чтобы впустить в себя её новое воплощение.

– Я не одна, – солгала я, цепляясь за первую же пришедшую в голову отговорку. Голос задрожал, выдавая меня с головой. – Я жду гостей. С минуты на минуту.

Шон медленно, насмешливо покачал головой, его глаза сузились до щелочек.

– Да ну? – произнёс он с притворным сожалением, но в тоне слышалась непоколебимая уверенность, что он меня раскусил.

– Ну да.

Мы оба вздрогнули и резко обернулись на звук.

На дорожке, ведущей к дому, стояла Эбигейл. В руках она держала большой поднос, завёрнутый в блестящую алюминиевую фольгу, а её прямой взгляд на Шона был твёрдым и холодным.

– Я и есть тот гость, – сказала она ровным, не допускающим возражений тоном. – Мы с Лекси как раз собирались поужинать. Что-то нужно, Шон?

Он опешил. Ухмылка сползла с лица, сменившись растерянностью, а затем – быстро темнеющей злостью. Он явно не рассчитывал на свидетелей. Его глаза метались между моим испуганным лицом и её спокойным, будто оценивая новый расклад.

Эби, не дожидаясь ответа, уверенно поднялась на крыльцо, буквально вклинившись между нами. Она слегка толкнула подносом в его грудь, заставив отступить на шаг, и прошла в прихожую, оставив за собой тёплый, уютный запах еды.

– Входи и закрывай дверь, Лекси. Сквозняк, – бросила она через плечо. – А тебе, Шон, хорошего вечера.

Она произнесла это как непреложный факт, прощание, не требующее ответа. Я молниеносно отступила назад, и дверь с глухим щелчком захлопнулась прямо перед носом ошеломлённого Шона, отрезав меня от его мерзкой ухмылки.

Я прислонилась спиной к прохладному дереву, сердце колотилось о рёбра, колени дрожали. Снаружи несколько секунд царила тишина, а затем послышались тяжёлые, удаляющиеся шаги по гравию.

Опасность миновала. На этот раз.

– Лекси? – голос Эби прозвучал тихо, но чётко. – Ты в порядке?

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и оттолкнулась от двери, принуждая себя выпрямиться. Дрожь в коленях всё ещё не прошла.

– Да, – мой голос прозвучал сипло. – Просто… не ожидала его увидеть.

Я повернулась и увидела Эби, стоящую посреди моей вычищенной кухни. Она сняла пальто и повесила его на вешалку у двери с какой-то почти домашней непринужденностью, как будто делала это каждый день. В её взгляде не было жалости – только твёрдое, понимающее сочувствие.

– Если честно, я никогда не понимала, почему ты с ним встречалась, – сказала она без осуждения, просто констатируя факт. – Он же… мерзкий…

Она сняла фольгу с подноса, и кухня мгновенно наполнилась божественным ароматом: томлёное мясо с травами, поджаристый картофель и что-то сладкое. Под ней лежала румяная, запечённая с розмарином курица, золотистые картофельные дольки и даже горсть свежего салата.

– Ты права, – ответила я, подходя ближе.

«Но это было вынужденной мерой», – подумала я про себя, но выкладывать вот так сразу всё однокласснице не стала. Вместо этого убрала на место неиспользованные макароны и овощи и достала тарелки.

– Кажется, ты собиралась готовить, а я помешала. Просто хотела сказать спасибо за лекарства, – произнесла она, разрезая курицу. – Это было очень мило. И неожиданно.

Я не могла ответить. Ком в горле душил. После ледяного ужаса, что принёс с собой Шон, так просто переключиться на бытовой разговор не получалось.

– Эби… – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – Спасибо. Ты появилась так вовремя.

Она мягко улыбнулась, сервируя блюда.

– Как Лиза? – спросила я, наполняя стаканы водой. – Всё в порядке?

Эби вздохнула с облегчением.

– Да, слава Богу, уже всё в порядке. Это было лёгкое пищевое отравление.

Она ненадолго замолчала, аккуратно раскладывая картофель по тарелкам.

– Хорошо, что Джон был дома. Он вечно в командировках. Повезло, что в этот раз задержался. Не знаю, что бы я без него делала.

– Командировки? – уточнила я, подавая ей тарелку. – А где он работает?

Эбигейл подняла на меня взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то сложное, почти неуловимое.

– На стройке. – Она произнесла это просто, но я почувствовала, как воздух вокруг нас на мгновение застыл. – В той же компании, где работал твой отец.

Она посмотрела на меня, словно проверяя реакцию. Я замерла с вилкой в руке. Мир словно накренился. Та самая стройка, с которой он не вернулся.

– О, – выдавила я. Ком снова встал в горле, аппетит мгновенно исчез. – Я… не знала.

– Да… – Эбигейл отвела взгляд, снова принявшись за еду, но теперь её движения были менее уверенными. – Он там уже давно. Устроился сразу после школы. Теперь они строят новые многоэтажные дома в соседних городах, поэтому он часто остается там, чтобы не расходовать каждый день бензин. Говорит, коллектив хороший, люди… проверенные. – она сделала паузу, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы. – Иногда он рассказывает про твоего отца. Говорит, все его уважали. Что он был хорошим человеком.

Она произнесла это тихо, почти осторожно, как будто боялась задеть что-то больное. Но в её словах не было ничего, кроме искренности. Это было странно. Горько. И в то же время… как-то по-новому связывало меня с этим домом, с этими людьми. Больше не только через боль и потерю, а через память, которую хранили другие.

– По телефону мне показался твой голос очень обеспокоенным, – осторожно поменяла тему я, откладывая вилку. – Как будто… дело было не только в Лизе. Надеюсь, всё в порядке?

Эбигейл вздохнула, отодвинула тарелку и облокотилась на стол. Плечи её слегка поникли.

– Знаешь, когда болен твой ребёнок, ты и правда сходишь с ума. Хочешь помочь, забрать всю боль себе. Наверное, поэтому я так звучала, – она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что стало ясно – дело не только в одном вечере. Но углубляться она явно не хотела. Вместо этого она посмотрела на меня, и в её глазах загорелся лёгкий, почти девичий огонёк любопытства.

– Ладно, хватит о моих проблемах, – она махнула рукой, делая вид, что смахивает с себя тяжёлые мысли. – Давай о чём-нибудь хорошем. – она наколола кусочек курицы. – Расскажи про Айову. Признавайся, – она прищурилась, – там хоть кто-то есть нормальный? Или все местные парни только и делают, что кукурузу выращивают?

Я фыркнула, пойманная врасплох. После всего, что пережила за день, этот простой вопрос прозвучал почти сюрреалистично.

– Правда хочешь знать? – улыбнулась я в ответ, чувствуя, как напряжение спадает.

– Конечно! – она подперла подбородок рукой, всем видом настраиваясь на сплетни. – Мне тут, кроме Джона да пары его друзей со стройки, не на кого смотреть. Надо же послушать, как люди живут.

– Ну… – я откинулась на спинку стула, на мгновение задумавшись. – Парни в Айове… они другие. Более… спокойные, что ли. Многие и правда с ферм, или их семьи связаны с сельским хозяйством. Они практичные, надежные. Знаешь, могут и машину починить, и ужин приготовить, и про квантовую физику поддержать разговор, если надо.

Я помолчала, глядя на свой почти пустой стакан.

– А насчёт «кого-то»… – пожала плечами, – нет, сейчас никого. Были попытки, конечно. Например, один парень с факультета журналистики, помешанный на Хемингуэе. Вечно ходил в свитере с оленями и говорил о «суровой мужской правде». На втором свидании попытался научить меня пить виски как он – «как настоящие мужики». Закончилось тем, что я отвезла его домой, а он всю дорогу пел гимн штата. Больше я ему не отвечала.

Эбигейл залилась звонким, искренним смехом.

– Боже, Лекс, это же просто прекрасно! – выдохнула она, вытирая слезу. – А здесь-то ты Шона выбрала для контраста, что ли?

Мы обе рассмеялись, и этот смех разрядил остатки напряжения, витавшего в воздухе. Впервые за этот долгий, эмоционально выматывающий день в доме стало по-настоящему тепло и уютно. И ненадолго показалось, что все проблемы – и мои, и Эби – где-то очень далеко.

Но когда одноклассница ушла, а я, измотанная, провалилась в сон, меня ждала моя личная ловушка. Видимо, внезапное появление Шона на пороге что-то сорвало с предохранителя внутри меня. Кошмар, прерванный в первую ночь, вернулся, чтобы продолжиться с того самого места, где он оборвался.

Язык прилип к пересохшему нёбу, став безжизненным куском плоти. Голос исчез – не просто пропал, а будто его вырвали с корнем, оставив после себя пустоту и беззвучный крик.

«Что я здесь делаю? Зачем я здесь стою? Почему не кричу, не убегаю?»

Эти вопросы, острые, как осколки стекла, разрывали сознание на части. Но объятия Шона – железные, неумолимые – были сильнее. Он стоял сзади, его грудь прижималась к моей спине, а дыхание обжигало шею. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно, заявляя свои права. Это был не жест желания. Это был жест собственности. Владения.

А вокруг, как саундтрек к моему унижению, гремело одно и то же, пронзительное и звериное: «БЕЙ! БЕЙ! БЕЙ!»

Пять лет. Пять долгих лет я вычёркивала этот отрезок из своей биографии, стирала его, пока он не превратился в бесформенное пятно страха без деталей и лиц. Мне казалось, я добилась своего – я забыла и жила дальше.

Но сейчас моё же сознание предательски решило вернуть долг. Во сне, где я была беззащитна, оно обрушило на меня всю правду, которую я так старалась похоронить. И, не дойдя до самой страшной части, до того, что я запретила себе помнить, мой разум рванул поводья, отшатнулся от пропасти, в которую сам же меня и толкал, оставив в холодном поту с обрывком ужасной истины.

Сон оборвался на самом пике, и я проснулась. Не плавно, не сонно, а рывком, с одышкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, частыми ударами в висках.

Я сидела на диване в полной темноте гостиной. Дрожащей рукой я провела по лицу, стирая холодный пот, и лишь тогда ощутила на щеках влагу. Слёзы текли сами, будто тело выплакивало то, чего не мог выразить разум.

Я была одна. Совершенно одна. И в этой тишине скрывалась угроза куда глубже, чем та, что стучалась в дверь. Потому что самый беспощадный враг пришёл не извне. Он обитал во мне. И от собственного сознания нельзя было спрятаться, даже захлопнув все двери на свете.

## Глава 7

Мне ничего не оставалось. как эту ночь тоже посвятить уборке. Откладывать больше не было смысла. Нужно было разгрести последнюю комнату – материнскую спальню. Логово. Святая святых всех кошмаров, что витали в этом доме.

Пока я вытирала пыль с туалетного столика, до меня вдруг дошло: здесь не было ничего: ни баночек с кремом, ни следов косметики, ни единой коробочки с украшениями. Лишь пузырёк старого парфюма, который давно испортился и теперь пах как-то очень специфически. Вещей отца тоже почти не осталось. Видимо, мать продавала их за бутылку, одну за другой, пока почти ничего не осталось.

Но кое-что она всё же, к моему большому удивлению, пощадила.

В шкафу, в самом низу, стоял старый проигрыватель. Опустившись на колени и смахнув толстый слой пыли, я открыла крышку. Внутри, на вращающемся диске, всё ещё лежала пластинка. Рядом, в специальном отсеке, аккуратной стопкой стояли другие – в потёртых конвертах.

Это была единственная вещь, которую я очень хотела забрать с собой. Любовь к музыке – вот что досталось мне от отца. Я бережно подняла проигрыватель, ощутив его вес, и отнесла вниз, в гостиную, поставив у кресла на пол. Затем вернулась за пластинками и разложила их рядом, как раскладывают пасьянс. Когда я закончу наверху, я обязательно вернусь к нему. С этой мыслью и новыми силами я взялась за уборку.

Спустя несколько часов спальня, наконец, преобразилась: пыль исчезла, поверхности блестели, а воздух стал свежим и холодным из-за распахнутого окна. За его стеклом уже разливался рассвет, окрашивающий небо в бледные оттенки сизого и персикового.

Из материнских вещей мало что можно было отдать на благотворительность. Лишь новое, так и оставшееся в упаковке постельное белье да несколько кардиганов, которые выглядели плюс-минус добротно. Всё уместилось в две небольшие коробки, которые теперь стояли внизу, в гостиной. Дело было сделано, оставалось лишь встретиться с Тэйтом и обрадовать его новостями.

Я присела на корточки, заклеивая коробки скотчем и думая совершенно не о том. После нашей последней встречи в памяти то и дело всплывало его спокойное лицо, а в голове звучал ровный, глубокий голос. Рядом с ним суета в душе стихала, и наступала странная, непривычная тишина – не пустая, а наполненная миром. Может, потому что в нём есть какая-то тихая, непоколебимая уверенность? Или он и правда намного ближе к Богу, чем я, и часть этого спокойствия просто перетекает на окружающих? Не знаю. Но мысль о том, что эти коробки с вещами будут поводом увидеть его снова, заставляла почему-то улыбаться.

Откусывая очередной кусок скотча, я заметила за окном, сквозь тюль, движение. Воскресенье. Тёмные силуэты, плывущие по промёрзшей улице в такт колокольному звону, уже торопились на утреннюю службу, несмотря на ранний рассвет.

Лента скотча замерла в моих руках, а внутри начало всё гореть. Они шли к Богу? Или просто отбывали повинность? Если бы в их сердцах была хоть крупица веры, разве они могли бы годами равнодушно проходить мимо нашего дома? Разве она не должна была заставить их хотя бы постучаться? Спросить, не нужна ли помощь? Нет. Им было проще молиться о спасении своей души, отводя глаза от чужой боли.

Я с силой откусила кусок скотча, но резкий звук не смог отогнать эти мысли. Может, я несправедлива? Может, они пытались – хотя бы раз, давно, а мать захлопнула дверь перед самым носом? Или просто им было удобнее верить, что всё происходящее здесь – это наказание за какие-то грехи, а не трагедия, в которую можно было вмешаться? Я не знала. А они всё так же шли мимо, как все эти годы.

Я не сомневалась, что Тэйт сейчас там, на службе, рядом с отцом. Но мысль о том, чтобы пройти сквозь осуждающие взгляды соседей, заставляла меня внутренне сжиматься. Странно, что он не дал мне свой номер, чтобы я могла просто написать или позвонить, а не идти в святая святых. Да и я сама не догадалась – или, может быть, не осмелилась – его попросить.

В моей голове сформировался план: я решила переждать – позавтракать, дождаться, когда церковь опустеет, и уже тогда спокойно отправиться туда.

Рассвет уже полностью разлился по комнате холодным светом. Потянувшись и ощутив приятную усталость в мышцах, я побрела на кухню за кофе. Говорят, кофеин бодрит, но на меня он подействовал с точностью до наоборот. После крепкого напитка я так хорошо устроилась на диванчике, что не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, то на мгновение почувствовала себя потерянной.

Золотистый свет за окном был таким же нежным, как ранним утром, и я подумала, что проспала всего пару часов. Но настороженная тишина за стеклом говорила об обратном. В сердце появилась тревога. Я резко поднялась с дивана и потянулась за телефоном, на экране которого было без четверти четыре. Я проспала почти целый день. За окном на смену рассвету приходил закат, а это значит, что служба давно закончилась, а люди разошлись по домам. Утренний план рухнул, так и не успев воплотиться.

Мой режим был настолько сбит, что теперь я путала день с ночью. Вероятность, что Тэйт всё ещё в церкви, была призрачной. Я попыталась представить его распорядок дня: наверняка после службы он помогает отцу с бумагами или задерживается, чтобы прибраться в храме. А может, занят ремонтом, который развернулся при появлении нового пастора.

Мысль о том, чтобы отправиться туда сейчас, казалась безумием. Да и что я скажу, если встречу его? "Извините, я проспала полдня и теперь вот я здесь"? Звучало нелепо. Хотя… какая разница, мое дело ведь просто передать информацию, так что не стоит много думать. С этими словами я быстро приняла душ и начала одеваться.

Наверное, не лучшая идея – идти в церковь в потертых джинсах, массивных ботинках и куртке цвета хаки с вызывающей надписью «Chaos Theory» на спине. С собой я взяла не так много вещей, и среди них не было ни юбок, ни платьев. Оставалась лишь надежда, что среди одежды моей матери, лежащей в коробках, которые я ещё не успела заклеить скотчем, есть что-то стоящее.

Я устроилась на полу и заглянула в глубь картонной коробки. Мои пальцы, перебирая ткани, остановились на простом тёмно-синем платье с длинными рукавами – единственном, что выглядело скромно и нейтрально.

Примерив его перед зеркалом, я замерла. Надевать платье женщины, которую я годами пыталась вычеркнуть из памяти, было похоже на предательство самой себя. Но нужда заставила отбросить предрассудки. И в этом жесте была какая-то горькая ирония: надеть её платье, чтобы сделать доброе дело, которое она никогда бы не сделала. Дополнив образ тёмными колготками, своими ботинками и той же самой курткой, я осмотрела себя. Выглядело… сносно. По крайней мере, уже не как вызов всему миру. Я собрала волосы в низкий хвост, поправив челку, смахнула невидимую пыль с плеча и сделала глубокий вдох. Готово. Теперь оставалось только дойти до церкви и надеяться, что Тэйт всё ещё там.

Прохладный воздух щекотал ноги сквозь лёгкую ткань платья, которая развивалась на ветру. Спрятав руки в карманы, я шла неторопливыми шагами в сторону церкви, которая располагалась в нескольких домах от моего, и постоянно оглядывалась, словно планировала совершить что-то плохое.

Массивные железные ворота были открыты, а с заднего двора доносились мужские голоса и настойчивый шум пилы. Видимо, ремонт затеяли действительно грандиозный – судя по отсутствующему фрагменту крыши и аккуратно сложенным у стены листам кровельного железа.

Застопорившись на месте между ступенями у входа и воротами, я медленно выдохнула. Родители обычно с рождения приучают детей к религии. Для меня же церковь всегда была чужой территорией, местом, где на тебя смотрят оценивающе, где каждое движение кажется неестественным, а слова молитв – заученными чужими стихами.

Здесь верили иначе: не как в книгах, не так, как учат в воскресных школах больших городов. Здесь верили молча, сурово, с каменными лицами, и эта вера казалась мне такой же холодной и непроницаемой, как эти стены.

Шум пилы внезапно смолк, и я услышала чьи-то приближающиеся шаги со стороны заднего двора. Сердце ёкнуло, а времени, чтобы подумать или убежать, не было.

– Вам помочь? – спросил мужчина, направляясь ко мне и вытирая руки о тряпку.

Даже без традиционной одежды было очевидно – это был пастор. Его выдавали волосы цвета выгоревшей меди, точь-в-точь как у Тэйта, разве что с проседью у висков. Превосходная генетика, нечего сказать.

Он подошёл ближе, изучая меня внимательным, но не осуждающим взглядом. Я металась в поисках слов, осознавая, что даже имени его не знаю. Как обращаться? "Отец"? "Пастор"? Просто "сэр"?

– Вы на исповедь? – снова спросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее участие, что что-то внутри дрогнуло. Словно ему было не плевать. Словно моя запутавшаяся душа действительно имела какую-то ценность.

– Я по поводу вещей для семей из приюта, – наконец выговорила я, сжимая холодные пальцы в карманах. – Тэйт просил дать знать, когда вещи будут готовы.

Лицо мужчины озарилось тёплой улыбкой, и он неприметно кивнул, словно ждал этих слов.

– Алекса, – сказал он, уже поворачиваясь к ступеням и невольно увлекая меня за собой своим спокойным движением.

– Да, я…

– Я знаю. Ты была здесь, когда я читал молитву на похоронах твоей матери. Жаль, что у тебя не получилось остаться и проститься с ней, – его голос звучал мягко, без упрёка. – Но, видимо, время ещё не пришло. Главное, чтобы ты была в добром здравии.

Я слушала и не понимала, как оказалась внутри церкви. Как холодный воздух сменился тяжёлым теплом, пахнущим воском и старым деревом. Я шла по центральному проходу, чувствуя, как под ногами отдаётся эхо шагов по каменным плитам. По обе стороны тянулись ряды тёмных деревянных скамей, их полированная поверхность тускло поблёскивала в полумраке.

Впереди, в лучах света, падающего из окон-роз, сиял металлический алтарь. Над ним возвышалось массивное распятие, а по сторонам застыли в вечном молчании каменные фигуры святых. Их неподвижные взгляды были устремлены на входящих, и я невольно опустила глаза, чувствуя на себе тяжесть этого безмолвного суда.

– Время? – спросила я, смотря на пол. – Для чего время? Чтобы простить?

Цветные блики от витражей ложились на серые стены и пол, создавая причудливую игру света и тени. Пастор остановился и повернулся ко мне. Его глаза были спокойными, как вода в глубоком колодце.

– Чтобы понять, – сказал он просто. – Понимание приходит позже всего. Иногда – слишком поздно.

– Понять… – я усмехнулась.

Понять, что я для неё была никем? Понять, что ей было плевать на будущее своего ребёнка? Понять, почему она выбрала бутылку вместо того, чтобы мы поддерживали друг друга? Что именно я должна понять? Я смотрела, как он зажигает свечу, и осознавала: своё дело я сделала. Больше мне здесь делать нечего. Хоть меня и подмывало спросить, где Тэйт, я не отважилась. Но он, словно прочитав мои мысли, сам дал ответ:

– Наш фургон очень старый и часто ломается, поэтому Тэйт сейчас его пытается отремонтировать. Не знаю, получится ли…

Я пробубнила что-то вроде «А, понятно» и начала медленное отступление из церкви. Но пастор заметил это.

– У тебя красивая машина, Алекса, – сказал он, зажигая очередную свечу.

– Это машина отца, – почему-то уточнила я.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с Фрэнком были хорошо знакомы.

От этих слов я опешила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил о церкви или упоминал отца Тэйта. Или, может, просто я не запомнила?

– Алекса, позволь мне попросить тебя об одолжении, – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась искренняя нужда. – Не уверен, что наш фургон оживёт к завтрашнему дню, а вещи в приют нужно доставить как можно скорее. Не могла бы ты помочь? Твой отец… он бы точно одобрил это.

Я замешкалась на несколько секунд. Отказать пастору казалось невозможным – не из-за суеверного страха, а из-за тихого уважения, которое он невольно вызывал. Да и если можно заслужить благословение не постным лицом на службе, а реальным делом… я была совсем не против.

Мужчина назвал несколько адресов соседей, присоединившихся к благотворительности, и я, вернувшись домой и даже не переодеваясь, погрузила свои коробки в багажник «Импалы» и отправилась в путь.

Реакция соседей была предсказуемой. Одни смотрели косо, протягивая потрёпанные вещи с видом, будто отдавали последнее. Другие – те, что помоложе или попроще – улыбались одобрительно, вручая мне аккуратные пакеты с тёплой одеждой. Кульминация наступила, когда я подъехала к знакомому адресу, который сознательно оставила на потом, к дому миссис Хиггинс.

Каменное лицо, руки в бока, она стояла на крыльце ещё до того, как я заглушила двигатель.

– Ну что, – стоило мне подойти, как её голос громко прозвучал, словно скрип ржавых качелей. – Решила замолить грехи раздачей нашего же добра?

Я сделала глубокий выдох.

– Просто помогаю тем, кому хуже, чем нам. Даже если вам это не нравится.

Она фыркнула, но её взгляд скользнул по платью моей матери, и что-то в нём дрогнуло. Не смягчилось, нет. Но словно бы узнало.

– Жди, – бросила она неожиданно и скрылась в доме.

Через минуту она вернулась с коробкой, доверху наполненной детскими вещами – аккуратными, чистыми, пахнущими лавандой.

– Внучка выросла, – бросила она, суя коробку мне в руки так, будто отдавала не вещи, а груз собственной вины. – Больше не пригодится.

Я молча приняла ношу.

– Спасибо, – сказала я, поворачиваясь к машине.

– И чтобы всё дошло! – крикнула она мне вдогонку. – Не как в прошлый раз!

Я не стала уточнять, как было в «прошлый раз».  Просто кивнула, зная, что для таких, как она, добро – всегда сделка. А искренность – роскошь, которую они давно променяли на выживание.

Дорога в соседний городок вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, словно повторяя изгибы моих мыслей. «Импала» покорно несла свой груз – не только вещи, но и тяжёлое наследие, упакованное в картонные коробки. Приют оказался скромным двухэтажным зданием из жёлтого кирпича, с потёртыми ступенями и яркими детскими рисунками на окнах. Дверь открыла женщина лет сорока с усталыми глазами и тёплой, неожиданной улыбкой.

– Вы от пастора? – спросила она, и в её голосе прозвучала надежда.

Я лишь кивнула, и мы молча принялись разгружать багажник. Дети – их было человек пять – с любопытством наблюдали с порога, а самый смелый, кареглазый мальчуган лет семи, робко спросил:

– Это всё нам?

Его взгляд, полный неподдельного изумления от такого богатства, заставил что-то сжаться внутри меня. В этот момент я поняла, что все косые взгляды, все унизительные намёки миссис Хиггинс просто не имели значения.

– Вам и другим ребятам, – ответила я, и мои слова вдруг показались мне нужными и важными.

Мы занесли коробки в небольшой зал, где пахло чаем и свежей выпечкой. Женщина по имени Ирэн разворачивала пакеты, и её глаза загорались при виде тёплых свитеров, детских комбинезонов, аккуратно сложенных постельных принадлежностей.

– Вы даже не представляете, как это вовремя, – прошептала она, бережно проводя ладонью по шерстяному пледу. – У нас котёл сломался, а ночи стали такими холодными…

В этот момент ко мне подошла девочка с двумя косичками и серьёзно протянула мне рисунок – кривоватый домик с солнцем в углу.

– Это вам, – сказала она и убежала, прячась за юбку Ирэн.

Я стояла, держа в руках этот листок, и внутри зажигался маленький, но такой живой огонек. Не гордость, а чистая, ничем не испорченная радость. Радость от самого факта, что ты смог принести в этот мир каплю добра. Искренние слова благодарности согрели меня изнутри, и я на миг почувствовала, что моё существование здесь – не ошибка и не наказание, а часть чего-то правильного и настоящего.

Обратная дорога казалась короче. Я смотрела на темнеющие поля и ловила себя на мысли: впервые за долгое время я не анализировала боль прошлого, не строила планы побега. Я просто ехала. И этого было достаточно.

## Глава 8

Этим утром на пороге моего дома, ровно в двенадцать дня, как и договаривались, стояла Эбигейл. Она была одета в тёмно-синюю куртку до колен, из-за которой её светлые волосы казались ещё ярче. На голове красовалась белая шапка с огромным пушистым помпоном – точь-в-точь как у Лизы, которая в это время носилась по свежевыпавшему снегу, пытаясь поймать ртом кружащие снежинки и смешно чихая от холода.

Прошло несколько дней с тех пор, как я отвезла коробки с вещами в церковь. Зима вступила в свои права окончательно: снег хрустел под ногами плотным, упругим настом, а воздух стал ощутимо морозным. Эби, как заправский генерал, готовящийся к празднику, объявила, что сегодня тот самый день, когда нужно успеть на рождественскую ярмарку – выбрать самую пушистую ёлку и разжиться уникальными украшениями, которых в наших скучных местных магазинах не найти.

Я до сих пор пребывала в подвешенном состоянии. Формально дом был почти готов к продаже. Меня здесь, казалось бы, ничего не держало. Но суровая реальность в лице всех риелторов округа, с которыми я успела переговорить, вырисовала иную перспективу: в предпраздничной суматохе никто не брался за новые сделки. Вероятность того, что мне предстоит встретить Новый год в этих стенах, составляла ровно девяносто девять целых и девять десятых процента. Мысль об этом вызывала неоднозначные чувства.

– Это так здорово, что ты помогла пастору, правда, – говорила Эби, беря за ручку расшумевшуюся Лизу. Девочка четко вышагивала маленькими ножками в пухлых зимних ботинках и что-то весело напевала.

Я улыбнулась, проверяя, выключен ли свет и закрывая входную дверь на ключ. Мы двинулись к машине.

– Твоего адреса, кстати, в списке не было, – отметила я, сметая рукой с крыши машины лёгкий снежный наст. – Совсем Божьей кары не боишься? – подколола я, и Эби улыбнулась.

– В прошлый раз мы отдали несколько пакетов с вещами Лизы, которые ей уже малы. Эту помощь собирают несколько раз в год, – ответила она, поправляя рюкзак на плече и внимательно осматривая меня с ног до головы. Её взгляд был тёплым, но практичным, как у заботливой старшей сестры.

– Что? – с недоумением спросила я, доставая ключ от машины из кармана.

– Сейчас морозы ещё терпимые, но вот на следующей неделе уже обещают большой минус, – она указала пальцем на мою тёмно-зелёную осеннюю куртку. – Мне кажется, тебе нужны вещи потеплее, чем те, в которых ты сейчас.

В Айове у меня, конечно, была зимняя одежда, но кто ж знал, что придётся здесь задержаться дольше, чем я планировала?

– Ты права, – вздохнула я. – Ёлку я точно не собираюсь покупать, так что пройдусь по магазинам и присмотрю что-то тёплое.

– Мама, я хочу самую пушистую ёлку на Рождество! – воскликнула Лиза, отчего по моему лицу расплылась улыбка.

– Как скажешь, солнышко, только не убегай от меня, как в прошлый раз, держись рядом, – приказала она, усаживая её на заднее сиденье и застёгивая на дочери ремень безопасности.

Мы выехали на заснеженную трассу, и «Импала» уверенно покатила по белому полотну. В салоне пахло мятной жвачкой Эби, морозной свежестью, а атмосфера была пропитана предвкушением праздника. Под непринуждённую беседу мы добрались до места меньше чем за полчаса.

Ярмарка раскинулась на главной площади соседнего городка – том самом, куда мы ездили за продуктами. Здесь действительно кипела жизнь. Воздух дрожал от гула голосов, смеха и праздничной музыки, доносящейся из колонок. Повсюду сверкали гирлянды, оплетая деревянные палатки и шатры. Пахло сбитнем, жареными каштанами, сладкой ватой и хвоей – настоящим, неподдельным запахом зимы и праздника.

Лиза сразу же превратилась в маленький ураган. Её глаза разбегались, пытаясь охватить всё сразу: блестящие шары, переливающуюся мишуру, стеклянные сосульки, фигурки Санта-Клаусов и смеющихся снеговиков. Она бежала впереди нас, тыча пальчиком во всё подряд и заливаясь восторженным смехом. Мы с Эби шли следом, неспешно осматривая товары. Продавцы, румяные от мороза, зазывали нас, предлагая попробовать горячий чай или рекламируя самые пушистые зелёные ёлки.

Мы остановились у большой палатки, целиком завешанной гирляндами. Они мигали, переливались и мерцали всеми цветами радуги. Эби сразу же принялась выбирать самую большую – настоящую электрическую штору из света для их окна в гостиной.

Я же стояла в стороне, наблюдая за этим изобилием, чувствуя себя немного посторонней на этом празднике жизни. Я не планировала ничего покупать: какой смысл украшать дом, который я скоро покину? Но Эбигейл, словно прочитав мои мысли и не отрываясь от гирлянды, строго сказала:

– Лекси, возьми хоть маленькую. Хоть одну гирлянду на батарейках, чтобы в твоём доме тоже было Рождество.

Противостоять её настойчивому тону было бесполезно. С покорным вздохом я взяла в руки небольшой моток тёплой белой светодиодной гирлянды. Она была уютной и неброской. То, что нужно.

«Ладно, – подумала я. – Пусть будет. Для фона».

Развернувшись, чтобы пройти к продавцу и расплатиться, я на секунду отвела взгляд, отвлёкшись на крики радостных детей у катка, и вдруг с размаху врезалась во что-то большое и тёплое. Это «что-то» дрогнуло и тоже повернулось ко мне.

Шумный, пестрящий огнями мир ярмарки неожиданно умолк и растворился, оставив после себя лишь оглушительную тишину, в которой существовали только мы двое. Я смотрела в его зелёные глаза, такие близкие, что в них можно было утонуть и боялась пошевелиться. Боялась, что этот миг закончится, и мысленно отсчитывала секунды нашего зрительного – и слегка телесного – контакта. Его тёплое грубое пальто всё ещё касалось моей тонкой куртки.

Один… два… три… четыре…

– Привет, Тэйт! – крикнула стоящая сзади меня Эби, и заколдованный круг разомкнулся.

Мир обрушился на меня снова – громкий, яркий, слишком резкий после тишины.

– Здравствуй, Эби, – он кивнул ей, и на его губах на мгновение мелькнула лёгкая, вежливая улыбка. Потом его взгляд вернулся ко мне, но уже другой – более сосредоточенный, будто на секунду позволив себе расслабиться, он снова натянул невидимые поводья. – Алекса… – произнёс он тише, и моё имя в его устах прозвучало не как что-то сокровенное, а скорее, как осторожное признание моего присутствия.

– Привет, – выдохнула я почти шёпотом, не понимая, куда подевался мой голос.

Тэйт всё ещё стоял очень близко. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и чуть уловимый, свежий запах лимона. Его дыхание, превращающееся в пар, касалось моего лица и мне безумно захотелось снова нырнуть в ту пузырьковую тишину, где не было никого, кроме нас. Но он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг назад, и меня накрыла волна щемящего разочарования.

– Делаешь покупки? – снова подала голос Эби, подходя к нам поближе с коробкой, в которой умещалась гирлянда три на три метра.

– Да, хотел купить несколько украшений в дом и в церковь. Рад вас видеть, – ответил он, смотря целенаправленно на одноклассницу.

– Как Марта? – спросила девушка, и они погрузились в какой-то личный, размеренный диалог, в котором мне не было места.

Я почувствовала себя невидимой, хотя стояла буквально между ними. Желание развернуться и убежать подальше стало почти физическим. Но это было бы слишком по-детски. Поэтому я просто слушала, делая вид, что меня интересуют узоры на снегу под ногами, и наблюдала, как Лиза уже вовсю играет с какой-то девочкой неподалёку.

Детям всегда проще знакомиться. Подошла, спросила: «Будешь моей подругой?» – и всё. А во взрослой жизни каждый человек – это крепость, которую нужно долго осаждать, боясь, что из-за стены по тебе выстрелят или просто не откроют ворота. Вот такая она, суровая правда. Размышляя об этом, я совсем отключилась от реальности и вернулась на землю только тогда, когда заметила, что пара зелёных глаз снова обращена ко мне, а губы что-то говорят.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как глупо краснею.

– Мы хотим поблагодарить тебя за то, что отвезла вещи, – повторил Тэйт. – Отец просил кое-что передать тебе, и если у тебя, конечно, нет других дел, могу я зайти к тебе сегодня, чтобы…

– Зайди! – выпалила я чуть громче, чем планировала, перебивая его на полуслове.

Моя реплика повисла в воздухе, вызвав многозначительную улыбку у Эби. Одна её бровь изогнулась в немом вопросе. Тэйт тоже замер, слегка ошарашенный такой стремительной реакцией, и, как мне показалось, мой выпад его немного смутил. Щеки с россыпью веснушек вдруг мило порозовели.

Чёрт. Нужно было срочно исправлять впечатление.

– Я имею в виду, что… да, я сегодня не занята, – быстро залепетала я, чувствуя, как жар заливает щёки. – Так что… если хочешь, заходи. Я буду дома. Вечером.

Я замерла, стараясь дышать. Тэйт смотрел на меня с лёгким, почти незаметным недоумением, но затем его взгляд смягчился, став снова очень тёплым и спокойным.

– Хорошо, – кивнул он просто. – Тогда часов в семь?

– Да, – кивнула я, слишком бурно, снова чувствуя себя нелепой школьницей. – Да, конечно. В семь – идеально.

Он ещё раз кивнул, попрощался с нами и растворился в праздничной толпе, а я осталась стоять с пылающими щеками и гирляндой в руках, под пристальным и крайне заинтересованным взглядом Эбигейл.

– Дайте, пожалуйста, подлиннее, – попросила я продавца, и тот протянул мне другой моток, больше того, что был у меня в руках.

– Захотелось нарядить дом к приходу гостей? – поинтересовалась Эби, пока я доставала карту, чтобы расплатиться, но я пропустила ее вопрос мимо ушей и решила поскорее избежать разговора по поводу моего поведения.

– Мне нужно посмотреть тёплые вещи. Встретимся через двадцать минут у машины? – спросила я, и та с улыбкой кивнула мне, взяв Лизу за ручку, и направляясь в сторону живых ёлок.

Неподалёку от ярмарки стояли небольшие магазинчики. Выбор одежды там был невелик, поэтому приходилось брать то, что было. В итоге я купила два свитера – с толстой и тонкой вязкой – и куртку. Когда продавец показала мне два варианта в моём размере, я чуть не сгорела со стыда. Первая была ярко-розовой, из переливающейся ткани, которая, по словам продавщицы, «совсем не пропускала влагу». Вторая – с искусственным мехом на капюшоне, но полностью белая. Выбора, по сути, не было. Ярким пятном в сером Гарретте мне точно быть не хотелось, поэтому я выбрала белую – в ней я хотя бы сольюсь со снегом и не буду привлекать лишнего внимания, хоть и стирать её, вероятно, придётся каждую неделю. Переодевшись прямо в магазине, я наконец ощутила настоящее тепло. Моя тоненькая курточка была совсем не для этого сезона. Заплатив, я сложила её в предложенный продавцом мне пакет и двинулась дальше.

На Новый год принято дарить подарки и радость. Мне, кроме Эби и Лизы, дарить что-то было некому, но я отчаянно хотела их отблагодарить – за помощь, за поддержку, за то, что своим обществом не давали мне чувствовать себя одинокой.

В ларьке со сладостями я купила большой кулёк с новогодними конфетами в виде ёлочек и снеговиков для Лизы. Все дети – сладкоежки. А затем зашла в уютную сувенирную лавку. Для Эби я долго выбирала между набором ароматических свечей с запахом хвои и мандаринов и тёплым пледом с оленями. В итоге остановилась на пледе – мягком, уютном, том самом, в который так приятно закутаться холодным вечером. Это был подарок не просто на праздник, а на всю зиму – символ тепла и заботы.

И тут моё внимание привлекла витрина с пиротехникой: разноцветные коробки с салютами, хлопушками, бенгальскими огнями… Идея возникла мгновенно, заставив меня улыбнуться самой себе. На нашей тёмной, сонной улице салютов не видели со смерти моего отца. А он просто обожал их! Каждый раз мы с ним поднимали на уши всю округу грохотом и разноцветными вспышками, заставляя даже самых угрюмых соседей выходить на пороги и поднимать головы к небу. Миссис Хиггинс, кажется, уже расслабилась и позабыла о былых «беспорядках». Что ж, пора освежить память старушки и поддержать добрую семейную традицию. Со слегка коварным смешком я прихватила несколько салютов и целую охапку бенгальских огней. Лиза будет в восторге!

Когда я вернулась к машине, Эби ещё не было, и это было мне только на руку. Я быстро открыла багажник и задвинула пакеты с подарками и пиротехникой подальше, в самый угол, под старое автомобильное покрывало, подальше от любопытных глаз маленькой девочки. Закрыв крышку, я облокотилась на холодный металл и стала ждать.

Минут через десять я увидела грустную картину: Эби шла медленно, сгорбившись под тяжестью небольшой, но пушистой ёлочки, которую она несла на плече. В другой руке она почти волокла за собой Лизу. Девочка упиралась, её плечики тряслись от рыданий, а по раскрасневшимся щекам ручьями текли слёзы.

– Что случилось? – встревоженно спросила я, идя навстречу.

Эбигейл опустила ёлку на снег, её лицо было усталым и каким-то опустошённым. Она пыталась дышать ровно, но губы её подрагивали.

– Она хотела большую, – тихо, почти апатично сказала Эби, глядя куда-то мимо меня. – Самую большую на ярмарке. Но… нам большая ни к чему.

Лиза, услышав это, зарыдала ещё громче.

– Хочу-у-у большу-у-ую! Папа прие-е-едет, и мы её наря-я-ядим! – всхлипывала она, вытирая лицо вязаной варежкой.

Эби закрыла глаза на мгновение, и когда открыла их, в них стояла такая бездонная боль, что у меня сжалось сердце.

– Папа не приедет, рыбка, – её голос прозвучал неестественно ровно, будто она заучила эту фразу. – Он будет на работе в новогоднюю ночь. Мы будем вдвоём, и нам большая ёлка не нужна.

Я видела, как Лиза захлёбывается слезами, и как Эбигейл сама изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться тут же, на моих глазах. И передо мной, словно вспышка, пролетело моё собственное детство. Не картинка, а физическое ощущение – ком в горле, беззвучные рыдания, жгучий стыд.

Мне лет семь. Я сижу на полу в своей комнате и реву в три ручья, потому что у меня не получается заплести кукле волосы так же красиво, как у девочки из телевизора. Входит мать. Её глаза мутные, от неё пахнет чем-то кислым и чужим. Она смотрит на меня не с жалостью, а с брезгливым раздражением.

– Хватит реветь! – её голос – скрип ржавой пилы. – Плачут только слабые люди! Слабые и никчёмные! У слабаков ничего в жизни не получается! Заткнись сейчас же!

Я замолкаю мгновенно. Горло сжимается спазмом, слёзы текут внутрь, обжигая ещё сильнее. Я не слабая. Я не слабая. Я не могу быть слабой. Позже появляется отец и успокаивает меня, гладя по волосам и предлагая купить мне другую куклу с красивой причёской.

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой – боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

– Лиза, – сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. – Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

– Потому что… – я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, – потому что эта ёлка – не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

– А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби – в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия – девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

– Кого ты пытаешься обмануть? – прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут… сорок… В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма – что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз – их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью – настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

– Это моя… то есть… – он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, – наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь – не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

– Спасибо, – прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. – Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе – настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

– Мне уже пора, – сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность – это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.

Я снова поднесла букет к лицу. Холодный эвкалипт, сладкие скабиозы… Теперь они пахли несбывшимися надеждами. Закрыв дверь, я остановилась в темноте прихожей, глядя в гостиную. Там, вокруг багета, мигала та самая белая гирлянда. Её тёплый, уютный свет вдруг показался мне наигранным – жалкой попыткой создать праздник.

Разочарованно выдохнув, я подошла к ней и нажала на кнопку. С одним щелчком комната погрузилась в глубокую, безутешную темноту – в ту самую тьму, в которой я знала своё место. И в которой для Тэйта места не было и быть не могло.

## Глава 9

Следующие дни пролетели в полном одиночестве. С наступлением предпраздничной суеты ритм моей работы резко сменился. Издательства, опаздывающие со сроками, щедро оплачивали срочные переводы новогодних романов и сборников рассказов. Я взяла сразу несколько заказов, чтобы, погрузившись в миры чужих жизней и семейных драм, заглушить тишину, а заодно и подкопить денег. Каждый щелчок по клавишам отмерял время, оставшееся до Рождества, а каждый заработанный доллар был маленьким кирпичиком в стене, отделяющей меня от мечты покупки собственного жилья.

В редкие минуты передышки, глядя на мерцание гирлянды, я думала о Тэйте. Его присутствие рядом действовало на меня как бальзам – оно приносило покой, но в то же время оставляло ощущение легкого холода. Я ловила себя на том, что ищу его лицо в толпе на улице, прислушиваюсь к голосам, проходя мимо церкви. Это было так глупо и безнадежно. Мы существовали в параллельных вселенных: он – в мире веры, долга и тишины, я – в мире бегства, стыда и боли. Но какая-то невидимая, тонкая нить тянулась между этими мирами, и с каждым мимолетным взглядом, с каждым вежливым словом она натягивалась все сильнее, причиняя странную, сладкую боль.

Иногда мне казалось, что его визит был просто сном, порождением одиночества и тоски по простому человеческому теплу. А то чувство успокоения рядом с ним было лишь плодом моей фантазии. Видимо, это место так на меня влияет, раз я цепляюсь за любое теплое слово, взгляд или взаимодействие, лишь бы подольше задержаться в мире, где нет ужасов. И, быть может, так бы все и продолжалось – мой тихий, выдуманный покой. Однако в одну из таких ночей кошмар, что прежде жил лишь в снах, пробился в реальность сквозь дребезжащее эхо ударов.

Кто-то яростно колотил кулаком прямо в деревянную панель двери, от чего вздрагивал весь дом. Эти удары ворвались в тишину так внезапно, что дыхание перехватило, а тело на мгновение оцепенело, будто откликнуться на опасность было уже поздно. Я тихо, на трясущихся ногах подошла к двери и, не включая свет в доме и на крыльце, выглянула в глазок.

На улице, упираясь плечом в косяк, чтобы не рухнуть, стоял Шон. Он был не просто пьян – он был в стельку. Его взгляд мутно блуждал, не в силах поймать глазок в двери, ноги заплетались, даже когда он просто стоял. Бледное лицо, на котором теперь ярко выделялись узоры татуировок, исказила тупая злоба или полное бессмыслие – сложно было понять.

Я почти не вспоминала ту нашу первую, напряжённую встречу здесь же, на моём пороге, но сегодня он сам напомнил о себе. И делал он это уже не молчаливым упрёком в глазах, а грубым, животным натиском, от которого сжималось всё внутри.

Он снова ударил кулаком в дверь.

– Алекса! – его голос, хриплый и спутанный, прорвался сквозь дерево. – Открой… Я знаю… знаю, что ты там.

Он прислонился лбом к косяку, и его плечи затряслись – то ли от пьяной икоты, то ли от чего-то ещё.

– Всё… всё к чертям… Всё не так… – он бормотал что-то невнятное, то ли для себя, то ли для меня. – А ты… ты вернулась… Почему? А? Чтобы смотреть свысока?

Он оттолкнулся от двери и снова начал бить в неё, уже не кулаком, а почти что всей рукой, с отчаянием и злобой.

– Открой! Я с тобой поговорю! Как раньше!

«Как раньше».

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Я отшатнулась от двери, зажав рот рукой, чтобы не выдавать своего присутствия даже дыханием. И тут его голос сорвался на крик, пронзительный и полный старой, ядовитой обиды:

– Сука! Почему ты уехала, ничего мне не сказав?! – он изо всех сил тряхнул дверную ручку. – Ты мне должна! Слышишь?! Должна! За то, что не дал тебе сгинуть! За то, что позволял спать в моём грёбаном сарае, в который ты сбегала от своей пьяной мамаши! За каждую миску супа, которую я тебе приносил! За то, что лечил тебя, когда ты заболела после того как бродила под дождём как бродячая, бездомная шавка! За то, что отгонял тех, кто приставал к тебе у магазина! Я тебя впустил в свою жизнь, а ты взяла и свалила, как последняя неблагодарная тварь!

Пока он кричал и угрожал, мой мозг лихорадочно искал выход. Машина стояла прямо у входа, он видел её и точно знал, что я дома, даже не смотря на выключенный свет. Молчать и ждать пока он уйдёт? Но он мог выбить дверь. Позвонить в полицию? Мысли о нашем участковом, добродушном и вечно полупьяном дядьке Барни, который наверняка играет с Шоном в покер, заставили меня содрогнуться. Даже если они приедут, то в лучшем случае отвезут его проспаться, а завтра он вернётся ещё злее.

И тогда меня осенило. Джон. Муж Эби. Я надеялась, что сейчас он дома, а не в командировке. Возможно широкоплечий мужчина смог бы испугать Шона и дать понять, что у меня есть защита. Они с Эби жили в конце улицы противоположной от церкви. Если идти быстрым шагом, до меня можно дойти за четыре минуты, если бежать – то за две.

Трясущимися, почти не слушающимися пальцами я набрала номер Эби, прижав телефон к уху и молясь, чтобы она ответила.

Трубку взяли почти сразу, но это был не её голос.

– Алло? – раздался низкий, спокойный мужской бас.

– Джон, Слава Богу, – выдохнула я, едва слышно. – Это Лекси. В мою дверь пьяный ломится Шон. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помоги мне!

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздались его размеренные, твёрдые слова:

– Жди. Я уже выхожу.

За дверью буря не утихала. Шон, не получив ответа, впал в ещё большую ярость. Его крики стали громче, визгливее, пронзительнее.

– Я тебе говорил! Говорил, что ты никуда не денешься! – он бил кулаком в дверь, и дерево с треском прогибалось. – Ты думала, свалив в свой уютный универ, всё забудешь и начнёшь жизнь с чистого листа? Нет, детка! Я тебе напомню!

Он замолчал на секунду, перевёл дух, и его голос стал ниже, интимнее, отчего стало ещё страшнее.

– Помнишь, как тряслась от холода в моём сарае? А я тебе приносил одеяло. Грел тебе воду, чтобы ты могла умыться. Я же видел, как ты на меня смотришь тогда… благодарно. Без слов. И ты всё понимала. Я о тебе заботился, но забота ведь не бывает бесплатной, так? А ты? Ты отблагодарила меня тем, что сбежала, как последняя подлая тварь, когда у тебя появилась возможность!

Слёзы гнева и унижения подступили к горлу. Он перевирал всё, выворачивал прошлое наизнанку, делая себя благодетелем, а меня – должницей.

– Ты мне должна! – его крик снова взвился до истеричного визга, разрезая притворную интимность. – Должна за то, что не дал тебе пропасть! И я своё получу! Всё до последней капли! Слышишь, Алекса? Открой сейчас же, или я вынесу эту чертову дверь и заберу своё сам!

Он снова с диким рёвом начал ломиться, уже не только руками, а будто бы всем телом. Дверь на петлях заходила ходуном, и мне казалось, что ещё немного – и замок не выдержит. Я вжалась в стену на лестнице, ведущей на второй этаж, обхватив себя руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Каждое его слово било по старым шрамам, расковыривало их, заливая болью и страхом.

Я зажмурилась, пытаясь заглушить его голос, повторяя про себя: «Джон уже идёт. Джон уже идёт». Но секунды тянулись, как часы. А рёв за дверью не стихал, превращаясь в сплошной, животный вопль полной потери контроля.

– Выходи! – орал он, и в его голосе уже слышался хрип. – Выходи, а то хуже будет! Я не шучу! Я тебя найду! Ты никогда от меня здесь не спрячешься! Никогда!

И в этот момент, сквозь его рёв, я услышала другой звук. Второй голос и словесная перепалка. За дверью всё смешалось. Рёв Шона сменился на обычный разговор.

– А тебе-то что надо, ублюдок? – прошипел он, и его голос внезапно стал приглушённым, будто его кто-то оттаскивал от двери.

Послышался удар и чья-то тихая ругань.

– Убирайся отсюда, Шон. Трезвым приходи выяснять отношения, – прогремел низкий, спокойный, но не оставляющий пространства для возражений голос Джона. – С пьяными я не разговариваю.

– Она моя! – завопил Шон, и послышался ещё один удар, на этот раз не в дверь, а во что-то скрипучее, словно кто-то шлёпнулся в снег. – Ты чего лезешь, а? Вали домой! Я тебя нахер…

Его слова оборвались очередными глухими ударами.

– Не вынуждай меня, – голос Джона был стальным. – Ты сейчас уйдёшь. Сам или с моей помощью. Выбирай.

Я прислонилась к двери, замирая, и заглянула в глазок. В тусклом свете уличного фонаря была видна сцена, как из плохого фильма. Джон, широкоплечий и непоколебимый, держал пьяного Шона за ворот куртки, втоптанного в снег. Тот пытался вырваться, его лицо было искажено злобой, из разбитой губы текла струйка крови, алая и яркая на фоне снега.

– Пошёл ты! – выплюнул Шон, вырываясь из хватки.

Он откатился в сугроб, грузно поднялся и, спотыкаясь, рванул к крыльцу. Джон тут же настиг его, шагая по утоптанному снегу. Шон, уже на ступеньках, отчаянно замахнулся, но Джон резко уклонился и в ту же долю секунды встретил его размашистый удар своим – коротким, жёстким и пришедшимся точно в челюсть.

Тот, потеряв равновесие, отлетел и с оглушительным ударом врезался спиной в мою дверь. Я отшатнулась от глазка, сердце выпрыгивало из груди. Дверь содрогнулась, и на мгновение мне показалось, что он вместе с ней полетит на меня.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием.

– Встань, – приказал Джон. Его голос не дрожал. – И уходи. Чтобы я тебя здесь больше не видел. Понял?

Послышался шорох, Шон поднимался, кряхтя и ругаясь. Я снова рискнула подойти к глазку. Он стоял, опираясь на колени, и сплёвывал кровь на белоснежное крыльцо, отчего на том расплывалось алое пятно.

– Понял, блядь, – прохрипел он, поднимая на Джона взгляд, полный ненависти. – Понял.

Под строгим, неотрывным взглядом Джона он, пошатываясь, развернулся и побрёл прочь. Но, поравнявшись с моей «Импалой», он вдруг остановился, с размаху пнул ногой по колесу, а затем дико засмеялся, обернувшись к Джону.

Парень не двинулся с места, лишь скрестил руки на груди, продолжая молча смотреть. Его поза говорила сама за себя: «Я всё ещё здесь». И Шон, не добившись реакции, махнул рукой и, всё так же покачиваясь, зашагал прочь.

Когда его фигура полностью скрылась в ночи, я осторожно, негнущимися пальцами, повернула замок и приоткрыла дверь. Морозный воздух тут же ворвался в прихожую, заставив меня содрогнуться. Я вдруг осознала, что стою в одной лишь тонкой пижаме, но холод был не только снаружи – он шёл изнутри, от пережитого ужаса.

– Эй, зайди внутрь, тут мороз, – раздался спокойный, властный голос Джона. Он переступил порог вслед за мной, толкая дверь на место, и щёлкнул замком.

Мои руки тряслись. Губы не слушались, пытаясь сложиться в слова благодарности, но выдавая лишь беззвучную дрожь. Перед глазами поплыли картинки того, что могло бы случиться, не появись он так вовремя. Волна паники, отчаяния и дикой благодарности накрыла меня с головой, и я не сумела её подавить. Глухие, разрывающие грудь всхлипы вырвались наружу, и слёзы потекли по лицу ручьями.

Стоящий рядом Джон не растерялся. Он не стал утешать словами, а просто притянул меня к себе, аккуратно накрыв мою спину широкой ладонью. Его куртка от мороза всё ещё была ледяной, и я вздрогнула, прижавшись к ней щекой, но это было ничто по сравнению с теплом, исходившим от его силы и защищённости. Я дала себе минуту, всего одну минуту, чтобы почувствовать себя в безопасности, а затем, с усилием, попыталась отлипнуть от него, смущённо вытирая лицо.

Он тут же отпустил меня без лишних слов и перевёл взгляд на дверь, давая мне время прийти в себя.

– Петли сильно расшатались, – констатировал он, открывая и закрывая её для проверки. Дверь скрипела и виляла на ослабевших креплениях. – Этот хрен ещё немного – и снёс бы её. Видно, дверь старая, давно не менялась.

Я лишь пожала плечами обхватив себя руками. До двери мне сейчас не было никакого дела.

Джон обернулся ко мне, его взгляд был серьёзным и практичным.

– Слушай, так дело не пойдёт. Завтра я с ребятами приеду, и мы установим новую. У нас на стройке есть запасные, стальные. Так что… – он сделал паузу, глядя на моё заплаканное лицо и тонкую пижаму, – может, переночуешь у нас сегодня? На диване. А то тут одной… – он мотнул головой в сторону двери, – небезопасно.

– Нет, я останусь, – выдохнула я, снова вытирая предательские следы слёз. – Вряд ли он вернётся. Скорее, приползёт домой и сразу же уснёт, а обо мне вспомнит только завтра. Да и какой теперь сон… – я горько усмехнулась, ощущая пульсацию в висках.

Джон изучающе посмотрел на меня, но спорить не стал. Он лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась твёрдая решимость.

– Если что – сразу звони. А завтра утром, около десяти, я приду, – пообещал он, уже направляясь к выходу.

– Спасибо, – наконец-то вырвалось у меня, и эти слова прозвучали тихо, но искренне.

– Брось, мы же соседи, – отмахнулся он, уже спускаясь по ступенькам крыльца. Но на последней ступени он замер, обернулся ко мне. – Знаешь, на Новый год меня не будет здесь из-за работы, а Эби говорила, что вы будете вместе отмечать. – Он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Оставайтесь лучше у нас. Там намного безопаснее, чем здесь. И машину, – он кивнул в сторону «Импалы», – можешь спрятать в нашем гараже. Кажется, этот… – он сдержанно мотнул головой в сторону, куда ушёл Шон, – положил на неё глаз.

Его предложение было логичным. Это был не просто жест вежливости. Это было практичное, обдуманное решение человека, который понимал уровень угрозы и брал на себя ответственность.

Я молчала, переваривала его слова. Мысль о том, чтобы провести новогоднюю ночь не в хлипком доме, а в их уютном, светлом жилище, с Эби и Лизой, внезапно показалась не просто спасительной, а единственно верной.

– Да… хорошо, – наконец выдавила я.

– Отлично, – кивнул Джон. – До завтра. – и, развернувшись, зашагал по улице, скрывшись в темноте.

Я закрыла дверь и, решив, что этого мало, притянула к ней небольшую тумбу, а после прыгнула на диван, накрылась пледом почти с головой. Всё, о чём я могла думать, лишь то, что мне нужно как можно скорее уезжать отсюда. Моё прошлое догоняет меня слишком стремительно, а я не хочу вновь погружаться во тьму. Мне не нужен был сон, чтобы подсознание снова подкинуло мне очередное воспоминание, ведь оно и так уже стояло перед глазами.

Объятия Шона – крепкие, властные – удерживали меня в этой кошмарной реальности. Он стоял за моей спиной, как хищник, завладевший своей добычей. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно.

Каждый из нас должен был "внести вклад". Так они это называли.

– Давай, детка, твой черёд, – промурлыкал Шон своим приторно-противным голосом, повергая меня в ступор.

В этих словах не было ни капли сомнения – только холодная власть.

Он стоял позади, нагло прижимая меня к себе, будто я была не человеком, а его вещью. В целом, так оно и было. Я лишь игрушка, призванная угождать хозяину. Его рука скользнула по моему бедру – как клещ, впившийся в кожу.

Он уже внёс свой "вклад" – самым первым на правах лидера и с особым рвением. От всего увиденного меня тошнило, но ещё больше меня тошнило от Шона и его слов, которые капали в уши, как яд.

– Если ты с нами – будь заодно…

…будь заодно… будь заодно… будь заодно…

Голос Шона, то хриплый и ядовитый, то нарочито-приятельский, звенел у меня в ушах, накладываясь на воспоминание о его перекошенном от злобы лице за дверью. Он преследовал меня даже в тишине, превращаясь в навязчивый, порочный круг.

– НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! – сорвалось с моих губ в приглушённый, надрывный шёпот, а затем вырвалось наружу уже настоящим, громким криком.

Я сжалась на диване, подобрав под себя ноги, и вцепилась пальцами в волосы, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала изнутри. Моё тело само начало монотонно раскачиваться вперёд-назад, будто пытаясь убаюкать невыносимую боль. Слёзы текли сами собой, горячие и беспомощные.

– Я не хочу… – шептала я в такт этому качанию, уткнувшись лбом в колени, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Мне казалось, эту фразу я повторяла как мантру, заклинание, пытаясь отгородиться от всего, что случилось, от всего, что нависало над моим будущим. Я твердила это, пока голос не превратился в хриплый шёпот, а за окном не посветлело.

## Глава 10

Серый, холодный свет зимнего утра пробивался сквозь щели в ставнях, не принося с собой ни утешения, ни покоя. Я не сомкнула глаз всю ночь. Каждый скрип дома, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться, а пальцы впиваться в подлокотники дивана, на котором я просидела до рассвета. Тело ныло от усталости и напряжения, веки слипались, но сон был невозможен – слишком живы были воспоминания прошлой ночи.

Ровно в десять раздался чёткий стук в дверь – не пьяный кулак, а твёрдые, уверенные удары. Я вздрогнула, сердце на мгновение замерло, но затем я услышала знакомый низкий голос:

– Алекса, это Джон.

Я подошла к двери, с опаской взглянула в глазок. Да, на крыльце стоял широкоплечий и невозмутимый Джон, а позади, у борта служебного грузовика, копошились двое мужчин в рабочих комбинезонах, доставая из кузова новую, запакованную в полиэтилен стальную дверь. Кажется, пунктуальность и умение держать слово – это у них с Эби семейная черта.

Я открыла дверь, стараясь не смотреть на расшатанные петли.

Джон одним беглым, оценивающим взглядом окинул меня с головы до ног, задержавшись на моих красных, уставших глазах.

– Не спала? – спросил он просто, без лишней жалости.

Я лишь молча покачала головой.

– Так и думал, – кивнул он, надевая тяжёлые рабочие перчатки. – Мы тут быстро, но будет много шума и пыли. Можешь пойти пока к Эби, если хочешь, она как раз завтрак готовит, а я как закончу, вернусь и отдам ключи.

Он не стал ждать ответа, развернулся и сделал знак ребятам, и те тут же принялись за работу. В доме запахло металлом, свежей упаковкой и мужским потом.

Сама я через пять минут уже сидела на кухне Эби, закутавшись в большой мягкий плед. В руках у меня была кружка крепкого, слишком сладкого чая, от которого струился пар. Я молчала, а Эбигейл не давила, лишь изредка бросала на меня понимающие, полные сочувствия взгляды, пока готовила завтрак.

Тишину нарушила Лиза. Она влетела на кухню в пижаме с оленями и сразу уставилась на меня большими глазами.

– Тётя Лекси, а почему ты такая грустная? – спросила она прямо.

– Лиза! – мягко одёрнула её Эби.

Но я слабо улыбнулась и потянулась к девочке.

– Просто плохо спалось. А у тебя как дела? Чем будешь заниматься сегодня?

Лиза тут же оживилась.

– Ёлку наряжать! Мама сказала, можно сегодня! Поможешь? А то мама всегда шарики вешает криво!

– Лиза, возьми свой завтрак и можешь съесть его у телевизора, – сказала Эби, и я сразу поняла, что это лишь предлог, чтобы спровадить ребёнка и поговорить наедине.

– Урааа! – закричала девочка и, схватив свою розовую чашку с хлопьями, унеслась в гостиную, радостно топая босыми ногами по деревянному полу.

Я не могла не улыбнуться, оглядываясь вокруг. Было забавно наблюдать, как из старого, полузаброшенного магазинчика «Хендерсонс», в который я, помню, ещё в детстве ходила с отцом за газировкой, Джон сумел превратить это место в настоящий, полноценный дом. Пусть и не большой, одноэтажный, всего с двумя спальнями, но невероятно уютный и, судя по качественному ремонту и крепким оконным рамам, надёжный.

Пока я осматривала маленькую, но продуманную кухоньку с угловым диванчиком и гарнитуром из светлого дерева, передо мной на стол с тихим стуком поставили тарелку с горячим омлетом с беконом. В желудке сразу заныло от голода. За вчерашний день я ела лишь раз, и то утром.

– Ешь, – мягко, но не оставляя пространства для возражений, сказала Эби, садясь напротив меня с собственной чашкой кофе.

– Спасибо, – выдохнула я, притягивая к себе тарелку. – За всё. За завтрак и за Джона…

– Пустяки, – отмахнулась она, но её глаза были серьёзными. – Мы же соседи. И друзья, я надеюсь. – она сделала небольшую паузу, обхватив ладонями свою кружку.

Я утвердительно кивнула и засунула в рот несколько кусочков бекона. Всё это время одноклассница смотрела то на меня, то в окно, попивая свой кофе, но вскоре не выдержала и спросила:

– Лекси, что происходит? Расскажи мне, если, конечно, ты хочешь об этом говорить.

Говорить не хотелось. Хотелось забыть. Но молчать было уже нельзя. Я послушно съела половину завтрака. Тёплая, сытная еда оказалась невероятно вкусной. Мы сидели в тишине несколько минут, а Эби терпеливо ждала, давая мне прийти в себя.

– Это был Шон, – тихо начала я. – Он был пьян и ломился в мою дверь, кричал… – мой голос дрогнул, и я замолчала, сжав пальцы.

Эби отставила кружку, её пальцы слегка постукивали по столу. Она смотрела на меня не отрываясь, и в её глазах читалась не просто жалость, а потребность понять.

– Джон сказал, что Шон кричал что-то про то, что ты ему должна, – она подбирала слова осторожно, будто ступала по тонкому льду. – Что он заявлял на тебя права, Лекси. Как на вещь. – она замолчала, давая мне время, но вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный. – Что же… что же с вами произошло? Как вы расстались?

Я отодвинула тарелку, чувствуя, как подкатывает тошнота от воспоминаний. Как мы расстались? Это был не разрыв. Не ссора. Не обоюдное решение.

«Фактически, мы и не расставались», – пронеслось у меня в голове. Я просто сбежала.

– Ты вряд ли помнишь, – начала я, глядя куда-то мимо Эби, в прошлое, которое вдруг стало таким осязаемым в её уютной кухне. – Да тебя это и не касалось. Ты всегда была под защитой Джона. Все знали, что за тобой стоит эта… скала. Никто не смел пойти против него, сказать тебе лишнее слово, даже посмотреть не так.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Признаваться в этом было даже страшнее, чем говорить о Шоне.

– А я… я была одна. Совсем. После того, как отец умер, моя мать… – я махнула рукой, – ты знаешь, какой она была. Дома мне не было места и покоя, в меня летели различные предметы, я вечно получала за что-то. Мне даже нечего было поесть… – я горько усмехнулась, – я доедала то, что оставалось после очередной попойки и то, что не успевало испортиться окончательно, или воровала консервы из ближайшего магазина. Дела в моем доме были плохи, Эби, но в школе было не лучше. Меня окрестили «дочерью алкашки», я стала изгоем. Несколько раз меня обливали пивом и еще каким-то алкоголем. Толкали в коридоре «случайно», да так, что синяки не успевали сходить. Мои вещи не просто портили – их уничтожали. Учебники рвали на мелкие клочья и сбрасывали в канализационный люк. Сменку однажды наполнили доверху использованными гигиеническими пакетами из женского туалета. И это происходило на протяжении нескольких месяцев. Я была уже близка к тому, чтобы меня избили все участники компании, в которой главным был Шон, – я усмехнулась. – Ну, как сказать, близка… Я уже была на заднем дворе в кругу, лежала на асфальте, но… не знаю, можно ли назвать везением, что этого не случилось…

Я снова перенеслась в свои воспоминания.

Дождь лил стеной, заливая асфальт и пронизывая до костей. Я содрогалась на земле в кольце равнодушных силуэтов с зонтами, понимая: это конец. Я знала, что не умру, но почему-то прощалась – то ли с жизнью, то ли со всем, что было до этого мгновения. И тогда на меня упала его тень. Тень Шона.

Он смотрел на меня не с насмешкой, как обычно, а с каким-то странным спокойствием.

– Лекси-Лекси, – произнес он, но голос его не был злым, а скорее оценивающим. Таким, каким осматривают с ног до головы, словно товар в магазине, и одобрительно кивают. Он протянул мне руку, но не для удара, как ожидалось, а чтобы помочь встать.

Я застыла, парализованная страхом и недоверием.

– Хочешь, чтобы это прекратилось? – спросил он, и слова повисли в сыром воздухе, тяжелые и многообещающие. – Наверное и есть хочешь?

Что-то дрогнуло внутри – глупое, отчаянное и невероятно голодное. Он, должно быть, увидел этот немой вопрос в моих глазах.

– Идем, – скомандовал он мягче, но так, что ослушаться было невозможно.

Его рука схватила меня за локоть, подняв на ноги. Я не сопротивлялась. Куда уже хуже? Он повел меня к своей старой машине, а затем втолкнул на пассажирское сиденье. Запах сигарет, бензина и чего-то острого, мужского, ударил в нос. Двери захлопнулись, наглухо замкнув меня в этой металлической коробке вместе с ним.

Мы ехали молча, уезжая все дальше и дальше от города, в сторону темнеющего леса. Я не спрашивала, зачем мы туда едем. Да и какая уже разница? Страх постепенно сменился пустотой. Я лишь смотрела в окно на мелькающие сосны, похожие на ряд темных копий.

Через несколько минут машина остановилась на глухой лесной дороге. Тишина, наступившая после выключения двигателя, была слишком оглушительной. Шон продолжал оценивать меня, словно обдумывая, правильное ли решение он принял, а затем повернулся ко мне.

– Я знаю про твою мамашу, – начал он, и его взгляд снова скользнул по мне, изучающий и безжалостный. – Знаю, что часто сбегаешь и тебе некуда идти. Можешь жить в сарае у меня за домом. Будешь под крышей и под защитой. Моей защитой, – он сделал акцент на последних словах, говоря их очень твердо и громко.

Сердце бешено застучало. Крыша. Еда. Защита. Он говорил так убедительно, будто предлагал спасение, но я понимала: ничто не дается даром.

– И… что мне нужно делать? – прошептала я, уже ненавидя себя за эту надежду.

– Все, что я скажу, – ответил он просто. Его глаза, холодные и светлые, не отрывались от моего лица. – И никто тебя больше не тронет. Ни в школе, ни на улице. Ты будешь моей. Полностью. Поняла?

Я кивнула. Голова была тяжелой, мысли путались. Это была сделка с дьяволом, но у дьявола была еда и обещание защиты, о большем я не могла и мечтать.

Он улыбнулся без капли тепла.

– А теперь покажи свою преданность.

Его правая рука потянулась ко мне. Пальцы с холодными металлическими кольцами обхватили мой затылок и слегка потянули вниз. Сквозь пелену слез я не видела ничего, кроме его большой бляшки на ремне, и все…

Именно в этот момент, под хмурым небом, в немой чаще леса, моя старая жизнь закончилась. И началась другая.

– Лекси… Лекси! – громче обычного произнесла Эби, положив свою руку мне мягко на плечо.

Я вздрогнула, и лесной полумрак перед глазами поплыл, смываясь очертаниями комнаты и возвращая меня в реальность. Я медленно перевела взгляд на неё, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Мне нужна была защита, Эби. Любая. Шон… он был самым сильным и самым агрессивным парнем в нашей школе. Все его боялись. А он… он обратил на меня внимание. Почувствовал, что я слабая и мне некуда деться. И всё же… он был единственным, кто предложил мне помощь в этом городе, пусть и такую. Он стал моим… щитом, – я горько усмехнулась. – Грязным, жестоким, но щитом. С ним ко мне перестали приставать, перестали дразнить, а вскоре я и вовсе стала частью их компании. И я была с ним не потому, что любила. А потому, что боялась остаться одна с этим всем. И в школе, и даже в своём доме, где было не менее страшно.

Я отвела взгляд, чувствуя жар на щеках.

– Поэтому я и не сказала ему, что уезжаю. – голос сорвался, слова приходилось вытаскивать наружу, как занозы. – Потому что между нами не было ничего, кроме этой… сделки. Мое мнимое спокойствие в обмен на его благосклонность. Сделка, которая утратила всякий смысл после выпускного. И я знала, что, если скажу, он не отпустит свою «вещь». Так что да, я сбежала. От него и от матери за один раз, – я уткнулась взглядом в стол, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до боли. – В обмен на его защиту я делала всё, что он говорил, Эби. Всё. В основном это были очень грязные, постыдные и мерзкие вещи. Но помимо этого я лгала для него, подставляла людей, которые ему не нравились. Была приманкой в его грязных разборках. Однажды… – голос дрогнул, но я заставила себя продолжать, – однажды он заставил меня украсть у старика-соседа медаль, якобы «взаймы», которую тот ни за что не отдал бы. Потом продал её. Я до сих пор помню глаза этого деда… пустые, потерянные. Я предавала, унижала других, только бы самой не оказаться на их месте. Я молчала, когда он творил гадости, и иногда даже смеялась, чтобы угодить. Ты не представляешь, как мне стыдно, я ужасный человек… – призналась я, и ком подкатил к горлу, грозя сорваться в рыдания. Стыд был живым и жгучим, как раскалённое железо. – Я живу с этим много лет, ненавидя себя за это. И иногда мне кажется, что я заслужила всё, что происходит со мной.

Эби сидела неподвижно. Её лицо, обычно такое живое и выразительное, стало маской из чистого, неподдельного шока. Она не дышала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось не отвращение, а глубокий, всепоглощающий ужас от услышанного.

– Единственным, кто предложил помощь? – её голос был тихим и очень чётким, будто она боялась расплескать каждое слово. – Лекси, он не предложил помощь. Он увидел добычу. Он почувствовал твой страх и понял, что на нём можно построить власть. Что ты за это отдашь всё. Это не помощь. Это… шантаж. Это сделка, в которой ты с самого начала проигрывала, потому что твоей монетой было собственное достоинство. Лучше никакая помощь, чем такая…

Слова Эби озвучивали ту мысль, что уже давно крутилась в глубине сознания, но которую я отчаянно отгоняла, не давая ей оформиться в слова.

В шестнадцать лет я судорожно цеплялась за то, чтобы видеть в случившемся сделку. Пусть уродливую, унизительную, но всё же сделку. Отчаяние и наивность подсказывали, что это можно назвать справедливой платой в мире, где у меня больше ничего не было. Это давало хоть какую-то, пусть хрупкую, иллюзию контроля. Потом я уехала и наглухо замуровала эту память, запретив себе не только говорить, но и думать об этом.

Но сейчас, под спокойным и беспощадным взглядом Эби, мне пришлось признать то, от чего я бежала годами: это было не соглашение, а принуждение и владение. Шон воспользовался моей беззащитностью, моим отчаянием и своей силой, чтобы получить то, что хотел. Вся моя подростковая логика, все попытки оправдать это: «но ведь я не сопротивлялась» или «но я же сама согласилась» – рассыпались в прах. Голод, страх и полное отсутствие выбора – это не условия для сделки. Это условия для принуждения. Он просто взял то, что считал своим по праву сильного. И на долгие годы я сама помогала ему, называя это иначе, лишь бы не смотреть правде в глаза.

– Лекси… – её стул резко заскрипел по полу. В следующее мгновение она уже была около меня, присев на корточки, и её тёплые руки накрыли мои ледяные, сжимающие друг друга пальцы. – Не кори себя. Не смей. – её голос дрогнул, но в нём звучала неумолимая твёрдость. – В этом виноваты только те, кто не хотел этого замечать. Кто отворачивался. В том числе… – она сглотнула, и её взгляд наполнился такой мукой, что мне стало больно за неё, – в том числе и я.

Она опустила голову, не в силах смотреть мне в глаза.

– Однажды я видела, как он грубо тащит тебя за руку к своей машине. Ты вырывалась, а он… он смеялся. Я хотела подойти, но Джон, – её голос сорвался, – Джон сказал, что это не наше дело, что Шон – отброс, и связываться с ним себе дороже. Он приказал мне не лезть, и я послушалась. Я прошла мимо. Я сделала вид, что не вижу.

Слёзы, наконец, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки.

– Мы все виноваты перед тобой. Весь этот проклятый городок виноват. Поэтому теперь… теперь мы искупаем свою вину за наше молчание. Но этим уже ничего не изменишь – она подняла на меня полные слёз глаза, и в них читалась такая искренняя, выстраданная боль, что у меня перехватило дыхание. – Прости меня, Лекс. Я должна была вмешаться. Я должна была быть твоей подругой тогда. Если бы у тебя была поддержка, всё могло бы сложиться иначе. Прости.

Я замерла. Глубокая, старая рана, которую я так тщательно скрывала, теперь была обнажена, и её касались не с осуждением, а с раскаянием. Но от этого действительно не становилось легче – боль, казалось, лишь глубже проникала в самое нутро, обнажая нервы, о которых я давно забыла.

– Так… – мой голос прозвучал хрипло, едва слышно, будто сквозь пелену воспоминаний. – Так ты с самого начала помогала мне из чувства сожаления и вины?

Эби вздрогнула, будто я её ударила. Её пальцы слегка сжали мои, но не отпустили – тёплое, живое прикосновение, которое вдруг стало одновременно и опорой, и напоминанием.

– Нет, – выдохнула она, и в её голосе зазвучала нотка отчаяния, смешанная с искренностью. – Нет, Лекси, ты не понимаешь. Сначала да… возможно. Когда я впервые увидела тебя здесь, в этом городе… да, мне стало ужасно стыдно и больно. Я увидела ту самую девочку, которой не помогла, и мне захотелось всё исправить. Но это длилось всего лишь мгновение.

Она посмотрела на меня прямо, и слёзы по-прежнему текли по её лицу, но теперь её взгляд стал твёрдым, ясным, словно она наконец-то смогла выговорить то, что долго носила в себе.

– Потом я увидела не ту затравленную школьницу, а сильную девушку, которая смогла сбежать, начать всё с нуля. Я увидела твой упрямый взгляд, твоё чувство юмора, то, как ты заботишься о других, даже когда тебе самой несладко. Я стала помогать тебе, потому что ты стала мне другом. Потому что я тебя уважаю, – голос её окреп, наполняясь теплом и уверенностью. – Своим приездом ты мне напомнила о том, как сильно и отчаянно я тоже хотела уехать отсюда. Хотела, но не смогла. Во мне нет и толики твоей смелости.

Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, давая своим словам проникнуть в самую глубь. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным годами. Злилась ли я на неё? Нет, конечно, нет. Возможно, тогда, в те тёмные времена, я злилась на соседей, на всех проходящих мимо людей, которые видели, но молчали. Но я не могла злиться на человека, которого почти не знала. На человека, у которого, как оказалось, тоже были свои проблемы и шрамы, свои несбывшиеся мечты.

– Эби, – я помогла ей подняться, держа за руки, ощущая под пальцами лёгкую дрожь. – Не извиняйся. Если кто-то и виноват во всём этом, то это точно не ты. И не жалей меня – я справлюсь, как и всегда, – ответила я, пытаясь изобразить подобие улыбки, которая, казалось, едва тронула губы, но хотя бы смягчила напряжение.

Одноклассница села на своё место, всё ещё потирая покрасневшие глаза, а я медленно вернулась к своему омлету, который уже давно остыл. Но сейчас это не имело значения. Между нами рухнула стена – толстая, невидимая преграда из страха, вины и молчания. И теперь её отношение ко мне стало более понятным, а сама она открылась для меня в совершенно новом свете. Оказалось, всё это время существовал человек, которому было не плевать на меня. И даже спустя пять лет – это осознание согрело душу тихим, почти неуловимым теплом, которое я уже давно перестала чувствовать.

Через полчаса мы сидели на полу в их гостиной, заваленной коробками с ёлочными игрушками. Лиза с серьёзным видом сортировала шары по цветам, а я, по её строгому указанию, подавала ей «тот красненький вон там» и «эту серебристую сосульку».

– Держи крепче! – командовала Лиза, вручая мне большую металлическую звезду для макушки. – Папа всегда её вешает, но он сильный, а ты… ты не урони!

Я послушно взяла звезду, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает мои губы. Эби включила новогодний плейлист – тихую, весёлую музыку – и начала развешивать гирлянды.

В этом было что-то терапевтическое: просто сидеть на тёплом полу, посреди этого маленького хаоса, и делать что-то простое и понятное. Смотреть, как Лиза, сосредоточенно высунув язык, вешает очередной шар, и спорит с мамой, что мишуру надо вешать «побольше и погуще».

Я не заметила, как расслабилась. Мышцы спины разжались, дыхание стало ровнее. Страх и напряжение ночи медленно, по капле, вытекали из меня, замещаясь мирным чувством, которого мне так не хватало.

– Вот так! – торжественно объявила Лиза, отходя от ёлки и критически оценивая результат. – Теперь включаем!

Сияние гирлянды было тёплым, живым, настоящим. Оно не стирало память о вчерашнем кошмаре, но отодвигало его куда-то далеко, на самую периферию сознания, напоминая, что кроме тьмы есть ещё и свет. И иногда он приходит из самых неожиданных мест: из тёплого дома с конца улицы, от девочки в пижаме с оленями и её уставшей, но несгибаемой мамы.

Эби очень настаивала, чтобы я осталась, пока не стемнеет и пока не вернётся с работы Джон. И я осталась. Мы смотрели мультфильмы, потом какую-то лёгкую комедию, ели попкорн, и Лиза, разморившись, уснула у меня на коленях, уткнувшись носом в мой свитер. В тот вечер, в тёплом свете их гостиной, с тихим смехом и мирным дыханием ребёнка на руках, я на секунду забыла, где нахожусь. Это чувство было таким чуждым… быть счастливой рядом с кем-то. По крайней мере, для меня.

Когда за окном окончательно стемнело и послышался звук подъезжающей машины, я поняла, что пора идти. Эби проводила меня и ещё раз крепко обняла, пообещав заглянуть ко мне до её отъезда к родителям на Рождество.

Дорога домой заняла всего несколько минут, но казалось, будто я переходила из одного мира в другой – из тёплого и светлого в холодный и безмолвный. Я уже почти подошла к территории своего дома, как вдруг заметила движение – чью-то высокую фигуру, спускающуюся с моих ступеней.

Сердце ёкнуло, ноги сами замерли на месте.

«Шон?» – пронеслось в голове леденящей душу мыслью. Опять пришёл пьяный? Я инстинктивно сжала ключи в кармане, готовясь к обороне, и сделала шаг вперёд, пытаясь разглядеть незваного гостя в сгущающихся сумерках.

Фигура, заметив моё приближение, развернулась и направилась прочь, вглубь улицы. Я замерла в нерешительности, но любопытство пересилило страх. Подождав, пока незнакомец отойдёт на почтительное расстояние, я двинулась следом, стараясь ступать как можно тише.

И тут, когда он прошёл под светом уличного фонаря, я заметила длинную чёрную рясу, развевающуюся на ветру, и рыжие волосы. Это был Тэйт. Он шёл быстро, опустив голову и вжавшись в плечи, словно стараясь скрыться.

– Тэйт! – окликнула я его, но ветер унёс мой голос в сторону. Парень даже не обернулся, лишь ускорил шаг и вскоре скрылся за поворотом.

Я осталась стоять посреди затихшей улицы, пока холодный ветер бил в лицо, озадаченная и встревоженная. Зачем он приходил? Почему не подождал? И почему… убежал? В его стремительном исчезновении не было ни капли той спокойной уверенности, что я в нём видела раньше. Была какая-то поспешность. Почти паника. Это совсем не было на него похоже.

Что-то было не так.

## Глава 11

25 декабря. Рождество. Для одних этот день пахнет запеченной курицей и корицей, звучит гомоном родных голосов за огромным столом. Для других – день, когда зажигаются огни на ёлке и разворачиваются подарки в кругу самых близких. Для меня же этот день стал днём молчания. Днём, когда я иду к своей семье, что осталась под слоем промёрзшей земли на тихом кладбище за церковью.

Я надела новую белую куртку, которая казалась неуместно яркой для этого дня, свои ботинки, но на пороге заколебалась. Чего-то не хватало. Расшнуровав ботинки, я прошла в гостиную и взяла со стола тот самый скромный букет из эвкалипта и скабиоз, который подарил Тэйт. Он уже начал засыхать, но в его хрупкой, увядающей красоте была какая-то особая, траурная прелесть. Пусть он будет у отца. Матери я ничего не несла. Не могла заставить себя.

Воздух был холодным и колючим, снег хрустел под ногами с таким звуком, будто ломался хрупкий лёд внутри меня самой. Город был пустынен. Ни машин, ни людей. Только запертые магазины и гирлянды, мигающие практически в каждом окне.

Попав на территорию церкви, я свернула на узкую, протоптанную тропинку, ведущую вниз, к ограде кладбища. Калитка скрипнула тем же пронзительным, жалобным звуком, что и много лет назад. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту, будто кто-то вёл меня за руку. Я шла, не глядя по сторонам, сквозь лес тёмных, заледеневших камней с чужими именами, которые за годы стали казаться почти родственниками. Вот – старик Миллер, всегда подкармливавший бездомных котов. Рядом – семья Андерсов, погибшая в давней аварии. И вот они. Два одинаковых серых камня, стоящие рядом в немом, вечном соседстве, которого не было при жизни. «Фрэнк Ридуэй. Любящий отец и муж». И просто – «Маргарет Ридуэй». Никаких нежностей. Никаких оправданий. Лишь имя и дата, как сухой отчёт о проваленной миссии.

Я остановилась перед отцовским камнем, смахнула с него ладонью рыхлый, пушистый снег. Под ним проглядывал холодный, полированный гранит.

«Пап, – мысленно начала я, и ком тут же подступил к горлу. – Сегодня Рождество. Помнишь, как ты пытался жарить индейку, и она у тебя всегда подгорала?»

Но воспоминание рассыпалось, не успев согреть. Вместо него накатило другое – визгливый голос матери, летящая тарелка, его усталое, безнадежное лицо. И я… маленькая девочка шести лет, которая сидела на верхней ступеньке лестницы, обхватив колени, и смотрела, как внизу происходит очередная ссора родителей.

– Снова стоишь, глаза мне мозолишь? – мамин голос был хриплым, срывающимся на визг. Она шаталась, опираясь о столешницу. – Ты мне всю жизнь испортил! Посмотри на неё! – она махнула рукой в мою сторону. – Это было твоё решение её оставить!

Отец медленно поставил на стол пакет с молоком. Его лицо было спокойным, но в глазах стояла такая усталость, будто он нёс на плечах гору.

– Мэгги, замолчи. Она же всё слышит, – его голос был ровным, но в нём впервые дрогнула сталь.

– Пусть слышит! Пусть знает, как на свет появилась! По пьяни! По ошибке! Её не должно было быть, ты понял? Никакого ребёнка я не хотела! Ты мне даже выбора не оставил! Сам живёшь в яме, и меня за собой в неё потянул! Ни амбиций, ни нормальной работы, ни денег, чтобы переехать из этой дыры!

– ХВАТИТ! – его голос прогремел негромко, но с такой силой, что мать на мгновение отшатнулась. Он сделал шаг вперёд, и его лицо, обычно такое мягкое, стало строгим и твёрдым. – Получилось, как получилось. Никто тебя ни к чему не принуждал, сама ко мне пришла! А теперь, как бы ты ни ненавидела меня, тебе пора понять, что она наша дочь! И я не позволю называть её ошибкой в её же доме. Никогда. Поняла?

Мать открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но в её глазах вдруг мелькнул не страх, а растерянность. В этот момент моё сдавленное всхлипывание прорвалось наружу. Я не могла больше сдерживаться.

Отец тут же забыл про неё. Его взгляд метнулся ко мне на лестницу, и вся суровая твёрдость с его лица слетела, сменившись безмерной нежностью и болью. Он опустился передо мной на колени, и его большие, тёплые руки осторожно обняли мою дрожащую спину.

– Тссс, Лекси, солнышко, не плачь, – прошептал он, прижимая мою голову к своему плечу. – Ничего страшного не происходит. Мама просто… устала. Всё хорошо. Я с тобой.

Но его глаза, когда он смотрел на меня, были полны той самой бездонной грусти и обещания, которое я не могла тогда понять: «Я с тобой. Всегда». Он сгрёб меня на руки и понёс вверх, в мою комнату, подальше от криков и битой посуды.

Тогда, в шесть лет, я не понимала смысла этих слов. «Один раз», «по пьяни», «не должно было быть» – они были просто страшными, незнакомыми звуками, от которых хотелось спрятаться. Но с годами осколки той сцены сложились в чудовищную, ясную картину. Её неприязнь, её холодность, её вечное «ты всё испортила» обрели корни. Я была не дочерью. Я была той самой «ошибкой», случайностью, которую мой отец не позволил исправить. И его любовь, его жертва – стать мужем женщины, которая не хотела ни его, ни меня, – стали для неё не спасением, а пожизненным приговором. Он выбрал меня. И она никогда не смогла ему этого простить.

«Прости, пап, – прошептала я в ледяную тишину кладбища. – Из-за меня нам обоим пришлось жить в аду».

Молчание вокруг стало ещё глубже, вбирая в себя эти слова. Снежинка упала мне на ресницу и растаяла, как та самая детская слеза.

«…но я так счастлива, что ты есть у меня, – добавила я уже тише, почувствовав, как ком в горле наконец рассасывается, уступая место тихому, болезненному теплу. – Спасибо, что выбрал меня. Прости, что моей благодарности тебе не хватило на всю жизнь».

Потом я медленно, через силу, перевела взгляд на соседний камень. Никаких чувств. Ни скорби, ни ненависти. Лишь густая, бездонная пустота, как тогда, когда я всё дальше и дальше уезжала прочь от неё. Как можно тосковать по тому, кто отравлял каждый твой день? Как можно простить того, кто вырвал из твоей жизни все корни, оставив лишь выжженную землю?

Мысленно я говорила с отцом, пыталась вдохнуть в камень хоть каплю его тепла. «Пап, если бы ты мог что-то сказать сейчас… – думала я, и губы сами сложились в беззвучный шёпот. – Что бы это было? «Держись»? Или… «Прости её»?»

Ответом был лишь свист ветра в голых ветвях. И тогда до меня наконец дошло. Он никогда не говорил «прости её». Он говорил «не бойся». И «я с тобой». Он не просил меня примириться с хаосом. Он просто пытался стать щитом между мной и им. Он был плотиной, сдерживающей чёрную воду. А когда его не стало, вода хлынула и смыла всё, что он так бережно защищал. Включая меня.

Я скучала по отцу до физической боли под рёбрами. По его спокойной силе. По той твёрдой тишине, которая была крепче любых криков. По тому, как его рука, ложившаяся мне на голову, могла одним прикосновением остановить внутреннюю дрожь. Теперь этой руки не было, как и сил оставаться здесь дольше.

По пути назад с кладбища я замедлила шаг перед тяжёлыми дверями церкви. Они были приоткрыты, а внутри слышались детские озорные голоса. Я никогда не ходила в церковь по собственной воле, но сейчас мне внезапно стало интересно, что там делают дети в этот рождественский день. Я медленно поднялась по ступеням и, приоткрыв посильнее двери робко, вошла.

Огромный зал церкви был погружён в мягкий полумрак, освещённый многочисленными горящими свечами – от малых до больших, расставленными по всему периметру. Но настоящий эпицентр этого тепла и движения находился справа от алтаря. Там, у скромно украшенной ели, толпилась небольшая группа детей – человек семь-восемь, самых разных возрастов. Их лица, озарённые внутренним сиянием, были обращены к двум знакомым фигурам: к пастору и… Тэйту.

Они стояли в самом сердце этого детского кружения, но не читали проповедей и не говорили торжественных речей. В руках пастора была корзина, полная мандаринов и шоколадных конфет в золотых обёртках. А Тэйт… Тэйт держал стопку небольших, детских книг. Это были не простые сказки – я разглядела на обложках лики святых и библейские сюжеты, пересказанные для детского сердца. Он вручал их каждому ребёнку, наклоняясь, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и что-то тихо спрашивал. И когда в ответ звучал детский смех или слышалось радостное «спасибо», его лицо озаряла улыбка – тёплая и непривычно искренняя, какой я у него никогда не видела.

Дети, перебивая друг друга, щебетали что-то, их голоса звенели, как рождественские колокольчики, наполняя пустоту храма жизнью. Один мальчуган, самый озорной и активный, с восторгом потянул Тэйта за рукав, показывая на картинку в уже полученной книге. Парень рассмеялся, и этот звук – лёгкий, свободный – показался мне самым невероятным чудом в этот день.

Я стояла в тени у стены, всё ещё промёрзшая до костей от кладбищенского холода, но картина, открывшаяся мне, заставила кровь снова побежать по жилам. Я невольно залюбовалась, не в силах пошевелиться.

Вдруг отец Тэйта поднял взгляд и заметил меня в дверном проёме. Его глаза, наполненные светом и добротой, словно смотрели прямо в душу. Он не удивился, не спросил, что я здесь делаю. Он просто кивнул мне, и его голос, тёплый и бархатный, легко преодолел расстояние:

– Проходи, Алекса.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперёд по старому каменному полу. Тэйт, услышав моё имя из уст отца, сразу одарил меня взглядом. Но тот был совсем иным – быстрым, скользящим, на мгновение задержавшимся на моём лице, на моей новой, слишком яркой для этого дня куртке. Затем он снова опустился на колено, чтобы выслушать восторженную историю маленькой девочки с двумя хвостиками, показывающую ему новую книжку, словно меня здесь и не было.

Не успела я сделать и пары шагов, как отец Тэйта мягко и бесшумно приблизился ко мне. Его высокая, чуть сутулая фигура казалась воплощением спокойствия.

– С Рождеством, Алекса, – произнёс он, и в его голосе не было ничего, кроме искренней теплоты.

– С Рождеством, – выдохнула я в ответ, чувствуя, как мой голос звучит чуждо и тихо в этом пространстве. – Я не хотела мешать…

– Ты ничуть не помешала, – перебил он мягко, жестом приглашая меня следовать за собой к ёлке. – Сегодня Рождество. Мы с сыном решили порадовать ребятишек из приюта. Им особенно важно знать, что о них помнят.

Он шёл медленно, его стопы удивительно бесшумно скользили по каменным плитам.

– В этот день Бог явил миру величайший дар – любовь. И каждый, от мала до велика, имеет право на свой маленький дар, как знак того, что его любят и о нём помнят.

Мы подошли к группе детей, которые, затихнув, смотрели на пастора с обожанием. Он ласково положил руку на плечо самому маленькому мальчику.

– А теперь, дети мои, давайте поблагодарим Господа за этот день, за радость, которой мы можем делиться друг с другом, и за те дары, что мы получили. Попросим Его благословения на ваш дом и на ваш путь.

Дети, кто шёпотом, кто уверенно, произнесли короткие, идущие от сердца благодарности, а затем, получив последние порции конфет и ободряющие улыбки, словно стайка воробьёв, весело и шумно хлынули к выходу, унося с собой частичку этого тепла. Их звонкие голоса затихли за тяжёлыми дверями, и в зале вновь воцарилась тишина, теперь лишь подчеркнутая потрескиванием свечей.

В это время Тэйт, отвернувшись к алтарю, начал гасить высокие свечи. Его спина была напряжена, а движения стали нервными и отстранёнными.

Я постояла ещё мгновение, чувствуя себя лишней.

– Я тоже пойду, – тихо сказала я пастору.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.

– Я говорил, что сегодня подарок полагается каждому. Верно, Тэйт?

Тэйт замер на полпути к очередной свече. Не поворачиваясь, он лишь коротко бросил через плечо:

– Верно, отец.

И после сказанных слов быстро скрылся в дверях небольшого кабинета, примыкавшего к алтарю.

Пастор мягко указал мне на одну из скамей в первом ряду.

– Присядь, дитя мое. Он скоро вернется, – с этими словами он сам медленно удалился из церкви, оставив меня наедине с тикающими где-то в углу часами и шепотом собственного сердца.

Я сидела, глядя на огонек последней незагашенной свечи, и не заметила, как Тэйт вернулся. Он присел рядом на твердую деревянную скамью, не слишком близко, но так, что я снова ощутила то тепло и спокойствие, когда была в его обществе. Парень не смотрел на меня, и я на него не смотрела. Мы молчали несколько минут, пока каждый думал о своем, и тогда я вспомнила.

– Зачем ты приходил ко мне? – наконец сорвалось у меня, нарушая божественную тишину. – Я видела тебя.

Тэйт вздохнул, все еще глядя куда-то в пространство перед собой.

– Я слышал про ту историю с Шоном. Хотел спросить… все ли в порядке.

Я горько хмыкнула, сжимая пальцы.

– Как же все-таки быстро новости разносятся в этом городишке, – прошептала я, глядя на его профиль, освещенный мерцающим пламенем.

– Слышал от миссис Хиггинс, – пояснил он тихо. – Она утром заходила в церковь.

– Ну конечно, – вырвалось у меня с горькой усмешкой. – Кто же еще.

– Не вини ее, Алекса.

– Винить? – я горько усмехнулась, и в голосе зазвенела старая, знакомая боль. – Я просто констатирую факт. Она, как соседка, точно слышала крики и все же делала вид, что не замечала. И не только этой ночью. Зато в распространении слухов ей нет равных.

Тэйт медленно повернул голову, и его взгляд наконец встретился с моим. В его глазах не было оправданий, лишь глубокая, усталая печаль.

– Иногда людям действительно проще не замечать и не лезть. Не потому, что они злые, а потому, что они слабые. Им страшно столкнуться с чужой болью, в которой они не знают, как помочь. Нельзя за это винить – за свое бездействие они уже ответят перед Богом. И однажды они раскаются.

Я не стала ему противоречить. В этом не было смысла. Не сейчас, не здесь, в этой тихой церкви, где пахло прощением, которого я не чувствовала. Скоро я покину этот город навсегда. И больше никогда не увижу никого из этих людей – ни миссис Хиггинс, ни соседей, прятавшихся за дверьми своих домов, ни других жителей этого городка. Я даже имен их не вспомню.

Я снова выдохнула, чувствуя, как злость понемногу отпускает, но не торопилась уходить. Помолчав еще немного, Тэйт, первым поднявшись, протянул мне маленькую, обернутую в простую крафтовую бумагу коробочку.

– С Рождеством, Алекса, – он произнес мое полное имя с какой-то пронзительной серьезностью. – И пусть Господь направит твои шаги, – его голос стал тише, но от этого только весомее, – чтобы тебе никогда не пришлось каяться в чем-то, что уже не исправить.

Эти слова прозвучали не как пожелание, а как предостережение. Глубокая, непонятная мне боль звучала в его голосе. Он смотрел на меня так, словно видел сквозь годы, сквозь все мои побеги и брони, и знал какую-то страшную правду обо мне, которую я сама от себя скрывала. Он протянул коробочку. Его пальцы едва коснулись моей ладони, и это прикосновение было обжигающе-коротким. Затем он резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, и его тёмный силуэт быстро скрылся за дверью кабинета.

– С Рождеством… – прошептала я ему вслед, но мои слова он уже не мог услышать.

Я осталась сидеть одна, сжимая в руке подарок. Сердце бешено колотилось от необъяснимого напряжения. Холодными пальцами я неаккуратно разорвала бумагу. Внутри, на бархатном ложе, лежал маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. Он был простым, почти аскетичным, но даже в тусклом свете ярко поблёскивал. Я взяла его в ладонь, а затем снова обвела взглядом всю церковь. Тэйта больше не было видно.

Он унёс с собой то спокойствие, что я ощущала рядом с ним. Ту тихую гавань, где буря внутри меня наконец успокаивалась. Он и сам был этим умиротворением – живым, дышащим, с тёплыми руками и понимающим взглядом. А теперь… теперь он словно передал эту обязанность Богу. Вручил мне этот холодный серебряный символ как напоминание: ищи утешения не в моих глазах, а в вере. Но смогу ли я испытать такое же умиротворение, говоря с Богом?

Я посмотрела на крестик, лежавший на моей ладони, но он был чужим. Таким же чужим, как и эта церковь, как все эти люди, годами шедшие мимо моего дома с каменными лицами.

Бог Тэйта был для него источником силы и прощения. А кем Он мог быть для меня? Что Он мог мне дать? Я сунула коробочку с крестиком в карман куртки и направилась прочь, ругая себя за то, что вообще сюда зашла.

## Глава 12

Неделя, отделявшая Рождество от Нового года, пролетела в странном, зыбком состоянии. Я почти не выходила из дома, не считая дня, когда мы с Эби съездили в соседний город, чтобы купить необходимые продукты для новогоднего стола. Коробочка с крестиком лежала на тумбочке в гостиной у окна, и я старалась не смотреть в её сторону.

Тридцать первого декабря ранним утром телефон завибрировал настойчивым звонком от Эби.

– Лекси, если ты уже встала, то можешь приходить, не сиди дома одна, – её голос звучал бодро и непринуждённо. – Я тут немного не успеваю по готовке, а Лиза от восторга носится по потолку. Мне нужна помощь, иначе к полуночи мы будем есть хлеб с майонезом.

У меня не было причин отказываться. Да и не хотелось. Мысль о том, чтобы провести этот вечер в одиночестве в пустом доме, пугала куда больше, чем перспектива суеты на чужой кухне.

– Я уже выхожу, – сказала я, и в голосе моём прозвучала искренняя, пусть и усталая, готовность.

Через десять минут я стояла на их пороге с рюкзаком, в который спрятала новогодние подарки. Дом Эби и Джона, в отличие от моего, был наполнен жизнью до отказа. По всему дому были развешаны гирлянды, а на полу валялись обрывки мишуры, которую Лиза, видимо, пыталась нацепить на кота. Сама виновница торжества, в платье с блёстками, тут же вцепилась мне в ноги.

– Тётя Лекси! Смотри, какие у меня серёжки! Как у принцессы!

– Очень красиво, – улыбнулась я, снимая куртку.

Эби вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На её лице была та самая, знакомая по последним неделям, смесь усталости и решимости быть сильной.

– Спасибо, что пришла, – она обняла меня быстро, по-деловому. – Вся кухня завалена, я уже ничего не понимаю.

И мы погрузились в готовку. Я стала её тенью, безропотным помощником, который делает самые простые действия: чистит картошку, режет овощи на салаты, взбивает сливки. Здесь, на этой кухне, всё было ясно: чтобы получился торт, нужно замесить тесто. Чтобы на столе было уютно, нужно расставить тарелки. Никаких скрытых смыслов, никаких болезненных намёков.

Эби, словно чувствуя моё состояние, болтала без умолку – о смешном случае в садике, о новой забавной привычке Лизы, о планах на январь. Она создавала вокруг нас кокон нормальности, и я была безмерно благодарна ей за это.

– …а она взяла и говорит воспитательнице: «А мой папа не на работе, он супергерой, он тушит пожары!» – Эби, стоя у плиты и помешивая соус, залилась смехом. – Представляешь? Джон теперь у неё официально пожарный.

Я улыбнулась, нарезая огурцы почти ровными ломтиками. Эти простые, житейские истории были как бальзам.

– Он и правда супергерой, – сказала я. – Отважно справился с Шоном в тот вечер.

Эби на секунду замерла, её взгляд стал серьёзным.

– Да уж… Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, – она вздохнула и, словно сбрасывая с себя тяжёлые мысли, решительно распахнула ближайший шкафчик. – А знаешь, что ещё хорошо тушит пожары? Особенно внутренние?

Она достала оттуда бутылку красного вина, поймав мой удивлённый взгляд.

– Не смотри на меня так! Джон в командировке, Лиза уснёт без задних ног от предпраздничного перевозбуждения, как только поест. Это самые что ни на есть законные девичьи посиделки, – она лукаво подмигнула и потянулась за штопором. – Нам ведь нужно поднять боевой дух. Иначе как мы этот кулинарный марафон выдержим?

Хруст пробки прозвучал невероятно соблазнительно. Эби налила вино в два простых бокала, проигнорировав мои слабые попытки отказаться.

– За нас, – сказала она, протягивая мне один бокал. – За то, чтобы в этом году всё сложилось. Ну, или чтобы мы были достаточно сильными, если опять не сложится.

Мы чокнулись. Вино было терпким и обволакивающим. Первый глоток разлился по телу спокойным теплом, смывая часть напряжения.

– Знаешь, – сказала Эби, прислонившись к столешнице и наблюдая, как я заворачиваю голубцы. – Я до сих пор не могу поверить, что мы вот так вот, спустя столько лет, стоим на одной кухне и болтаем.

Я фыркнула, чувствуя, как вино делает меня чуть более разговорчивой.

– Да уж, кто бы мог подумать, что я буду дружить с одноклассницей! Неслыхано! – театрально сказала я, заставляя Эби улыбнуться.

– А помнишь нашу старую школу? – её глаза блеснули озорным огоньком. – Вот скажи честно, ты когда-нибудь пробиралась на третий этаж, в тот самый заброшенный кабинет химии?

Я чуть не поперхнулась вином от неожиданности.

– Ты знаешь?!

– Ещё бы! – рассмеялась Эби. – Я тебя как-то раз видела. Ты неслась по коридору с видом заговорщика, а из кармана у тебя торчала какая-то книжка в потрёпанном переплёте. Я тогда подумала: «Вот это да, Лекси читает что-то тайком!»

– Это был Стивен Кинг, – призналась я, чувствуя, как по щекам разливается краска. – «Оно». Я его под партой на уроках читала, а потом прятала в том кабинете, потому что боялась, что мать найдёт и сожжёт. Она считала, что такие книги – от дьявола.

– О Господи, «Оно»! – Эби закатила глаза, но смеялась. – Я после этой книги месяц к унитазу боялась подходить, думала, что оттуда клоун вылезет. А ты одна в заброшенном кабинете его читала! Ну надо же!

– А ты? – поддразнила я. – Небось, идеальной девочкой была? Учила уроки и яблоко учителю на стол клала?

– Как бы не так! – фыркнула Эби. – Я с Джоном на задней парте на уроках истории целовалась! А однажды мы так увлеклись, что миссис Кларк нас с ним к доске вызвала и заставила изображать Марка Антония и Клеопатру. Весь класс ржал, а мы красные, как раки, стояли.

Мы расхохотались, и смех наш был лёгким и очищающим. Эти воспоминания, такие далёкие и беззаботные, на мгновение стёрли все взрослые проблемы.

– Знаешь, я иногда думаю о них. О одноклассниках. О том же рыжем Брендане, который с тебя на уроках литературы глаз не сводил. Или о тихом Нейте, который писал тебе ту самую записку перед выпускным. Неужели никто из нормальных парней по-настоящему тебе не нравился? Хоть капельку?

Я засмеялась, наливая себе ещё вина. Алкоголь делал воспоминания менее острыми, почти ностальгическими.

– Брендан? Он пускал слюни на каждую девушку в радиусе километра. А Нейт… та записка была с просьбой списать домашку по алгебре. Моя романтическая биография в Гарретте начинается и заканчивается на Шоне, увы. – я пожала плечами, чувствуя лёгкость, которую давало вино. – Но хватит обо мне. Твоя история куда интереснее. Ну, так почему Джон? Первая любовь, школьная сладкая парочка… это же так приторно и банально. Неужели не хотелось чего-то нового, неизвестного?

Эби задумалась, медленно вращая бокал в руках.

– Не знаю. Наверное, нет, ведь Джон был… постоянным. Когда всё вокруг рушилось, а мои родители постоянно ссорились, он всегда был рядом. Просто и без лишних слов. В его любви не было никакой драмы, никаких намёков. Только «я здесь». В нашем мире это дорогого стоит. – она вздохнула, но на её губах всё ещё играла тёплая улыбка. – Да, он вечно в разъездах, да, иногда я готова убить его за упрямство, но этот дом… он построил мне дом в прямом и переносном смысле.

Мы продолжили готовить в комфортном молчании, прерываемом лишь щелчком ножа и шипением чего-то на сковороде. Вино делало своё дело, размягчая острые углы и смывая последние остатки скованности. Было легко. По-настоящему легко. И вот, когда мы уже ставили в духовку последний противень, а Эби мыла посуду, вопрос, который я боялась задавать все эти недели, сам сорвался с губ, подогретый вином и внезапно нахлынувшей откровенностью.

– Эби… ты однажды сказала, что тоже хотела уехать, но осталась. Это из-за Лизы?

Она замерла, её спина на мгновение напряглась. Затем она медленно выключила воду, повернулась ко мне, облокотившись о раковину. Её лицо было серьёзным.

– Да, я узнала, что беременна через месяц после выпускного, – выдохнула она. – Мы с Джоном планировали, что я приеду к нему и поступлю в его колледж в соседнем штате, поселюсь в том же общежитии, что и он. У меня даже были билеты на автобус уже на руках и письмо о поступлении. А потом две полоски, и всё. – она обвела рукой их уютную, наполненную жизнью кухню. – Вместо общежития – этот бывший магазин. Вместо лекций – пелёнки и ночные кормления. Джон бросил все свои планы, устроился на стройку, чтобы нас содержать. Вот и весь секрет моего «выбора». Никакого героизма. Просто жизнь распорядилась иначе.

Она посмотрела на меня, и в её глазах читалась не просьба о жалости, а что-то другое – понимание, что наши судьбы, такие разные, в чём-то оказались похожи. Мы обе были заложницами этого места, каждая по-своему. Она – из-за любви и долга, я – из-за боли и наследия.

И в этот момент в кухню с топотом ворвалась Лиза, нарушив тяжёлое, но необходимое молчание.

– Мама! Тётя Лекси! Уже стемнело! Когда же подарки?

Эби и я обменялись улыбками, в которых была и лёгкая грусть, и огромное облегчение. Ребёнок своим простым, прямым требованием вернул нас в безопасное русло праздника.

– Прямо сейчас, солнышко, прямо сейчас, – засмеялась Эби, вытирая ладонью уголки глаз. – Бери свою коробку из-под ёлки в гостиной. Мы идём!

Лиза с визгом умчалась, а Эби повернулась ко мне.

– Ну что, готова к главному событию вечера?

– Думаю, да, – улыбнулась я, чувствуя, как тяжёлый осадок от нашего разговора понемногу рассеивается, уступая место тёплому, винному веселью.

Мы прошли в гостиную, где под ёлкой уже лежали несколько скромных, но ярко упакованных коробок. Лиза сидела перед ними в позе лотоса, едва сдерживаясь от нетерпения.

– Вот, держи, – Эби протянула мне небольшую, плоскую коробку в серебристой бумаге. – От нас. И не смей говорить, что тебе ничего не нужно.

Я взяла подарок, чувствуя лёгкую неловкость и радость одновременно.

– А это – вам от меня, – сказала я, достав из рюкзака два пакета: один – с мягким пледом, другой, поменьше, с конфетами для Лизы.

– Ух ты! – девочка схватила свой подарок и принялась рвать бумагу с энергией торнадо.

Я развернула свой подарок медленнее, стараясь не порвать красивую упаковку. Под бумагой оказалась рамка для фото, и даже не пустая. В неё было вставлено наше общее школьное фото, то самое, что стояло у меня на полке. Но кто-то – очевидно, Эби – аккуратно вырезала из других снимков наши с ней лица повзрослее и поместила их рядом с нашими шестнадцатилетними улыбками. Получился трогательный коллаж: тогда и сейчас.

– Эби… – я посмотрела на неё, и комок снова подкатил к горлу, но на этот раз от чего-то хорошего. – Это… невероятно. Спасибо.

– Чтобы помнила, что не всё так плохо, – улыбнулась она, уже разворачивая плед. – Ой, Лекс! Это же просто прелесть! – она прижала к себе мягкую ткань. – Джон вечно мёрзнет, вот обрадуется!

В этот момент Лиза наконец, добравшись до конфет, подбежала ко мне и вручила листок бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный ленточкой.

– Это тебе от меня! Я сама нарисовала!

Я развернула его. На рисунке были три кривоватые фигурки… Подпись гласила: «Моя мама, я и моя тётя Лекси». В горле встал ком. Простое, детское признание оказалось сильнее любых слов.

И вот, сидя на полу в гостиной, с рисунком в одной руке и фоторамкой в другой, под смех Эби, пытавшейся закутаться в новый плед, и довольное чавканье Лизы конфетами, я подумала, что, возможно, у семьи бывают самые разные, самые причудливые формы. И эта – несмотря на всю боль, на все несказанные тайны и неопределённое будущее – была одной из самых тёплых, что я когда-либо знала.

– Мама, это же…– Лиза, справившись с огромной коробкой, с торжеством подняла над головой блестящую портативную колонку. Её глаза сияли ярче гирлянд на ёлке. – Теперь у меня будет своя музыка! Настоящая, громкая!

– Осторожно, рыбка, не урони! – засмеялась Эби, но в её смехе я уловила лёгкую нотку грусти. Она посмотрела на меня, пока Лиза возилась с кнопками и её телефоном, пытаясь подключить свою новую игрушку. – Она у нас меломан с пелёнок. Слушает всё подряд и всегда точно попадает в такт, даже в самых сложных ритмах.

Из колонки полились звуки какой-то весёлой детской песенки, и Лиза тут же пустилась в импровизированный танец, отбивая ножками абсолютно точный ритм.

– Лиза, солнышко, оставь свою колонку ненадолго и иди садись за стол! Пора ужинать!

Мы с Эби принялись расставлять на небольшом столике в гостиной всё, что наготовили: салаты в мисках, нарезанное тушеное мясо, тёплые голубцы. Зажгли несколько свечей для атмосферы, хотя главным светом по-прежнему мерцала ёлка. Устроились прямо перед телевизором, где уже шло какое-то новогоднее шоу.

Ужин прошёл в тёплой, немного сонной атмосфере. Лиза, наевшись и утомлённая впечатлениями, начала клевать носом, пристроившись боком к маме. Вино и вкусная еда сделали своё дело: мы с Эби болтали о пустяках, смеялись, и тяжёлые разговоры остались где-то позади.

Без пяти двенадцать я посмотрела на засыпающую Лизу и тихо сказала:

– А у меня для тебя есть ещё один маленький сюрприз.

Девочка мгновенно оживилась, протёрла кулачками глаза.

– Правда? Какой?

Я встала и подошла к своему рюкзаку, достав оттуда заветную пачку с салютами и целую охапку бенгальских огней.

– Чтобы Новый год встретить как положено – нам нужны фейерверки!

Эби захлопала в ладоши, её лицо озарила детская, искренняя радость.

– Боже, Лекси, да ты волшебница! У нас тут лет пять никто салютов не пускал! Лиза, беги одеваться, быстро-быстро! Тёплые штаны и куртка!

Лиза с визгом бросилась в прихожую с колонкой в руках, а Эби крикнула ей вдогонку:

– И только не включай свою детскую музыку! Возьми мой телефон, включи мой плейлист! Он спокойнее, а то твои песенки всех соседей на уши поднимут!

Через пару минут мы уже стояли на пороге. Лиза, похожая на маленького пухлого медвежонка в тёплом комбинезоне, установила колонку на крыльце. Из неё полилась тихая, мелодичная песня группы Say Lou Lou – Beloved, что создавало удивительно тёплую и лиричную атмосферу.

– Готовы? – спросила я, протягивая Лизе бенгальский огонь, а та энергично мне закивала.

Я подхватила несколько самых крупных фейерверков и, выйдя за невысокий забор, аккуратно расставила их в сугробах, как свечи на праздничном торте. Зажигая фитили, я поймала себя на мысли, что делаю это с какой-то почти ритуальной серьёзностью, будто зажигаю огни не только в небе, но и в самой себе.

Пока я возилась, Эби и Лиза уже подожгли свои бенгальские огни. В их руках вспыхнули ослепительные, искрящиеся звёзды, отбрасывая на снег длинные, пляшущие тени. Лиза заворожённо смотрела на потоки искр, стекающие с стальной проволоки, а на лице Эби сияла улыбка, которой я не видела всё это время – беззаботная, по-настоящему счастливая.

Раздался резкий, шипящий звук, и первые три снаряда с воем устремились в чёрное бархатное небо. На мгновение воцарилась тишина, будто мир затаил дыхание. А затем небо взорвалось.

Огненные шары малинового, изумрудного и сапфирового пламени распустились гигантскими хризантемами, осыпая землю дождём из золотой пыли. Вслед за ними взлетели новые, рассыпаясь тысячами мерцающих ивовых ветвей, которые медленно гасли, уступая место новым вспышкам. Каждый взрыв был громовым ударом, от которого содрогалась грудь, но это была благодатная, очищающая гроза.

– Ура-а-а! С Новым годом! – завопила Лиза, и, схватив за руки меня и Эби, принялась вести хоровод во дворе, размахивая своим бенгальским огнём.

– С новым счастьем! – подхватила Эби, её голос звенел в морозном воздухе.

– Пусть сбудутся все мечты! – выдохнула я, чувствуя, как снежный холод щиплет щёки, но сердце распирает тёплая волна радости.

И в этот миг всё замедлилось.

Мы, смеясь, подхватили её безумный хоровод. Холод, тяжёлые разговоры, все тревоги – всё это растворилось в морозном воздухе, сожжённое ослепительным пламенем и искренним, детским восторгом.

В этот миг царила абсолютная гармония. Три фигуры, кружащиеся в свете фейерверков и бенгальских огней на фоне заснеженного дома. А над всем этим, смешиваясь с треском салютов, лилась пленительная, меланхоличная мелодия Say Lou Lou, её эфирный вокал и гипнотический бит создавали почти нереальную атмосферу. Это был миг чистого, ничем не омрачённого счастья – хрупкий, как снежинка, и ослепительный, как взрыв звезды. Казалось, само время остановилось, чтобы подарить нам эту совершенную, сияющую секунду между прошлым и будущим.


***


Стоя лицом к церкви, я смотрел, как её тёмный силуэт возвышается в ночи. Сюда я пришёл за утешением, за тишиной, за напоминанием о своём пути.

Но покоя не находилось.

С конца улицы, от дома Эбигейл, донеслась громкая, но плавная музыка. И смех. Детский, радостный, и… её. Тот самый, редкий и настоящий, который я слышал лишь пару раз и который узнал бы из тысячи. Он громко и чётко выделялся на фоне ночной тишины. Она была там. И одним лишь своим присутствием нарушала привычный порядок вещей, внося в спящий воздух городка непривычную вибрацию жизни.

Я медленно повернулся, подчиняясь необъяснимому импульсу, и пошёл к железным кованым воротам, что отделяли церковный двор от улицы, но не открыл их, а лишь коснулся руками прутьев. Металл был леденящим под пальцами.

И стоял так, застывший между двух миров, думая о ней.

Она сама того не понимая, привезла с собой жизнь. Не ту, что коптится здесь веками, пропитанная затхлостью и покорностью, а другую – яркую, дерзкую, дышащую полной грудью. Она вдохнула её в этот мёртвый городок одним лишь своим присутствием, как вдохнула когда-то в мою, выстроенную из молитв и запретов жизнь.

В небе над их домом снова что-то грохнуло, и ночь расцвела. Искры – алые, золотые, сапфировые – рассыпались по чёрному небу самыми прекрасными и самыми болезненными цветами, какие я когда-либо видел. Такие же искры прожигали меня изнутри каждый раз, когда я позволял себе на неё посмотреть.

Я отвернулся от света и шума, прислонился всем телом к ледяным прутьям ворот и снова устремил взгляд на купол церкви, выпуская изо рта пар. Закрыл глаза, но всё равно видел её перед собой – не такую, как сейчас, смеющуюся в свете фейерверков, а ту, что была тогда. В школьной толпе. Когда она, вся в отчаянии, выполнила то, что от неё требовали. В её глазах, полных стыда и ужаса, я увидел себя – не спасителя, а мучителя. И это был единственный раз, когда она действительно обратила хоть какое-то внимание на меня.

И теперь эта девушка вернулась, чтобы снова перевернуть мой мир с ног на голову. Чтобы смеяться под чужую музыку и зажигать огни в небе, которое я привык видеть лишь в молитвенном смирении.

«Алекса… Может быть, и к лучшему, что ты меня забыла…»

## Глава 13

Спустя пятнадцать минут после наших хороводов и смеха во дворе под салют, Лиза уже спала в своей комнате, убаюканная впечатлениями и утомлённая праздником. Мы же с Эби остались в гостиной, устроившись на диване в мягком свете гирлянд и потрескивающих догорающих свечей. На столе стояла почти допитая бутылка вина и два наполовину наполненных бокала.

– Вот и ещё один год прошёл, – укутавшись в свой новый плед с оленями выдохнула Эбигейл задумчиво, смотря в одну точку.

– Говоришь так, словно он прошёл не очень хорошо, – ответила я, пригубив ещё вина.

Одноклассница не отреагировала, лишь тяжело вздохнула. Я, набравшись смелости от вина, решила спросить:

– Ты сказала, что хочешь уехать. Разговаривала ли ты с Джоном по поводу переезда? Я имею в виду, что делать здесь молодой семье? Да, родилась Лиза, но теперь она не маленький грудной ребёнок. Вы могли бы все вместе переехать куда-нибудь, где могли бы устроить её в хороший детский сад, а сама бы ты смогла подать заявку на поступление в университет и продолжить учиться.

Ответа я не получила. Вместо этого Эби поднялась, вылила остатки вина в свой бокал и молча ушла на кухню. Через минуту она вернулась с такой же бутылкой, но полной.

– Это наша единственная тема для… ну, не для скандалов, Джон не кричит, – начала она, наливая себе вина почти до краёв. – Но для тяжёлого, холодного молчания, которое может длиться днями.

– Он против переезда?

– Он говорит, что здесь его работа. Что здесь все наши родные и вот так вот бросать и уезжать на новое место глупо. Что в большом городе он будет никем, а здесь он свой, здесь его ценят. – Эби пожала плечами, и в этом жесте была вся её безысходность. – Он говорит: «Мы справляемся. У нас есть всё необходимое». А я смотрю на Лизу и думаю: «Нет, Джон. У неё нет самого главного – счастливого будущего нашей дочери».

Она сделала большой глоток, а затем полностью повернулась ко мне корпусом.

– Ты видела? – она кивнула в сторону портативной колонки. – У Лизы талант. Настоящий. А я просто наблюдаю, как он увядает здесь. В нашем городе, да и в соседних, нет ничего – ни музыкальной школы, ни нормальных педагогов. Ближайшие кружки – за два часа езды, и те просто для галочки.

Она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, будто она несла на плечах все годы их застоя.

– Я иногда смотрю на неё и думаю… у неё могло бы быть интересное и захватывающее будущее. Она могла бы играть на скрипке или фортепиано, или даже танцевать. А вместо этого… – Эби замолчала, давая мне понять всё остальное. Вместо этого – посредственный садик, ужасная школа и та же самая улица, с которой мы когда-то мечтали сбежать.

– А если попробовать поговорить снова? – осторожно предложила я. – Может, привести конкретные примеры? Показать программы школ в том же Балтиморе…

Эби горько усмехнулась.

– Ты думаешь, я не пробовала? Я показывала и рейтинги школ, и расписания кружков. Он просто отмалчивается, а через день приносит Лизе новую игрушку – как бы говоря: «Смотри, как я её люблю, чего тебе ещё надо?»

Я молчала, давая ей выговориться. Это была не жалость к себе – это было горькое сожаление матери, которая видит потенциал своего ребёнка, но бессильна его реализовать.

– Он не понимает, – прошептала Эби, сжимая крепко бокал. – Или не хочет понимать. Для него «нормально» – это крыша над головой и еда на столе. Всё остальное он считает капризами.

Она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза.

– Иногда мне кажется, я сойду с ума от этой тихой войны. Каждый день просыпаюсь с мыслью: «А что если мы рискнём? Что ждет меня там в новой жизни? Какой она будет?» Но…он как скала. Неподвижная, надежная, душащая скала. Я его люблю. Я люблю этого упрямого идиота. Но иногда эта любовь чувствуется как самая дорогая тюрьма в мире.

Она тяжело вздохнула, пока я подбирала слова, а затем тихо сказала:

– Вот бы мне быть такой же сильной, как ты. Чтобы собрать вещи и просто уехать…

– Я не сильная, Эби, – покачала головой я. – Я просто быстро бегала. В прямом и переносном смысле.

Атмосфера стала тяжёлой, но вино делало своё дело – я почувствовала, как меня разморило и потянуло в сон.

– Оставайся сегодня здесь, – попросила Эби, поднимаясь и смотря на меня с мольбой в глазах. – Диванчик не роскошный, но спать можно. – она показала рукой на то место, где мы сидели.

– Спасибо, Эбс… – сказала я, помогая убирать посуду со стола.

– Мне бывает одиноко, когда я остаюсь без Джона, – поделилась она, ставя тарелки в раковину. – Подруг здесь почти не осталось – все разъехались. Изредка заезжает его младшая сестра из университета… – Эби улыбнулась. – Но она, конечно, не ты. Мне кажется, ближе тебя у меня никого никогда и не было.

– А мне не кажется, – ответила я. – Я это точно знаю.

Мы обменялись улыбками, но через мгновение её улыбка растаяла, сменившись грустью. Эби опустила глаза, её пальцы нервно провели по краю столешницы.

– Что же я буду делать, когда ты уедешь? – прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Я почувствовала, как снова сжимается горло. Вино больше не помогало.

– Мне здесь нечего делать, Эби, – сказала я мягко, но твёрдо. – Я здесь лишняя. Этот город… он меня душит. Каждый угол, каждое здание напоминает о том, кем я была и от чего бежала, – я посмотрела в окно на тёмную улицу. – Здесь нет ничего и никого для меня.

Эби молча кивнула, понимая каждое слово.

– Как только закончатся праздники, – продолжила я, – найду риелтора, выставлю дом на продажу и вернусь в Айову. Там у меня осталась моя съемная квартира, пусть и не самая лучшая, но в ней намного проще дышать.

– Я понимаю, – выдохнула Эби, и в её голосе была не обида, а горькая покорность. – Просто… жаль. Казалось, ненадолго, но ко мне вернулась часть самой себя, – она смахнула непрошеную слезу. – Но я рада за тебя. Правда. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой.

Мы стояли в тишине кухни, и это молчание было нашим прощанием – преждевременным, но необходимым. Обе знали, что некоторые двери, однажды закрывшись, уже не откроются снова.

На следующее утро я проснулась с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. Эби, уже бодрая и хлопочущая на кухне, не отпускала меня домой, пока я не проглочу хотя бы яичницу и тост.

Пока она суетилась, готовясь к приезду Шерил, младшей сестры Джона, я чувствовала себя лишней. Вчерашний разговор висел между нами невысказанным грузом. Эти душевные излияния под вино всегда кажутся такими правильными ночью и такими неловкими утром.

– Обязательно приходи, – сказала Эби, завязывая фартук. —Шерил ненадолго, всего на несколько дней.

Я кивнула, натянула куртку и вышла на холодный утренний зимний воздух. Мороз сразу обжёг лицо, но это было кстати – помогло протрезветь и собраться с мыслями.

По дороге домой в голове прокручивался вчерашний вечер. Признания Эби о её запертой жизни и её слова: «Что же я буду делать, когда ты уедешь?»

Чёрт. Я чувствовала, как между нами возникает крепкая дружеская связь. Та самая, из-за которой больно будет уезжать. Я начинала привязываться. А привязанности – это роскошь, которую я не могла себе позволить.

«Как только праздники закончатся, – твёрдо пообещала я себе, ускоряя шаг, – первым же делом найду риелтора. Надо уезжать, пока не стало ещё тяжелее. Пока эти распахнутые двери и искренние улыбки не заставили забыть, почему я сбежала отсюда».

Но они не дадут мне забыть….

Мой дом уже виднелся в конце улицы. Серый, неухоженный, но всё ещё пока мой. Я подняла глаза, чтобы бросить на него привычный взгляд, и вдруг замерла.

Сначала мозг отказался обрабатывать то, что видят глаза. Потребовалась пара секунд, чтобы картинка сложилась воедино.

Два окна на фасаде, выходящие на дорогу, были разбиты. Не просто с трещинами, а именно разбиты. Тёмные дыры зияли на месте стёкол, и из них торчали острые, безобразные осколки, а шторы колыхались на ветру. Место, в котором была поменяна дверь и которое должно было стать для меня безопасным, снова вселяло страх. Сначала дверь, теперь окна. Он решил зайти с другой стороны. На снегу под окнами темнели следы – чьи-то ботинки. Кто-то стоял там. Кто-то намеренно это сделал.

Я замерла на месте, не в силах пошевелиться. Вчерашнее вино, тёплый завтрак, мысли о скором отъезде – всё это разом улетучилось, оставив после себя только леденящий ужас и горькое, знакомое чувство. Чувство, что от своего прошлого не убежишь. Оно всегда найдёт тебя и напомнит о себе вот таким вот – жестоким и безмолвным способом.

И я знала, что только один человек мог сделать это. Шон. Это был его почерк. Грубый, примитивный, рассчитанный на запугивание. Он не оставит меня в покое, как и говорил, и я снова готова была пасть в отчаянье и, забрав свои вещи, если они остались ещё в доме, загрузить всё в свою машину, которая спала в гараже Джона, и уехать отсюда сейчас же.

Но вместо этого я глубоко дышу, стараясь успокоиться, и принимаю самое логичное в тот момент решение. Я просто иду дальше, мимо своего жилища к соседнему дому. Дому миссис Хиггинс. Может, она что-то видела? Или слышала? Без доказательств я не могла даже мысленно обвинить Шона. Без свидетелей я была просто истеричкой, которая сама разбила окна в разгар новогоднего празднования и теперь ищет виноватого.

Я постучала в дверь, чувствуя, как дрожь пробирается сквозь куртку. Та открылась не сразу, лишь с третьего звонка. Сначала щёлкнул замок, потом она приоткрылась на цепочке, и в щели показалось недовольное лицо соседки.

– Миссис Хиггинс, доброе утро, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Простите, что побеспокоила. Вы случайно не видели сегодня ночью или утром кого-то подозрительного возле моего дома? Или не слышали звука бьющихся стёкол?

Та прищурилась, её взгляд стал колючим и недобрым.

– Слышать? – фыркнула она. – Ты что, издеваешься? Да как тут можно что-то услышать, когда вы ночью небо сотрясали своими салютами! Взрывы да хлопки! Решила былое вспомнить, да? – скрипя зубами, спросила она.

Не успела я и рта открыть, как соседка продолжила:

– Я знаю, что это ты, даже не отнекивайся! Только вы со своим отцом и сотрясали тут всё, когда он ещё был жив. Яблочко от яблони, видно, недалеко падает.

– Да это я, не спорю, но речь сейчас не об этом. В моём доме разбиты окна, и я пришла, чтобы…

Та взмахнула своей тонкой жилистой рукой и принялась закрывать дверь.

– Ничего я не видела и ничего не слышала, благодаря тебе! – на этой ноте она хлопнула дверью перед моим носом. Последнее, что я услышала, был её ворчливый голос из-за двери: – Вот же приехала…

Супер. Отличное напоминание того, что здесь никто, абсолютно никто мне не рад. Повернувшись, я медленно побрела обратно к своему дому, к тёмным глазницам разбитых окон. Они смотрели на меня теперь с немым укором, словно говоря: «Добро пожаловать домой, Алекса. Ты никуда не уедешь».

Остановившись, я ещё раз осмотрела свой дом. Теперь мне было страшно даже заходить в него, поэтому я опустилась на верхнюю заснеженную ступеньку крыльца и села, закрыв лицо ладонями.

Я так устала. Каждый день – это борьба с прошлым, которое не отпускает. С этим местом, которое высасывает все соки. С людьми, которые смотрят осуждающе или с жалостью. Даже с самой собой – с воспоминаниями, которые всплывают, как трупы из глубин.

Я просто хочу тишины в своей голове. Хочу, чтобы эти голоса – матери, Шона, всех тех, кто осуждает, – просто замолчали. Хочу перестать чувствовать эту вечную вину. Вину за то, что уехала. За то, что не смогла спасти мать. За то, что я жива, а их нет. За то, что вообще родилась на свет.

Дав себе слабину, я позволила стечь одной слезинке, а мысли понеслись вдаль, в тёплые воспоминания об Айове, о тихой квартире, где никто не ждёт от меня силы. Но в эту хрупкую реальность врезался тихий, но твёрдый голос, произнёсший моё имя.

– Алекса?

Я вздрогнула и резко подняла голову. На дорожке, напротив моего дома, стоял пастор. Кажется, он шёл в церковь. Я быстро, почти грубо, вытерла ладонями слёзы и поднялась с холодных ступеней, стараясь придать лицу хоть какое-то подобие спокойствия.

– Здравствуйте, – произнесла я, а он, повернувшись, медленно побрёл ко мне навстречу.

– Всё хорошо? – его спокойный, глубокий взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, а затем медленно перешёл на фасад дома, задерживаясь на тёмных провалах разбитых окон, на свежих царапинах на косяке двери. Он всё видел. И он всё понял.

– Я… – начала я, но не знала даже, что ему сказать.

– В участке сейчас пусто, все дома, и даже дежурный. Мне очень жаль, Алекса, твой дом… – он сказал это, тяжело вздохнув, и новая волна отчаяния накатила на меня.

Я хотела снова разреветься, но держалась из последних сил, лишь отвернула от него свой взгляд, делая вид, что рассматриваю дом.

– Всё случается не просто так, – начал он задумчивым и философским голосом. – Видимо, на то воля Божья, что наши пути снова пересеклись, – я смотрела на него с непониманием. – Скажи мне, тебе есть куда пойти?

В памяти всплыл лишь один человек, чьи двери дома были для меня открыты. Но, вспомнив вчерашний разговор, я поняла, что сегодня к Эби приедет сестра Джона, а их маленький домик, пусть и вместит несколько человек, но добавит неудобства другим его жителям. Получается, мне некуда идти. Есть ещё вариант переночевать в машине, но его я не озвучила пастору.

Когда он подошёл ещё ближе, то медленно покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, печальная улыбка.

– Позволь мне помочь тебе, как тогда, когда ты появилась в нужный момент и помогла не только мне, но и нуждающимся.

Я попыталась что-то промолвить, сказать, что всё в порядке, что я справлюсь, но слова застряли в горле. Он жестом, не допускающим возражений, указал на разбитые окна.

– Попрошу рабочих, которые занимаются ремонтом в церкви, их заменить. Тут всего-то два окна, дело недолгое. Но только придется подождать несколько дней, им надо отдохнуть и побыть с семьями, всё-таки праздники. А тебе… тебе сейчас не место здесь, в этом холодном и небезопасном доме. Поживи у нас, пока не наведут порядок.

Жить у них несколько дней? В одном доме с Тэйтом? Мысль ударила с такой силой, что я чуть не отшатнулась. После того дня, после того неловкого, поздравления с Рождеством, он буквально убежал от меня. Его сдержанность, его быстрый уход – всё кричало о том, что он хочет дистанции. А теперь я буду жить под одной с ним крышей и встречаться с ним за завтраком?

Пастор, видя моё замешательство, добавил мягко:

– Ты не помешаешь.

Мысль о том, чтобы стать обузой для человека, который ясно дал понять, что не хочет моего присутствия, была тягостной.

– Я не могу, – выдохнула я, и голос мой дрогнул от нахлынувшей жалости к себе и к нему. – Это слишком… Я не хочу создавать неудобств. Ваш сын… – я запнулась, не в силах подобрать слова, чтобы объяснить всю глубину нашего молчаливого непонимания. – Мы с ним не особо ладим. Он не будет рад.

Я посмотрела на пастора, ожидая, что он согласится, отпустит меня. Но в его глазах не было ни капли сомнения.

– Он поймёт, – сказал пастор, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. – Тэйт может казаться замкнутым, отстраненным, но в нём нет ни капли жестокости. Он не оставит человека в беде. Особенно того, кто однажды ему помог.

Он помолчал, давая мне осознать его слова, а затем его взгляд снова стал практичным и решительным.

– Давай я зайду с тобой, – предложил он, сделав шаг к крыльцу. – В доме небезопасно после всего случившегося.

Его предложение было таким простым и естественным, что у меня не возникло и тени сопротивления. Просто кивнув, я развернулась и повела его в свой холодный, разгромленный дом. Переступив порог, я замерла, впервые за сегодня осознавая весь масштаб разрушения при дневном свете. Стекло хрустело под ногами, ветер гулял по комнатам, завывая в разбитых окнах. Было стыдно за этот хаос.

– Извините, – тихо сказала я, но пастор лишь покачал головой.

– Тебе не за что извиняться, Алекса. Собирай вещи. Я подожду здесь.

Я кивнула и побрела наверх, в свою комнату, чувствуя его спокойное присутствие где-то внизу. Оно, странным образом, не давило, а наоборот – придавало сил. Словно кто-то наконец взял на себя часть этой неподъёмной тяжести, пусть даже просто стоя в дверях и охраняя моё одиночество.

Поднимаясь по скрипучей лестнице с рюкзаком в руке, я отметила про себя странную вещь: рядом с пастором, так же, как и рядом с Тэйтом, на душе становилось непривычно, почти неестественно тихо. Видимо, это и есть та самая благодать, о которой все говорят. Они действительно были ближе к Богу, если могли так усмирять внутренний шторм.

Я брала с собой самое необходимое – джинсы, свитера, белье. Рука сама потянулась к тому самому тёмно-синему платью матери, в котором я тогда была в церкви. Вряд ли я смогу расхаживать по чужому дому в своих коротких шортах и майках. Надо же хоть немного соответствовать. Это платье никого не смутит.

Оказавшись внизу, я мгновенно оценила обстановку. На первый взгляд, ничего не пропало. Ноутбук, который я спрятала под подушку дивана, лежал на месте. Его я тоже сунула в рюкзак, прихватила зубную щётку и средства личной гигиены из ванной, забрала папку с документами и деньги. Шон, видимо, решил просто припугнуть. Думал, я дома, хотел услышать мои крики отчаяния. Грабёж в его планы не входил, и я почти с облегчением выдохнула.

Но потом мой взгляд упал на тумбочку у разбитого окна, и сердце вдруг замерло. На ней лежала пустая открытая коробочка, а цепочки с крестиком в ней не было. И вдруг стало очень неприятно. Хоть я и не собиралась его носить, но это был его подарок.

«Зачем?» – пронеслось в голове с бессильной яростью. Зачем ему понадобилась эта безделушка? Я представила его грязные пальцы, сжимающие тонкое серебро, и меня затрясло от ненависти. Я готова была броситься на него прямо здесь и сейчас, будь он рядом, вцепиться ногтями в лицо, выцарапать глаза – лишь бы вернуть крошечный кусочек металла, который минуту назад ничего для меня не значил. Это моё, а он просто взял и украл мою вещь. Не деньги, не технику, а эту маленькую, никому не нужную вещицу. Как будто хотел забрать последнее, что связывало меня с чем-то светлым.

Я сглотнула ком обиды, резко отвернулась и направилась к выходу, где ждал пастор. Моё бегство из этого дома теперь отягощала ещё одна рана – крошечная, но невыносимо болезненная. Жаль было не украшение. Жаль было то, что оно символизировало. И то, что я осознала его ценность слишком поздно.

## Глава 14

Я шла за пастором по заснеженному узкому тротуару, не видя ничего, кроме его спины, и то и дело поправляя лямку рюкзака, которая сползала, словно хотела выскользнуть и убежать так же сильно, как и я. Вот уж не думала, что по приезду сюда не просто каким-то образом окажусь в доме пастора по каким-то делам или вопросам, а с вещами войду в его дом и останусь там ночевать не на одну ночь. Ирония судьбы была настолько горькой и явной, что мне захотелось остановиться и закричать. Или рассмеяться. Я уже не понимала, что уместнее.

Дом пастора я, конечно, знала и видела, ведь весь наш городок можно было обойти за полчаса, и его невозможно было не заметить. Он стоял на соседней улице, неброский, но основательный. Двухэтажный, выкрашенный в скромный бежевый цвет, с тёмно-зелёной крышей и аккуратным крыльцом. Этот дом выглядел как жилище добропорядочного, но небогатого человека – никакого пафоса, только уют и спокойствие. И то самое витражное окно – не на фасаде, а сбоку, на втором этаже, вероятно, в какой-то из комнат или даже на лестничной площадке. Небольшое, полуовальное, собранное из разноцветных стёкол в необычный узор, напоминающий то ли цветок, то ли солнце. В солнечные дни оно, наверное, отбрасывало на пол яркие и красивые блики. Именно в этот дом мне теперь предстояло войти. Стать незваным гостем и нарушителем спокойствия для этих людей. Особенно для Тэйта.

Пастор шёл впереди, его спина была прямой, а шаг – размеренным. Тишина между нами стояла с того самого момента, как мы покинули мой участок. Нужно было её чем-то заполнить, сказать хоть что-то, помимо бесконечных «спасибо», которые я уже произнесла. Абсурдная мысль попала в мою голову и даже вызвала усмешку.

Мы уже почти подошли к калитке его дома, когда я, набравшись духу, проговорила, стараясь, чтобы голос звучал хоть чуточку легче:

– Знаете, я очень вам благодарна, но даже имени вашего не знаю… это как-то… не по-божески, что ли… – я попыталась вставить в голос шутливую нотку, но получилось сдавленно и неестественно.

Пастор обернулся и на мгновение улыбнулся – тепло и по-отечески.

– Вовсе нет. Это по-человечески. Меня зовут Илайя. Илайя Колфилд. – он отворил калитку, пропуская меня вперёд. – А это наш дом. Проходи, Алекса. Теперь это и твой дом на ближайшие дни.

Ступив на участок, каждый мой шаг давался мне тяжело, и по мере приближения к дому я всё отчаяннее хотела повернуться и, сказав, что всё это ошибка, убежать к Эби, согласная на сон на коврике в прихожей. Но ощущение и чувство того, что позади стоит человек, который, кажется, видел меня насквозь, не давали мне это сделать. Поэтому, ступив на крыльцо, я принялась переминаться с ноги на ногу, ожидая, когда пастор первый зайдет в дом, а затем пригласит меня.

Илайя не заставил себя ждать. Он достал ключи, вставил один из них в замочную скважину, с мягким щелчком толкнул дверь.

– Проходи, – сказал он, отступая в сторону и пропуская меня вперед.

В нос сразу же ударил теплый, уютный запах – чего-то сладкого, пекущегося. Я сделала робкий шаг внутрь, чувствуя себя незваным призраком в этом святилище спокойствия. И в этот момент сверху раздался голос, от которого у меня похолодела спина:

– Отец, ты забыл что-то?

Затем – быстрые, легкие шаги по ступенькам. Я застыла, не в силах пошевелиться, подняв взгляд на лестницу. И тут появился он.

Не в строгой рубашке или традиционной церковной одежде, а в обычном черном трико и простой белой футболке, которая подчеркивала его худощавую фигуру. Его рыжие волосы были взъерошены, словно он только что проснулся или провел рукой по ним в задумчивости, на его лице застыло оживленное, почти беззаботное выражение. Но когда его взгляд упал на меня, оно сразу же сменилось на абсолютное изумление. Тэйт замер на последней ступеньке, его рука сжала перила, а зеленые широко распахнутые глаза смотрели на меня с немым вопросом, в котором читались и шок, и легкая паника.

Воздух в прихожей словно наэлектризовался. Илайя, казалось, не заметил напряженной тишины. Он спокойно закрыл дверь и, снимая пальто, произнес своим ровным, глубоким голосом:

– Тэйт, ты как раз вовремя. У Алексы случилась небольшая беда. Кто-то разбил окна в ее доме, ей некуда сейчас идти, поэтому она поживет у нас, пока их не починят.

Лицо Тэйта стало совершенно бесстрастным, каменным. Только легкое подёргивание мышцы в щеке выдавало бурю внутри. Он медленно перевел взгляд с меня на отца, но ничего не сказал.

В этот момент из глубины первого этажа, из-за угла, появилась женщина. Невысокая, круглолицая, с седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. На ней был клетчатый фартук, и она об него вытирала испачканные в муке руки. Увидев меня, женщина мягко улыбнулась, отчего ее добрые, лучистые глаза прищурились.

– Илайя, дорогой, у нас гостья?

– Марта, – обратился к ней пастор, и в его голосе впервые прозвучали нежные нотки. – Это Алекса. Помнишь, я рассказывал? Ей нужна наша помощь.

Затем он повернулся ко мне.

– Алекса, это моя жена, Марта. Держит на себе весь дом и нас, двух бестолковых мужчин.

Марта подошла ближе, ее взгляд был полон неподдельного участия.

– Ах, девочка моя, – протянула она, а затем аккуратно, чтобы не запачкать меня мукой, обняла. – Ещё раз прими мои соболезнования.

Я молча кивнула, не встречаясь с ней взглядом, опустив глаза на уровень ее шеи и замечая небольшой гладкий золотой крестик, который словно смотрел на меня, безмолвно и оценивающе.

Единственной мыслью, не выходившей у меня из головы последние несколько минут, был вопрос: как я вообще здесь оказалась?

Марта, тем временем, с грустной, но доброй улыбкой продолжила:

– У нас есть свободная комната внизу, оставайся сколько нужно. Здесь ты в безопасности.

Я стояла, чувствуя, как горит лицо под пристальным, ничего не выражающим взглядом Тэйта и теплым, материнским – Марты. Я была между молотом и наковальней. Между ледяным молчанием сына и теплым, безоговорочным принятием его родителей. И это противостояние было несоизмеримо сильнее, чем все разбитые стёкла.

– Проходи, не стой на пороге, ты и так, наверное, замерзла, – мягко сказала Марта и, кивнув мужу, направилась обратно на кухню.

Илайя же повернулся к сыну.

– Тэйт! – он посмотрел на него, и тот наконец словно очнулся. – Проводи нашу гостью в свободную комнату, покажи ей там все, а затем одевайся, нужно забить окна, чтобы никто ничего не украл, а после мне нужна твоя помощь в церкви, – произнес он не в приказе, а с мягкой просьбой, и, кивнув мне, последовал за женой.

Я осталась стоять на месте, наблюдая, как на лице парня словно в калейдоскопе сменяются эмоции, искажая привычные черты. Было видно, что он не знает, как себя вести и как со мной заговорить. Сделав над собой усилие, он надел маску легкой, почти благодатной улыбки, спустился с последней ступеньки и подошел ко мне.

– Здравствуй, Алекса, – произнес он как можно теплее, даже не подозревая, что хоть губы и дарят мне подобие приветствия, в его глазах скрывается то самое, что он не сможет спрятать. То самое, что было видно с первой секунды, как наши взгляды встретились. Ему было неприятно меня видеть. Больно и тягостно. И я не понимала почему.

– Пойдем, я покажу тебе комнату, – его голос звучал ровно, но безжизненно, как заученная молитва.

Я покорно поплелась за ним через прихожую. Он остановился у двери справа от лестницы – это была моя комната на ближайшие несколько дней, зажатая между лестничным пролётом и кухней. Толкнув створку, он зашел в неё. В маленькую комнатку, которая явно долгое время служила не по назначению.

Пахло пылью и одиночеством. У стены стояла узкая деревянная кровать с потертым покрывалом. Напротив – скромный шкаф с глухой дверцей. Но больше всего внимание привлекал письменный стол у окна: он был буквально завален хламом. Сломанный настольный светильник, стопки старых газет, коробки с какими-то гвоздями, несколько потрепанных книг в клеенчатых переплетах. Хоть это и было похоже на склад ненужных вещей, нежели на комнату, но даже здесь было намного теплее и уютнее, чем в собственном доме.

Тэйт, увидев это, сжал губы, а его плечи напряглись. Неловкость стала почти осязаемой, словно в комнате появился третий, незримый человек.

– Сейчас… я всё уберу… – пробормотал он, нервно шагнув к столу и принялся спешно сгребать вещи в кучу, освобождая хоть какое-то пространство. Его движения были резкими, скомканными. Он старался не смотреть на меня, сосредоточившись на бесполезном наведении порядка в этом хаосе, лишь бы избежать разговора.

Я стояла на пороге, сжимая лямку своего рюкзака, и чувствовала, как стыд и вина разъедают меня изнутри.

– Мне жаль, – тихо вырвалось у меня.

Он застыл с пыльной стопкой газет в руках и медленно повернулся ко мне. Его лицо было вопросительным.

– Правда жаль, – продолжила я, – что доставляю тебе неудобство – вот так вот врываясь в твой дом.

Тэйт опустил глаза, положил газеты обратно на стол и тяжело вздохнул. Когда он снова поднял на меня взгляд, в его зеленых глазах не было ни гнева, ни тепла. Лишь усталое, отстраненное принятие.

– Не извиняйся, – его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. – Значит, так угодно Богу.

Он произнес это не как утешение, а как констатацию неоспоримого, но безрадостного факта. Это был долг. Обязанность. Но не желание.

– Комната твоя, – он мотнул головой в сторону кровати. – Туалет и ванная – чуть правее. Если что, мама на кухне.

И, не сказав больше ни слова, он боком прошел мимо меня в коридор, оставив одну посреди комнаты, которая пахла забвением, с горечью его слов в ушах и тяжелым осознанием: я была для него не гостьей, а испытанием, посланным свыше.

Закрыв за собой дверь, я с силой рухнула на кровать, отчего пружины жалобно взвизгнули. Я сидела, уставившись в противоположную стену, и чувствовала себя ребенком, который прячется в своей комнате, пока в гостиной родители сидят с гостями. Сквозь тонкие стены доносился приглушенный гул голосов – Илайи и Марты на кухне. Их тихий, спокойный быт был мне чужероден, он давил своим благополучием.

Я понимала, что не смогу постоянно отсиживаться здесь, как мышь в норке. Было невыносимо неудобно вот так, сломя голову, ворваться в чужую жизнь и бесплатно пользоваться их гостеприимством, ничего не предлагая взамен. Поэтому, глубоко вздохнув, я открыла дверь и вышла в коридор, надеясь, что смогу быть чем-то полезна.

Дом внутри был таким же, каким казался снаружи – скромным, но ухоженным. Стены были окрашены в теплый песочный цвет, на блестящем, чисто вымытом полу лежал простой ковер в полоску. Воздух пах не только выпечкой, но и какими-то сушеными травами. Здесь не было ничего лишнего, каждая вещь знала свое место, создавая ощущение небогатого, но незыблемого порядка. Это был дом, где жила вера – не показная и громкая, а тихая, повседневная, встроенная в саму суть жизни.

Я медленно прошла по коридору, следуя за ароматом свежего теста и ягод, и остановилась в дверях кухни.

Марта сидела за большим, стоящим в центре кухни деревянным столом, засыпанным мукой. Перед ней лежало блюдо, уже уставленное ровными рядами пирожков, а ее ловкие, привыкшие к работе руки лепили новые, проворно защипывая края. Она что-то тихо напевала себе под нос.

Сделав еще один шаг, я прочистила горло.

– Вам помочь? – спросила я, зная, что мой опыт работы с тестом ограничивался попытками разморозить готовое слоеное из супермаркета.

Марта подняла на меня взгляд, и ее лицо озарилось той же тёплой, безотказной улыбкой.

– Ах, деточка, не стоит пачкать руки. Я почти закончила.

– Пожалуйста, – настаивала я, чувствуя, как краснею. – Мне неловко сидеть без дела.

Она внимательно посмотрела на меня, и ее взгляд смягчился, словно она прочитала во мне все – и стыд, и отчаяние, и потребность быть полезной.

– Ну, если ты настаиваешь… – она кивнула на свободный стул рядом с собой. – Садись. Можешь помочь мне лепить. Видишь, как я делаю? Главное – хорошо защипнуть края, чтобы начинка не вытекла.

Я осторожно села, чувствуя, как мука тут же покрывает мои джинсы. Взяла в руки круглую лепешку теста, мягкую и податливую, и попыталась повторить ее плавные, уверенные движения. Мои пирожки получались кривыми и неказистыми рядом с ее аккуратными, будто нарисованными, солнышками.

– Ничего, с первого раза у всех так выходит, – успокоила она меня, словно угадав мои мысли. И после небольшой паузы мягко спросила: – Как ты себя чувствуешь? Сильно испугалась?

Ее вопрос был не праздным любопытством, а искренним участием. И в этой простой, наполненной мукой и теплом кухне, под ее добрым взглядом, я впервые за этот день почувствовала, что лед внутри меня понемногу начинает таять.

Я сосредоточилась на своем уродливом пирожке, стараясь тщательнее защипнуть края.

– Не то чтобы испугалась… – начала я медленно, подбирая слова. – Это было больше похоже на бессилие. Понимаете, когда ты что-то отвоевал, потратил силы, нервы, поставил новую дверь, чтобы чувствовать себя в безопасности, а тебе просто напоминают, что ты ничего не контролируешь.

Я положила готовый пирожок на противень, и он неуклюже перекатился на бок.

– А еще стыдно вот так вот врываться к вам со своими проблемами.

Марта покачала головой, ее руки не прекращали лепить.

– Стыдиться помощи – вот что глупо, милая. Мы все в какие-то моменты нуждаемся в поддержке. Даже Илайя, – она понизила голос, словно делясь секретом. – Бывают дни, когда он возвращается из церкви молчаливый и уставший до глубины души. И я просто ставлю перед ним чашку горячего чая. Это моя маленькая помощь. А сегодня моя помощь – это дать тебе крышу над головой и накормить, а твоя помощь, – она кивнула на мой кривой пирожок, – это скрасить мне этот обыденный процесс. Видишь, как все просто?

Её слова прозвучали настолько естественно и без пафоса, что мне на мгновение стало легче.

– Вы всегда всё так принимаете? Как данность? – не удержалась я.

Марта задумалась, смахивая тыльной стороной ладони прядь волос со лба.

– Не всегда. Молодость – она вся из бунта и сомнений. Но с годами понимаешь, что некоторые вещи действительно посланы свыше. Не для наказания, а для чего-то другого. Может, для того, чтобы ты встретила нужного человека. Или научилась чему-то. Или просто отдохнула, – она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась бездонная мудрость. – Позволь себе просто побыть здесь, Алекса. Не гостьей, не должницей. Просто человеком, который зашел перевести дух.

Она протянула мне еще один кружок теста.

– Вот, попробуй еще. Главное – не спешить. С тестом, как и в жизни, спешка только мешает.

Я взяла новый комок, и на этот раз мои движения были чуть более уверенными. Мы молча лепили еще несколько минут, и это молчание было удивительно комфортным. Оно не давило, а, наоборот, лечило. И в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и мягким шлепком теста о стол, я впервые за долгое время почувствовала не призрачное спокойствие бегства, а что-то похожее на настоящий, теплый, хрупкий мир.

## Глава 15

Время пролетело с той неуловимой скоростью, которая свойственна лишь редким, по-настоящему мирным моментам. Сама от себя не ожидая, я провела почти весь день бок о бок с Мартой. Мы не только слепили целую гору пирожков, но и приготовили сытную запеканку, пили чай с вишневым вареньем, а после, воодушевленная тихой энергией напарницы, я попросила помочь мне разобрать тот самый стол в моей комнате. Теперь вместо пыльного хлама на нем покоился мой ноутбук, а несколько книг, любезно одолженных Мартой из домашней библиотеки, лежали рядом, обещая отвлечь мысли.

Это чувство было до боли знакомым, словно мне снова четырнадцать, и моя мать – та, заботливая версия, что существовала лишь в моих мечтах, – учит меня своим семейным рецептам, непринужденно болтая со мной на кухне. Марта оказалась удивительной женщиной: не просто доброй, но рассудительной и проницательной. С ней хотелось говорить бесконечно, и в её присутствии мои собственные раны, казалось, понемногу затягивались.

Но ближе к шести уже сформировавшийся уклад дня дал маленькую трещину. Входная дверь отворилась, пропуская внутрь поток холодного вечернего воздуха и мужские голоса Илайи и Тэйта.

В тот момент я была в своей комнате. Привычное тепло и непринужденность мгновенно испарились, уступив место знакомому напряжению перед предстоящим ужином, на котором нам всем предстояло оказаться рядом друг с другом на кухне. Я нервно пригладила ладонями волосы и затянула их в низкий, строгий хвост, чтобы они не мешали и не выдали моего смятения. На мне снова было то самое темно-синее платье матери – щит, за которым я пыталась спрятать свою настоящую, неуместную здесь сущность.

Со стороны мы, наверное, выглядели бы как образцовая семья: отец-пастор, мать-хозяйка, двое детей. Вот только Тэйт не был моим братом. А я не была, как они, набожной, не искала в каждом жесте, поступке или случайности божественного провидения. Я была хаосом, ворвавшимся в их упорядоченный мир. Хаосом, который они по своему долгу и доброте душевной пытались усмирить под сенью своей крыши.

– Милая, выходи к нам ужинать! – донесся с кухни певучий голос Марты.

Я сделала глубокий вдох, в последний раз разгладила ладонями воображаемые складки на платье и, выдохнув вместе с воздухом остатки решимости, вышла из комнаты.

Кухня встретила меня теплом и аппетитными запахами. Илайя уже сидел во главе стола, сняв сутану и оставшись в простой темной рубашке. Его взгляд скользнул по мне, задержался на платье на мгновение, а затем он удовлетворенно кивнул – жест, в котором читалось молчаливое одобрение и моего вида, и того, что я сделала над собой усилие, чтобы вписаться. Он устало улыбнулся мне, кивком приглашая занять место. Тэйт стоял у раковины, мыл руки. Когда я зашла на кухню, он обернулся на шум, и наши взгляды встретились на секунду – ровно настолько, чтобы я успела поймать в нем все ту же смесь сдержанности и неловкости, прежде чем он отвел глаза.

– Садись, Алекса, – сказал Илайя, указывая на стул слева от себя. – Марта решила сегодня нас побаловать. А ты, я слышал, внесла свой вклад.

Я молча кивнула, опускаясь на стул. Стол ломился от еды: дымящаяся запеканка, тарелка с румяными пирожками, салат. Идиллическая картина, в которой я чувствовала себя актрисой, играющей не свою роль.

Марта поставила на стол большую кастрюлю с супом и уселась напротив мужа.

– Ну, что ж, – начала Илайя, и все автоматически склонили головы для молитвы. Я последовала их примеру, уставившись на узор на скатерти, чувствуя, как горит лицо.

– Господи, благослови эту пищу, которую мы сейчас примем, и руки, что ее приготовили. А также благослови нас и нашего гостя. Аминь.

– Аминь, – тихо прозвучало хором.

Сидящий напротив меня Тэйт взял свою тарелку и принялся накладывать еду, тщательно избегая моего взгляда. Тишина за столом, прежде уютная с Мартой, теперь стала густой и тягучей, как кисель. Она бы так и тянулась, пока её первым не прервал Илайя. Он отпил глоток воды и, поставив стакан на место, перевел взгляд с Марты на меня.

– Ну, рассказывайте, как прошел ваш день? – спросил он. – Пока мы с Тэйтом старые балки в церкви укрепляли, вы тут, я вижу, не скучали.

Марта сразу же оживилась, её лицо озарила тёплая, гордая улыбка.

– О, у нас был замечательный день! – воскликнула она, словно только и ждала этого вопроса. – Ты не поверишь, какой помощницей оказалась Алекса. Половину пирожков приготовила она – и, между прочим, к концу они у неё получались ничуть не хуже моих! И запеканку она тоже помогала мне готовить.

Она повернулась ко мне, и её взгляд был полон неподдельного одобрения.

– Способная ты у меня ученица, схватываешь все на лету. И руки золотые, видно сразу.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска. Эта простая, искренняя похвала грела сильнее, чем любая лесть в моей «прошлой» жизни. Я потупила взгляд, смущенно ковыряя вилкой запеканку.

– Это все Марта. Она терпеливо объясняла.

– Скромничать не нужно, – мягко, но твердо возразил Илайя. Его губы тронула легкая, одобрительная улыбка. – Хорошо, когда в доме есть умелые руки. И не только для готовки. Привести в порядок чужой хаос – это тоже дар.

Донесся тихий, едва слышный стук, когда Тэйт поставил свой стакан. Он не сказал ни слова, его взгляд был прикован к его собственной тарелке, но я поймала легкое движение его брови – едва заметное, но выразительное. Было ли это удивление? Недоверие? Или просто попытка абстрагироваться от разговора, в котором он не хотел участвовать?

Неожиданно тишину на кухне прорезал настойчивый звонок в дверь. Марта встрепенулась, с виноватым видом посмотрев на чайник.

– Ах, это, наверное, миссис Хопкинс! – воскликнула она, поспешно вставая. – Она обещала занести мне рецепт своего клюквенного пирога, а я совсем забыла, что она зайдёт, и чайник даже не включила.

Она начала подниматься с места, но я была быстрее.

– Я всё сделаю, – сказала я, чувствуя внезапное облегчение от возможности сделать что-то простое и полезное.

Марта бросила на меня благодарный взгляд и вышла в прихожую. Илайя, наблюдавший за этой суетой, снова уважительно кивнул мне, а затем взгляд его пробежал между мной и его сыном, застывшим над своей тарелкой. Пастор, видимо, счёл, что наступил подходящий момент, чтобы хоть как-то растопить лёд между нами.

– Знаете, – начал Илайя задумчиво, обращаясь ко мне, но явно включая в разговор и Тэйта, – я всё думаю, как такое возможно. Вы жили на соседних улицах одного небольшого города. Учились в одной школе, пусть и с разницей в пару лет. Но Тэйт, – он повернулся к сыну, – ты, кажется, никогда и не упоминал об Алексе. Неужели ваши пути совсем не пересекались?

Тэйт медленно поднял голову, но, не глядя ни на отца, ни на меня, уставился куда-то в пространство между нами.

– Я помню Алексу, – произнёс он тихо, и его голос прозвучал неожиданно хрипло. Он сгладил комок в горле, и его пальцы непроизвольно сжали край стола. – Мы просто не общались. В школе все ходили компаниями. У каждого был свой круг.

– Жаль, – искренне заметил Илайя, качая головой. – Мир тесен, а люди умудряются строить в нём такие высокие заборы.

– Отец, если моя помощь не нужна, я пойду к себе почитаю, – произнёс Тэйт с твёрдой, почти резкой намеренностью уйти, нарушив мягкую интонацию отца. В его позе читалось напряжение, которое ему уже было сложно скрывать.

– Иди, сын мой, – тихо кивнул Илайя, и в его глазах мелькнула тень озадаченной грусти.

В этот момент, словно поставив точку в их диалоге, щелкнул электрический чайник, возвестив, что вода вскипела. Тэйт поднялся так стремительно, что стул скрипнул, протестуя. Он не смотрел ни на кого, и его уход был таким же безмолвным и окончательным, как захлопнувшаяся дверь.

Лицо Илайи стало задумчивым. Я понимала, что он хочет спросить, в чём дело, ведь поведение Тэйта было откровенно неестественным, слишком резким и, видимо, не соответствующим его обычной, сдержанной манере. Но я не была готова к этому разговору, а даже если бы и была, то сама не знала, что с ним происходит.

Я молча встала, подошла к столу и, стараясь, чтобы руки не дрожали, заварила чай. Поставив перед пастором полную, ароматную кружку, я тихо сказала:

– Если вы позволите, я тоже пойду к себе.

Он тяжело, но с пониманием выдохнул.

– Конечно, дитя моё, отдыхай. И спасибо за ужин, – он попытался улыбнуться, но в его улыбке было больше заботы, чем радости.

Я ответила ему кивком, слишком быстрым и нервным, и поспешила скрыться за дверью своей комнаты, как преступник, бегущий с места преступления. Когда та закрылась, я во второй раз за этот вечер с тяжестью рухнула на кровать и выдохнула, выпуская из лёгких весь воздух, словно пытаясь выдохнуть вместе с ним и гнетущее чувство чужеродности. Я была здесь лишней. И если даже один человек под этой крышей реагировал на моё присутствие так, словно я была источником физической боли, значит, мне здесь не были рады по-настоящему.

Мысль о том, чтобы собрать вещи и пойти к Эби, просить у неё ночлег, была навязчивой и соблазнительной. Лучше уж быть в тесноте, с минимальным комфортом, но зато с тем, кто искренне не против твоей компании, чем лежать в этой чистой, но чужой комнате, с камнем на душе и с пониманием, что где-то прямо над твоей головой тебя, возможно, тихо ненавидят.

Я свернулась на кровати калачиком, как раненое животное, ищущее утешения в позе эмбриона. Глаза мои беспомощно блуждали по комнате, цепляясь за детали в полумраке, пока не остановились на тёмном силуэте прямо над дверью. Там, в самом центре стены, висел увесистый крест из серебристого металла.

«Если Ты есть, должна же быть причина?» – мысленно обращалась я к распятию. – «Хоть какая-то награда за все эти падения? Или всё это – плата за мои грехи?»

Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но у меня не получалось.

«Никакой награды не было. Ни одной за все двадцать три года. Ни одного лучика, который бы озарил этот беспросветный мрак и сказал: «Вот, держи, оно того стоило». Значит, всё это зря, и значит, всё это не имеет никакого смысла».

Последней мыслью перед тем, как темнота окончательно поглотила меня, было леденящее душу осознание: если я была не нужна даже собственной матери, то вряд ли в этом мире найдется человек, который будет во мне нуждаться.

На следующее утро я проснулась с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем. В доме царила тишина, и, спустившись на кухню, я застала там одну лишь Марту.

– Доброе утро, деточка, – она встретила меня своей неизменной теплой улыбкой. – Илайя и Тэйт уже ушли, в церкви сегодня много работы.

Услышав это, с моих плеч словно гора упала. Я кивнула, села за стол и молча выпила предложенную ею кружку чая. Мысль, выношенная за ночь, окрепла и превратилась в решение. Я не могла больше оставаться здесь. Не могла быть тем камнем, что нарушает спокойное течение их жизни и вызывает такую болезненную реакцию у их сына.

– Спасибо за все, Марта, – сказала я, поднимаясь. – Вы были невероятно добры ко мне.

– Куда это ты собралась? – ее улыбка мгновенно сменилась настороженностью.

– Я пойду к Эбигейл, не хочу вас больше стеснять.

Не дав ей времени возразить, я быстро вернулась в комнату, сгребла свои немногочисленные вещи в рюкзак и через пару минут уже стояла в прихожей, застегивая куртку.

Марта, увидев меня полностью собравшейся, ахнула.

– Алекса, что ты? Останься, прошу тебя! – в ее голосе впервые прозвучала настоящая тревога. Она подошла ближе и схватила меня за рукав, словно боялась, что я вот-вот испарюсь. – По радио передавали, сегодня мороз минус тридцать! Ты замерзнешь, пока дойдешь!

Ее слова обрушились на меня, холодные и неоспоримые, как сама погода за окном. Я посмотрела на заледеневшее стекло, за которым мир казался вымершим и безжалостным. Но мысль о возвращении в ту комнату, под тяжелый взгляд распятия и давящее молчание Тэйта, была невыносимее любого мороза.

Решение было твердым. Я не могла остаться.

– Спасибо вам за все, Марта, – сказала я, и голос мой прозвучал чужим и плоским. Я аккуратно высвободила рукав из ее пальцев. – Но я не могу.

Не дав ей опомниться, я резко дернула входную дверь на себя и вышла на крыльцо. Ледяной воздух ударил в лицо, словно пощечина. Пар густыми клубами вырывался изо рта. Я сделала первый шаг, затем второй, не оглядываясь на захлопнувшуюся за мной дверь.

Холод обжигал кожу, а в пальцах рук, сжимавших лямки рюкзака, тут же начало колоть тысячами крошечных иголок. Я шла, ускоряя шаг, стараясь дышать ровно и неглубоко, чтобы не обжечь легкие. Казалось, сам воздух замерзал, превращаясь в осколки стекла.

Проходя мимо своего дома, я украдкой посмотрела на него. Темные глазницы разбитых окон теперь были заколочены. Я прошла мимо, не останавливаясь, чувствуя, как мороз сковывает лицо, превращая его в безжизненную маску. Но внутри пылала единственная мысль, согревающая лучше любой печки: «Дойти. Просто дойти до Эби».

Через несколько минут я была уже на ее пороге. На душе стало спокойнее, словно я наконец-то достигла спасительного берега после долгого плавания в ледяной воде. Я собралась с духом и нажала на звонок, замирая в ожидании, представляя, как сейчас дверь распахнется и на пороге появится удивленная, но несомненно радушная Эби.

Но дверь не открылась.

«Не услышала», – попыталась я убедить себя и снова прикоснулась к кнопке, теперь задержав палец до последней ноты звонка. И снова – лишь тишина в ответ.

Минута растянулась в вечность. Я прильнула к окошку, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в глубине дома, но занавески были плотно задёрнуты, и внутри царила непроглядная тьма.

«Нет, не может быть», – отказывалось верить сознание. Я достала телефон ледяными, почти ничего не чувствующими пальцами, с трудом набрала номер Эби и приложила телефон к уху.

В ответ раздались короткие гудки, а затем механический голос сообщил, что абонент недоступен. Я набрала снова. И ещё раз. Результат был тот же. Выключен. Эби не было дома. Возможно, она уехала с Лизой по делам, к врачу, в соседний город за продуктами или сейчас она со своей семьей. Неважно. Важен был лишь один единственный факт: мне некуда было идти.

Я медленно развернулась и спустилась с крыльца. Мороз стал ощущаться сильнее. Я остановилась посреди заснеженной улицы, не в силах сделать ни шагу ни в одну из сторон. Дом Колфилдов с его давящим молчанием? Мой собственный, с разбитыми окнами? Или же…

«Подожду немного. Может, она скоро вернется». Чтобы согреться, я побрела по соседним улицам, бесцельно кружа по спящему городу. Я вспомнила, что ключи от гаража, где стояла «Импала», остались в доме Эби. Даже эта последняя возможность укрыться от стужи была для меня недоступна.

Холод проникал под одежду, превращая тело в одну сплошную ноющую боль. Пальцы онемели настолько, что я с трудом шевелила ими. Дрожь становилась неконтролируемой. Спастись можно было только в помещении. Единственным местом, которое могло быть открыто, был тот самый, один из двух универмагов в нашем городке.

Добравшись до него, я с облегчением толкнула стеклянную дверь. Теплый, спертый воздух, пахнущий дешевым освежителем и пылью, ударил в лицо. Я направилась к единственному источнику тепла – старому кофейному автомату в углу, с трудом доставая из кармана смятые купюры. Автомат с грохотом выдал картонный стаканчик с мутной коричневой жидкостью, которая пахла жжеными зернами и тоской. Но это был кипяток. Я прижала стаканчик к лицу, закрыв глаза, позволяя жалкому теплу хоть на секунду отогреть кожу.

И в этот момент, сквозь гул в ушах, я услышала знакомый, пропитанный ядовитой насмешкой голос. Он прозвучал прямо у меня за спиной, откуда я меньше всего ожидала.

– Ну надо же, какая встреча! Наша беглянка решила согреться.

## Глава 16

Я медленно, словно в кошмаре, обернулась. Из-за стеллажа с консервами появился Шон. На нем была та же потрепанная косуха, а на лице – кривая, торжествующая ухмылка. Его глаза, холодные и колючие, с нескрываемым удовольствием скользнули по моему лицу, по дрожащим рукам, сжимавшим стаканчик с кофе.

– Что, Лекси-Лекси, негде приткнуться? – он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к холодному корпусу автомата. – Слышал, тебя пастор приютил. Но, видимо, и там ты оказалась лишней. Или, может, сам святой сынок тебя выгнал?

Шон всё знал, ведь сам приложил к этому руку, и теперь он наслаждался моим унижением.

Я попыталась оттолкнуть его свободной рукой, но она была слабой и одеревеневшей от холода. Это лишь раззадорило его. Он выхватил стаканчик с кофе и швырнул его на пол, а затем уперся руками в автомат по бокам от меня, запирая в клетке из собственного тела.

– Ты разбил окна в моем доме, – прошипела я, пытаясь вложить в голос хоть каплю угрозы, но получалась лишь горькая констатация факта. – Ты понимаешь, что тебе это просто так с рук так не сойдет?

Он громко рассмеялся, и этот звук был противнее скрежета металла по стеклу.

– А что ты сделаешь, принцесса? Пойдешь в полицию? – он склонил голову набок, изображая наигранное любопытство. – Ну давай. Я там уже как свой. Старый Барни сейчас дрыхнет в своем кресле, а дежурный будет смотреть на тебя, как на истеричку. Кому нужны твои разбитые окна? Всегда же всем было плевать на ваши семейные драки и крики. Да и где, скажи мне, доказательства?

Он был прав, и от этого становилось еще страшнее. Я была никем в этом городе, а он – своим парнем.

– Ты не только стекла разбил, – выдохнула я, ненавидя дрожь в своем голосе. – Ты совершил кражу.

Его брови поползли вверх с преувеличенным интересом.

– Вот как? И что же я украл у нашей бедной беглянки? Последние гроши?

– Серебряную цепочку с крестиком.

Шон задумался на секунду, а потом лицо его озарила широкая, мерзкая ухмылка.

– А-а-а, эту безделушку… – он протяжно произнёс, и его глаза блеснули хищным огоньком. – Доказательства, Лекси… Где твои доказательства? Ты думаешь, кто-то поверит твоему слову против моего? Скажу, что это ты её мне сама когда-то подарила в благодарность за тепло и кров, а потом передумала.

Он приблизился вплотную. Я попыталась крикнуть, но звук застрял в горле. Шон грубо прижал меня к холодному корпусу автомата, вышибая из лёгких остаток воздуха. Мои глаза в панике метнулись по залу в поисках спасения, но кроме несовершеннолетнего прыщавого парня на кассе, который с испугом смотрел на нас, в магазине никого не было.

– Мисс, у вас… у вас всё в порядке? – дрогнувшим голосом спросил паренёк, сделав неуверенный шаг из-за прилавка.

Шон резко обернулся к нему, не отпуская меня.

– Не лезь не в своё дело, щенок! – рявкнул он так громко, что парень вздрогнул и отшатнулся. – У нас всё хорошо. Мы старые друзья.

Испуганный взгляд юного кассира встретился с моим, полным безмолвной мольбы, но он был всего лишь мальчишкой. Под тяжёлым, угрожающим взглядом Шона он ссутулился и, бормоча что-то невнятное, поспешно спрятался за прилавок, стараясь стать невидимым.

Помощи ждать было неоткуда.

– Тебе снова холодно, – констатировал он, и его голос стал низким, интимным, но от того ещё более тошнотворным. – Дрожишь вся, бедная девочка. Мне аж жалко тебя. Знаешь, моё предложение со времен старшей школы всё ещё в силе. И теперь я даже готов предложить тебе не тот старый сарай, а целый дом, так как живу один. И там гораздо теплее, чем на улице.

Он наклонился к самому моему уху, и его горячее, липкое дыхание обожгло кожу.

– Я могу тебя согреть, Лекси, гораздо лучше, чем этот дерьмовый кофе. Помнишь, как это было? Ты дрожишь от холода, а я тебя грею своими объятиями. Ничего не изменилось. Ты всё так же нуждаешься во мне, как и тогда. Просто признай это. И все эти мучения закончатся.

Я пыталась вырваться, дернувшись назад, но он лишь сильнее впился пальцами в мои руки, словно стальными тисками. Попытка ударить его ногой по голени обернулась ничем – он легко уклонился, перехватив мою ногу своим коленом, прижав меня к холодному корпусу автомата ещё неумолимее. Боль, острая и унизительная, пронзила запястья. Воздух перехватило, в глазах помутнело, а к горлу подступил комок слёз – не от боли, а от полного, животного отчаяния. В голове, яснее любого крика, пронеслась горькая, ядовитая мысль:

««Вот Он Ваш Бог. Не видит, не слышит, не помогает. Так в кого вы верите? В пустоту? В собственное бессилие?»

И из этой пустоты, из этого отчаяния рождалась злость. Жгучая, слепая, дающая последние силы. Я подняла на него взгляд, залитый слезами, но полный ненависти, и сквозь стиснутые зубы сдавленно прошипела:

– Я никогда не буду твоей. Никогда!

Шон не разозлился. Напротив, он заливисто, от всей груди рассмеялся. Его пальцы сильнее сжали мои запястья, а его губы, шершавые и холодные, коснулись моего уха.

– А куда ты денешься? – он фыркнул и жестом показал на заснеженную улицу за окном. – На улице ад, твой дом – развалюха, а твоей подружки рядом нет, чтобы снова спасти тебя. Теперь ты совсем одна. И знаешь, что я тебе скажу? – он выдохнул, и запах перегара, табака и чего-то кислого снова окутал меня. – Мне это безумно нравится. Нравится видеть, как ты, такая вся независимая и гордая, мечешься по городу, как затравленная крыса. Ведь я же тебе говорил – ты никуда от меня не денешься.

После этих слов он с силой, грубо и властно, накрыл мои губы своими. Я зажмурилась, яростно вертя головой из стороны в сторону, но это не помогало – его губы, влажные и жесткие, лишь заскользили по моим щекам, подбородку, оставляя мерзкие, липкие следы горькой слюны и запаха табака.

«Бога нет, – стучало в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. – Его не может быть. Потому что, если бы Он был, если бы Он хотя бы слышал, Он бы не позволил этому случиться. Он бы послал молнию, землетрясение, хоть что-то! Он бы не оставил меня одну в этом аду, отданную на растерзание этому чудовищу. Он бы… Он бы просто что-то сделал!»

И в этот самый миг, словно в ответ на мою отчаянную, беззвучную мысль, надрывно и резко прозвенел колокольчик на входной двери. Шон застыл, его тело напряглось. Его губы оторвались от моей кожи, но руки все еще сковывали мои запястья, словно кандалы. Мы оба, затаив дыхание, уставились на вход.

В дверном проеме, окутанный зимним светом, стоял Тэйт. Его лицо, всегда такое спокойное, было искажено шоком. Глаза, широко распахнутые, впивались в нас, не веря увиденному, перебегая с моего искаженного ужасом и отвращением лица на Шона, прижавшего меня к автомату, на его руки, впившиеся в мои. В его взгляде было ошеломляющее, почти физическое потрясение, будто он увидел нечто настолько чудовищное, что его мозг отказывался это обрабатывать.

Этой секунды замешательства Шона хватило. Собрав всю оставшуюся силу, я с диким, отчаянным рывком вырвала свои запястья из его ослабевшей хватки и, не думая, не глядя, ринулась не к выходу, а к единственному, кто хоть как-то мог стать щитом – к Тэйту. Я встала чуть позади него, стараясь спрятаться за его спину. Разумом я понимала, что у худощавого парня не было ни малейших шансов против грубой силы Шона, но инстинкт искал хоть какую-то защиту, хоть иллюзию безопасности в этом аду.

Тэйт, увидев, как я встала у него за спиной, резко повернул голову. Его взгляд, все еще полый от шока, встретился с моим. И в этот миг в его зеленых глазах, вместо отстраненности, вспыхнуло что-то острое и живое – зарождающийся гнев. Он видел мой испуг, мое унижение, и это, казалось, на мгновение перевесило его собственную растерянность.

Шон тем временем оправился. Он не бросился вдогонку, а лишь медленно выпрямился, поправил куртку и расстегнул ее, демонстрируя расслабленную, уверенную позу. Его ухмылка вернулась, но теперь в ней читалась новая, ядовитая нота – насмешка над новым участником сцены.

– Ну вот, – протянул он, его голос гулко разносился по пустому магазину. – А я думал мы тут одни с грешницей. А нет, явился и спаситель. А где же, интересно, отец и святой дух? Или вы тут по отдельности теперь ходите?

Он сделал несколько неспешных шагов в нашу сторону, его глаза с наслаждением впивались в Тэйта, но тот не отвечал на его слова. Он даже не смотрел на Шона. Его взгляд был все еще прикован ко мне, и в его глазах бушевала буря – не та, тихая и отстраненная, что я видела раньше, а живая, жгучая, полная какого-то нового, незнакомого огня. Он повернулся ко мне всем телом, осторожно, но твердо положил руку мне на спину, между лопаток.

– Пойдем отсюда, – сказал он низким, напряженным голосом, не обращая внимания на Шона.

Он не тянул меня, а лишь мягко направлял, прикрывая своим телом. Я, всё ещё дрожа, позволила ему вести себя, не в силах оторвать взгляд от его профиля, от сжатой челюсти и от того, как напряглись желваки на его щеках.

Шон фыркнул, наблюдая, как мы движемся прочь от универмага.

– А я уж думал, мы только начали, – проронил он с притворным сожалением, но в его голосе звенела злорадная уверенность. – Жаль. Но ничего, Лекси, я подожду. Сама ещё приползёшь ко мне, когда в очередной раз поймёшь, что тебе некуда идти и некому тебя принять, ты вспомнишь, что у Шона всегда есть для тебя местечко.

Его ядовитые слова повисли в морозном воздухе. Тэйт не обернулся. Он неожиданно для меня крепко взял меня за руку и, ускоряя шаг, потянул за собой. Раньше я бы удивилась и, возможно, отметила, что его рука, несмотря на лютый мороз, была очень тёплой и крепкой. Но сейчас я просто бежала за ним, с гудевшей головой от обрывков фраз Шона.

Когда вдали показались знакомые дома нашей улицы, Тэйт вдруг резко затормозил, как будто только сейчас осознав, куда и с кем он бежит. Он остановился, отпустил мою руку и, тяжело дыша, повернулся ко мне. Его щёки горели румянцем от мороза и быстрой ходьбы, и на этом розовом фоне его веснушки казались рассыпанным золотым песком, почти утопая в краске. Его лицо было бледным, а глаза, обычно такие ясные, теперь были полны бури – стыда, гнева и чего-то ещё, чего я не могла понять. Взгляд, блуждающий по мне, вдруг остановился на моём рюкзаке.

– Ты… – его голос сорвался, и он сгладил комок в горле, – Планировала уйти?

Я ничего не ответила, лишь отвернулась и посмотрела в сторону, где находился дом Эби. Возможно, она уже дома.

– Почему? – выдохнул парень, все еще не отводя от меня взгляда, и этот единственный слог прозвучал как стон, полный недоумения и горькой обиды.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Он ждал и, видимо, совсем не понимал, что именно из-за его поведения я и ушла. Раз уж мы снова разговариваем, то самое время задать вопрос в лоб.

– Что я тебе сделала? – спросила я, заметив, что этому вопросу Тэйт ни капли не удивился. – Я же вижу, как ты смотришь на меня каждый раз. Вижу, как тебе неловко, как ты избегаешь меня. Как будто мое присутствие оскверняет твой дом, твой мир, но я не понимаю почему.

Он слушал, не двигаясь, и выражение его лица медленно менялось от обиды к чему-то более сложному и растерянному.

– Ты думаешь, что я… – он начал и запнулся, подбирая слова. – Ты думаешь, я хочу, чтобы ты ушла?

– А разве нет? – голос мой снова дрогнул.

Тэйт закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, с силами. Когда он снова открыл их, в них была лишь усталость и та самая, знакомая уже боль.

– Нет, – его голос был тихим, но твердым. – Пойдем домой, Алекса. Ты вся дрожишь.

Его слова прозвучали не как приказ, а как тихая и спокойная просьба. И часть меня, измотанная страхом и холодом, отчаянно захотела последовать за этим спокойствием, позволить ему вести себя. Но я покачала головой, борясь с этим инстинктом…

– Нет. Я подожду Эби. Она скоро должна вернуться.

Тэйт вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облако в ледяном воздухе. Он посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало еще больнее.

– Эбигейл уехала, Алекса. Я видел их днем – она, Лиза и Шерил. Они собирались к её родителям в соседний город. Они не вернутся сегодня.

Его слова обрушились на меня с новой силой. Последний призрачный шанс на спасение рассыпался в прах. Теперь я действительно была в тупике.

Тэйт наблюдал за мной, и его собственное напряжение, казалось, начало таять под тяжестью моего горя. Он провел рукой по лицу, сметая иней с ресниц.

– Пожалуйста, – сказал он мягко, и это слово прозвучало как мольба. – Пойдем домой. Ты замерзла. Меньше всего я хочу, чтобы ты из-за меня заболела. А об остальном… мы говорим позже, сначала нужно согреть тебя.

Я не сказала ни слова, лишь кивнула, сдаваясь, потому что идти мне было больше некуда. И потому что я надеялась, что наша недосказанность в дальнейшем решится. Мороз и правда был таким лютым, что я снова перестала чувствовать пальцы рук, а ноги начали трястись. Сначала Тэйт просто шел рядом, но через несколько шагов его рука осторожно коснулась ремня моего рюкзака, который я то и дело поправляла на плече.

– Позволь, – тихо сказал он, и я безропотно позволила ему снять его с моих плеч.

Мы шли молча всю дорогу. Не знаю, мы молчали потому, что он видел не самое приятное зрелище в своей жизни, или потому что у нас действительно не было общих тем для разговора. Каждый думал о своем, и, судя по напряженному профилю, на который я украдкой смотрела, мысли Тэйта были далеко не радужными. Я могла бы спросить о чем-нибудь из вежливости, чтобы разрядить обстановку, но мне казалось, я не имела права лезть в его голову. Возможно, он думал так же: любой другой на его месте уже расспрашивал бы о случившемся, но не Тэйт. Он не задал ни единого вопроса, ведя себя так, словно ничего и не произошло, словно мы просто случайно встретились у магазина. А может, ему просто было все равно.

Когда мы вошли в прихожую его дома, Марта подняла на нас встревоженный взгляд и тут же вскрикнула, увидев мое состояние.

– Господи, дитя мое! Да ты вся синяя! – запричитала она, тут же бросившись ко мне. Ее теплые руки принялись помогать мне стягивать промерзшую куртку, движения были быстрыми и полными беспокойства. – Тэйт, что случилось? Где ты ее нашел?

Тэйт молча поставил мой рюкзак у двери. Его лицо было невозмутимым.

– В универмаге, – коротко ответил он. – Пожалуйста, позаботься о ней. Я должен вернуться в церковь к отцу.

Он мельком взглянул на меня, и на его губах на мгновение дрогнуло что-то, напоминающее попытку улыбки, но получилось скорее гримаса сдержанной вежливости. Прежде чем я успела что-то сказать, он уже развернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Марта, цокая языком, повела меня на кухню, усадила за стол и тут же принялась хлопотать у плиты, доставая какие-то травки и чашки.

– Как же ты могла быть такой беспечной, Алекса? – ее голос звучал не с упреком, а с материнской тревогой. – На улице лютый мороз, а ты одна бродишь по городу! Можно же было подождать здесь…

Я сидела, сжимая в ладонях теплую кружку, которую она мне вручила, и слушала ее мягкую, но настойчивую отчитку. И вдруг меня пронзила острая, горькая мысль: моя родная мать никогда бы так не забеспокоилась. Ей было бы плевать, замерзла ли я, заболела ли, брожу ли одна по ночным улицам. Ее волновали только ее собственные демоны, а я была лишь фоном для ее драм. А здесь, в этом чужом доме, почти незнакомая женщина переживала обо мне больше, чем та, что родила. От этой мысли в горле встал ком, и я потупила взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Извините, – тихо проговорила я, глядя на травянистую жидкость в кружке. – Я доставляю вам столько хлопот.

Марта лишь взмахнула рукой, отмахиваясь от моих извинений.

– Какие хлопоты, милая? Сиди, грейся. Сейчас я тебе в тазик горячей водички налью, ноги хорошенько попарим. Столько времени на морозе… это же верная простуда.

Она не слушала возражений, и поэтому вскоре я уже сидела, опустив ноги в таз с обжигающе горячей водой, в которую Марта щедро капнула чего-то хвойного и добавила горсть сушеных трав. Пряный, смолистый аромат поднимался вместе с паром, наполняя кухню. Он пах лесом, здоровьем и каким-то незнакомым мне, но таким прочным уютом. От этого запаха и обжигающего тепла по телу разливалось блаженное, дремотное тепло, заставляя забыться, хоть и ненадолго.

Мы просидели с ней на кухне еще несколько часов. Марта болтала о разном – о соседях, о планах на сад весной, о новых рецептах, – и я лишь кивала, чувствуя, как стресс начинает медленно отпускать. Но глубоко внутри все ныло – и тело, и душа.

Ближе к вечеру, когда за окном начало темнеть, а до возвращения Илайи и Тэйта оставалось немного, силы окончательно оставили меня.

– Марта, вы не против, если я пойду прилягу? – спросила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

– Конечно, деточка, конечно! Иди, отдохни.

Я побрела в свою комнату, едва волоча ноги. Прикрыв дверь, я рухнула на кровать, и на меня сразу нахлынули воспоминания: горячее, липкое дыхание Шона, его губы, шершавые и холодные, скользящие по моей коже. Этот мерзкий, горький привкус табака и чего-то чужого, отвратительного. Грязный. И я тоже чувствовала себя грязной. Его прикосновения будто пропитали меня насквозь, оставили невидимые, липкие следы, от которых хотелось избавиться любым способом: выскоблить кожу, вымыться с мылом, стереть это ощущение, этот запах, который, казалось, все еще витал вокруг.

Я резко поднялась с кровати, срывая с себя одежду. Взяв свою скромную пижаму, я почти бегом направилась в ванную, запирая за собой дверь на ключ – инстинктивный жест, рожденный страхом, что кто-то может войти.

Под струями почти обжигающе горячей воды я стояла долго, закрыв глаза. Затем взяла мыло и начала тереть. Руки, запястья, где остались следы его пальцев, шею, щеки и особенно губы. Их я терла с таким ожесточением, что кожа загорелась и заныла, но ощущение этой грязи, этого насильственного прикосновения, не исчезало. Оно было не снаружи, а внутри, въелось в саму память. Я терла и терла, пока тело не стало красным и чувствительным, а после вернулась в свою комнату и упала на кровать, натянув одеяло до подбородка.

Я поймала себя на мысли: единственное прикосновение, которое не вызывало у меня отвращения, которое, напротив, я хотела бы запомнить, – это тепло руки Тэйта на моей спине, когда он вел меня домой. Оно было бережным, сильным и… чистым. Совершенно чистым. И на немного, но все-таки мне стало легче. Взгляд снова упал на тяжелый крест над дверью, и вдруг я подумала…

Это было странно…

Я мысленно вернулась к тому отчаянному, беззвучному крику в универмаге, и именно в этот момент раздался звон колокольчика на двери, и появился он. Мой рыжий ангел. Словно в ответ на крик в пустоту та вдруг отозвалась. Впервые за долгие годы я что-то отчаянно, по-настоящему попросила и впервые – получила. Возможно, это была просто случайность, совпадение, но щемящее чувство, что что-то все-таки услышало мой внутренний вопль, не отпускало.

В коридоре послышались приглушенные шаги, тихие голоса – Илайя и Тэйт вернулись из церкви. Мне не хотелось никого видеть и слышать. Мир снаружи с его вопросами, взглядами и молчаливым осуждением был невыносим.

Я поднялась, отыскала в рюкзаке наушники и, вернувшись на кровать, подключила их к телефону. Динамики ожили бархатными, чуть меланхоличными аккордами гитары трека Messages From Her – Sabrina Claudio, создавая уютную, интимную атмосферу. А тихий, нежный, проникающий прямо в душу голос девушки был словно шепот на ушко. Он обволакивал, как теплое одеяло, убаюкивая боль и тревогу.

Я снова рухнула на подушку, закрыв глаза, позволив музыке унести меня как можно дальше. Слова и мелодия сливались в один успокаивающий поток, смывая остатки дневного кошмара. Где-то на середине трека, когда нежный вокал закружился в причудливых гармониях, сознание наконец сдалось, и я провалилась в глубокий, целительный сон. Но даже музыка и этот светлый, чистый дом не смогли укрыть меня от кошмара, который пробивался благодаря Шону и его присутствию сегодня.

– Твой черед, – бросил он с бездушной прямотой, кивнув на лежащую на асфальте коробочку, предназначавшуюся для меня.

Я стиснула зубы, сглотнула слёзы вместе с горечью и вырвалась из его хватки. Ноги едва держали. Шон смачно шлёпнул меня по заднице. Ободряюще. По-хозяйски. Меня снова передёрнуло.

Толпа вокруг замкнулась, словно капкан. Они переглядывались, хихикали, кто-то что-то шептал – но я слышала только, как пульсирует кровь в ушах и бешено стучит сердце. Я наклонилась и дрожащими пальцами подняла немного смятую голубую коробочку, а затем пошла к тому, кого они превратили в ничто.

Я чувствовала, как по моему горлу поднимается новый ком – не из слёз, а из ужаса, отвращения и боли. Хотелось закричать. Исчезнуть. Стать невидимой.

"Просто не смотреть… Сделать, как велят… И всё это наконец прекратится…"

– Садись! – приказал Шон, смотря на все происходящее с наслаждением. Он знал. Он всегда знал, что у меня нет выбора. Но ему нравилось напоминать мне о моём месте. О том, что я должна быть «благодарна» его милостивому снисхождению.

На подкашивающихся ногах я подошла к неподвижному телу, туда где мое место было изначально. Опустилась на колени на холодный асфальт и сразу же закрыла глаза, пытаясь спрятаться в темноте.

– Приступай! – голос Шона прозвучал прямо над ухом. – И открой глаза. Я хочу, чтобы ты видела это.

– Пожалуйста… – выдохнула я, не открывая век.

– АЛЕКСА! – он рявкнул так, что всё внутри меня сжалось от животного страха. Веки послушно распахнулись сами, против моей воли.

Он подошел, взял меня за волосы, которые были собраны в высокий хвост, и, смотря на меня сверху, дернул его так, что мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Давай, детка, – более нежно произнес он, но его цепкие пальцы причиняли боль, натягивая волосы сильнее. – Ты же не хочешь поменяться местами, – после этого он отпустил меня и отошел чуть назад.

А за спиной раздался звериный крик:

– Лей!

Я вздрогнула.

Кто-то потирал ладони в предвкушении. Кто-то смачно щёлкал пальцами. И вот уже все подхватили этот мерзкий, ритмичный хор:

– Лей! Лей! Лей! Лей!

Это не были человеческие голоса. Это был вой стаи, в которой не осталось ничего человеческого. И они ждали, когда я, уполномоченная этой извращённой властью Шона, поставлю последнюю точку в этом ритуале унижения.

Сквозь пелену слёз, делающую мир расплывчатым и нереальным, я подняла взгляд на безликую фигуру передо мной – и… проснулась.


***


Я долго не мог уснуть. Перед глазами стоял один и тот же образ: ее глаза, широко распахнутые, полные бездонного страха и такой беззащитной беспомощности, что сжималось сердце. Эти глаза будут преследовать меня еще долго.

И еще Шон. Гадкое, противное чувство ненависти, знакомое еще со школьных лет, подступало к горлу. Я всегда его ненавидел – за его наглую ухмылку, за грубые шутки, за то, как он смотрел на девчонок, будто они его собственность, и за то, что он сделал. Я знал, что они когда-то встречались, но чтобы сейчас… Хотя то, что я увидел, было не похоже на отношения. Это было похоже на насилие. От одной этой мысли становилось тошно.

Мне было физически неприятно. И страшно. Страшно за нее. Мама сказала, что Алекса очень устала и ушла в комнату, не дождавшись ужина. Но я-то знал, что дело не в усталости. Скорее, в стрессе. Или в стыде? Передо мной? Бред. Я никогда для нее ничего не значил, она меня даже никогда не замечала в школе, так с чего бы сейчас ей об этом переживать?

Дом давно затих, погрузившись в сон. Казалось, заснул весь мир, кроме меня. Я тихо спустился на кухню. Стакан воды вряд ли помог бы уснуть, но я цеплялся за эту надежду. Проходя мимо ее комнаты, я заметил, что дверь приоткрыта. В голове сразу же возникла неприличная мысль – заглянуть, но я быстро подавил ее, не дав росткам прорасти.

Это было странно…

Стоять на кухне и знать, что Алекса спит здесь, всего в двух шагах от меня, в моём доме. Мог ли я когда-нибудь представить такое? Нет. Мечтал об этом? Не смел.

Оставив недопитый стакан в раковине, я пошёл назад. Но, проходя мимо её комнаты, какая-то невидимая сила заставила меня снова остановиться. Приоткрытая дверь манила. Не самые благочестивые мысли начали проникать в разум. Чтобы остановить себя, я сжал в пальцах маленький золотой крестик на своей груди.

Она была так близко. Я не видел её, но дышать стало трудно. За всю свою жизнь в этом доме мне никогда так сильно не хотелось оказаться в этой комнате. Это желание было таким острым, таким всепоглощающим, что стало по-настоящему страшно. То, что таилось за этой дверью, манило меня, грозя обрушить все мои принципы, всю мою веру. Я вспомнил, как она дрожала на морозе, маленькая и потерянная, и подумал, что ничего не произойдёт, если я зайду и проверю, нет ли у неё жара, хотя горел я сам, словно в лихорадке. Я убедил себя, что в этом нет ничего страшного. Я искал оправдание себе, и когда нашёл его, то тихо, без единого звука, толкнул дверь чуть шире.

Алекса лежала на кровати, погружённая в безмятежный сон. В ушах у неё были наушники, а чёрные волосы рассыпались по подушке шелковым хаосом. Одеяло сползло до пояса, обнажив хрупкое тело в простой белой хлопковой майке. Под ней угадывались лишь женские очертания, ничего больше, но и этого было достаточно, чтобы сойти с ума.

«Господи, что же я творю…» – пронеслось в голове, но отвести взгляд я уже не мог.

Дальше я двигался словно зачарованный. Медленно, на цыпочках, затаив дыхание, я подошёл к кровати и опустился перед ней на колени. Я не мог оторвать от неё глаз, как ни пытался себя заставить. Я понимал: если кто-то увидит, подумает о том, что я замышляю что-то греховное, но меня это почти не волновало. Бог видит всё. Он видит мой взгляд, видит, как я мучаюсь, и вместо помощи – лишь сильнее испытывает меня, подселяя эту девушку в мой дом, сталкивая нас снова и снова. Я бежал, я пытался держаться подальше… но как же я слаб перед Ним и перед тобой.

«Лекси…» – беззвучно шевельнул я губами.

Её имя на моих губах было таким же запретным, как и она сама. Я никогда не называл её так, словно это сокращение могло нас сблизить.

Пока я разглядывал спокойные черты лица, её носик слегка сморщился, и на лбу появились морщинки – наверное, ей снилось что-то тревожное. Если бы я мог, я бы собрал все её кошмары и взял их на себя, лишь бы они не смели касаться её.

Моя рука сама, против моей воли, потянулась к ее изящной скуле, но замерла в воздухе, так и не осмелившись прикоснуться. А потом мой взгляд вновь соскользнул на тонкую ткань майки, и рука, будто живя своей жизнью, двинулась к бретельке, соскользнувшей с ее плеча. Я хотел лишь поправить ее, вернуть на место. Все должно быть идеально. Но в тот миг, когда кончики моих пальцев уже почти коснулись ткани, до меня дошла вся глубина моего падения.

Безумец!

С пылающим лицом и бешено колотящимся сердцем я отшатнулся и почти побежал прочь, из комнаты в темноту коридора.

«Я сошел с ума… Господи… прости… умоляю, прости…» – этот стук в висках сливался с бешеным ритмом сердца.

Но даже сейчас, плотно закрыв глаза, я видел ее – хрупкую, беззащитную, спящую. И тишина, окружавшая меня, была уже не пустой, а наполненной до краев ее незримым, но таким мучительно ощутимым присутствием.

## Глава 17

Настойчивый стук в дверь резко вырвал меня из кошмара. Сердце бешено заколотилось, на мгновение перемешав прошлое и настоящее.

– Алекса, деточка! Завтрак на столе! – донесся из-за двери певучий, заботливый голос Марты.

Я приподнялась, сжимая виски пальцами. В ушах всё ещё стоял вой толпы, а в воздухе, казалось, витал призрачный запах пыльного школьного двора.

– Я уже иду, – с трудом выдавила я.

– Поторопись, Илайя хочет с тобой поговорить! – ответила Марта.

Мне снова предстояло выйти из этой комнаты, улыбаться, есть завтрак, делать вид, что со мной всё в порядке.

Я медленно встала с кровати, чувствуя, как тяжесть сна и воспоминаний тянет меня обратно к подушке. Натянула джинсы и свитер, быстро умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки сна, и почистила зубы, стараясь избавиться от привкуса кошмара. Спешно направившись на кухню, я уловила соблазнительный аромат – пахло свежими блинами и чем-то ягодным, вишневым или малиновым вареньем.

– Доброе утро, – тихо поздоровалась я, скользнув на своё привычное место за столом, прямо напротив Тэйта.

Он поднял на меня взгляд и кивнул в ответ. Уголки его губ дрогнули в легкой, едва уловимой улыбке, которая тут же растворилась. Затем его взгляд снова упал на тарелку, а пальцы принялись теребить ложку, погруженную в мисочку с темно-рубиновым вареньем.

Илайя, отложив в сторону газету, обратился ко мне своим спокойным, глубоким голосом:

– Доброе утро, Алекса. Я связался с рабочими по поводу твоих окон. Они приедут завтра утром, чтобы сделать замеры.

Я кивнула с облегчением.

– Спасибо вам большое, не знаю даже, как вас и отблагодарить. Сколько я вам должна? – вопрос о цене почему-то вызвал стыд.

– Брось это, мы же соседи, – отмахнулся он, немного с оскорбленным лицом. – Отблагодарить меня можешь другим способом, – сказал он, отпивая глоток чая.

Все за столом молчали, отчего я немного напряглась. Интересно, чем же я снова могу помочь пастору?

– Мне нужно забрать кое-какие железные детали для ремонта скамей в церкви – уголки, скобы, несколько петель. Они лежат в гараже у моего друга, на старой лесопилке. Наш фургон умер окончательно, – Илайя с лёгкой виноватой улыбкой посмотрел на Тэйта. Тот, поймав взгляд отца, на мгновение смутился, и на его лице мелькнула ответная, чуть растерянная улыбка. Мне стало забавно наблюдать эту мгновенную, тихую перекличку между ними.

– Конечно, – сразу же согласилась я, ухватившись за этот предлог хоть ненадолго выбраться из дома, – Я съезжу после завтрака.

На радостях я засунула в рот слишком большой кусок блина, щедро обмакнутый в варенье. В этот момент Илайя снова заговорил, и его слова заставили меня застыть.

– Поезжайте вдвоем с Тэйтом, – спокойно изрёк он, отламывая кусочек тоста.

Тэйт на мгновение замер, его ложка застыла на полпути к тарелке. Он медленно поднял глаза сначала на отца, а потом – с лёгким смущением – на меня. В его взгляде не было прежней отстранённости, лишь тихая задумчивость.

– Хорошо, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала не привычная холодность, а спокойная готовность. – Если Алекса не против.

Я невольно разжала пальцы на вилке. Мысль о совместной поездке не вызывала напряжения. Наоборот, в голове молнией сверкнула другая мысль: это шанс. Несколько часов наедине, в машине. Идеальная возможность наконец-то поговорить. Под слоем привычной настороженности начало разгораться жгучее любопытство.

Илайя невозмутимо продолжил, обращаясь ко мне:

– Некоторые детали довольно тяжёлые. Он поможет тебе их погрузить. Да и вдвоём в дороге веселее будет, – он произнёс это с лёгкой, ободряющей улыбкой, будто предлагал нам прогулку на пикник.

Тэйт медленно опустил ложку в миску с вареньем. Он не смотрел ни на кого, но по его смущённо опущенным плечам и неловкому молчанию было ясно: эта внезапная близость ставила его в тупик.

Пока мы собирались, я пыталась представить, как заговорю с ним. Спрошу о чём-то простом, нейтральном – о погоде, может, или о церкви. Но каждый монолог разбивался о каменную стену его задумчивого молчания даже в мыслях.

Тяжёлые, свинцовые тучи нависли над городом, готовые в любую минуту обрушить на землю новую порцию снега. Погода была точным отражением того, что творилось между нами: такое же давящее, полное невысказанного напряжения и тяжёлого предчувствия. Тэйт шёл рядом, но казалось, что он где-то очень далеко, целиком поглощённый своими мыслями.

Когда мы шли в сторону дома Эбигейл, я уже знала, что она вернулась. Прошлой ночью, когда я спала, она засыпала мой телефон сообщениями, полными тревоги: «Лекс, ты где? У тебя всё хорошо? Я только что вернулась домой!». Видимо, кто-то из соседей успел сообщить ей о разбитых окнах, или, может, она и сама их уже увидела. Перед выходом я отправила ей смс, что мы с Тэйтом к ней зайдём.

Наша пешая прогулка до её дома сопровождалась тишиной, и если моего попутчика это не напрягало, то меня так и подмывало что-нибудь сказать или спросить. Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом.

– Кажется, снег снова собирается, – робко заметила я, глядя на тяжёлые тучи.

Тэйт лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– А далеко нам ехать? – попробовала я снова, пытаясь звучать естественно.

– Не очень, – коротко ответил он, и в его голосе прозвучала такая напряжённая сдержанность, что я сразу замолчала.

Попытки завязать разговор проваливались одна за другой, разбиваясь о его молчание или односложные ответы. Он не был груб – он был растерян. Смущённо сжатый рот, слишком пристальный взгляд на дорогу, нервное движение рук – всё говорило о том, что ему так же неловко, как и мне.

Когда мы подошли к дому Эби, она уже ждала на пороге, закутанная в большой вязаный плед. Её взгляд скользнул по мне, полный беспокойства, а затем перешёл на Тэйта. И тут я увидела это – перемену.

Его напряжённые плечи внезапно расслабились, а на губах расцвела лёгкая, но самая что ни на есть искренняя улыбка. И от этого зрелища стало не просто горько, а обидно. Почему он щедро дарит ей ту легкость, в которой я, сама того не осознавая, так отчаянно нуждалась? Эта мысль вызвала во мне волну странной, иррациональной ревности, такой острой, что я тут же почувствовала себя глупо и неловко.

– Лекси, Тэйт, – встретила нас Эби, распахивая дверь шире. – Заходите, не стойте на пороге.

– Привет, Эбс, – сказала я, переступая порог. – Мы ненадолго. Я за ключами от машины.

Эби тут же обняла меня, крепко и по-матерински, забыв на мгновение о присутствии Тэйта.

– Боже мой, я видела твой дом! – прошептала она мне на ухо, полным ужаса. – Что случилось, Лекси? Кто это сделал?

Я коротко выдохнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Шон, – односложно бросила я, не в силах пока произнести больше.

Где-то сзади, я услышала, как Тэйт подавил короткий, резкий вздох. Я не видела его лица, но мне почудилось, что он скривился, будто имя, которое я только что произнесла, оставило у него во рту горький привкус.

Эби отшатнулась, её глаза расширились от гнева и понимания. Она кивнула, сжимая моё плечо.

– Понятно. Иди внутрь, сейчас чай налью.

В этот момент из глубины дома донёсся топот маленьких ног, и в прихожую ворвалась Лиза.

– Тэйт! – радостно взвизгнула она и, не раздумывая, бросилась к нему.

Тот, не смущаясь, легко подхватил девочку на руки. Лиза обвила его шею ручками, беззаботно болтая ногами.

– Привет, стрекоза, – его голос прозвучал тепло и естественно, когда он обращался к ней. Этот контраст с его обычной сдержанностью резанул меня еще сильнее.

– Пойдем, я покажу тебе моего нового пони! – требовательно заявила Лиза, тыча пальчиком в сторону гостиной.

Тэйт бросил на нас с Эби короткий вопросительный взгляд, и та, улыбаясь, махнула рукой:

– Иди, иди, развлекай принцессу. Мы тут с Лекси поболтаем.

И он пошел, унося на руках смеющуюся Лизу, оставив меня наедине с гнетущим чувством, что я – невидимая стена, разделяющая два разных мира, в одном из которых он был живым человеком, а в другом – ледяной статуей.

Эби проводила взглядом Тэйта и Лизу, и её улыбка немного потухла. Она повернулась ко мне, ее глаза снова стали серьезными и полными заботы.

– Рассказывай все с начала, – мягко, но настойчиво потребовала она, ведя меня на кухню. – Ты в порядке?

Я опустилась на стул, сжимая в руках теплую кружку, которую она мне тут же протянула.

– Не совсем, – призналась я, глядя на пар от чая. – Я встретила Шона вчера в универмаге.

Эби ахнула, прикрыв рот ладонью.

– О, Господи… Лекс… он причинил тебе вред?

– Тэйт появился как раз вовремя, – продолжила я, не в силах выдержать ее испуганный взгляд. – Он отвёл меня обратно в их дом.

– Слава Богу, – выдохнула Эби, садясь напротив. – Но почему ты не позвонила? Я бы вернулась сразу!

– Я попыталась, но ты была недоступна.

Мы помолчали. Из гостиной доносился смех Лизы и низкий, спокойный голос Тэйта, читавшего ей что-то.

– И как ты… там? – осторожно спросила Эби, кивая в сторону дома Колфилдов. – Марта и Илайя, они же ангелы во плоти. Ты ярко контрастируешь с их семьей… – сказала она правду, на которую было бы глупо обижаться. – Тэйт тебе помогает? Поддерживает?

– Что? – горько усмехнулась я. – Иногда он смотрит на меня, будто я не человек, а какое-то неприятное насекомое, которое заползло в его священное пространство. А с тобой, с Лизой… – я махнула рукой в сторону гостиной, – он совсем другой.

Эби вздохнула, ее взгляд стал понимающим.

– Он просто стеснительный, Лекс. И ко всему новому привыкает медленно. Поверь, он не со зла.

– Легко тебе говорить, – пробормотала я, отпивая чай. – Когда вы вообще так успели с ним подружиться?

Эби задумчиво вздохнула и отодвинула свою пустую кружку.

– После школы всё сильно изменилось, – начала она, глядя в окно. – Все эти клятвы вечной дружбы оказались бумажными. Кто-то уехал учиться, кто-то просто, оставшись здесь, оборвал все связи. В нашем городишке, сама знаешь, не кипит социальная жизнь. Когда Тэйт взялся помогать отцу с приходом, он был совсем одинок. А потом был тот летний благотворительный фестиваль у церкви. Я тогда была беременна, но дома сидеть в четырёх стенах не хотелось, поэтому я вызвалась помочь. Там и разговорились. Оказалось, что за этой каменной маской скрывается довольно чуткий парень, который просто не умеет идти на контакт первым.

– Ясно… – ответила я, отмахнувшись. – Ладно, нам пора.

Эби, всё ещё выглядевшая озадаченной, подошла к крючку у холодильника и сняла с него колечко с ключами от «Импалы».

– Держи и постарайся с ним поговорить в дороге, ладно? Может, он разговорится.

– Может, – без особой надежды выдохнула я, забирая ключи. – Я завезу машину назад через час.

– Звони, если что! – крикнула она мне вслед, когда я уже выходила из кухни.

В гостиной Тэйт сидел на полу, окружённый игрушечными пони, а Лиза увлечённо объясняла ему что-то, размахивая розовой лошадкой. Увидев меня, он поднял голову.

– Готов? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Он кивнул, аккуратно отстранил Лизу и поднялся.

– Да. Поехали.

Дверца «Импалы» захлопнулась, заключив нас в тесное, наполненное напряжённым молчанием пространство. Я завела мотор, и знакомый рык двигателя на мгновение заглушил тишину. Мы выехали на заснеженную дорогу, и белое безмолвие полей сменилось заснеженными лесами по обочинам.

Тэйт молча сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, повернувшись к своему окну. Лишь изредка он коротко бросал: «Налево здесь» или «Прямо на развилке», на что я отвечала односложным «угу». На этом наш диалог и заканчивался. Вот и поговорили…

Его резкая перемена при виде Эби сидела во мне занозой, вызывая раздражение. Я не собиралась нарушать это молчание первой. Зачем? Чтобы снова наткнуться на ледяную стену? Вместо этого я включила радио. Эфир заполнился развязными нотами какой-то поп-песни и болтовнёй ведущего. Пусть хоть этот фоновый шум станет буфером между нами, чтобы я не сошла с ума от этого гнетущего безмолвия.

Примерно через полчаса мы подъехали к старому, покосившемуся гаражу на окраине бывшей лесопилки. Нас уже ждал седовласый, коренастый мужчина в замасленной куртке. Он молча кивнул Тэйту, видимо, они были с ним знакомы, и проводил нас вглубь, где в углу лежала куча железных деталей – уголков, скоб и петель.

Следующие пятнадцать минут прошли в молчаливой, почти механической работе. Тэйт брал детали и аккуратно укладывал их в багажник, где они с глухим лязгом и звоном занимали свое место. Я помогала ему, нося что-то более легкое. Ни слова, ни взгляда. Мы были просто двумя роботами, выполняющими задание.

Багажник захлопнулся, и мы снова погрузились в гнетущую атмосферу салона. Но теперь к тяжелому молчанию добавился навязчивый аккомпанемент: из багажника доносился дребезжащий звон железа, который, смешиваясь с идиотской песней из радио, буквально сверлил мозг. Я стиснула зубы, чувствуя, как раздражение накипает внутри, горячее и беспомощное.

Видимо, Тэйт почувствовал мое напряжение. Или, может, его самого выводили из себя эти звуки, поэтому он решил нарушить молчание:

– Может, остановимся?

Я даже не взглянула на него. Резко вывернув руль, свернула с пустой трассы на заснеженную обочину и затормозила. Машина затихла на обочине. Я сидела, уставившись в белое поле, чувствуя, как раздражение пульсирует в висках. Этот лязг железа, эта ледяная стена между нами, это нелепое молчание – всё слилось в один тугой узел гнева и обиды. Я не двигалась, бросая ему вызов своим бездействием. Неужели даже обычная просьба – «Дай ключи от багажника» – дается ему так трудно?

Музыку из радио разрезал резкий, мерный звук поворотника, который я забыла выключить. Тик-так, тик-так, тик-так. Он отсчитывал секунды тягостного молчания. Я не двигалась. Он тоже. Напряжение в салоне накалилось до предела, стало густым и удушающим. Еще немного – и я могла взорваться, начать кричать, требовать объяснений от этого парня, которого я почти не знала.

Но чего я, собственно, хотела? Снова спрашивать, почему он ко мне так относится? А как он должен ко мне относиться? Я была чужой девушкой, которая даже не помнила его имени со школьных времен. И… как бы я хотела, чтобы он ко мне относился? Почему его холодность, его отстраненность так сильно меня задевали, ранили и злили? Я сама не понимала этой внезапной, иррациональной ярости, этого жгучего желания пробить его ледяную броню, хотя разум твердил, что не имею на это никакого права.

Тэйт повернул голову, и его взгляд снова был полон той же задумчивости и немого вопроса. Этого было достаточно. Я резко дернулась, заглушила машину, вытащила ключи и протянула их, даже не посмотрев на него, так же как делал он. Дверца со стороны пассажира открылась и захлопнулась. Я осталась одна.

В этот момент ведущий на радио объявил о новой песне, и из динамиков полились первые, щемящие аккорды акустической гитары. Я узнала ее сразу: это был трек Ocean Wide – Jonah. Самая пронзительная, самая плаксивая песня в моем плейлисте о несбывшейся любви и непреодолимой дистанции. Если бы сейчас о нас снимали фильм, режиссер не смог бы подобрать более идеальный саундтрек к моему разбитому состоянию.

Через пару минут музицирования я вдруг осознала, что не слышу ни звона ни грохотав багажнике. И Тэйт не вернулся в машину. Он что, ушёл? Я резко дернулась, распахнула дверь и выскочила на мороз, даже не закрыв её за собой. Снег хрустнул под ботинками.

Я обогнула машину и застыла.

Тэйт стоял, оперившись спиной и ладонями о холодный металл закрытого багажника. Его лицо было обращено к темному лесу на краю поля. Казалось, он даже не услышал, как я подошла, поэтому продолжал не двигаясь стоять.

И тогда во мне что-то сорвалось. От всей этой невыносимой тишины, от непонимания, от этой песни, звучавшей словно насмешка, я наклонилась, слепила снежок и, не целясь, швырнула в него. Это был не просто снежок. Это была просьба, вылепленная изо льда и отчаяния: «Посмотри на меня! Сбрось эту маску, я больше не могу ее выносить!»

Снежок попал ему в плечо и рассыпался белой пылью. Тэйт вздрогнул и медленно обернулся. Его взгляд встретился с моим – и я увидела не холод, не раздражение, а растерянность, после – медленное, неуверенное понимание. Словно что-то в нем щелкнуло. Он посмотрел на меня, потом на снег у своих ног, и тогда по его лицу поползла улыбка. Не та редкая и сдержанная, а настоящая – смущенная, чуть растерянная, но безудержно теплая. Она разгладила морщину между бровей и зажгла искорки в его глазах. Эта улыбка была таким контрастом всему, что я видела раньше, что из моих губ вырвался сдавленный, а потом все более звонкий смех – смех облегчения и невероятного удивления.

Напряжение, висевшее между нами, лопнуло, как мыльный пузырь. Тэйт, все еще улыбаясь, присел и зачерпнул снега. Его движения были уже не скованными, а легкими, почти игривыми. Он слепил аккуратный комок и, сделав вид, что целится в меня.

– Нет! – вскрикнула я с притворным ужасом и, развернувшись, бросилась бежать через поле, оставляя за собой следы.

За спиной послышался топот, а затем мягкий шлепок – его снежок угодил мне между лопаток, рассыпавшись холодными искрами. Я обернулась, и началась игра. Мы носились по полю, как дети, осыпая друг друга пушистым снегом. Его смех, редкий и глуховатый, смешивался с моим, разрывая морозный воздух. Он не был той молчаливой статуей из машины – он был здесь, живой, немного неуклюжий и совершенно счастливый в этой простой, бессмысленной возне. На его щеках играл румянец, а глаза светились той самой теплотой, которую я прежде видела лишь в его обращении к Эби и Лизе.

И когда я замедлилась, чтобы слепить новый снаряд, его снежок прицельно угодил мне прямо в шею. Холодные крошки просочились под воротник, и одна предательски попала в глаз. Я ахнула, зажмурившись.

Он тут же обеспокоенно подбежал, его дыхание было частым от бега.

– Лекси! Ты в порядке? – его голос прозвучал рядом, полный искренней тревоги. Тэйт наклонился, и его рука осторожно коснулась моей щеки, чтобы убрать снег. Он был так близко, что я видела каждую ресницу, тронутую инеем, и искреннее беспокойство в его взгляде.

Что-то в этом жесте, в этой внезапной близости и заботе, заставило мое сердце ёкнуть. Почти не думая, просто чтобы скрыть смущение, я толкнула его в грудь. Тэйт не ожидал этого, его ноги подкосились на снегу, и он с глухим возгласом полетел назад, инстинктивно ухватив меня за рукав. Мы рухнули в глубокий сугроб, подняв фонтан сверкающих брызг.

На секунду воцарилась тишина, а затем мы оба, глядя друг на друга с разметавшимися волосами, красными от мороза щеками и полными снега, разразились настоящим смехом, идущим из самой глубины души.

Стена между нами наконец рухнула.

***

Я лежал в сугробе, впитывая спиной леденящий холод, и смотрел в низкое, свинцовое небо. В голове стоял белый шум – не мыслей, а чистого чувства. Облегчение, смывающее многодневное напряжение. Дикая, почти пугающая радость, от которой сжималось горло. Счастье, простое и первобытное, как этот снег.

Она кинула в меня снежок. А потом, воспользовавшись моментом, толкнула. И я упал, и в этот же миг вместе со мной во мне всё рухнуло. Все запреты, все замки, которыми я сковывал себя последние недели.

«Лекси…»

Имя вырвалось само, короткое и разоблачающее. Не «Алекса» – формальное и безопасное, – а то самое, сокровенное, каким её зовут только те, кто ей дорог. Словно этим словом я нечаянно выдал всё, что так тщательно скрывал.

Она лежала рядом, её растрёпанные тёмные волосы смешались с белизной, а на щеках пылал румянец – от мороза, от смеха, от всей этой невероятной, взрывающейся жизнью силы. Она была здесь. Совсем близко. Снежинки медленно падали с неба, укрывая нас общим покрывалом. Эти серые тучи, что давили на сердце всё утро, будто рассеялись и исчезли. Осталась только эта точка – пик, вершина, на которую мы неожиданно взобрались, сбросив груз молчания.

Я выстраивал высокие стены из молчаливых взглядов и односложных ответов. Мне казалось – так безопаснее для нас обоих. Я видел, как моя холодность ранит её, как злит, и ненавидел себя за это. Но я боялся. Боялся, что одно неверное слово, один неосторожный жест обрушат хлипкую плотину и выпустят наружу всё то, что я так тщательно хоронил: эту тягу, это мучительное влечение, которое просыпалось каждый раз, когда её взгляд скользил по мне. Я думал, что защищаю нас молитвой и отстранённостью от греха и от соблазна.

А она взяла и разрушила всю мою крепость всего одним снежком. Не хитростью, не кокетством, а простой, ясной человечностью. Той самой, против которой у всей моей выстроенной веры не нашлось ни одного довода. Я проиграл, но не ей, а той части себя, что заковала моё сердце в доспехи и забыла, что под ними всё ещё бьётся простое человеческое сердце. Может, Бог послал её мне не как испытание на прочность, а как шанс вспомнить, кто я, кроме сына и служителя?

Неожиданно Лекси протянула руку к небу, раскрыв ладонь, чтобы поймать падающие снежинки. Она смеялась, и этот смех, лёгкий и заразительный, был самым прекрасным, что я слышал за долгие годы. Я смотрел на неё – на смеющиеся глаза, на разгорячённое лицо, залитое рассеянным зимним светом, и понял: всё было напрасно. Все попытки отгородиться, убежать, спрятаться были обречены с той самой секунды, как она вошла в наш дом, принеся с собой запах дыма и отчаяния. А может, и раньше. Гораздо раньше.

Возможно, с того самого дня в школе, когда я впервые увидел её – одинокую и меланхоличную, – и что-то внутри навсегда перевернулось.

## Глава 18

Мы ехали обратно, и салон «Импалы» был наполнен уже совсем другими звуками. Не гнетущей тишиной, а нашим общим дыханием. Я сидела за рулем, чувствуя, как с моих волос капают талые капли на шею и на колени, но это не причиняло дискомфорта. Наоборот, это было приятное напоминание о только что пережитом безумии.

На душе было спокойно и легко, и к этому чувству добавилось что-то новое – тихая, настороженная радость. Раньше спокойствие Тэйта было для меня просто укрытием от бури. Теперь оно стало чем-то большим – желанным состоянием, к которому хотелось возвращаться снова и снова.

Я украдкой посматривала на него. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в окно, но теперь его поза была расслабленной. Его рыжие волосы, насквозь мокрые, отчаянно пытались лечь ровно, но отдельные пряди упрямо торчали в разные стороны, создавая ореол озорного беспорядка вокруг его головы. Парень поймал мой взгляд, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Затем он снова вернулся к пейзажу за окном.

– Знаешь, – неожиданно сказал Тэйт, глядя на мелькающий мимо лес, – Я не играл в снежки с десяти лет.

Его признание было таким же простым и искренним, как и все, что происходило последний час.

– Я тоже, – тихо согласилась я. – Но это было… хорошо.

– Да, – он кивнул, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. – Это было… хорошо.

Мы снова переглянулись, и на этот раз улыбки были уже не сдержанными, а широкими и беззаботными. Дорога домой больше не казалась испытанием.

– Мне жаль, – тихо сказал он, привлекая мое внимание, – Я не хотел, чтобы мое поведение заставило тебя думать, что мне неприятно находиться с тобой в одном доме. Совсем не хотел, чтобы ты почувствовала себя нежеланной в нем, – он посмотрел куда-то в сторону, на оголенные ветви деревьев, избегая моего взгляда, словно ему было стыдно. – Наверное, я просто не ожидал, я… никогда не был близок с девушками… – я молча слушала, не в силах произнести ни слова. Его признание было настолько неожиданным, настолько далеким от того образа уверенного в себе человека, который он демонстрировал, что у меня перехватило дыхание. Он наконец посмотрел на меня, и его зеленые глаза были полны того же смятения, что и раньше, но теперь в них появилась капля смирения.

– Я полный болван, – проведя нервно рукой по волосам, произнес он.

– Ничего, – улыбнулась я, наконец понимая, что теперь между нами нет недосказанности.

Вскоре мы начали подъезжать к знакомым улицам, и та легкость, что царила в машине, постепенно начала сменяться другим чувством – не напряжением, а скорее осознанием, что этот невероятный, вырванный из реальности момент скоро закончится. У церкви я нажала на тормоз, замедляя ход, и как можно дольше протянуть этот момент, когда мы одни и между нами все так хорошо и понятно.

– Тэйт, – начала я, и он повернул ко мне голову. – Ты тоже прости меня за то, что толкнула тебя в сугроб. Это было… необдуманно.

Он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке была лёгкая грусть.

– Не извиняйся. Ты поступила абсолютно правильно, – он вздохнул и посмотрел прямо на меня. – Я вёл себя несправедливо все это время по отношению к тебе. Все эти недели я отталкивал тебя, а должен был быть просто рядом… – он запнулся, подбирая слова. – Рядом как друг, а вместо этого создал эту неловкость. Прости меня.

Его слова были такими искренними, что внутри у меня потеплело. Я припарковалась у бокового входа в церковь и выключила зажигание.

– Я не обижаюсь, рада, что мы наконец все решили.

– Значит, мы… в порядке? – осторожно спросил он.

Я повернулась к нему и посмотрела ему в лицо. В его зеленых глазах не было ни льда, ни отстраненности. Только вопрос и какая-то трепетная надежда.

– Да, Тэйт Колфилд, – улыбнулась я, чувствуя, как на душе становится легко. – Мы в порядке.

Он кивнул, и на его лице расцвела та самая, редкая и такая прекрасная улыбка, которая сегодня растопила лёд.

– Знаешь, – начал он, взявшись за ручку двери, но не открыв ее. – Я думаю, ты можешь поставить свою машину в наш гараж. Фургон, я уверен, уже не оживить. Выгоню его на улицу.

Предложение было настолько неожиданным и щедрым, что я на секунду растерялась.

– Тэйт, нет, это слишком, – тут же запротестовала я. – Твоя семья и так дала мне кров. Я не могу занимать ещё и ваше место в гараже.

Он покачал головой, его взгляд был твёрдым.

– Джон всё равно скоро вернётся из командировки, и тебе придётся освободить их гараж. А так машина будет под крышей, рядом. И тебе будет спокойнее.

В его последнем слове прозвучала та самая забота, которая заставляла моё сердце сжиматься. Он думал не только о машине, но и о моём спокойствии, и это было неожиданно приятно. Я сдалась, чувствуя, как волна благодарности накатывает на меня.

– Хорошо, – тихо согласилась я. – Спасибо, но тогда нам нужно заехать к Эби, предупредить её.

– Конечно, – кивнул Тэйт. – Посиди в машине, не выходи с мокрой головой на улицу. Я сейчас быстро все разгружу и поедем.

Я смотрела на его удаляющуюся спину и думала, как стремительно всё изменилось за один день. Утром между нами была ледяная стена, а теперь он предлагал мне место в своём гараже, заботясь обо мне. Связано ли это со мной, или он, находясь на территории церкви, решил сделать ещё одно доброе дело? Я не знала. Но, если честно, мне было всё равно, ведь теперь я чувствовала себя намного спокойнее, а проживание с Тэйтом под одной крышей уже не заставляло меня так сильно нервничать.

Спустя несколько минут мы плечом к плечу уже стояли в коридоре дома Эбигейл. Одноклассница тут же подняла бровь, увидев нас. Её взгляд скользнул по моим влажным прядям, которые не успели полностью высохнуть в салоне автомобиля, а затем по таким же мокрым волосам Тэйта.

– Вы что, под снег попали? – спросила она с притворным непониманием, но в глазах у неё плясали весёлые чертики.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из гостиной с топотом вылетела Лиза, размахивая листом бумаги.

– Тэйт! Смотри, что я нарисовала! – девочка, сияя, протянула ему рисунок, на котором три кривоватые фигурки – она, Тэйт и я – держались за руки под радугой.

Тэйт принял рисунок с такой серьёзностью, будто ему вручили государственную грамоту.

– Это прекрасно, у тебя талант, – сказал он мягко. – Я повешу его у себя в комнате.

Эби, так и не получив ответа, скрестила руки на груди. Я ответила ей беззвучным взглядом, полным мольбы: «Не сейчас», и она, фыркнув, сдалась, но улыбка не сходила с её губ.

– Эбс, Тэйт предложил поставить «Импалу» в их гараж, – объяснила я, пока Тэйт внимательно разглядывал рисунок. – Чтобы не стеснять Джона, когда он вернётся. Я согласилась.

Эби снова подняла бровь, на этот раз с одобрением.

– Разумно. Значит, будешь парковаться у Колфилдов, —на её лице заиграла знающая улыбка. – Ну что, останетесь на чай?

– Спасибо, Эби, но мне надо идти, – вежливо, но твёрдо отказался Тэйт, возвращаясь из мира детского творчества в реальность. – Я нужен отцу.

– А мне нужно закончить работу над заказами, которые я взяла, – добавила я, чувствуя внезапную усталость после эмоциональной встряски.

Эби вздохнула с преувеличенной обидой, но кивнула.

– Ладно, ладно, тогда в другой раз.

Тэйт коротко кивнул на прощание и сделал шаг к выходу. Я собралась было последовать за ним, но Эби легонько схватила меня за локоть, задержав в прихожей.

– Лекс, подожди секунду, – она понизила голос, хотя Тэйт уже вышел за дверь. – Зайди ко мне, как у тебя будет время, ладно? Мне нужно срочно с тобой поговорить.

В её голосе не было ни намёка на привычное веселье или любопытство. Только тревожная, срочная серьёзность. Что-то внутри меня сжалось.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, ничего такого, просто хочу посоветоваться с тобой… – произнесла она, немного замявшись.

– Конечно, – тут же согласилась я. – Я зайду к тебе завтра.

– Спасибо, – Эби кивнула, и её взгляд стал чуть спокойнее. – Иди, работай. И рада, что вы, – она мотнула головой в сторону парня, – наконец-то во всём этом разобрались.

Я улыбнулась ей в ответ и пошла в сторону Тэйта, который уже ждал у машины. Лёгкость от нашего примирения слегка омрачилась беспокойством. О чём таком срочном и серьёзном могла хотеть поговорить Эби? Когда я подошла, парень обернулся.

– Всё в порядке? – спросил он, заметив, наверное, тень озабоченности на моём лице.

– Да, – кивнула я, отгоняя мысли о странной просьбе Эби. – Просто женские дела.

Он не стал расспрашивать, за что я была ему безмерно благодарна. Мы сели в машину и через десять минут в гараже, на месте того самого безнадёжного фургона, стояла моя «Импала». Ещё через десять минут я сидела в отведённой мне комнате за столом у ноутбука.

Когда последнее предложение было переведено, я откинулась на спинку стула, ощущая приятную усталость в пальцах и лёгкое онемение в спине. Работа была закончена, и это приносило чувство глубокого удовлетворения. Несмотря на все последние события, я сознательно продолжала брать заказы. Деньги давали мне то, в чём я нуждалась больше всего – ощущение свободы и независимости.

Я хорошо помню свою первую зарплату, полученную на первом курсе, когда устроилась официанткой. До этого я не могла позволить себе новые вещи или другие девичьи радости. Но с тех пор всё изменилось. Я научилась не просто зарабатывать, а откладывать и копить на свою детскую мечту – пусть небольшую, но собственную студию или квартиру. Эта цель стала моим внутренним компасом.

Даже сейчас, глядя на свой дом с разбитыми окнами, я снова и снова напоминаю себе об этой цели. Именно это заставляет меня, словно фанатика, браться за новые заказы. В одиночестве я могла бы просидеть над работой до глубокой ночи, но сейчас моё внимание переключил соблазнительный аромат корицы и печёных яблок, доносящийся с кухни. Марта явно затеяла что-то вкусное. Закрыв ноутбук, я поспешила присоединиться к ней, чувствуя, как усталость от работы постепенно сменяется приятным предвкушением.

За ужином царила атмосфера, которую я бы назвала миром. Не то чтобы раньше здесь царила враждебность, но теперь воздух будто потерял ту невидимую преграду, о которую я постоянно спотыкалась. Я понемногу привыкала к этому уюту, к мягкому свету лампы над столом, к спокойному ритму жизни в этом доме. Даже ловила себя на том, что смеюсь над историей Илайи о проказах Тэйта в детстве – искренне, а не из вежливости.

Сама же я рассказывала им о своей маленькой, но уютной квартирке в Айове, о виде из окна на парк, о соседке-старушке, которая всегда угощала меня печеньем. Илайя и Марта одобрительно кивали, их лица излучали поддержку. В их глазах я была успешной, независимой молодой женщиной, которая сумела выстроить свою жизнь.

И эта картинка была правдой лишь верхним, тщательно отполированным слоем. Под ним скрывалась другая правда. Та, о которой мы молчаливо договорились не говорить. Мы не касались моего прошлого здесь, не говорили о моей семье, не вспоминали Шона и разбитые окна моего дома.

Жизнь с моих слов выглядела как аккуратно сложенный пазл. Но я-то знала, что половины деталей в нем не хватает, а те, что есть, вот-вот рассыплются от первого же неловкого прикосновения.

Тэйт сидел напротив, и его поза была лишена прежней зажатости. Когда я рассказывала о своей учебе в Айове, о сложностях перевода текстов, он не смотрел в тарелку, как раньше. Его взгляд был обращен ко мне – внимательный, живой, иногда он задавал уточняющий вопрос о моей работе или делился своим мнением. В его участии чувствовалась не просто вежливость, а настоящая заинтересованность. За столом царил смех и улыбки чужих людей, которые стали вдруг мне близкими. Это были самые лучшие ужины в моей жизни, и все они, к моему удивлению, проходили в доме Колфилдов.

– Спасибо, дорогая, – Марта теплой ладонью коснулась моей руки, когда я ставила последнюю чистую тарелку в шкаф. – Ты настоящая помощница.

Мы вернулись в столовую, где Илайя допивал чай, а Тэйт, отодвинув свою чашку, тихо слушал, как отец что-то рассказывал. Взгляд, прежде всегда устремленный в пол или в окно, теперь спокойно скользил по комнате, изредка останавливаясь на мне. В нем больше не было ни прежней настороженности, ни того леденящего отчуждения. Было… принятие.

Илайя, отложив чашку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня с мягкой, но проницательной улыбкой.

– Алекса, мы все невероятно рады, что ты здесь и что ты в безопасности. Не подумай ничего дурного, но я не могу не спросить: какие у тебя планы дальше? После того, как окна починят.

Марта присела рядом, ее лицо выражало участие. Тэйт, сидевший напротив, замер. Он перестал вертеть в пальцах салфетку, и его взгляд, только что такой теплый и вовлеченный, стал пристальным и серьезным. Он смотрел прямо на меня, словно ловил каждое слово, ожидая ответа, который для него вдруг стал невероятно важен. Я сделала глубокий вдох. Этот вопрос витал в воздухе с самого моего прибытия.

– Я написала нескольким риелторам. Как только найду подходящего, я выставлю дом на продажу. А потом… потом я вернусь в Айову. Там моя работа, моя квартира. Моя жизнь, в общем-то.

Илайя одобрительно кивнул, но я уже смотрела на Тэйта. Его лицо не дрогнуло, но в глазах, таких ясных и открытых минуту назад, что-то погасло. Он медленно отвел взгляд в сторону, к темному окну, и его пальцы снова сжали салфетку – уже не беспокойно, а с какой-то тихой, сдержанной силой. Он не выглядел расстроенным. Скорее… отстраненным. Как будто я сказала не то, что он надеялся услышать, и теперь ему нужно было с этим справиться в одиночку.

– Правильное и мудрое решение, дитя мое, – вернул мое внимание Илайя. – Нельзя позволить прошлому держать тебя в заложниках.

Я лишь слабо улыбнулась в ответ. Мысль об отъезде, которая еще утром казалась единственно верной, теперь вызывала странную, щемящую тяжесть под сердцем. И эта тяжесть усиливалась от вида Тэйта. Он сидел, отгородившись от всех легкой, но ощутимой пеленой молчания. Он больше не участвовал в разговоре, который затеяла Марта о планах на сад. Его взгляд был устремлен в темноту за окном, а поза выражала ту самую, знакомую мне сдержанность – но на этот раз в ней не было холодности. Была тихая, почти незаметная грусть, которую, кажется, видел только я. Он слушал, кивал, когда было нужно, но его мысли были явно далеко. И я понимала, куда именно они унеслись – к тому моменту на снежном поле, который теперь, с моими словами об отъезде, мог оказаться не началом чего-то нового, а яркой, но одинокой вспышкой в нашей общей, все такой же сложной реальности.

## Глава 19

В одну из ночей сон не шёл. Я ворочалась, а в голову лезли разные мысли. Комната, ещё недавно казавшаяся чужой, теперь ощущалась почти как своя, и это «почти» тяготило сильнее прежней отчуждённости. Я закрыла глаза и попыталась представить другую жизнь: ту, где я не уезжаю и где здание с разбитыми окнами становится моим настоящим домом.

«Допустим, работала бы на дому, – начала я мысленный эксперимент. – Все те же переводы, тот же ноутбук, но уже без мысли, что нужно бежать. А что ещё?»

Картина складывалась сама собой, соблазнительная и оттого пугающая своей простотой.

«По утрам ездила бы с Эби за продуктами в соседний городок, болтая обо всём на свете. Может быть, потихоньку сделала бы ремонт… Выбросила бы всё старое, перекрасила стены в светлые цвета, обжилась новой мебелью…»

Мысль сама потянулась дальше, к тому, что было самым тёплым и самым тревожным в этой воображаемой реальности.

«И… если бы мы с Тэйтом стали ближе, я, наверное, из вежливости, а может, и по-настоящему, иногда стала бы ходить в их церковь. Сидела бы на скамье, слушая голос Илайи, и чувствовала бы на себе осуждающие взгляды и шёпот за спиной. Но, наверное, я бы научилась это терпеть».

Эта фантазия была такой яркой, такой детальной, что на мгновение я почти поверила в её возможность. Может, мне остаться? Может, попробовать?

Но тут, как ледяной душ, пришло осознание: одна большая, невыносимая деталь, которая рушила всю эту идиллическую картинку.

Шон.

Он никуда не денется. Он здесь, в этом городе. Он – тень, которая будет преследовать меня на каждой улице. Он – угроза, которая будет висеть даже над моим отремонтированным домом. Его ненависть и одержимость мной – это яд, который отравит любую, даже самую светлую жизнь здесь. Он не позволит мне жить спокойно. Никогда.

Я с силой перевернулась на другой бок, сжав одеяло в кулаках. Фантазия рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горький осадок от утраты того, чего даже не было. Оставался только холодный, неоспоримый факт: чтобы нормально жить, мне нужно бежать, как бы ни манила эта другая жизнь.

Мысли о Шоне развеяли сон окончательно. От одной только возможности новой встречи с ним по спине бежали мурашки, а в груди поселялся тяжёлый, липкий страх. Лежать стало невыносимо. Я вспомнила, что на кухне, среди банок со специями, лежат засушенные Мартой травы – ромашка, мята. Может, чай хоть немного успокоит нервы?

Выйдя в коридор, я сразу заметила из-за угла: на кухне горел свет. Видимо, не только я не могла уснуть. Сердце глупо ёкнуло, и в груди, сама собой, зародилась тихая, настойчивая надежда: а что, если там Тэйт? Следом за ней по всему телу разлилось томительное, сладостное предвкушение.

Я тут же развернулась и вернулась в комнату – идти в одной пижаме показалось неприличным. Накинув халат, я уже более уверенно, подгоняемая этим новым, лёгким чувством, последовала на свет. Внутри всё пело от тихого, глупого ожидания. Я уже представляла его за столом, с чашкой чая, возможно, так же не способного уснуть, и мы могли бы… поговорить. Просто поговорить.

Но свет на кухне горел не для него.

За столом, склонившись над грудой мелко исписанных листочков, сидел Илайя. Приглушенный свет настольной лампы выхватывал его уставший профиль и седые пряди у висков. Он снял очки и с силой сжал пальцами переносицу, тяжело выдыхая.

Лёгкое головокружение от надежды испарилось, сменившись лёгким уколом разочарования, и тут же – стыдом за это разочарование. Мне не хотелось его тревожить, я уже сделала шаг назад, чтобы уйти, но он поднял голову.

– Алекса? – его голос был хриплым от усталости. – Что-то случилось? Не спится?

– Да… я просто хотела чаю, – смущённо ответила я, показывая на шкафчик с травами. – А у вас столько бумаг. Вы работаете, я тогда не буду отвлекать, – быстро проговорила я и, чтобы избежать неловкости, хотела поскорее вернуться в свою комнату, но пастор мне не позволил этого сделать.

– Брось, совсем не отвлекаешь, подойди.

Я подошла ближе, разглядывая разрозненные записки. Они были разного размера, цвета, почерка – одни выведены старательно, другие нацарапаны торопливо.

Илайя провёл рукой по листу, лежащему перед ним.

– Это не бумаги. Это голоса. – он взял один из листков. – Люди, приходя в церковь, пишут свои просьбы, желания, боли… То, что хотят, чтобы услышал Бог. И оставляют в специальном ящичке у алтаря.

– И вы… всё это читаете? – тихо спросила я, поражённая.

– Конечно. Как иначе я могу молиться за них? Как могу помочь, если не знаю, что у них на душе? – он вздохнул и откинулся на спинку стула, его взгляд блуждал по разбросанным листочкам. – Иногда это отнимает все силы. Читаешь и словно тонешь в чужом отчаянии.

Я поставила чайник и села напротив, глядя на его утомлённое лицо.

– Вы говорите это так… разочарованно.

Он горько усмехнулся.

– Разочарованно? Нет. Скорее… с грустью. Иногда кажется, что все хотят одного и того же, – он провёл рукой над стопкой записок. – Денег. Успеха. Победы над соседом в споре за забор. Новый автомобиль. Излечения от болезни, но лишь для того, чтобы успеть закончить важную сделку. – он посмотрел на меня, и в его глазах читалась бездонная усталость. – Так много просьб о материальном… и так мало – о душе. О том, чтобы хватило сил простить. Чтобы хватило мудрости понять. Чтобы хватило любви… просто любить.

Он отодвинул от себя стопку и снова надел очки, словно возвращаясь к своим обязанностям.

– Прости, дитя мое, я не должен нагружать тебя этим.

– Ничего, – прошептала я. – Как вы… – я прокашлялась, делая голос более твёрдым. – Вы думаете, Бог действительно слышит все эти просьбы?

Илайя внимательно посмотрел на меня через стёкла очков.

– Вопрос не в том, слышит ли Он, а в том, как мы просим, Алекса. – он аккуратно сложил несколько листочков в аккуратную стопку. – Просить нужно с открытым сердцем. С верой, что будет дано то, что действительно необходимо для твоей души. И с любовью – не только к себе, но и ко всем, кто тебя окружает. Эгоистичная просьба, рождённая из страха или жадности, – это просто крик в пустоту. А искренняя молитва, идущая от самого сердца… она всегда находит отклик.

Он замолчал, давая мне время обдумать его слова, а затем его взгляд смягчился.

– Знаешь, ты тоже можешь что-то попросить, – он кивнул в сторону чистого листа бумаги и ручки, лежавших на краю стола. – Написав на бумаге сегодня, – он мельком взглянул на свои наручные часы, – вернее, уже завтра, на воскресной службе. Я буду рад, если ты придёшь.

Чайник зашипел, возвещая, что вода закипела. Я встала, чтобы заварить чай, а в голове крутилась одна мысль: «А что бы я написала в такой записке?» И я с ужасом понимала, что моё самое заветное желание сейчас было бы таким же простым и таким же недостижимым, как и все остальные: «Хочу, чтобы Шон оставил меня в покое. Хочу просто жить, не оглядываясь». Вот только моя просьба исходила из страха. И, судя по тому, что сказал пастор, была тем самым "криком в пустоту".

Я молча заваривала две чашки, чувствуя, как его слова находят отклик где-то глубоко внутри.

– А если… – голос мой дрогнул, и я поставила перед ним чашку с ароматным чаем, – если в сердце нет ни веры, ни любви? Только страх и… пустота? Тогда молиться бесполезно?

Илайя взял чашку, согревая ладони о её тёплые стенки.

– Иногда самая искренняя молитва начинается со слов: «Господи, прости…» – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала бездонная глубина. – Или: «Я раскаиваюсь…». Бог видит не только слова, но и ту битву, что происходит в душе. Самое главное – начать этот разговор.

Он отпил глоток чая, и его взгляд стал пронзительно-мягким, будто он видел насквозь все мои тайные мысли.

«С верой и любовью», – повторила я про себя. А если любовь – это то, чего я боюсь больше всего? А вера утрачена, и в душе осталась лишь пустота?

– Я… подумаю об этом, – прошептала я. – И о службе.

– Никто не торопит, дитя мое, – мягко сказал он. – Двери всегда открыты. И для тебя в том числе.

Мы допили чай в спокойном молчании. Помыв кружки, я собиралась возвращаться в комнату, но Илайя мягко остановил меня жестом.

– Если не спится и захочется отвлечься, – он кивнул в сторону лестницы, – на втором этаже, сразу направо, у нас небольшая библиотека. Вдруг найдется что-то, что заинтересует. Не стесняйся.

– Спасибо, – искренне улыбнулась я ему и пошла в сторону своей комнаты.

У двери рука уже потянулась к ручке, но я замерла и подняла взгляд на темный пролет лестницы, ведущей на второй этаж. Мысль о тишине библиотеки, о запахе старых книг, была заманчивой. Возможно, там я нашла бы покой, но точно не сегодня. С тяжелым вздохом я всё же зашла в свою комнату, легла в кровать и уставилась в потолок, так и не сумев заснуть.

Утро наступило серое и мокрое. Густой туман окутал задний двор дома Колфилдов, а с неба серая пелена срывалась мелкой, назойливой моросью. Погода стояла мерзкая, если честно, но домашний уют и дурманящий запах свежих жареных блинчиков с ванилью делали этот день куда лучше.

Ранним утром мы с Мартой вовсю колдовали на кухне, и оно того стоило – завтрак получился вкусным и душевным.

Илайя, доедая свой третий блинчик, с комичной серьезностью заметил:

– Знаешь, Алекса, с твоим приходом Марта наконец-то раскрыла свои кулинарные таланты в полной мере. Я уже и не помню, когда в последний раз ел такие блинчики.

Марта смущенно хлопнула его по плечу салфеткой, но глаза ее сияли от похвалы. Этот жест заставил меня улыбнуться и посмотреть на человека напротив.

Тэйт сидел и тщательно разбирал свою порцию блинчиков на тарелке. Он выглядел всё так же задумчиво, как и в тот вечер, когда я объявила о своем отъезде. После того волшебного дня, когда мы, словно дети, закидывали друг друга снежками и были по-настоящему счастливы, между нами будто опустился невидимый занавес.

У нас не было возможности остаться наедине. Жизнь в доме текла по своему расписанию: общие завтраки, ужины, дела по дому. Но в этой рутине, среди повседневной суеты, начали проступать новые, едва заметные штрихи.

Когда мы пересекались в коридоре, он не отводил взгляд, а встречал его и отвечал мягкой, чуть смущенной улыбкой. И это уже не была редкая вспышка, как в снежном поле. Это стало частью нашего нового языка. Он мог, проходя мимо, спросить, не нужна ли мне еще одна чашка чая, пока я работаю за ноутбуком. Или ненароком рассказать смешной случай из детства, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде читалось не просто участие, а какое-то тихое удовольствие от самого разговора. Иногда, сидя в гостиной с его семьей, я ловила на себе его взгляд и видела, как он быстро возвращается к чтению, а щёки его покрываются лёгким румянцем.

Я начала замечать мелочи. Тонкие, почти незаметные жесты заботы, которые раньше были бы немыслимы. Он молча отодвигал стул для меня, если мои руки были заняты тарелками. Однажды, собираясь в магазин, он увидел, что я наспех застёгиваю куртку.

– Подожди, – тихо сказал он. – На улице холодно.

Он снял с вешалки свой толстый шерстяной шарф и, не спрашивая, аккуратно обмотал мне шею.

– А как же ты? – пробормотала я, глядя на его шею, слегка прикрытую воротником пальто.

Он лишь покачал головой, и в уголках его глаз дрогнула та самая, едва уловимая нежность.

– Со мной всё в порядке, а тебе нельзя замерзать.

Он быстро отвернулся, но его тихая забота ещё долго согревала меня куда лучше шерсти.

После того утра шарф я так и не вернула. Он лежал на спинке стула в моей комнате, и я то и дело трогала его, обвивая грубую шерсть вокруг пальцев. Возвращать казалось неправильным – будто я отказываюсь от самого жеста, от той минуты заботы. Я носила его, когда выходила, и однажды Марта, увидев меня, ласково улыбнулась:

– Хорошо, что хоть кто-то заставляет тебя тепло одеваться, – сказала она, и в её глазах мелькнуло понимание, мягкое и ненавязчивое. Я потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается тепло, никак не связанное с шерстью на шее.

Другой раз я увидела, как он, проходя мимо моей комнаты и заметив, что дверь приоткрыта, а я в наушниках увлеченно работаю, приглушил звук телевизора в гостиной. Это были незначительные детали, но каждая из них, постепенно сближала нас. Мы узнавали друг друга не в больших разговорах, а в этих тихих, повседневных моментах, где его молчаливая внимательность говорила громче любых слов.

– Кстати, Алекса, мне сегодня утром звонили по поводу окон, – вырвал меня из приятных воспоминаний Илайя. – Они почти готовы. Послезавтра рабочие приедут и вставят окна в твой дом.

Я застыла. Не знаю, сколько бы так и просидела, глядя на лицо Тэйта, прежде чем тишину разорвал резкий, визгливый звук – ложка, выскользнувшая из его пальцев, ударилась о тарелку. Этот звук вырвал меня из оцепенения.

– Спасибо… большое спасибо, – пробормотала я, стараясь вложить в эти слова как можно больше радости, но ничего не получалось.

Я должна была быть благодарной. Должна была радоваться, что наконец-то смогу вернуться в свой дом. Вот только радости не было и не могло быть, потому что тот дом был чужим мне с самого детства – холодным, серым, пропитанным страхом и одиночеством. И вдруг я снова почувствовала себя той девочкой, которая ненавидела возвращаться домой после школы.

Я так ясно помнила тот вечер, когда мне было лет одиннадцать. Отец, как всегда, был на работе. Мать, в те редкие дни, когда была трезвой, работала в универмаге на кассе. Мы никогда не собирались за ужином все вместе, не обменивались новостями за день. Каждый приходил и был сам по себе. Мы расползались по своим комнатам, как тараканы, когда включаешь свет.

Но в тот день мне вдруг страшно захотелось что-то изменить, и поэтому я решила приготовить ужин. Помню, это были какие-то замороженные покупные котлеты и картошка. Я не знала, как правильно, никто никогда не учил меня, поэтому, естественно, всё сгорело, а дом наполнили дым и гарь.

Мать, явившаяся с работы уставшая, сразу пришла в ярость. Она кричала, что я всё испортила, что от меня одни проблемы, что я ни на что не способна. Она не увидела попытки побыть нормальной семьей. Она увидела только дым и испорченную сковородку.

После этого я не готовила. Не только потому, что не умела, а потому что уже не хотелось. Я засела в своей комнате в ожидании, когда услышу неспешные, усталые шаги отца по лестнице. Он не кричал. Он пришёл ко мне в комнату с пакетом попкорна и сел на пол, прислонившись спиной к моей кровати.

«Ох, Лекси… – выдохнул он тяжело, но без упрёка. – Ты не поранилась?»

Я повертела головой, не в силах выговорить ни слова. Слёзы подступали к горлу, горькие и жгучие.

– Я видела по телевизору, – прошептала я, глядя в пол. – Там все садятся за один стол, смеются, мама ставит торт… Я хотела, чтобы и у нас так было. Хотя бы раз.

Он долго молчал, глядя в одну точку на обоях, потом тихо сказал:

– Семья, дочка… она не всегда как в кино. Не всегда собирается за одним столом с пирогом и улыбками. Иногда семья – это вот так: знать, что кто-то сидит рядом в тишине. Знать, что ты в своей комнате – не один. Это уже много.

Он развернул пакет с попкорном, и мы сидели так, плечом к плечу, до поздней ночи, слушая, как за стеной мать включает телевизор на полную громкость. Это была наша версия семьи.

Но здесь… здесь все было по-другому. Воздух пропитывали ароматы корицы и свежей выпечки, а не гари и разочарования. Говорили здесь тихими, ласковыми голосами, а не кричали. И от этой простой, такой естественной для других картины, у меня внутри всё сжималось от горькой, детской обиды. Обиды за ту девочку, которая так и не научилась готовить, потому что её первую попытку встретили не поддержкой, а злобой. Обиды за себя сегодняшнюю, которая наконец-то прикоснулась к этому теплу, лишь чтобы понять, как сильно она была лишена его всю свою жизнь.

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, и опустила взгляд, делая вид, что поправляю салфетку.

– Это… замечательные новости, – выдавила я, и голос мой прозвучал неестественно высоко. – Наконец-то я смогу вернуться.

Из-за стола донёсся тихий скрип стула. Я подняла глаза. Тэйт резко встал. Его лицо было бледным и напряжённым, будто он только что получил удар.

– Отец, встретимся в церкви, – произнёс он глухо, не глядя ни на кого, и быстрыми шагами вышел из кухни.

Наступила неловкая пауза. Марта протянула руку и ласково коснулась моей.

– Деточка, ты же знаешь, что можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется, правда, Илайя?

– Конечно, – кивнул пастор, и в его голосе звучала неподдельная искренность.

Их доброта обжигала сильнее, чем любая ненависть. Я собралась с силами, заставив свои губы растянуться в подобии улыбки.

– Спасибо. Я безмерно благодарна вам за всё, но я не могу вечно злоупотреблять вашим гостеприимством, – голос дрогнул, но я продолжила, вставая и начиная собирать со стола тарелки. – Я сейчас всё вымою и схожу к Эби. Обрадую её новостями.

Я повернулась к раковине, пытаясь уцепиться за простой, понятный ритуал: остатки еды – в мусор, тарелки – в тёплую мыльную воду. Но руки предательски дрожали, а пальцы не слушались. Фарфоровая тарелка выскользнула, звякнув о край мойки, ложка с грохотом упала в раковину, рассыпая пену. Всё валилось из рук – и посуда, и хрупкое самообладание, которое я так отчаянно пыталась собрать по кусочкам.

И тут ко мне мягко подошла Марта. Она, не сказав ни слова, просто взяла мои мокрые, дрожащие ладони в свои тёплые руки, осторожно разжала пальцы и мягко, но твёрдо отстранила от раковины.

– Я сама всё сделаю, – сказала она тихо, глядя на меня с бездонной материнской нежностью. – Иди. Подыши воздухом.

Мне не хватило духу спорить. Кивнув, я побрела в прихожую, натянула куртку и вышла на улицу. Дверь захлопнулась, отсекая тепло кухни. И только тогда, в ледяном объятии ветра, я позволила себе то, чего не могла там – выдохнуть сдавленное рыдание.

Порывистый ветер с моросью ударил в лицо. Я инстинктивно прижала ладонь к шее, ища привычное тепло, ту самую грубую шерсть его шарфа. Но пальцы наткнулись лишь на тонкую ткань ворота. Шарфа не было. В спешке я просто забыла зайти в комнату и взять его. Пустота в этом месте была внезапной и физически ощутимой, как потеря щита. Я глубже натянула капюшон, засунула руки в карманы и пошла вперёд, стараясь дышать так глубоко, чтобы это жгучее чувство пустоты под горлом наконец отпустило.

Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое и шепнуть что-то той загнанной девочке, что пряталась в комнате под одеялом, прижимая к груди старого плюшевого мишку, – той девочке, что уже научилась не плакать, потому что слёзы только злят маму, – если бы я сказала ей, что однажды она узнает, каково это – быть частью настоящей семьи… она бы мне никогда не поверила.

И уж точно она ни за что не поверила бы, что этой семьей окажутся Колфилды. Что тепло, которого она так жаждала, окажется таким щедрым, таким настоящим – и таким не принадлежащим ей. Жизнь оказалась жестокой шутницей: она дала мне примерить всё, о чём я мечтала, лишь чтобы я почувствовала, как холодно будет, когда это придётся снять.


***


Запах воска не успокаивает. Я зажигаю свечи, но свет не приносит мира. Вместо молитвы передо мной – её лицо, её улыбка в снежном поле.

«Господи, дай мне сил…»

Я пытаюсь молиться, но слова пусты. Они не долетают до небес, рассыпаясь в пыль у моих ног. Я не прошу избавить меня от этого чувства. Я прошу сил пережить то, что наступит после.

«…когда она уйдет».

Через два дня, а точнее сорок восемь часов, она вернётся в свой дом. Её комната опустеет, а за столом снова будет три прибора. Всё вернётся на круги своя.

Но я уже не вернусь.

Тот самый покой, которого я жаждал все эти недели, теперь кажется мне наказанием. Я не хочу этой тишины, не хочу, чтобы она уходила. Пламя свечи колышется, и в его танце мне снова чудится её силуэт, а в голову проникает ужасная мысль: «Если бы не смерть твоей матери… ты бы не вернулась. Ты бы осталась там, в далёкой Айове, а я… я так и остался бы для тебя тенью из прошлого, которую стёрли бы годы. Я бы тоже смог тебя забыть. Или притвориться, что забыл».

Но твоя мать умерла, и ты приехала. И в глубине души, под грузом вины и стыда, я… благодарен ей. Благодарен, потому что её смерть привела тебя ко мне.

А потом, в самой тёмной глубине души, шевелится ещё более страшное чувство. И я признаюсь себе в том, в чём никогда не признаюсь вслух: Я благодарен даже Шону. За то, что его жестокость подарила мне эти лишние дни, когда ты вынуждена была остаться под нашей крышей. Под моей защитой. В нескольких шагах от меня. Разбитые в твоём доме окна стали для тебя кошмаром, а для меня – подарком.

Я ненавижу себя за эти мысли, но они есть. Они разрывают меня изнутри. И теперь я понимаю: самая непроглядная тьма – не та, что вокруг тебя. Она – внутри меня. Это адская смесь святого и грешного, благодарности за чужую смерть и злости на себя за эту благодарность, молитвы о твоей безопасности и бессловесной, животной радости, что ты всё ещё здесь.

Я отвожу взгляд от пламени, но образ твой не гаснет. Он горит во мне ярче любой свечи, и этим огнём сожжены все мои молитвы. Я стою посреди церкви, разорванный пополам. В одной половине – сын пастора, который должен молить о воле отпустить её и жить дальше. В другой – просто мужчина, который больше не просит сил, чтобы пережить её уход, а просит отсрочки.

Господи… дай ещё хоть немного времени. Я не прошу вечность, но хотя бы несколько дней. Дай мне просто запомнить это чувство – прежде чем моё сердце разобьётся…

## Глава 20

– Лекс, да это же прекрасно! – Эби положила свою ладонь поверх моей, а её лицо озарила улыбка, когда я пересказала ей новость от Илайи. – Теперь уж точно можно начинать готовить его к продаже.

Я сидела на ее кухне и безуспешно пыталась разделить ее энтузиазм.

– Да… прекрасно, – машинально повторила я, глядя куда-то мимо нее, в окно, за которым моросил тот же скучный дождь.

Эби тут же насторожилась.

– Что с тобой? – прямо спросила она.

Я тяжело вздохнула. Сформулировать это было невероятно сложно, потому что сама я не до конца понимала, что со мной происходит.

– Не знаю, Эбс, честно, – начала я медленно, подбирая слова. – Я ехала сюда с одной-единственной мыслью: быстрее разобраться со всем этим, отдать бумаги риелтору и уехать. А теперь я не понимаю, почему медлю. Каждая мысль о том, чтобы позвонить агенту, вызывает у меня такую… тяжесть, как будто я собираюсь совершить самую большую в жизни ошибку.

Я подняла на неё растерянный взгляд.

– Слушай, это нормально, – мягко сказала Эби, её голос был тихим и успокаивающим. – Какая бы ситуация ни была, в этом доме ты прожила восемнадцать лет. Это не просто стены и крыша. Это целый пласт жизни, пусть и не самый простой. Нельзя просто взять и выбросить это, как старую одежду.

Она сделала паузу, давая мне осознать её слова.

– Ты приехала сюда с твёрдым намерением, а потом ты оказалась в доме Колфилдов, увидела другой уклад, другую жизнь, – в ее глазах мелькнуло что-то понимающее. – Естественно, что твои чувства запутались.

Она обняла меня за плечи.

– Ты можешь подумать, у тебя же есть время. Продать дом ты всегда успеешь, а вот понять, чего ты хочешь на самом деле – это куда важнее.

– Знаешь, – тихо начала я, глядя на стену из-за ее плеча, – прошлой ночью я не могла уснуть и представляла, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я осталась. Я видела, как мы с тобой гуляем по тому парку в соседнем городке, куда ты меня водила. Или едем за продуктами, споря, какой сыр лучше выбрать. И знаешь… Мне так понравилась эта картина.

Эби внимательно слушала, а затем медленно отстранилась. Она заправила непослушный локон за ухо, и ее выражение лица стало немного более серьезным, хотя в уголках губ все еще играла теплая улыбка.

– Кстати, об этом… – начала она, слегка понизив голос. – Я как раз хотела с тобой поговорить, пока Лиза в саду.

Я насторожилась, видя, как ее пальцы нервно переплелись.

– Завтра возвращается Джон, – продолжила она, – и я хочу ещё раз поговорить с ним. Серьёзно поговорить. Попробовать убедить его уехать в другой город, а может, даже в другой округ.

Она посмотрела на меня с лёгкой надеждой и тревогой.

– Но для этого… мне нужно его немного подготовить. Создать правильную обстановку, понимаешь? Поэтому я подумала… – она сделала небольшую паузу, – …может, мы все поедем на выходные на вылазку? У моей тёти есть домик у озера, мы раньше часто ездили туда с Джоном, когда хотелось побыть вдвоём наедине. Свежий воздух, природа, никаких посторонних… Это могло бы помочь. И… – она добавила немного неуверенно, – мне бы очень хотелось, чтобы ты поехала с нами. Твоя поддержка сейчас многое для меня значит.

– Эбс, я не знаю… – растерянно проговорила я. – Это же такой… личный разговор между вами двумя. Я там буду лишней.

Эби покачала головой, и в её глазах блеснула хитрая искорка.

– Во-первых, ты никогда не будешь лишней. А во-вторых… – она наклонилась ко мне, понизив голос до конспиративного шепота, – мы возьмем с собой Тэйта, чтобы тебе не было скучно, пока мы с Джоном будем обсуждать наши взрослые дела.

Она откинулась на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Щеки мои снова предательски вспыхнули при одном упоминании его имени в этом контексте.

– И не вздумай отнекиваться! – строго сказала Эби, хотя её глаза смеялись. – Тэйт обожает то озеро, он ни за что не откажется. А тебе только на пользу – свежий воздух, природа, сменить обстановку… И возможность разобраться в своих чувствах без этих вечно давящих стен.

Она говорила так убедительно, что все мои возражения застряли в горле. Мысль о нескольких днях за городом, вдали от этого дома, от необходимости принимать решения… и в компании Тэйта… Она одновременно пугала и манила с невероятной силой.

– Ну… – сдалась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси страха и предвкушения. – Если ты уверена, что это не создаст неудобств…

– Абсолютно уверена! – Эби лучезарно улыбнулась. – Завтра уговорю Джона, выберем день, а ты посвяти Тэйта в наши планы, ты же… как бы это правильно сказать… очень близка теперь с ним.

– Эби! – возмутилась я, чувствуя, как загораются уши.

Но она лишь беззаботно рассмеялась.

– Ну вы же живете в одном доме… я об этом, – констатировала она факт, но, заметив мое смущение, смягчилась. – Ладно, ладно. Если я увижу его идущим мимо моего дома из церкви, то обязательно сама скажу.

– Кстати о церкви… – спохватившись, решила спросить я. – Пойдёшь завтра на воскресную службу?

Я почувствовала слабый прилив надежды. Может, в компании с ней и Лизой это будет не так страшно – сидеть среди этих людей, которых едва ли можно было назвать соседями в истинном смысле этого слова. В моем понимании сосед – это тот, кто может прийти на помощь, забежать на огонек, искренне порадоваться твоим успехам или поддержать в трудную минуту, а не молчаливо наблюдать за твоим падением из-за забора.

Но Эби покачала головой, словно угадав мой немой вопрос.

– Я завтра не смогу. Нужно будет встретить Джона с утра и начать подготовку к нашему большому разговору. Испечь его любимый вишневый пирог, – она хитро подмигнула. – Считай, это мое стратегическое оружие. С полным желудком мужчины становятся гораздо сговорчивее.

Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

– А ты пойдешь? Это на тебя так Колфилды влияют?

– Придется идти, – вздохнула я. – Мне неловко оставаться одной в их доме, пока они все на службе. Так что… выбора нет, пожалуй. И ещё, Эбс…

Девушка внимательно посмотрела на меня.

– Можно я у тебя одолжу платье? – выпалила я, чувствуя, как горят щеки. – То, что на мне… оно моей матери. И мне ужасно некомфортно его носить, а больше подходящей одежды у меня с собой нет.

– Конечно! – встрепенулась она и, взяв меня за руку, потащила в их с Джоном спальню. – У меня есть парочка платьев, которые тебе точно подойдут, выбирай! – с этими словами она распахнула дверцы небольшого шкафа, и передо мной предстали вешалки с разноцветными нарядами.

– Знаешь, хоть мы и не общались в школе, я отлично помню, как ты любила выделяться. Эти короткие топы и юбки… Ты всегда была самой яркой.

Эби рассмеялась, смущенно покачивая головой.

– Да, было дело. Но времена меняются… а вместе с ними и мой гардероб. Теперь это образец традиционности.

Она уселась на край кровати, наблюдая, как я с любопытством провожу рукой по разным тканям. В детстве у меня не было так много вещей. Я никогда не была из модниц – не только из-за нехватки денег, но и потому, что всегда предпочитала удобство красоте. Рюшам и бантам я предпочитала джинсы или простые брюки. Поэтому, когда я достала обычное черное прямое платье-карандаш, Эби скривилась.

– Ну уж нет, – запротестовала она. – Ты даже на похороны так не одевалась…

Она вдруг осеклась, и улыбка мгновенно сошла с ее лица. Глаза расширились от ужаса.

– Прости, я… – она запнулась, губы дрогнули. – Я имела в виду, что оно слишком… траурное для воскресной службы. Слишком мрачное.

– Не извиняйся, ты права, – сказала я, стараясь ее успокоить. – Я вообще думала о том, чтобы не приезжать, но… кажется, я все же не такой бездушный монстр, как моя мать.

Эбигейл, понизив голос, сказала:

– Ты никогда им и не была, Лекс. Ты всегда была больше похожа на своего отца. Внешне – так точно.

Она вскочила с кровати, явно стремясь сменить тему, и с новым энтузиазмом принялась листать вешалки в шкафу.

– Так, ладно, хватит о грустном! Давай найдем тебе что-то подходящее. Вот это, например… – она приложила к моим плечам платье нежного голубого цвета.

– Так вот они какие, девчачьи сборы, – улыбнулась я, чувствуя, как тяжелая атмосфера понемногу рассеивается.

– Ага, наслаждайся! – Эби подмигнула и с преувеличенно серьезным видом примерила к моей фигуре короткое черное мини-платье с кружевными вставками. – Как тебе этот вариант для прихожан?

Я фыркнула, не в силах сдержать смех.

– А ты точно на службу меня собираешь, а не в ночной клуб?

Мы обе залились смехом, и наконец-то напряжение полностью ушло. После нескольких неудачных попыток Эби с торжествующим видом достала из глубины шкафа элегантное платье в пол бежевого оттенка и бережно его встряхнула.

– Вот! – объявила она. – Идеально.

Платье и правда было прекрасным. Длина миди – элегантно ниже колена, а юбка… Она была не просто прямой, а многослойной, собранной из тончайшего ажурного полотна. Когда Эби встряхнула платье, юбка пришла в движение, и сквозь мелкие, словно кружевные, дырочки ткани проглянул подклад – мягкий и матовый, создавая тонкую, изысканную игру света и тени.

– И последний штрих, – Эби протянула мне тонкий металлический золотой ремешок. – Он подчеркнет талию. Примерь!

Я взяла платье в руки. Оно выглядело одновременно и скромным, и по-настоящему красивым. Таким, в котором можно было почувствовать себя уместно в церкви, но при этом остаться собой – не невидимкой в чужой одежде, а женщиной.

Когда я уже в нем стояла перед зеркалом, Эби с гордостью смотрела на нашу работу. Вдруг она осторожно коснулась моих волос, освободила их от резинки, и пряди мягкими волнами упали на плечи.

– Вот так… – прошептала она, поправляя прядь. – Смотри, какая ты красивая. И слушай меня внимательно, Лекси, – она поймала мой взгляд в отражении, и ее лицо стало серьезным. – Ты ни в чем не виновата. Ни в чем, слышишь? Это они все были слепы и глухи. И если кого и должна совесть мучить, так это их. А ты должна идти с гордо поднятой головой и не обращать внимания на их злые языки.

Её слова, такие простые и такие твердые, стали бальзамом на старые раны.

Собираясь выходить, я надела свои привычные массивные черные ботинки. Эби, увидев это, пришла в ужас.

– Нет, нет и еще раз нет! – воскликнула она, снова бросаясь к шкафу. – Это платье и эти… монстры? Ни за что!

Она достала из коробки изящные бежевые ботильоны на небольшом каблуке.

– Вот, эти подойдут. Доверься моему вкусу!

Я послушно приняла их, представляя, как мой образ приобретает законченный, удивительно гармоничный вид. И не знаю, как, но эти простые, почти ритуальные девчачьи хлопоты – выбор платья, подбор обуви, откровенный разговор – сработали лучше любой терапии.

К вечеру, когда ужин уже томился в духовке, я застенчиво появилась в дверях кухни.

– Марта, можно вас на минуту?

Она обернулась, вытирая руки о фартук, и ее взгляд сразу же упал на сложенную в моих руках ткань.

– Конечно, деточка, что случилось?

Я развернула платье, бережно держа его за плечики, чтобы оно расправилось во всей своей элегантной красоте. Многослойная ажурная юбка мягко заколыхалась.

– Эби одолжила мне его на завтрашнюю службу. Как вы думаете, оно подходящее? – голос мой чуть дрогнул от неуверенности.

Марта на мгновение замерла, а затем ее лицо озарилось улыбкой.

– Оно просто прелестное, Алекса. И цвет тебя очень украшает. Ты в нем будешь выглядеть… – она запнулась, подбирая слово, и ее глаза блеснули, – …как солнышко. Как самое настоящее солнышко в зимний пасмурный день.

– Спасибо, – прошептала я, и на губах сами собой дрогнули уголки.

Я аккуратно сложила платье, отнесла в свою комнату и бережно повесила на вешалку на дверце шкафа, чтобы не помять, а затем вернулась в гостиную.

Марта, сняв фартук, устроилась перед телевизором, где шла какая-то душещипательная мелодрама. У нас было минут сорок до того, как мясо приготовится и вернуться мужчины, и я, набравшись смелости, решила наконец-то последовать совету Илайи, а именно изучить их домашнюю библиотеку.

Подойдя к лестнице, ведущей на второй этаж, я осторожно ступила на первую деревянную ступеньку. Та громко и предательски скрипнула, словно возвещая на весь дом о моем намерении.

Марта тут же обернулась.

– Алекса, иди, не стесняйся, – мягко сказала она, словно угадывая мою нерешительность. – Справа увидишь открытую дверь, это и есть библиотека. Чувствуй себя как дома, деточка.

Её слова придали мне уверенности, и я продолжила подъем. Поднявшись, я оказалась на небольшой площадке между двумя лестничными пролётами и замерла.

Прямо передо мной, в стене, было то самое круглое витражное окно, которое я с детства помнила снаружи. Оно было отличительной чертой дома Колфилдов, и теперь я видела его изнутри. Рассеянный свет хмурого дня мягко освещал витраж, отчего цветное стекло светилось ровным, глубоким свечением, словно драгоценный агат. Из кусочков стекла – цвета морской волны, темного аметиста и старого золота – был сложен удивительный узор. Он напоминал не то распустившийся цветок, не то странное солнце. В центре композиции, от которого симметрично расходились изогнутые лепестки-лопасти, сиял небольшой круг из самого чистого молочно-белого стекла. Даже без ярких солнечных лучей витраж был прекрасен. Глядя на это рукотворное чудо, я и представить не могла, насколько оно прекрасно и таинственно изнутри, когда наполнено сокровенным светом пасмурного дня.

С трудом оторвав взгляд от завораживающего витража, я поднялась выше. Второй этаж встретил меня узким, уютным коридорчиком. Слева тянулись две заветные двери, вероятно, ведущие в спальни. Я мысленно представила, что за одной из них скрывается комната Тэйта, и сердце от этого забилось чуть быстрее.

Справа же была всего одна дверь, и она и вправду была распахнута настежь. Я заглянула внутрь, не перешагивая порог. Две стены – левая и та, что прямо по ходу моего движения, – были заставлены высокими, до самого потолка, книжными шкафами из темного дерева. Они стояли плотно, и их полки буквально ломились от книг в самых разных переплетах – от потертых кожаных до простых картонных.

Справа располагалось небольшое окошко, а прямо под ним стоял маленький круглый столик тоже из темного дерева, а по обе стороны от него – два глубоких кресла. Они были обиты потускневшим от времени бархатом цвета горького шоколада, а их подлокотники и ножки были вырезаны в старинном, немного грубоватом стиле.

Я сделала несколько шагов внутрь, и комната приняла меня в свое тихое, застывшее во времени пространство.

Повсюду стояли свечи: на узких полочках между шкафами, на столике, на подоконнике. Здесь были и простые белые восковые свечи в медных подсвечниках, и толстые церковные в стеклянных стаканчиках, и даже несколько изящных ароматических, от которых пахло сандалом. Эта комната явно была не просто хранилищем для книг, а настоящим святилищем – местом для уединения, размышлений и тихой беседы с самим собой.

В сгущающихся сумерках я медленно скользила взглядом по корешкам, пытаясь разобрать названия. Здесь были книги, чьи названия говорили сами за себя, вне зависимости от конфессии. «Вера, которая действует»… «Сила молитвы»… «Путь к Богу: размышления для ищущих».

Рядом с основательными томами в кожаных переплетах стояли более скромные, но не менее великие произведения. Я провела пальцем по шершавому корешку «Братьев Карамазовых» Достоевского, рядом виднелся темно-зеленый том «Отверженных» Гюго. Чуть дальше – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте и «Гордость и предубеждение» Остин.

Мой взгляд скользил по полкам, выхватывая имена: Диккенс, Толстой, Шекспир. Казалось, здесь собрали не просто книги, а целый мир, где вечные вопросы веры и добродетели, поднятые в богословских трудах, находили свое отражение и в страстях, и в страданиях, и в любви героев классической литературы. Эта библиотека была мостом между миром духовным и человеческим, и в ее вечерней тишине оба этих мира сливались воедино.

Я не стала трогать книги на полках, чтобы не нарушить их идеальный порядок. Вместо этого мой взгляд упал на книгу с выглядывающей закладкой, лежащую на небольшом столике у окна. Я подошла ближе и прочитала название: «Страх и трепет» Сёрена Кьеркегора. Бережно взяв книгу, я опустилась в глубокое кресло, стоящее спиной ко входу и обращенное к окну, и погрузилась в чтение.

Слова датского философа оказались на удивление точными и проницательными. Он писал о парадоксе веры, о страхе перед свободой, о мучительном выборе между долгом и желанием.

Я не заметила, как комната погрузилась в полную темноту, а за окном давно уже наступила ночь. Лишь когда глаза начали слезиться от напряжения, я с сожалением осознала, что больше не могу различить ни строчки. С трудом оторвавшись от книги, я аккуратно закрыла ее, бережно сохранив положение закладки, и поднялась с кресла.

Развернувшись, чтобы выйти, я внезапно ахнула, едва не выронив книгу – в дверном проеме, освещенный мерцающим пламенем свечи, которую он держал в руке, стоял Тэйт.

– Прости, – тут же произнес он, и его голос прозвучал тихо и немного смущенно. – Я не хотел тебя пугать. Просто узнал, что ты здесь, и подумал, что тебе может понадобиться свет. Мама, видимо, не сказала тебе – в этой комнате нет электричества. Здесь мы читаем либо при дневном свете, либо зажигаем свечи или масляную лампу.

Он сделал небольшой шаг вперёд, и пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на его лицо подвижные тени.

– Ничего страшного, – выдохнула я, все еще приходя в себя от неожиданности. – Я не думала, что так зачитаюсь. В последнее время мне приходится читать только тексты для перевода, а эта книга… – я слегка подняла том, все еще зажатый в моих руках, – показалась мне интересной.

Тэйт кивнул, и его взгляд скользнул по корешку книги.

– Кьеркегор, – произнес он тихо, и в его голосе прозвучало что-то неуловимое – то ли одобрение, то ли понимание. – Не самый легкий выбор для вечернего чтения.

– Да уж, – с легкой улыбкой и возникшим непонятно откуда стеснением согласилась я.

– Если хочешь, могу предложить что-то похожее по духу, но… полегче для восприятия, – тихо сказал Тэйт.

Я кивнула, оставив книгу Кьеркегора на своем месте, и сделала шаг по направлению к книжным полкам. В тот же момент он двинулся ко мне, чтобы поставить свечу на стол, и в полумраке мы мягко столкнулись плечами. Прикосновение было мимолетным, но от него по всему телу пробежали мурашки. Я замерла, ощущая тепло его тела через тонкую ткань рубашки. Он тоже не отстранился, лишь повернул голову ко мне.

– Прости, – прошептал он, но в его голосе не было смущения – только тихое осознание этой внезапной близости.

– Ничего, – так же тихо ответила я, чувствуя, как учащается сердцебиение.

Он аккуратно поставил свечу на стол, а затем подошел к дальней полке у стены напротив двери. Я последовала за ним, наблюдая, как его длинные пальцы скользят по корешкам книг, будто перебирая струны невидимого инструмента.

– Думаю, тебе понравится… – начал он и потянулся к самой верхней полке.

В этот момент его рука задела соседний том, который словно приклеился к нужной книге, и та полетела вниз – прямо на меня. Но прежде чем я успела среагировать, его рука молниеносно изменила траекторию. Он поймал падающий фолиант, а другой рукой инстинктивно прикрыл меня, прижав к книжным шкафам.

Мы замерли. Его ладонь лежала на стене у моей головы, а все его тело образовало надо мной защитный барьер. Я чувствовала тепло его груди, касающейся моей, слышала его учащенное дыхание. Воздух в библиотеке резко изменился, стал электрическим.

– Прости… – снова прошептал он, но на этот раз его голос задрожал. Он не отстранялся, его глаза не отрывались от моих. Под ладонью, лежащей на стене у моей головы, я почувствовала лёгкую дрожь его пальцев.

– Всё в порядке, – выдохнула я, смотря на него и чувствуя, как дрожат мои собственные губы.

Его пальцы разжались, и пойманная книга мягко шлёпнулась на ковёр. Но он продолжал стоять так близко, что я могла видеть, подняв голову, золотистые искорки в его зелёных глазах, могла считать каждую веснушку на его носу. Казалось, стоит мне пошевелиться – и эта хрупкая, невыносимо прекрасная близость рассыплется.

Он медленно опустил руку, но не отошёл.

Боже, он так близко…

В этом мерцающем свете он казался не реальным человеком, а видением – таким же хрупким и недолговечным, как пламя в его руке. Я видела, как зрачки его глаз расширились, поглощая зелёную радужку, видела лёгкую дрожь в уголках губ. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всей тихой библиотеке. В горле пересохло, и, кажется, я забыла, как дышать, в то время как Тэйт изучал черты моего лица, словно священный текст, пытаясь найти в них ответ на вопрос, который не смел задать.

В этот миг между нами не было ни прошлого, ни долга, ни веры. Было только настоящее, плотное и пульсирующее. Его тепло, его запах – древесный, чистый, с ноткой ладана. Я видела, как его взгляд на мгновение задержался на моих губах, и всё моё тело пронзила горячая волна.

А что, если…?

– Тэйт, Лекси, пора ужинать! – крикнула Марта так громко и отчётливо, что мы резко отпрянули друг от друга, как ошпаренные.

Сердце пропустило глухой удар. Я поспешила покинуть библиотеку, боясь, что его мать стоит прямо на этаже и всё видит. Но, выбежав в коридор, я услышала лишь удаляющиеся шаги по лестнице. Она не видела. Остановившись в темноте коридора у того самого окна между лестницами, я прислонилась к прохладному цветному стеклу, пытаясь поймать ритм своего сбившегося дыхания.

Что это было?

В ушах всё ещё стоял звон, смешанный с бешеным стуком крови в висках. Я коснулась рукой грудной клетки и посмотрела на лестницу, которая вела туда, откуда я только что убежала. В глубине души шевельнулось нечто совершенно новое – странное, щемящее, незнакомое. Что-то, чего я никогда и ни к кому раньше не испытывала.

А испытывал ли он…?

С силой тряхнув головой, я почти побежала вниз. Но даже спускаясь по ступеням, я чувствовала на своей спине незримый след его взгляда – жгучий, как прикосновение, и такой же неотвратимый.

## Глава 21

Утренний свет, бледный и холодный, едва пробивался сквозь сплошную серую пелену туч. Он не согревал, а лишь подчёркивал безрадостность этого дня. Сегодня воскресенье, а это значит, что большинство жителей маленького города соберутся в одном месте, где будут обсуждаться различные темы для разговора, но самой важной темой будет моё неожиданное присутствие. Я уже представляла косые взгляды и удивлённые лица людей, для которых моё появление будет… шокирующим. Да, именно шокирующим. Ведь я как минимум авантюристка в красивом платье, втёршаяся в доверие к благочестивой семье. А как максимум – неблагодарная дочь, которая не пришла даже на похороны матери.

Мы с Мартой рука об руку шли по заснеженной улице в сторону церкви, и я чувствовала, как с каждым шагом нарастает внутреннее напряжение. По пути я наблюдала, как соседи, выходившие из своих домов, тепло здоровались с матерью Тэйта, а их взгляды скользили по мне с нескрываемым любопытством. Я знала, что так будет, но от этого знания легче не становилось, и поэтому я, хоть и шла с высоко поднятой головой, как наставляла Эби, всё же нервно продолжала теребить пальцами ажурный подол платья.

Сегодняшнее утро отличалось от других, уже привычных за всё моё проживание в доме Колфилдов. Рано утром мужчины ушли заниматься подготовкой к службе, поэтому завтрака не было, да я его и не хотела. С самого пробуждения всё чего я так отчаянно желала, чтобы утро поскорее перетекло в день, а лучше – в вечер. Каждая минута ожидания казалась пыткой.

– Не волнуйся, деточка, – словно угадав мои мысли, заговорила Марта. – Служба пройдёт быстрее, чем кажется. Псалмы, проповедь Илайи… Через пару часов мы уже будем дома.

Она говорила это таким ободряющим тоном, как будто сообщала приятные новости. А я мысленно прикидывала: примерно час на самой службе, потом ещё минимум столько же все будут медленно расходиться, общаться на паперти… Целых два часа быть у всех на виду, в течение которых я буду чувствовать себя выставленной напоказ, как диковинное животное в клетке.

Нет, утро не закончится и к полудню. Эта пытка растянется на добрую половину дня. И всё это время мне придётся притворяться благочестивой девушкой, которой я никогда не была.

Под монолог Марты и мои короткие кивки мы быстро пересекли поворот и оказались на моей улице. Глаза сами потянулись к не самому лучшему виду, который выделялся. Мой дом с его забитыми окнами стоял как укор, напоминая, кто я на самом деле. Я надеялась пройти его быстро, не привлекая внимания, но, как по злому року, в тот самый миг, когда мы поравнялись с домом, который стоял рядом с моим, его дверь скрипнула и отворилась. Оттуда, словно огромный паук, выползла миссис Хиггинс, поправляя свою выходную шляпку с безвкусным цветком. Наши взгляды встретились, и её тонкие губы растянулись в сладкой, приторной улыбке.

– Марта, дорогая! – её голос прозвучал неестественно высоко, а быстрая походка была немного неуклюжей. – И… Алекса! Какая неожиданность. Я уж думала, ты уехала.

– Алекса сейчас гостит у нас, – мягко, но твердо вступила Марта, кладя свою руку мне на локоть. – Ей нужна была наша помощь.

– Ах, понимаю, понимаю, – миссис Хиггинс кивнула с преувеличенным сочувствием, но её глаза продолжали холодно оценивать меня. – Такие ужасные времена…

Она произнесла это таким сочувственным тоном, но её глаза, холодные и оценивающие, бесстыдно скользнули по моему платью, ботинкам и по высокой прическе, которую утром помогла мне собрать Марта.

– Как мило, что Колфилды так опекают тебя, – продолжила она, обращаясь больше к Марте, чем ко мне. – Истинное милосердие – такая редкость в наше время.

Марта мягко, но твердо взяла меня под руку, и этот жест удивительным образом придал мне столько силы и уверенности в себе, что я решила больше не молчать. Лицемерие, которое исходило от соседки, пробуждало во мне дикую злость.

– Мы все должны помогать друг другу в трудную минуту. Не правда ли, миссис Хиггинс?

Женщина быстро перевела взгляд с Марты на меня.

– Да, конечно, – тут же согласилась соседка, но её глаза сказали совершенно обратное. – Просто некоторые… – она многозначительно посмотрела на мой дом, – …не всегда заслуживают такой жертвенности.

Её слова, острые и ядовитые, повисли в морозном воздухе, как сосульки. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но быстрее оказался переключатель, который словно щелкнул внутри меня.

– Вы абсолютно правы, миссис Хиггинс, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. Я встретилась с ней взглядом, не отводя глаз. – Некоторые действительно не заслуживают. Особенно те, кто захлопывает дверь перед носом у соседа, пришедшего за помощью. Или перед ребёнком, у которого нет другого места, чтобы переждать родительскую пьяную ссору.

На её лице застыла маска притворного непонимания, но я увидела, как зрачки её сузились от понимания. Она помнила тот вечер, мой испуганный вид и то, как грубо она меня отшила.

– Я… я не совсем понимаю, о чём ты, детка, – попыталась она вывернуться, но уверенность в её голосе пошатнулась.

– Я думаю, прекрасно понимаете, – мягко, но неумолимо парировала я. – Но не беспокойтесь. Как верно заметила Марта, мы все должны помогать друг другу. Мне просто повезло, что помощь пришла от тех, кто следует этому правилу.

Я чувствовала, как рука Марты слегка сжимает мой локоть – не в упрёк, а с одобрением. Да, за то малое количество дней, что я проживаю в их доме, мы с ней стали очень близки. Проводя на кухне большую часть времени, я и не заметила, как начала раскрываться перед ней, ведая о самых разных своих секретах и переживаниях. Конечно, я рассказала и о том, как пришла к соседке за помощью и какую получила в ответ поддержку и понимание.

– Нам пора, миссис Хиггинс, – сказала Марта, и на этот раз в её голосе не было и тени вежливости, только холодная сталь. – Обязательно присоединяйтесь. Проповедь Илайи сегодня будет о милосердии и прощении. Очень актуально в наши дни.

Не дожидаясь ответа, мы снова двинулись в путь, оставив соседку с разинутым ртом посередине улицы. Я не оглядывалась, но чувствовала, как её взгляд по-прежнему жжёт мне спину. Только теперь в нём было меньше злорадства и больше злобы. И впервые за это утро угнетающая тяжесть в груди сменилась лёгким, почти невесомым чувством – гордостью, что я нашла в себе силы дать отпор.

Церковь была полна. Мы пробирались к самым первым рядам, отведённым для семьи пастора, сквозь шепот, который гулял по залу. Я видела, как люди задерживают на мне взгляд, шепчутся за ладонями, обмениваются многозначительными взглядами.

Илайя уже стоял у алтаря в сутане. Его спокойный, твёрдый взгляд встретился с моим, и он едва заметно кивнул, словно говоря: «Всё в порядке». С ним, но чуть поодаль, стоял Тэйт. В рубашке-колоратке он казался ещё более строгим и отстранённым. Наши взгляды встретились всего на секунду, но её хватило, чтобы его щёки снова начали слегка розоветь. Мы не разговаривали со вчерашнего ужина, а если быть точнее – даже не виделись. За столом мы ели с опущенными вниз глазами, никто не осмеливался посмотреть или заговорить.

Так что теперь наши взгляды, тем более в таком месте, были чем-то неуместным. Как будто кто-то внезапно заговорил на светском приёме о чём-то слишком личном. В этой торжественной обстановке, под строгими взглядами скульптур с ликами святых, его смущение и наша молчаливая история казались чужеродным элементом. Этот взгляд нарушал священный порядок происходящего, и от этого становилось неловко вдвойне.

Служба началась. Пение псалмов, молитвы, проповедь Илайи – всё это проходило для меня как в тумане. Я повторяла слова автоматически, стояла и садилась, когда все это делали, но мой мозг был занят другим.

Прямо за моей спиной, под прикрытием молитвенных песнопений, донёсся приглушённый шёпот: «…Говорят, Фрэнк не просто так на той стройке погиб… Знавшие его люди говорили, что у него долги были немалые. И не только денежные…»

Другой голос, старческий и ядовитый, прошипел: «Да уж… с женой-алкашкой жил, а сам, поговаривают, не прочь был по чужим постелям погулять… Может, и не случайно его такая судьба настигла…»

Третий голос добавил, с презрительным фырканьем: «А дочь… От таких неблагополучных родителей разве нормальные дети родятся? Гены, знаешь ли, не обманешь. Вся эта семейка – одно сплошное падение…»

Каждое слово впивалось в спину острее иголок. Они не просто судили моих родителей – они ставили клеймо и на мне, предрекая ту же несчастную судьбу. Я сидела, сжимая холодные пальцы, и чувствовала, как по венам разливается жгучая злоба. Я пыталась молиться, но единственной молитвой, которая крутилась в голове, было: «Господи, дай мне сил не сорваться сейчас!»

Проповедь Илайи, как и обещала Марта, была недолгой. И, к моему удивлению, он говорил не о грехе или покаянии, а о сострадании. О том, что истинная сила веры – не в осуждении, а в умении протянуть руку помощи тому, кто упал. Он не смотрел на меня, но каждая его фраза, казалось, была обращена прямо ко мне и ко всем, кто пришёл сюда с осуждением в сердце.

Когда настало время причастия, я осталась на месте, как и планировала. Осматривая церковь и людей, я заметила кое-что неожиданное, а именно, как Тэйт, который должен был помогать отцу, наклонился и что-то тихо сказал пожилой женщине на соседней скамье, указывая на меня взглядом. Женщина, которая до этого смотрела на меня с откровенным неодобрением, вдруг смущённо отвела глаза и больше не смотрела в мою сторону.

Это был маленький, добрый жест, но он значил для меня больше, чем все проповеди. Мой рыжий ангел продолжал заботиться о моём душевном спокойствии.

Когда служба закончилась, пастор, Марта и Тэйт, как подобает семье служителя, вышли к дверям храма, чтобы попрощаться с прихожанами. К ним тут же потянулись люди: кто за советом, кто просто поздороваться, кто поделиться новостью. Илайя внимательно выслушивал каждого, Марта улыбалась и кивала, Тэйт стоял чуть поодаль, но тоже был частью этой картины.

Чистая идиллия. Искренняя, теплая, настоящая. Но даже когда эти люди относились ко мне с симпатией, я понимала: я не часть этого. Не часть их семьи. Не часть этого мира. И никогда ею не стану.

Минуя небольшую толпу, я медленным шагом направилась к одной из скамей, стоявших на церковном дворе. Устроившись на холодном, покрытом небольшим слоем снега дереве, я наблюдала за этими нарядными, улыбающимися людьми, которые только что пели псалмы и внимали словам пастора.

«И что же вы ищете здесь?» – пронеслось у меня в голове. Прощения? Спасения? Утешения? Мне вдруг показалось, что я вижу их настоящих – не в их воскресных костюмах, а в их страхах. Они так отчаянно боятся. Боятся Божьего гнева, боятся ада, боятся, что их обычные, человеческие грешки – ложь, зависть, жадность – окажутся слишком тяжелы для весов высшего правосудия. И они приходят сюда, в этот дом Божий, с надеждой, что несколько часов, проведенных в молитве, смоют вину с их душ. Что свеча, поставленная у статуи святого, станет пропуском в рай.

А я? Я не боялась ада. Я уже жила в своем собственном на земле. И никакие свечи не могли его осветить. Я смотрела на их озабоченные, ищущие лица и чувствовала себя чужой. Не потому, что была лучше или хуже. А потому, что мы искали спасения в разных местах. Они – в вере и ритуалах. А я… я все еще не знала, где его искать.

И пока я предавалась этим мрачным мыслям, мой взгляд случайно скользнул за церковную ограду, к одинокому старому дубу на краю лужайки. Там, в тени его раскидистых ветвей, стояла высокая фигура в тёмном худи. Капюшон был надет, скрывая большую часть лица, но того, что было видно, оказалось достаточно.

Полоска щеки, на которой тату, скула, уголок рта, растянутый в ухмылке. Эту ухмылку – кривую, уверенную, хищную – нельзя было перепутать ни с чем.

Шон.

Он не двигался, просто стоял и смотрел прямо через ограду, через толпу прихожан, на меня. Его взгляд, даже скрытый в тени, был острым, как лезвие. В горле пересохло, а в груди что-то ёкнуло, коротко и болезненно, будто он не просто смотрел, а нажимал на невидимую кнопку паники. Весь мир – церковный двор, голоса и ощущение рядом Марты – на секунду поплыл, растворился. Остался только Шон. Он не делал ни единого жеста, но его поза, его эта мерзкая, самодовольная улыбка говорили сами за себя: «Я тебя вижу. Ты никуда не денешься».

И всё – философские мысли, чувство отстранённости, даже гордость за то, что пережила службу – всё это испарилось, смытое ледяной волной чистого, животного страха. Он вернул меня в мою реальность одним лишь своим молчаливым присутствием.

Страх парализовал меня, пригвоздив к скамье. Я не могла отвести взгляд от этой фигуры в капюшоне, от этой ухмылки, что виднелась в тени. Казалось, если я хоть на секунду моргну, он исчезнет и появится уже рядом, прямо передо мной.

Внезапное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Я резко обернулась и встретила встревоженный взгляд Марты.

– Деточка, с тобой всё в порядке? Ты вся напряглась, – её голос прозвучал приглушенно, словно доносясь из-под воды.

Я сглотнула комок в горле и попыталась улыбнуться.

– Да… да, всё хорошо. Просто задумалась.

– Ну, тогда пойдем домой, – Марта мягко взяла меня под руку. – Пора начинать готовить воскресный обед.

Я позволила ей поднять себя со скамьи и на мгновение перевела на неё взгляд. Ее тёплое, озабоченное лицо было такой резкой противоположностью тому, что я только что видела. Сделав шаг, я снова бросила взгляд за ворота, но там уже никого не было.

Тень под деревом исчезла. Я вглядывалась, щурясь, ожидая увидеть движение, край капюшона, любую деталь, но пространство под старым дубом было пусто. Никого.

«Может, он увидел, что я его заметила, и спрятался за стволом?» – подумала я.

Когда мы проходили мимо, я впилась глазами в это место, ища хоть малейший изъян, хоть какое-то доказательство, что он был там. И тогда я украдкой заглянула за дерево. Ничего. Затем перевела взгляд вниз. Чистый, нетронутый снег лежал под старым дубом, ослепительно белый в зимнем солнце. И на этом идеальном покрове не было ни единого следа – ни от ботинок, ни от чего бы то ни было ещё. Значит ли это, что его и не было? Или он был так осторожен, что не оставил ни единого знака? Вторая мысль была страшнее первой.

Мы шли дальше, а у меня внутри всё холодело. Не от страха теперь, а от сомнения. А вдруг мне всё это показалось? Нафантазировала? Нервы ведь были на пределе с самого утра. Могла ли я породить этот образ из собственного страха? Горькая, тревожная мысль проросла в сознании, пуская корни.

Кажется, именно с этого и начинается паранойя…

## Глава 22

Я знала, что такое паранойя, но вряд ли сюда можно добавить восприятие несуществующих объектов. И всё же, проходя мимо своего дома, я не могла поверить своим глазам. Не потому, что не видела, а потому, что мой мозг отказывался принимать смысл этой картины.

Перед моим домом стоял грузовик. Двое рабочих в заляпанных краской комбинезонах ловко выгружали из кузова новый, блестящий на тусклом зимнем солнце стеклопакет. Рядом, прислонившись к стене, уже лежала ещё одна створка. Один из мужчин, увидев нас, одобрительно кивнул Марте и с энтузиазмом принялся откручивать старые, прогнившие рамы.

Я замерла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это было слишком реально, слишком осязаемо. Я слышала скрежет металла, грубоватые шутки рабочих, чувствовала запах старой краски и пыли, поднимавшийся в воздух. Никакая это не галлюцинация.

– Но… Илайя говорил, что они приедут завтра, – тихо, больше для себя, прошептала я, поворачиваясь к Марте.

Её лицо тоже выражало искреннее, неподдельное недоумение. Она смотрела на суетящихся мужчин, и её добрые глаза были полны той же растерянности, что и мои.

– Я не знаю, деточка, – растерянно сказала она, качая головой. – Может, у них появилось время сегодня, и они решили не откладывать это дело?

Внутри у меня всё оборвалось. Я думала, что у меня есть ещё хотя бы одна ночь. Одна последняя ночь под их гостеприимной, тёплой крышей, чтобы мысленно подготовиться, собрать свои жалкие пожитки, попытаться найти слова благодарности… и, возможно, украдкой понаблюдать за Тэйтом, ловя отблески свеч в его глазах за ужином, зная, что это – в последний раз. А теперь всё рушилось с какой-то жестокой, неумолимой скоростью.

Марта, заметив моё смятение, лишь приобняла меня за плечо.

– Пойдём, деточка, пойдём, – мягко сказала она. – Это работа не на пять минут. Успеем ещё вместе отобедать.

Я молча кивнула, позволив ей вести меня обратно к тому дому, который за последние дни успел стать таким родным. В прихожей нас встретила тишина – Илайя и Тэйт ещё не вернулись. Марта, стараясь отвлечь меня, засуетилась на кухне, доставая припрятанный вишнёвый пирог, но её обычная бодрость казалась напускной, а время тянулось мучительно долго.

Илайя с Тэйтом задержались в церкви дольше обычного. Когда они наконец вернулись, Марте пришлось снова подогревать обед.

– Простите за задержку, – начал Илайя, снимая пиджак и занимая своё место во главе стола. Его лицо было серьёзным. – Бригада, которая должна была завтра заниматься ремонтом в церкви, сообщила, что у них освободилось время сегодня. А завтра они будут полностью заняты. Пришлось срочно решать организационные вопросы, – он перевел взгляд на меня, и в его глазах я увидела нечто похожее на сожаление. – Я вспомнил про твои окна и договорился, чтобы они и это сделали сегодня. К вечеру, обещают, всё будет готово.

– Да, я видела их, проходя мимо, – тихо отозвалась я, чувствуя, как его слова врезаются в сознание, ставя окончательную точку.

Илайя кивнул и, сложив перед тарелкой руки, мягко произнёс:

– Давайте воздадим благодарность.

Он закрыл глаза. Марта тут же опустила голову, сложив ладони. Я машинально последовала её примеру, скрестив пальцы, но не в силах сомкнуть веки. Мой взгляд сам впился в Тэйта, сидящего напротив. Он тоже не закрыл глаза.

Илайя начал молитву, его ровный, глубокий голос наполнял кухню, омывая её спокойствием, которого не было в моём сердце.

«…и благослови эту трапезу, и руки, что её приготовили…»

В этот миг, под аккомпанемент молитвы, мы с Тэйтом нарушили негласное правило. Мы не отводили глаз.

В его я увидела не просто грусть, а ту самую глухую, ноющую боль, что сжимала и моё сердце. Это было молчаливое признание. Признание в том, что уже завтра всё изменится. Мы больше не будем жить под одной крышей. Не будет привычных встреч на кухне за завтраком и не будет случайных, где воздух трещал от невысказанного.

Верующий и грешница.

Эти слова встали между нами незримой, непреодолимой стеной. Он – сын пастора, чья жизнь была предопределена долгом и верой. Я – дитя хаоса и боли, приговорённая своим прошлым. Какие могли быть оправдания у наших встреч после завтра? Никаких. Только молчание и прощание, растянутое на эту последнюю, торжественно воскресную долгую молитву.

Мы смотрели друг на друга, словно пытаясь впитать, вобрать в себя каждую деталь. Я видела, как напряглась его челюсть, сдерживая невысказанное слово. Видела ту тихую, щемящую нежность, что делала его взгляд беззащитным. И знала, что он видит то же самое во мне – всю мою тоску, всё смятение и ту странную, робкую надежду, что зародилась в этом доме и теперь угасала, не успев расцвести. Между нами пробежала искра такого интенсивного понимания, что воздух казался заряженным ею. Мы говорили на языке, понятном только нам двоим, но в этом безмолвном диалоге не было будущего. Было только горькое, прекрасное, невыносимое «прощай».

«…во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

Молитва окончилась. Илайя и Марта подняли головы. Тэйт и я, как по команде, опустили взгляды, разрывая хрупкую нить, что связала нас на эти несколько секунд.

Всегда вкусная еда Марты вдруг потеряла свой вкус. Пирог с вишней, тающий во рту, казался безвкусным комком теста. Я еле проглотила пару кусков, стараясь не обидеть хозяйку, которая с такой заботой его готовила, но каждый вставал в горле колючим комом.

А после, когда оставалось совсем немного времени, помыв посуду, я еще раз выслушала от Марты тихое, полное надежды предложение остаться. Сердце разрывалось, но я лишь покачала головой, сжимая мокрые от мыльной воды пальцы. Согласиться, как бы мне того ни хотелось, я не могла. Это было бы уже слишком.

Тэйт сразу же ушел в свою комнату, не глядя на меня. Как бы я ни хотела с ним поговорить, он не дал мне шанса. Да и что бы я ему сказала? Все слова казались пустыми и ненужными.

Собрав все свои немногочисленные вещи в рюкзак, я села на заправленную кровать и обвела взглядом комнату. Так интересно… что даже обычная, когда-то серая и пыльная комната может стать самой уютной и теплой. В голове промелькнула мысль, от которой защипало глаза. Я помню свой страх и свое нежелание быть здесь, и мою первую ночь в этих стенах. И кажется, словно с того времени прошло очень много лет, а не несколько дней. Я буду скучать по этой комнате… Я буду скучать по этому дому… Я буду скучать по его прекрасным жителям…

Пока я оттягивала момент своего ухода, за окном, как и принято зимнему дню, начало темнеть. Багровый закат догорал за соснами, окрашивая стены в траурные тона. Последний раз осмотрев свою скромную обитель и подарив ей грустную улыбку, я подхватила свой рюкзак и направилась в коридор.

Слева, в кухне, даже через открытую дверь было видно, что Марты там нет. А вот справа, через дверную арку гостиной, я увидела Илайю. Он сидел в своем кресле у камина, углубленный в чтение толстой книги.

Я не могла уйти просто так, тем более что я чувствовала – я должна кое-что сделать. Поставив рюкзак у вешалки в коридоре, я сделала глубокий вдох и переступила порог гостиной.

Мужчина обратился ко мне, отложив книгу.

– Алекса? – даже не с вопросом, а будто утверждение, он произнес моё имя, а затем заглянул мне за спину, и увидев рюкзак в прихожей, продолжил: – Ты уже собралась…

– Да…– протянула я, повернув голову и тоже посмотрев в коридор. Почему-то мне казалось, что, сказав это, Тэйт услышит и спустится вниз, но ничего не произошло. Тогда я вздохнула, подошла и села на диван напротив него, сцепив на коленях холодные пальцы.

– Илайя, я… – голос дрогнул, и я сглотнула, заставляя себя говорить чётко. – Я знаю, что вы не примете от меня денег ни за проживание, ни за ремонт. Но я не могу уйти, не поблагодарив вас.

Он внимательно смотрел на меня, не перебивая.

– Пожалуйста, – я вынула из кармана джинсов сложенный чек, который приготовила заранее. Это была немалая сумма – почти все, что я отложила на обратную дорогу. – Я хочу сделать пожертвование. Церкви, приюту… Неважно. Распорядитесь этими деньгами, как сочтете нужным. Пусть они помогут кому-то… так же, как вы помогли мне. Пожалуйста, не отказывайте.

Я протянула ему чек. Моя рука чуть заметно дрожала. Это был не просто жест благодарности. Это была попытка оставить здесь, в этом доме, крупицу себя. Частичку искупления за все тепло, которое я получила, и за всю боль, которую принесла с собой.

Илайя посмотрел на меня с бездонной грустью, но я не позволила ему заговорить.

– Вы не думайте, – поспешно добавила я, – деньги у меня есть. Я заработаю еще, сколько мне будет нужно. Я хороший переводчик. Поэтому, пожалуйста, возьмите.

Я снова протянула ему чек, и на этот раз он медленно поднял руку и принял его.

– Алекса… – его голос прозвучал тихо и сокрушенно, словно он держал в руках не деньги, а мою раненую душу. Он не смотрел на чек, его взгляд был прикован к моему лицу. – Разве ты не понимаешь? Мы помогали тебе не для того, чтобы что-то получить взамен.

– Я знаю, – прошептала я, и голос снова предательски дрогнул. Глаза нестерпимо защемило, и я опустила взгляд, чтобы он не увидел навернувшихся слез. – Я знаю. Но я не могу принять эту доброту, ничего не дав взамен. Мне будет легче дышать. Пожалуйста, позвольте мне сделать это. Не для вас. Для меня.

Он тяжело вздохнул, и я услышала, как хрустит бумага в его пальцах.

– Хорошо, – он наконец опустил взгляд на чек, и его брови чуть поднялись от удивления при виде суммы. – Это очень щедро с твоей стороны. Слишком щедро. Ты уверена?

– Абсолютно, – я выпрямила спину, с трудом сглатывая ком в горле. – Пусть это поможет кому-то, у кого нет… ну, знаете. Пищи или крыши над головой.

Илайя медленно кивнул.

– Эта сумма поможет многим. Спасибо тебе. Но позволь и мне сказать кое-что. – Он отложил чек на столик и снова посмотрел на меня, и в его глазах светилась та же тихая сила, что и во время проповедей. – Ты принесла в этот дом жизнь, и для нас это был… дар.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Я принесла в их дом жизнь? Я, которая всегда считала себя носительницей хаоса и разрушения? Эта мысль была такой неожиданной, такой исцеляющей и такой горькой одновременно, что я могла лишь кивнуть, сжимая руки в кулаках, чтобы не разрыдаться.

– Спасибо вам, – прошептала я, встречая его мудрый, полный печали взгляд. – За всё.

В этот момент в дверном проеме гостиной возникла высокая фигура Тэйта. Он был уже одет в свое черное пальто, воротник которого был поднят против вечернего холода. Его лицо было словно каменным, а тяжелый взгляд был прикован ко мне, несмотря на то, что он обращался к отцу.

– Я провожу Алексу, – сказал он твердо.

Илайя медленно кивнул, а после, встав с кресла, по-отцовски обнял на прощание.

Тэйт не стал ждать. Он вернулся в коридор, ловко накинул лямку моего рюкзака себе на плечо и вышел на улицу. Через десять минут, когда Марта наконец выпустила меня из своих теплых объятий, пророча вслед десяток благословений, к нему присоединилась и я.

Мы шли невообразимо медленно, растягивая десятиминутный путь от его дома к моему на целых полчаса. Всю дорогу мы болтали о ерунде, которая не имела никакого смысла.

– Снег, кажется, усиливается, – проговорил Тэйт, подняв голову и наблюдая как мелкая пудра сыпется с неба.

– Да… – отозвалась я без особого энтузиазма. – Говорят, к утру будет минус двадцать.

– К воскресенью должно потеплеть. Как раз к службе. Надеюсь, кровельщики успеют с крышей до этого. А то прихожане будут сидеть в шапках.

«Какой же бред ты несешь, Тэйт Колфилд», – пронеслось у меня в голове, но вслух я сказала иное:

– Марта говорила, что они обещали закончить завтра. Она даже пирог для них испекла. Черничный. Хотя твой отец его не любит.

– Знаю. Говорит, слишком кисло. Но для рабочих – в самый раз. Она всегда так… – он запнулся, подбирая слово.

– Заботлива, – тихо закончила я.

– Да. Именно.

Мы подходили к моему дому, а наше притворство подходило к концу.

Новые окна, которые должны были символизировать обновление, выглядели чужеродно. Слишком ровные, слишком идеальные, они сильно контрастировали с покосившимися стенами и облупившейся краской. Их темные, бездушные стекла холодно поблескивали в свете фонаря, словно слепые глаза. Они не радовали. Они лишь подчеркивали всю неуместность этого нового вливания в умирающее тело.

В пугающей синхронности мы поднялись по скрипучим ступеням и замерли на крыльце, в метре друг от друга. Я столько хотела сказать, но сейчас, оставшись наедине, слова казались неуместными – куда более неуместными, чем, когда мы жили под одной крышей. А может, я просто боялась.

Внутри все разбивалось на осколки и вновь собиралось воедино. Он здесь. Мы одни. И теперь в нем я видела уже не прежнюю холодность – нет, теперь это были метания человека, который не может на что-то решиться. Нелепая ситуация. Сколько мы простоим так, вглядываясь друг в друга? Пять минут? Десять? Час? Между нами висело напряжение, густое, как смола. Но даже если бы он заговорил, возможно, это оказалось бы даже хуже молчания.

Я, кажется, влюбляюсь в тебя, мой рыжий ангел. И не знаю, как это остановить.

Почти машинально я засунула руку в карман куртки, достала ключи и, наконец, открыла дверь. Темнота. Нет, это слово было слишком слабым. Внутри дома царила самая настоящая тьма. Она ждала, готовая принять меня в свои безжалостные объятия.

Оставалась последняя деталь. Я протянула руку к лямке моего рюкзака, все еще висевшего на его плече.

– Спасибо, что проводил, – выдохнула я, и в этой вежливой фразе прозвучала вся моя искренняя, горькая благодарность за все.

– Не за что, – его голос дрогнул.

Он медленно снял рюкзак, и его пальцы на секунду задержались на лямке, словно не желая отпускать последнее, что нас связывало. Обычно собранный и серьезный, сейчас он выглядел растерянным, почти беззащитным.

Прежде чем я успела сделать шаг в черноту дома, он резко, почти отчаянно произнес:

– Так… Эбигейл тебе еще не сказала, когда мы поедем на озеро?

Нелепость вопроса резанула по нервам. Я делаю шаг назад и снова оборачиваюсь к нему, перекладывая ручку рюкзака в левую руку.

– Нет, она еще не писала. Но я думаю, уже на днях.

Он быстро и нервно кивает. Я делаю то же самое. Сейчас нас больше ничего не связывает.

– Доброй ночи, Тэйт, – прошептала я, перешагивая за порог, в объятия темноты.

– Доброй ночи, Алекса, – отзывается он приглушенным и безнадежным голосом, а затем делает шаг вниз по ступеньке.

Не закрывая дверь до конца, я нащупываю справа на стене выключатель. Щелчок. Ничего. Еще щелчок. Снова ничего, только сухое, бесполезное пощелкивание в тишине. Я повторила действие снова и снова, с отчаянием замечая, как пальцы начинают дрожать.

Сзади послышались приближающиеся шаги.

– Что-то не так? – его голос, полный беспокойства, прозвучал прямо у двери.

– Не понимаю, свет не включается, – бормочу я, продолжая бессмысленно щелкать переключателем.

Тэйт, вернувшись на крыльцо, окинул взглядом улицу.

– У всех соседей горит свет. Значит, дело в твоем доме. Где щиток?

– На заднем дворе, слева.

– Постой здесь, я проверю.

Я осталась стоять на пороге, не в силах заставить себя шагнуть в ту непроглядную тьму, которая внезапно стала казаться враждебной. Никогда не знаешь, чего ждать.

Через пару минут он вернулся, его лицо было напряжено.

– Провода к твоему дому перерезаны, – сообщил Тэйт, быстро вернувшись ко мне и внимательно следя за моей реакцией.

Да, никогда не знаешь, чего ждать, но этого я точно не ожидала. Сначала – удивление, легкая паника, а затем в голове само собой всплыло лицо Шона с его наглой ухмылкой сегодня утром. Так значит, это была не паранойя. Не больная фантазия. Он был здесь. Не смог пробраться внутрь – и теперь вредил снаружи. Я издала короткий, надломленный звук, не то смешок, не то стон.

Тэйт насторожился. Он видел, что я что-то поняла, что я не сыплю вопросами: «Боже, как это произошло? Кто посмел?». Он тоже понял, чьих это рук дело, и, когда это произошло, в его глазах вспыхнули искры. Злые искры.

– Это Шон, – это был не вопрос, а констатация факта, заставившая меня снова встретиться с ним взглядом.

– Да… это он, – обреченно ответила я.

– Между вами… все еще что-то есть? – спросил он, и в его голосе, старательном и ровном, прозвучала сталь. Но в сжатых челюстях, в легком подергивании мышцы на щеке я разглядела не просто любопытство – ревность.

Острое и колющее чувство кольнуло меня в груди. Желание оправдаться вспыхнуло с такой силой, что я сама испугалась.

– Нет! – вырвалось у меня, и голос дрогнул. – Между нами ничего нет, но, видимо, мой отъезд не дал ему этого полностью понять… Все намного сложнее, – прошептала я, уже почти не надеясь, что он поймет.

Я не посмела поднять на него глаза, боясь увидеть прежнее ледяное отчуждение или, что еще хуже, отвращение. Я просто стояла, сжимая ручку рюкзака, чувствуя, как стыд и отчаяние накатывают вновь.

– Думаю, сегодня тебе лучше остаться у нас, – твердо сказал он, заставив посмотреть на него.

И когда он успел таким стать? За последние две недели Тэйт в моих глазах вырос, показал себя с другой стороны. Его слова и поступки обрели твердость, а сам он словно стал мужественнее. Или он всегда был таким, и я просто разглядела его получше?

– Нет, – так же твердо ответила я. – Я благодарна за вашу доброту, но я останусь дома.

– Лекси… – начал он после тяжелого вздоха, и от того, как изменилась его интонация, как он произнес мое сокращенное имя, все внутри затрепетало. – Ты же понимаешь, что он может вернуться и натворить что-то еще?

– Что? – усмехнулась я. – Он уже бил мне окна, ломал двери. Ему осталось только сорвать крышу и проломить стены, но не думаю, что это случится, – с горькой усмешкой ответила я.

– Но в доме темнота, как же ты будешь…

– Всю свою жизнь я живу в темноте, – перебила я его, заходя за порог и оборачиваясь к нему вполоборота. Голос мой звучал ровно и пусто. – И если света нет в моей жизни и не будет, я должна научиться жить в этой тьме.

С этими словами я мягко, но неумолимо закрыла дверь, отрезав себя от него, от его заботы, от его тепла. Прислонившись спиной к прохладной металлической поверхности, я зажмурилась. Снаружи теперь я не могла расслышать ни шага.

Отлипнув от двери, я побрела в гостиную, где призрачный свет уличного фонаря слабо освещал очертания мебели. Глаза понемногу привыкали, и мир вокруг обретал смутные формы. Я опустилась на диван, подобрав под себя ноги, и уронила голову на колени.

Говорят, не бывает тьмы без света. Кто это сказал? Наверное, тот, кто никогда не оказывался на самом дне. Тот, для кого тьма была лишь временным отсутствием света, а не состоянием души. Для меня же все было наоборот – редкие проблески света были лишь кратковременным перемирием в вечной войне с темнотой. Войне, которую я проигрывала с самого начала.

Но сейчас даже на эти мысли не оставалось сил. Внутри была лишь одна сплошная, оглушающая усталость от поиска причин, от попыток понять несправедливость, от самой этой бесконечной внутренней борьбы. Мозг, изможденный, отказывался прокручивать по кругу одни и те же вопросы. Зачем? Почему я? В чем виновата? Белый шум усталости вытеснил все остальное.

И в этой пустоте, в этой тишине после бури, родилось одно-единственное, кристально ясное и неоспоримое решение. Мне нужно уезжать. Окончательно и бесповоротно. Иначе Шон не остановится, а сделает что-то еще и продавать уже будет нечего. Сначала я съезжу на это озеро, ведь обещала Эби, но это будет последнее, что я сделаю для этого места. А после… После я пошлю всех и всё к чертям. Просто возьму и уеду, как будто меня никогда здесь и не было.

Я представила, как сажусь в машину и навсегда покидаю Гаррент-Каунти. И сквозь облегчение, сквозь предвкушение свободы, пробивается другое чувство – щемящая, холодная пустота. Я уеду, но часть меня останется здесь навсегда. Какой-то осколок души, кусочек сердца, намертво прикипевший к этим скрипучим ступеням, к этому темному дому, к молчаливому рыжему ангелу на пороге.

Я смогу сбежать от всего, но не от этой потери.

Внезапный стук в дверь грубо оборвал поток мыслей. Я замерла. Стук повторился – настойчивый, властный. Шон…

Паника, острая и стремительная, ударила в виски. Я заметалась по комнате в поисках оружия, защиты. Взгляд упал на тяжелую металлическую рамку с фотографией: я на выпускном, с наивной, еще не знающей горя улыбкой. Углы были острые. Сойдет.

Третий стук, уже более громкий и нетерпеливый. Проверить через глазок было бесполезно – крыльцо тонуло во мраке. Сжав рамку в потной ладони, я набрала воздуха, рванула дверь и замахнулась, но, увидев испуганное лицо на пороге, опустила руку.

На пороге стоял ангел, который принёс мне свет.

## Глава 23

Я сидела, поджав ноги, в углу дивана и наблюдала, как мой дом заполняет свет – не только метафорически, но и буквально. Тэйт расставлял и зажигал принесенные им свечи по всей моей гостиной.

Пламя, рожденное на кончиках его пальцев, освещало его сконцентрированное лицо. Он не смотрел на меня. Все его внимание было отдано свечам. Зато я могла пристально следить за каждым его движением, отмечая, как странно и в то же время органично он смотрится здесь.

Он был как храмовый служитель, совершающий таинство медленными и лишенными суеты движениями. По комнате поплыл уже знакомый мне аромат: сладковатый, смолистый, с нотками корицы и старого пергамента. Я узнала его сразу же. Это были свечи из его библиотеки. Они пахли его миром – спокойствием, порядком, уединением. И теперь он принес этот мир сюда, в мой хаос.

С каждой новой свечой комната преображалась. Грубая реальность отступала, смягчалась, растворялась в этом теплом, пульсирующем свете, и вместо нее рождалась другая – таинственная, новая и интимная.

Когда Тэйт зажег последнюю свечу – маленькую, в жестяной баночке, – и поставил ее на полку у телевизора, он медленно повернулся ко мне.

– Так лучше.

Я лишь кивнула, не в силах найти слов. Что можно сказать? «Спасибо» казалось таким жалким и невыразительным. Он принес не просто свет, а кусочек своего дома. И прогнал тьму не безликим электричеством, а чем-то древним и личным.

– Я даже не могу предложить тебе чай или кофе, – с сожалением произнесла я.

Уголки губ юноши дрогнули, а в глазах вспыхнула та самая редкая, сокровенная улыбка, которая заставляла мое сердце делать сальто.

– И не надо, – произнес он спокойно. – Мы подготовились.

Он наклонился к той самой черной плотной сумке, из которой ранее появлялись свечи, и достал оттуда металлический термос в сером чехле.

– Марта, едва я вернулся и рассказал, что случилось, сразу же заварила чай, – Тэйт бережно открутил крышку, и в воздух поднялся пар. – Она добавила ромашки специально для тебя, чтобы успокоить.

Мне снова стало тепло, будто я никуда и не уходила, а осталась в доме Тэйта. Ведь все здесь напоминало о нём: эти запахи свечей, чая, и сам парень, который находился со мной под одной крышей. Теперь я была уверена, что у нас есть время, ведь он не оставит меня, и мы наконец сможем поговорить. И уже не важно, о чем. Просто слышать его голос, видеть его взгляд, обращённый на меня, и впитывать исходящее от него тепло уже и так значило очень много для меня.

– Сейчас принесу кружки, – отгоняя мысли, которые вызывали румянец на щеках, произнесла я.

– Лекси, подожди.

Его голос остановил меня на полпути. Я обернулась и увидела, что он держал в руках небольшую стеклянную баночку, от которой пахло спелой ежевикой и хвоей.

– Возьми свечу. Там очень темно, – сказал он мягко, но твердо.

Я медленно подошла к Тэйту, чувствуя, как с каждым шагом нарастает странное, сладкое напряжение. Расстояние между нами сократилось сначала до одного шага, а затем до полушага. Я протянула руку. Его пальцы, теплые и уверенные, мягко обхватили мою, чтобы вложить в ладонь тяжеловатую баночку.

В этом близком свечном свете его лицо казалось словно высеченным из мрамора. Я видела идеальную линию его носа, тень, падавшую от густых рыжих ресниц на щеки, мягкий изгиб губ. Свет падал снизу, подчеркивая сильный, волевой подбородок. Он был не просто красив. В этом мерцании он выглядел ужасно притягательно.

– Спасибо, – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло от нахлынувших чувств.

– Не за что, – так же тихо ответил он, осматривая мое лицо, задерживаясь на губах, на глазах, словно читая каждую мою мысль.

Я стояла с горящей свечой в руках, и меня била мелкая дрожь. Но это был не холод. Это было ожидание.

Поставив свечу на кухонную тумбу, я открыла верхний шкафчик и достала оттуда две белые керамические кружки, а затем обратила внимание на холодильник.

– Добавить молока? – крикнула громко, уверенная в том, что он услышал, но я не получила в ответ ничего, кроме тишины из гостиной.

Мой вопрос повис в воздухе. Меня вдруг пронзила тревожная мысль: а вдруг он ушёл? Сбежал так тихо и неслышно, что я не заметила? Сердце ёкнуло. Но когда я развернулась и пошла в его сторону, то замерла на месте.

Тэйт сидел на полу, скрестив ноги, прямо напротив проигрывателя, который принадлежал моему отцу. Он изучал обложки с пластинками с таким глубоким, сосредоточенным вниманием, что казалось, весь остальной мир для него перестал существовать. Он выглядел так спокойно и так… красиво, что если бы я не видела его в рясе, то никогда бы не подумала, что он послушник и вся его жизнь связана с церковью. В этот момент он был просто молодым человеком, увлечённым музыкой.

Взяв на себя смелость, я налила в кружки немного молока, а затем медленно, почти на цыпочках, подошла к нему, поставив их рядом на маленький журнальный столик. Моё присутствие было замечено не сразу.

– Прости, я позволил себе вольность, – начал он, наконец отрывая взгляд от пластинки и поднимая на меня глаза. В них читалась лёгкая неловкость, но я быстро разогнала её, цокнув языком и покачав головой.

– Я достала его недавно, но так ещё и не притрагивалась, – объяснила я, следя за его реакцией и опускаясь на пол рядом с ним. – Кажется, он всё ещё работает.

Тэйт повернулся ко мне, и в его зелёных глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес – та самая тихая страсть, которую я в нём уже успела отметить и которая пряталась за маской благочестия.

– Можно посмотреть? – он уже тянулся к стопке пластинок, и в его жесте была детская, нетерпеливая жадность.

– Конечно, – выдохнула я, и моё дыхание, казалось, заставило пламя свечи качнуться.

Я наблюдала, как его тонкие пальцы, обычно сложенные в молитве или держащие книгу, теперь бережно, с почтительным трепетом перебирают винил. Он извлёк одну из пластинок, аккуратно стёр с неё лёгкий слой пыли рукавом своей простой чёрной рубашки, а затем достал её из конверта. Я заворожённо смотрела на его движения, на сосредоточенное выражение его лица, на то, как свет играет в его рыжих прядках. Мы сидели так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его ровное дыхание. Но Тэйт, казалось, этого вовсе не замечал, всё его внимание было приковано к проигрывателю.

– Жаль, что не получится включить его, – прошептала я с тихим сожалением.

Тэйт с разочарованной улыбкой вернул пластинку на место, и я, не желая, чтобы этот хрупкий мостик между нами рухнул, выпалила первое, что пришло в голову.

– Но зато я могу найти и включить любой трек на Spotify, – предложила я, наблюдая за его реакцией.

На его лице промелькнула внутренняя борьба – между привычной сдержанностью и искушением. Он гонял мысли в голове, это было написано у него на лице – лёгкая складка между бровями, сжатые губы. Но, всё-таки, он согласился, сделав короткий кивок.

– Тогда эту… – он указал на ту самую пластинку, которую только что держал в руках. На обложке было стилизованное изображение леса в сумерках.

– Хорошо, – ответила я, уже доставая телефон.

Экран осветил моё лицо резким белым светом, таким чуждым в этом тёплом свечном уюте. Я нашла песню, нажала «play» и положила телефон на столик. Первые гитарные аккорды, тихие и меланхоличные, заполнили пространство, вплетаясь в трепет свечей.

Тэйт закрыл глаза, погружаясь в звук. Пока он наслаждался музыкой, я разлила чай по кружкам и поставила их между нами, но даже это не заставило его отвлечься. Я, обхватив свои колени, смотрела на его профиль, на лёгкую улыбку, появляющуюся на его лице, и в моей голове возникало множество вопросов. В нём была такая уверенность, такое странное, непоколебимое чувство дома, даже здесь, в моём хаосе. И этот контраст между его внутренним светом и моей тьмой был таким болезненным и таким притягательным одновременно.

– Тэйт, – тихо позвала я.

Он медленно открыл глаза.

– Как ты это делаешь? – наконец выдохнула я.

Он выглядел растерянно.

– Что именно?

– Находишь в плохом хорошее, – прошептала я. – Даже сейчас ты сидишь в полуразрушенном доме с проблемной девушкой, пьешь чай из термоса, и на твоём лице… мир и покой.

Он задумался, глядя куда-то поверх моей головы, а затем ответил:

– Это не какое-то волшебство, Лекси. Я не закрываю глаза на плохое. Его полным-полно – я это прекрасно вижу. И особенно ясно вижу его в тебе: в твоём взгляде, в каждом твоём воспоминании, в том, как ты до сих пор реагируешь на тех, кто причинил тебе боль.

Он перевёл взгляд на меня.

– Но я верю, что это не конец истории. Что даже в самом тёмном пятне можно найти крошечную точку света, если очень захотеть. И эта точка – уже надежда, а где надежда – там и Бог.

Я покачала головой, чувствуя, как во рту появляется горький привкус.

– Я никогда в это не верила. Когда мой отец умер, я молилась первый и последний раз в жизни. Я умоляла кого угодно там, наверху, вернуть мне его, но его не вернули.

Тэйт внимательно слушал, не перебивая.

– Я знаю, это глупо, но именно с тех пор пришло понимание, что мы одни в этом мире и рассчитывать можно только на себя.

Тэйт замолчал. Да, мой ответ не мог его впечатлить – я прекрасно знала, как он дорожит своей верой. Мы молчали. Звучала только музыка. Я уже думала, что тема закрыта, как вдруг его голос нарушил тишину.

– Любить и верить в Бога – это было моим решением. Еще с детства. Конечно, огромная заслуга в этом отца, – сказал он. – Но меня никто не заставлял, не учил, как правильно. Я просто жил, смотрел по сторонам и многого не понимал. Вот и обращался к Богу. – Он приостановился, подбирая слова. – Потому что искал ответы на те же вопросы, что и ты. Зачем столько боли? В чем смысл? И я нашёл свой ответ. Не в том, что Бог боль забирает, а в том, что Он даёт силы её пережить. Что Он посылает тебе нужных людей в трудную минуту. Например, как Марту с её чаем, – закончив, он улыбнулся и, взяв кружку в руки поднёс ее к губам.

– Или тебя… – так тихо произнесла я, уверенная, что он не услышит, но он замер.

Коснувшись губами чая, он не отпил ни глотка. Просто поставил кружку обратно, будто этот простой жест стал вдруг непосильным. Его взгляд стал отстранённым, ушёл куда-то внутрь.

– Тэйт… а ты сам… – осторожно начала я. – Ты счастлив, что остался здесь? Ведь ты мог уехать в университет в другом городе, но ты выбрал остаться, почему?

Он тяжело выдохнул.

– Это сложный вопрос, – парень провёл рукой по волосам. – Здесь мой дом. Моя семья. Церковь, где я нужен. Иногда кажется, что это не выбор, а предназначение. Но да, бывают моменты, когда я думаю о другом пути. Но они столь редки, что я не придаю этому значения. Я благодарен за жизнь, которая у меня есть.

Он замолчал, и в тишине его слова висели между нами, обнажая ту борьбу, которую он обычно так тщательно скрывал.

– А ты… – начал он, и в его голосе вдруг прозвучала не констатация, а горечь, обращённая куда-то вглубь себя, к этому городу, к стенам этого дома. – Кажется, ты здесь несчастлива.

Это прозвучало почти как обвинение всему городу или миру. Мне стало не по себе.

Я хотела сразу ответить «да». Но смотрю на него – на этого человека, который сидит со мной на полу, – и впервые за долгое время чувствую что-то кроме страха.

– Сложно быть счастливой в месте, где тебе причиняли много боли, – начала я, и слова давались с трудом. – Но дело не только в этом городе. Боль… она всегда со мной. Я ношу её в себе с самого детства.

Я глубоко вздохнула, готовая выговорить то, о чём никогда никому не рассказывала.

– Я была нежеланным ребёнком. Совсем. Я нашла мамин дневник, когда мне было лет тринадцать. Его ей велел вести психотерапевт во время беременности, – голос дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. – Она писала, как ненавидит каждое утро, чувствуя этот растущий живот. Как пыталась от меня избавиться. Прыгала с лестницы, пила какие-то травы, сидела в кипятке, пока не падала в обморок…

Я смотрела на пламя свечи, не в силах поднять на него глаза.

– После родов она не могла на меня смотреть. Не брала на руки, не кормила грудью. Это убивает ребёнка. А когда я подросла, жестокость просто сменила форму. Сначала это были толчки, одёргивания. Потом – пощёчины. А после смерти отца… – ком встал в горле, и я сглотнула его. – После его смерти начался настоящий ад.

Руки начинали трястись.

– Как я могу быть счастлива в этом доме? – спросила я уже у него, глядя в лицо, в поисках хоть какого-то ответа.

Но Тэйт только молчал.

– И дело не только в этом доме. Весь этот город, все эти люди… – я остановилась, пытаясь взять себя в руки. – Я знаю, что должна уехать. Мне здесь не место. Здесь я умираю… по частям.

Музыка закончилась, и в комнате повисла напряженная тишина. Я смахнула одинокую слезу дрожащей тыльной стороной ладони. Не так я представляла себе наш разговор. Надо всё исправить, сейчас же.

– Что ж… – мой голос прозвучал неестественно, визгливо-бодро. – Давай выберем ещё что-нибудь. Прости, что вывалила на тебя всё это…

Я потянулась к стопке пластинок, лишь бы не видеть его лица. Но он поймал мою руку – нежно, но неотвратимо.

– Лекси…

Я замерла, не дыша.

– Я всегда готов выслушать твою исповедь, – сказал он тихо, – если тебе это будет нужно.

– Это, наверное, самое необычное предложение от парня, – выдохнула я, и из горла вырвался короткий, надломленный звук, не то смешок, не то стон. Он ответил мне тихим, сдавленным смехом. Наше смешавшееся дыхание было нервным, неуверенным, но оно разорвало ту тугую, болезненную плёнку тишины, что окутала нас после моих слов.

– Это точно, – он тоже тихо рассмеялся, и напряжение, словно тугая струна, лопнуло.

В этом смехе было что-то исцеляющее. Как будто, поделившись самым тёмным, я смогла сделать шаг к свету – и он был там, чтобы встретить меня. Мой рыжий ангел.

Перебирая вместе со мной пластинки, Тэйт вдруг резко остановился и замер. В его руках был совершенно белый конверт без картинок, казавшийся чужеродным предметом в этой коллекции. Лишь на оборотной стороне было выведено размашистым, небрежным почерком название песни и имя исполнителя.

Парень посмотрел на меня с удивлением и изумлением.

– Откуда это у тебя? – выдохнул он, поворачивая конверт в руках, словно не веря собственным глазам.

– У отца был друг, у которого была своя студия. Он мог записать на винил что угодно, – я сказала, пожимая плечами, будто речь шла о пустяке. – Я попросила его однажды записать мне эту песню. Она мне… очень нравилась.

Тэйт смотрел на меня с немым вопросом, и я поспешила добавить, чувствуя, как оправдываюсь:

– Глупо, да? Но мне всегда казалось, что именно на виниле она должна звучать иначе. Глубже, что ли…

Он не ответил. Он просто смотрел то на меня, то на белый конверт в своих руках.

– Можно? – наконец спросил он, и его голос был низким, немного хриплым.

Мое сердце пропустило сильный удар.

– Конечно, – прошептала я, снова хватая свой телефон.

Я нашла выбранную Тэйтом песню в своем плейлисте, палец замер над кнопкой воспроизведения. Я видела, как он застыл в ожидании, словно от этого зависело что-то очень важное. Это была лирическая баллада Jack Savoretti – Hate & Love. Я давно ее не слушала и забыла, насколько она… ранимая.

Тэйт замер, его взгляд стал отстранённым и мягким, а сам он, наклонив голову, слушал мелодию, и казалось, что музыка уносит его куда-то далеко, в какие-то сокровенные воспоминания.

– Эта песня играла на моём выпускном, – тихо сказала я.

Перед глазами проплыли огни украшенного спортзала, разноцветные гирлянды. Я снова ощутила себя той девчонкой, которая сидела в одиночестве у стены и смотрела, как несколько одноклассников, сбившись в парочки, медленно кружатся под музыку.

Тэйт медленно повернулся ко мне и на опустил глаза, будто что-то кольнуло его внутри.

– И на моём, – тихо отозвался он, и в его голосе послышалась не просто грусть, а что-то более глубокое – затаённая, знакомая боль. – Но я не танцевал, – чуть слышно добавил он, сжимая пальцы. – Не было… пары.

В висках застучало: «Неужели можно было пройти мимо и не запомнить это лицо? Эти милые веснушки? Этот смиренный, задумчивый взгляд? Этот тёплый отблеск в волосах?»

– Не верю, – прошептала я, и моё удивление было искренним.

Он смущённо потупился, кончиками пальцев проводя по ковру.

– В школе я был совсем другим, – тихо признался он. – Носил очки в толстой оправе и был очень худым, а для одноклассников, наверное, даже прозрачным. Меня и правда не замечали. Я не ходил ни на какие секции, не занимался спортом, мои маршруты ограничивались лишь домом и церковью, так что… никто не хотел со мной общаться, а уж тем более дружить. Что уж говорить о женском внимании…Им я был обделён.

Он говорил об этом без тени обиды, с лёгкой, усталой грустью, словно рассказывал о давнем сне.

– Я не держу зла на одноклассников, – добавил он, снова поднимая на меня глаза. – Каждый искал своё место. Кто-то – в шумной компании, кто-то – в одиночестве. Я выбрал второе.

В этот момент, под звук гитарных струн, я поняла, что мы, два незнакомца из прошлого, для которых эта песня была грустным саундтреком одиночества, сидим теперь рядом. И та тишина, что разделяла нас тогда, наконец наполнилась музыкой и тихим пониманием, что, возможно, мы чувствовали одно и то же все это время.

Когда начался второй куплет, где женский голос подхватил ту же мелодию, Тэйт медленно поднялся и, не говоря ни слова, протянул мне руку.

– Давай вернём себе эту школьную традицию, – тихо сказал он.

Сердце замерло на мгновение, а затем забилось в два раза чаще. Улыбка сама собой тронула мои губы. Я молча вложила свою ладонь в его протянутую руку – твёрдую, тёплую и надёжную.

Он помог мне подняться. Когда я поравнялась с ним, то снова отметила, как он высок. Парень очень аккуратно положил правую руку мне на талию – лёгкое, почтительное прикосновение. Его пальцы едва касались ткани моего свитера, но от этого прикосновения по коже пробежала горячая волна. Другой рукой он мягко сжал мою ладонь, и мы начали медленно качаться.

Это сложно было назвать танцем. Не было никаких па, лишь тихое, неловкое покачивание из стороны в сторону. Наши ступни едва перемещались по ковру. Мы просто стояли посреди комнаты, окружённые свечами, и раскачивались в такт музыке.

Мы не смотрели друг на друга. Я чувствовала, как под моей ладонью напряжено его плечо. То, что происходило, было до смешного неловким и бесконечно волнительным.

Дуэт пел о том, как двое – полные противоположности, солнечный свет и дождь – вместе составляют красивую и удивительную картину. Один приносит в эту странную связь свет и ясность, другой – всю свою грусть и смятение. И вместе, вопреки всякой логике, из этой смеси рождается что-то удивительное и прекрасное.

Моё появление в родном городке сопровождал дождь. Для большинства он – нечто отталкивающее и серое. Таким же серым пятном, наверное, казалась здесь и я. Но Тэйт… Тэйт был настоящим солнцем. Тем, что не просто светит, а отогревает, прогоняет мрак и заставляет мир казаться добрее. К такому теплу невольно тянешься. И в данный момент тянулась и я.

Поддавшись этому чувству, я сделала маленький, почти незаметный, но всё-таки шаг навстречу. Моя рука, лежавшая на его плече, медленно заскользила вниз по ткани рубашки на предплечье, и я, найдя складку на рукаве, вцепилась в неё. В другой ладони, сплетенной с его пальцами, стало мокро и жарко. Чьи это были ладони, я уже не различала.

Я не смогла поднять глаз, просто придвинувшись, стояла, замерев. И тогда сквозь ткань рубашки я почувствовала частый, глухой стук – его сердце билось так же беспорядочно, как моё. Он ответил на мой шаг, приблизившись вплотную. Теперь между нами не было даже воздуха, только тонкий слой ткани, пропитанный теплом.

Мне не нужно было представлять, как мы в красивой обстановке танцуем на школьном выпускном. Здесь уже было красиво. И намного лучше, чем там, в прошлом.

Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. В этот миг его рука на моей талии изменила хватку – из почтительной она стала твёрдой, владеющей. Он притянул меня ещё ближе, и его пальцы впились в бок, прижимая к себе с такой силой, будто боялся, что я сейчас рассыплюсь в прах. Это было не держание. Это было присвоение.

Мы больше не качались. Мы просто стояли, и я вдыхала смесь запахов: воск, старое дерево и что-то неуловимое, что было сутью его – покой, которого я была лишена. Мысли угасли. Осталось только это: его рука на спине, его дыхание у виска, безумный стук двух сердец в унисон.

Так хорошо быть не могло. По крайней мере, не со мной.

От этого осознания в глазах предательски защипало. Я зажмурилась, но одна капля выскользнула и упала на тёмную ткань его рубашки, оставив тусклое пятнышко.

Он почувствовал это. Медленно, не отпуская моей талии, он высвободил мою ладонь. Его пальцы поднялись к моим волосам и погрузились в них – тяжело, медленно, с невыразимой нежностью. И этот жест – простой, интимный, бесконечно заботливый – стал последней каплей. Никто и никогда не гладил меня по волосам так, словно я была чем-то хрупким и ценным. Я глубже уткнулась лицом в его плечо, позволяя слезам течь бесшумно и беспомощно. Здесь, под этой защитой, мне не нужно было их стыдиться.

Мир остановился. Я тонула в его прикосновениях, пока ткань его рубашки впитывала мои тихие слезы.

Хочу вот так застыть…

И прежде чем я успела осмыслить всю глубину этого желания, до меня дошло – музыка больше не играла. В комнате не было ни звука. Стало обидно и горько от осознания, что волшебство подошло к концу.

«Еще немного… всего несколько секунд…» – взмолилась я про себя.

И будто услышав, он не отстранился. Его рука по-прежнему лежала у меня на талии, тяжелая и твердая. Другая все так же медленно гладила мои волосы. Он не шевелился. Не говорил.

Так мы и стояли среди горящих свечей в этом тусклом свете еще несколько минут. Несколько самых счастливых минут в моей жизни.

## Глава 24

Как бы мне ни хотелось застыть, я всё же медленно отстранилась от Тэйта, поспешно вытерла щёки рукавом, избегая его взгляда. Он ответил той же медлительностью: его пальцы задержались у меня на талии на мгновение, прежде чем рука неохотно скользнула вниз. Волшебство рассеялось, и мы вернулись обратно в суровую реальность – ту, которую я ненавидела всей душой.

Неловкость накатила новой, горячей волной. Чтобы хоть как-то заполнить тягостную паузу, я схватила кружки с остывшим чаем.

– Я отнесу это, – пробормотала я, уже направляясь в сторону кухни.

В темноте, склонившись над прохладной раковиной, я наконец позволила себе отдышаться. Ладони уперлись в холодную эмаль, и я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки своего привычного, защитного равнодушия. Но они уже не хотели складываться в прежнюю картину.

Сделав еще несколько глубоких вдохов в темноте кухни, я вытерла ладони о джинсы и, собрав всю свою решимость, вернулась в гостиную.

Тэйт всё так же стоял посреди комнаты, словно застывший во времени. Он не сдвинулся с места, не изменил позы, только теперь смотрел в чёрное окно, за которым отражались наши с ним силуэты и трепещущие огни свечей. Его руки были засунуты в карманы, а в осанке читалась привычная собранность.

– Спасибо, – тихо проговорила я, ломая это молчание. Он медленно обернулся. – За всё. За свечи, за то, что не оставил меня одну в темноте и что помог скоротать этот вечер. И, наверное, Марта уже волнуется, так что… – я нерешительно посмотрела в сторону двери, давая ему понять, что он может идти, хотя всё во мне кричало: «Останься».

Тэйт выслушал, не проронив ни слова. Не торопился ни соглашаться, ни спорить. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочитать между строк, а затем он произнёс так же ровно и чётко, как если бы объявлял прогноз погоды:

– Я останусь.

В гостиной повисла пауза. Это утверждение прозвучало так весомо, что, кажется, даже свечи на мгновение замерли.

– Если, конечно, ты не против, – мягко добавил он, формально оставляя за мной последнее слово. Но в его тоне не было и тени сомнения – решение уже было принято, и оно было железным.

– Я… не против, – выдавила я, медленно, будто пробуя незнакомый язык, и не смогла оторвать от него взгляда.

Его лицо озарила лёгкая, почти невесомая улыбка, и он наконец сдвинулся с места – словно оттаял после долгого ожидания. Он кивнул в сторону старого раскладного кресла в углу.

– А оно ничего. Сразу приглянулось, – сказал он с трогательной серьёзностью, словно выбирал не место для ночлега, а постоянный дом.

Я спохватилась, представив его высокую фигуру на этом потрёпанном кресле.

– Нет, что ты… Оно неудобное. И для тебя тесное. Тебе будет лучше на диване, я как-нибудь…

– Лекси, – мягко, но неоспоримо остановил он мой поток слов. – Всё хорошо. Правда.

Его тон не оставлял места для возражений. Я кивнула и, чувствуя странную смесь облегчения и новой неловкости, поднялась наверх. В шкафу нашла самое чистое одеяло и подушку – они пахли пылью, но для сна годились.

Когда я спустилась, застыв на последней ступеньке, передо мной открылась тихая, почти ритуальная картина. Тэйт гасил свечи. Не задувал, а бережно прикрывал пламя пальцами или специальным колпачком, найденным среди вещей. Комната погружалась в темноту, но не в ту, враждебную, что была раньше, а в мягкую, умиротворяющую, почти живую. Его высокая фигура двигалась в танцующих тенях от последних огоньков, и в этих движениях была та же безмолвная точность, с которой он перебирал пластинки… или прикасался ко мне.

Он создавал покой даже в этом простом действии. И я стояла и смотрела, понимая, что впервые за долгие годы не боюсь грядущей ночи.

Мы устроились в тишине – и в одежде. Я легла на диван, повернувшись так, чтобы видеть Тэйта. Он уместился в кресле, и, как я и предполагала, его длинные ноги безнадёжно свесились на пол. Он попытался прикрыть их уголком одеяла, но картина от этого стала только трогательнее. В этой его готовности мириться с неудобствами, лишь бы остаться, была настоящая, простая искренность.

Я закрыла глаза, стараясь не пялиться и не думать ни о чём. Просто дышать этой новой, непривычной тишиной, в которой я была не одна. Но не успела я расслабиться, как в голове, словно из самой глубины, зазвучал навязчивый, коварный шёпот.

«Ты уедешь… скоро ты уедешь. И как ты будешь жить дальше? Как долго сможешь делать вид, что ничего не происходит?»

Я нахмурилась, вжимаясь лицом в подушку, пытаясь заглушить этот голос. Но он был настойчив, как капающая вода.

«Ты думаешь, сможешь просто уехать и забыть его? Или будешь притворяться, что ничего не чувствуешь и что эти несколько дней ничего не значили?»

От этих мыслей в груди стало холодно и пусто. Я приоткрыла глаза, снова посмотрев на его силуэт в кресле. Он лежал неподвижно, и я не могла разобрать, спит ли. Но одно знала точно – голос в моей голове говорил правду.

Я уеду. И всё, что мы вместе пережили, наша крошечная, хрупкая вселенная, останется в прошлом. У меня не останется ничего, кроме памяти. Памяти о том, каково это – быть в безопасности. И о парне, который однажды ночью зажёг в моей тьме свечи.

Тяжело выдохнув, я отвернулась к окну, в чёрную бездну зимней ночи. Я кусала губу до крови, продолжая истязать себя вопросами без ответов. Да, я что-то чувствую к этому парню… И это "что-то" растёт с пугающей скоростью, ведь одна лишь мысль об отъезде сжимает горло холодной рукой.

Прокручивая в голове нашу историю – от настороженного молчания до танца в свете свечей, – я почувствовала, как тяжёлые мысли начали расплываться. Усталость и опустошённость взяли своё, и я провалилась в сон быстрее, чем могла предположить.

Тэйт и правда оказался ангелом-хранителем. Ведь раньше каждая встреча с Шоном оборачивалась ночным кошмаром – унижения и страх оживали за закрытыми веками, заставляя просыпаться с криком в горле и ледяным потом. Но сегодня его не было. Был лишь глубокий, бездонный сон, словно кто-то незримый накрыл меня защитным куполом.

И если это не свет Тэйта, не его тихое, но несокрушимое присутствие, что отгоняло прочь всю тьму, то я тогда не знаю, что это.

***

Последний раз я не спал всю ночь, когда боль пронизывала каждую клетку, каждый мускул и – что было хуже всего – душу. Казалось, те дни остались далеко позади, затянутые шрамами и молитвой. Но сегодня снова наступила такая ночь.

Я лежал неподвижно в паре метров от нее, затаившись в этом нелепом кресле и совсем не обращал внимания на то, что оно, даже в разложенном виде, впору разве что девочке-подростку, чем мне. Я боялся пошевелиться, боялся скрипа пружин, что мог её разбудить. Поэтому просто смотрел, как в такт дыханию поднимаются и опускаются её хрупкие плечи под одеялом.

В этот вечер её сон был спокойнее, чем тогда, в нашем доме. Я помнил, как её лицо искажала гримаса, а на лбу проступали морщинки – будто даже во сне что-то не давало ей покоя. Сегодня ничего этого не было. Её нос не морщился, губы были расслаблены. Сон был глубоким, сладким, по-настоящему мирным. А мой собственный сон словно исчез – будто я одолжил его ей, чтобы он охранял её покой.

Ну и пусть.

Сейчас меня волновало лишь одно: скоро она уедет, и я, возможно, больше никогда её не увижу. Не услышу её голос, в котором теперь различал десятки оттенков – от колючего сарказма до этой пронзительной, детской уязвимости. Не поймаю её взгляд, который научился находить в толпе. Не почувствую стук её сердца, сегодня вечером отдававшийся в моей груди. Не прикоснусь к теплу её тела, успевшему стать за эту ночь таким знакомым и необходимым.

Она исчезнет, а после себя оставит не благословенную тишину молитвы, а гулкую, болезненную пустоту. И мне снова придётся с этим жить, мириться и делать вид, что ничего не произошло.

Отец говорит, мы должны уметь радоваться за тех, кто нам дорог, даже если их счастье уводит их прочь. Что истинная любовь бескорыстна.

Ох, отец…

Если бы ты знал, о чём я думаю в предрассветной тишине, если бы видел, что я не могу радоваться её отъезду, потому что во мне сидит чёрное, эгоистичное чувство, которое разъедает душу и кричит, что я не хочу её никогда отпускать – ты бы ужаснулся. Ты бы не узнал своего сына.

Я и сам себя не узнаю. Во мне борются два человека: тот, кем я должен быть, и тот, кем я становлюсь рядом с ней. И второй пугает своей силой и своей правдой.

Я пролежал так до рассвета, не смыкая глаз. Мне нужно было решить, что делать дальше. Поездка на озеро, скорее всего, станет нашим последним шансом побыть наедине. И у меня есть выбор.

Я могу набраться смелости и раскрыть ей всё – с самого начала. Сказать те слова, что всю ночь жгли изнутри и отдавались эхом в груди. Рискнуть быть отвергнутым, но хотя бы потом не винить себя всю жизнь за молчание.

Или промолчать. Запереть всё внутри, потому что я уверен: моё признание ничего не изменит. Оно не заставит её остаться. Она уедет, и тогда мои слова станут для неё лишь ещё одним грузом, ещё одной болью, которую придётся нести с собой. Эгоистичной попыткой облегчить свою душу ценой её покоя.

Мне нужно принять решение. И на это, как оказалось, у меня катастрофически мало времени.

***

Сквозь сладкий сон пробивался громкий и настойчивый стук в дверь. Я попыталась зарыться в подушку, но потом до меня донеслись голоса. Знакомые голоса. Один – высокий, мелодичный, другой – низкий, сдержанный.

– Доброе утро, Тэйт? – донёсся до меня удивлённый, вопрошающий голос.

От этого сочетания – «доброе утро» и «Тэйт» – я мгновенно подскочила на кровати, как ошпаренная. Сон как рукой сняло. Я метнула взгляд на кресло. Оно было пустым, одеяло аккуратно сложено поверх спинки.

Я сорвалась с дивана и, не помня себя, бросилась в коридор, на ходу пытаясь пригладить спутанные волосы и расправить помятый свитер. В дверном проёме, залитом колючим утренним светом, стояла Эбигейл. Её взгляд скользнул по мне, а затем медленно, с нарастающим интересом, вернулся к Тэйту, который с невозмутимым видом открыл дверь моего дома.

– Привет, – выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Эбигейл перевела на меня взгляд. Её глаза, обычно живые и насмешливые, теперь с нескрываемым любопытством изучали меня, а потом так же медленно и обстоятельно обошли Тэйта с головы до ног.

– Приве-е-ет… – протянула она, и в её голосе был целый спектр эмоций – от удивления до зарождающегося веселья. Она рассматривала мой хаос на голове и мой помятый вид, такой же помятый, как рубашка Тэйта. Уголки её губ поползли вверх.

– Мы, то есть я… – я попыталась начать, но голос предательски дрогнул. Я чувствовала, как горит всё лицо.

Инициативу спокойно взял на себя Тэйт. Он лишь слегка улыбнулся мне, прежде чем обратиться к Эбигейл в дверях.

– Кто-то перерезал провода. Во всём доме нет света, – произнёс он ровно, без тени смущения. – Мы обнаружили это вчера, когда я провожал Алексу. Оставаться одной в полной темноте после всего, что случилось, было бы неразумно. Поэтому я остался помочь.

Он говорил просто и ясно, словно докладывал о погоде. И глядя на его невозмутимое лицо, даже Эбигейл потеряла добрую долю насмешливости. Она лишь кивнула, становясь серьёзнее.

– Понятно, – сказала она, бросив ещё один быстрый, оценивающий взгляд на нас обоих. – Тогда, наверное, нужно вызвать электрика. Или… вам нужно время, чтобы всё осмыслить? – в её голосе снова проскользнул лёгкий подтекст, но теперь уже скорее одобрительный.

– Я как раз собирался, – ответил Тэйт, переводя на меня взгляд и тем самым заставляя встретиться с ним глазами. – Но ждал, пока Лекси проснётся. Не хотел будить.

Эбигейл загадочно улыбнулась, её взгляд скользнул с его спокойного лица на моё, пылающее смущением.

– Ну, раз уж вы здесь… вместе, – она сделала многозначительную паузу, – скажу сразу обоим. Я договорилась с Джоном о поездке на озеро. Можно завтра утром, можно сегодня после обеда. Но так как ему через два дня на работу, логичнее – сегодня, чтобы успеть больше. Что думаете?

– Я не против, – выпалила я первая, наконец отрывая взгляд от Тэйта. – Сегодня подходит.

– После того как помогу отцу, я буду свободен, – добавил Тэйт. Его голос звучал ровно, но я уловила в нём лёгкое напряжение, будто он тоже ощущал вес этого внезапно сгустившегося плана.

Эбигейл довольно улыбнулась, словно только что удачно поставила фигуру на шахматной доске.

– Отлично! Тогда решено. Лизу мы уже отвезли к родителям Джона, так что я сейчас помчусь собираться. И советую вам взять побольше тёплой одежды, – предупредила она, уже поворачиваясь к ступеням на крыльце. – Мы планируем покататься на лыжах, если снег будет хороший.

– На лыжах?! – мой голос взвизгнул, выдавая чистую панику. – Эбс, я в жизни не стояла на лыжах!

Эбигейл лишь рассмеялась, уже выходя на крыльцо.

– Ничего! Тэйт тебя научит. Он катается отлично! – крикнула она через плечо и зашагала прочь.

Я медленно перевела взгляд на Тэйта, чувствуя, как по щекам снова разливается жар. Теперь наша поездка на озеро обрела новый, совершенно неожиданный поворот.

## Глава 25

– Эбс, я тебя прошу… – взмолилась я, метаясь по гостиной с телефоном, прижатым к уху.

– Нет, нет и… нет! – весело пропела девушка в трубке.

– Пожалуйста, я тебя умоляю, – не сдавалась я, с тоской окидывая взглядом свой полупустой рюкзак и жалкую кучку вещей рядом. – Давай изменим план!

– Джон обожает кататься на лыжах, – снова рассмеялась Эбигейл. Я отчётливо представила её самодовольную ухмылку.

– Но я-то – нет! – парировала я, с отчаянием разглядывая свои джинсы и кроссовки. В них не было ни грамма «лыжного» духа. – Я даже не знаю, как эти штуки к ногам крепятся! Я выставлю себя полной идиоткой на глазах у… – я едва не ляпнула «у Тэйта», но вовремя прикусила язык.

– Как раз поэтому и будет весело! – не унималась Эби. – Да и Тэйт с тобой будет, он не даст тебя в обиду. Он терпеливый, как святой, с ним не страшно.

От этих слов стало одновременно тепло и неловко. Думать о том, что он станет свидетелем моего позора было невыносимо.

– Может, я просто погуляю по лесу? Или посижу у камина, пока вы катаетесь? – выдохнула я последний спасительный вариант.

– Никаких каминов! – решительно оборвала она. – Поездка на озеро – это приключение, а не курорт для пенсионеров. Этот день должен быть активным. Он взбодрит Джона. И тебя тоже. И к тому же… – она сделала паузу, и голос её стал чуть тише, – ты ведь скоро уезжаешь. Я хочу, чтобы этот день мы запомнили.

– О, ты его точно не забудешь, – с горьковатой иронией выдохнула я. – Я наверняка что-нибудь сломаю и останусь здесь калекой. Или это и есть твой коварный план?

В трубке прозвенел её беззаботный, заразительный смех.

– Всё будет хорошо, клянусь! Никаких сломанных конечностей, только горячий шоколад и хорошие воспоминания.

Мне ничего не оставалось, кроме как сдаться.

– Ладно. Но раз уж втянула меня в эту авантюру, придётся одолжить мне тёплые штаны и нормальный свитер. Я, собираясь сюда, не рассчитывала на зимний спорт.

– Без проблем! – тут же согласилась Эбигейл. – У меня как раз есть пара отличных непромокаемых штанов, которые тебе должны подойти. И свитеров тёплых куча! Мы заедем сначала за тобой, чтобы ты переоделась, а затем за Тэйтом. Договорились?

– Договорились, – покорно ответила я, плюхаясь на диван.

– Супер! Тогда до скорого! – Гудки в трубке возвестили об окончании пытки.

«Чёрт!» – выругалась я про себя, едва связь прервалась, и с новой энергией принялась сгребать в рюкзак всё, что хоть как-то могло пригодиться в этом «приключении»: водолазку, лишние носки, перчатки. Я уже мысленно видела, как падаю с подъёмника и кувыркаюсь в сугроб под снисходительными взглядами бывалых лыжников. От одной этой картины паника нарастала с большей силой.

Ближе к трём часам дня, когда я допивала уже вторую кружку чая, пытаясь унять дрожь от лёгкого волнения, в дом со стуком и шумом ворвалась Эбигейл. Она была похожа на ураган в яркой розовой куртке, с огромным пухлым пакетом в руках.

– Вот! – торжественно провозгласила она, протягивая мне его прямо в руки. – Всё самое необходимое для покорения вершин! Ну, или для их комичного, но милого освоения.

Из пакета вывалились утеплённые лыжные бирюзовые штаны с забавным узором, невероятно толстый бежевый свитер ручной вязки и какая-то умная куртка со множеством молний в тон штанам, намекавшая мне, что это целостный костюм.

– Эбс, я же просто покатаюсь, а не отправлюсь в экспедицию на Эверест, – скептически заметила я, доставая вещи.

– Ага, конечно, – отмахнулась она. – Потом спасибо скажешь, когда не превратишься в ледышку на первом же спуске. Теперь давай собираться, Тэйт, наверное, уже ждет не дождется, – подмигнула она мне, и я почувствовала, как снова краснею.

Я с некоторым сомнением принялась натягивать бирюзовые штаны. Ткань шуршала, но оказалась на удивление лёгкой и очень тёплой. Пока я боролась с молнией, Эбигейл, устроившись на подлокотнике дивана, с нескрываемым любопытством окидывала взглядом гостиную.

Её внимание привлекли свечи – они стояли на каждой поверхности. Одни догорели до подстаканников, другие застыли причудливыми наплывами. При дневном свете это были лишь застывшие потёки воска. Но для меня каждый из них хранил шёпот той ночи – музыку и тот танец, что навсегда остался нашей тайной.

– Эбс, помоги с курткой, – позвала я, с трудом натягивая рукав. – Тут столько замков, что можно запутаться!

Эбигейл тут же отвлеклась от своего расследования и подскочила ко мне. Ловко застегнула клипсы на рукавах, поправила капюшон и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

– Ого! Смотришься отлично! Прямо готовая покорительница склонов.

Когда я была полностью одета и чувствовала себя немного нелепо в этом ярком для меня наряде, Эбигейл снова посмотрела на меня, на этот раз её взгляд стал серьезнее.

– Ну что, готова? – спросила она, подхватывая свою сумку.

Я встретила её взгляд и улыбнулась, но в моей улыбке пряталась доля беспокойства – и не только за себя.

– Главное – готова ли ты, – тихо сказала я. – Мы ведь едем не просто кататься. От этой поездки зависит твоё будущее.

Её улыбка на мгновение дрогнула, в глазах мелькнула тень той самой тревоги, которую она так тщательно скрывала.

– Готова, – выдохнула она с решимостью, которой, казалось, хватило бы на двоих. – Надеюсь, всё получится.

У дома нас ждала припаркованная машина, из трубы которой клубился пар. Джон сидел за рулём, уткнувшись в телефон.

Эбигейл, не теряя ни секунды, подошла к его двери и властно постучала костяшками по стеклу. Джон поднял на неё удивлённый взгляд, но послушно опустил окно.

– Так, – заявила Эби, упирая руки в боки. – Сегодня девочки рулят, Джон.

Её муж смотрел на неё с минуту, а затем на губах расплылась хитрая улыбка.

– Как скажешь, детка, – сказал он, открывая дверь и вылезая наружу. На прощание он лёгким, почти нежным движением чмокнул её в щёку. – Только не убей нас на первом повороте, ладно?

– Обещаю привезти в целости и сохранности, – с вызовом парировала Эби, уже усаживаясь за руль и с наслаждением проводя ладонью по кожаному ободу. – Но вот твои нервы… за них я не ручаюсь. Пристегнись покрепче, милый. Лекс! – она распахнула переднюю пассажирскую дверь. – Садись!

Я покачала головой, не в силах сдержать улыбку, и устроилась рядом с Эби, пока Джон занимал место сзади.

Через несколько минут к нашей компании присоединился Тэйт. Его появление было совсем не таким, к какому я успела привыкнуть. Вместо строгого пальто на нём был тёмно-синий пуховик, а вместо аккуратных брюк – чёрные штаны из плотной ткани. Даже обувь сменилась на массивные, высокие ботинки со шнуровкой, словно он готовился не к прогулке, а к серьёзному походу. Через плечо была перекинута чёрная спортивная сумка.

Обе его руки были заняты, поэтому Джону пришлось снова выйти, чтобы помочь. В одной Тэйт держал объёмный пакет, от которого по салону тотчас поплыл душистый, согревающий запах свежей выпечки – без сомнения, очередной шедевр Марты. В другой он бережно нёс книгу в тёмном переплёте с золотым тиснением на корешке. Мне не понадобилось всматриваться, чтобы понять – это была Библия. Даже в, казалось бы, несерьёзных ситуациях Тэйт оставался верен себе.

Неспеша, Эбигейл выводила машину из нашего маленького, уснувшего под снегом городка на заснеженную трассу. Сзади, обсуждая что-то своё, разговаривали Джон и Тэйт, а мы с Эби молча смотрели на привычные, но оттого не менее красивые зимние пейзажи.

– Лекс, включишь музыку? – попросила Эби, не отрывая внимательного взгляда от дороги.

– Если ты любительница пострадать, то, конечно, – усмехнулась я. – Но не думаю, что сейчас это будет уместно.

– Тогда возьми, – она протянула мне свой разблокированный телефон. – Включи мой личный плейлист в Spotify.

Я взяла телефон и открыла приложение. Название плейлиста заставило меня ухмыльнуться: «Для успокоения нервов Джона». Видимо, Эби заранее подготовилась ко всем возможным сценариям. Я нажала на первый трек – Davit Barqaia – I Don't Understand, и салон наполнился мягкими, спокойными битами, которые вскоре стали громче, так как Эби прибавила громкости, а затем откинулась на сиденье. Я и сама любила слушать музыку именно в дороге, поэтому тоже позволила себе расслабиться и просто наслаждаться моментом. Моментом, в котором я с друзьями ехала на озеро.

Всю дорогу я украдкой, через зеркало заднего вида, наблюдала за Тэйтом. Он увлечённо о чём-то говорил с Джоном, жестикулируя и изредка улыбаясь. Было удивительно видеть, как у столь разных людей – приземлённого, ироничного Джона и глубокого, сдержанного Тэйта – находились общие темы. Они обсуждали что-то связанное с техникой, кажется, новую модель двигателя, и Тэйт, к моему удивлению, демонстрировал неплохое понимание вопроса.

В очередной раз я увлеклась, задержав взгляд дольше, чем стоило. И в тот же миг Тэйт поймал его в зеркале. Его глаза просто встретились с моими, и в них мелькнула лёгкая, почти незаметная искорка понимания. Он не отвел взгляда сразу, позволив этому молчаливому контакту затянуться на лишнюю секунду, прежде чем снова повернулся к Джону.

Это было приятно. Словно мы разделили маленький, никому не видимый секрет посреди музыки и дорожной суеты.

Дорога заняла не больше сорока минут. Мы свернули с трассы и вскоре оказались у живописного Deep Creek Lake – самого большого озера в Мэриленде, растянувшегося на мили среди покрытых снегом холмов Аппалачей. В это время года озеро было сковано льдом и укрыто белым одеялом, а окружавшие его леса стояли, завороженные зимней тишиной.

Недалеко от берега, среди уютных домиков, стоял тот самый дом тёти Эбигейл. Классический A-frame cabin – деревянный коттедж с высокой остроугольной крышей, спускавшейся почти до земли, чтобы снег легко соскальзывал. Стены из тёмного, почти шоколадного дерева эффектно контрастировали с белизной склона. С фасада в два этажа тянулось панорамное окно – отсюда, должно быть, открывался потрясающий вид на замерзшее озеро. Дом выглядел одновременно уединённо и гостеприимно, словно сошёл с рождественской открытки. Идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира.

Припарковавшись на заснеженной площадке, Эби тут же скомандовала:

– Джон, Тэйт, в багажнике продукты, несите в дом!

Пока они послушно разбирались с пакетами, она, уже подходя к крыльцу и доставая ключи, делилась со мной планами:

– Сегодня уже поздновато ехать в Wisp, скоро стемнеет. Так что пока парни будут растапливать печь, мы с тобой приготовим ужин.

– Шикарный дом, – не удержалась я, крутясь на месте. Снег хрустел под ногами, а воздух был таким чистым и морозным, что щипало в носу.

– Да, – с лёгкой ностальгией согласилась Эби, вставляя ключ в замок. – Муж тёти подарил ей его на годовщину. Хорошо, что она разрешает нам здесь иногда отрываться, правда, милый? – бросила она через плечо Джону, который как раз подошёл, нагруженный пакетами.

– Ага, – флегматично протянул он, но в глазах мелькнула искорка тепла. – Главное, чтобы после нашего «веселья» тётя не лишила нас этого рая. В прошлый раз ты чуть не спалила её любимые шторы, устроив романтический ужин.

– Зато было атмосферно! – парировала Эби, распахивая дверь.

Внутри интерьер был выдержан в классическом загородном стиле: стены из тёмного дерева, массивные потолочные балки и большая каменная печь в центре гостиной. В воздухе витал сладковатый запах старого дерева и едва уловимый аромат сосновых шишек. На стенах висели чёрно-белые фотографии в деревянных рамах – виды озера и смеющиеся лица.

– Ну, вот и наш штаб на выходные, – объявила Эби, сбрасывая куртку на вешалку. – Наверху спальня с двуспальной кроватью, наша с Джоном территория, – она подмигнула мужу, который со стоном опустил пакеты на кухонный остров. – А здесь, на первом этаже, есть ещё одна комнатка с односпальной кроватью. И, – она широким жестом указала на угловой диван напротив печки, – вот это почётное место у камина. Думаю, Тэйт как джентльмен уступит комнату Лекси, правда, Тэйт?

Парень как раз вносил последние сумки.

– Безусловно, – ответил он и, подойдя к Джону, словно закадычный друг, отправился с ним колоть дрова.

Когда мужчины вышли на задний дворик, мы с Эбигейл принялись за хлопоты. Подруга, прежде чем начать раскладывать продукты, замерла у окна, выходящего в заснеженный дворик. Она проследила взглядом за мужем и Тэйтом, убедилась, что они достаточно далеко, и только тогда вернулась к столу.

– Ладно, – начала она, вскрывая пачку макарон. – Теперь, когда нас никто не слышит, рассказывай. Что там вчера случилось?

Я вздохнула, понимая, что отшутиться не выйдет.

– Снова Шон, – тихо выдохнула я, глядя на крупу в руках. – Он перерезал провода. Теперь у меня нет света.

Эбигейл перестала открывать упаковку сыра. Её лицо стало каменным.

– Ты хочешь сказать, это было намеренно?

– Думаю, да, – кивнула я. – Я видела его у церкви в тот день. Его взгляд… не сулил ничего хорошего. Кажется, он хотел меня напугать. Или задержать здесь подольше. Не знаю, чего он этим добивается.

Она отложила продукты и упёрлась руками в стол.

– Лекс, это уже не шутки. Это не просто мерзкие звонки. Он вредит твоему имуществу. Это преступление. Тебе нужно в полицию. Я понимаю, ты не хочешь лишнего внимания, но это уже переходит все границы. Следующим шагом может быть что-то серьёзное. Ты не можешь это игнорировать.

– Ты не понимаешь, – сдавленно проговорила я, чувствуя, как накатывает знакомая беспомощная злость. – Ты же знаешь, кто у нас в участке. Они все знают Шона. Они не посадят его за пару перерезанных проводов. Максимум – побеседуют по-отечески. А у меня даже доказательств нет. Ничего, кроме его ухмыляющейся рожи у церкви!

От ярости я резко дёрнула пачку с рисом. Она с громким шорохом разорвалась в руках, рассыпав зёрна по полу.

– Чёрт!.. Эби, прости, я сейчас всё уберу.

Но она не дала мне броситься на колени. Вместо этого просто подошла и крепко обняла, прижав мою голову к плечу.

– Мы что-нибудь придумаем, слышишь? – тихо, но твёрдо сказала она мне в волосы.

Я кивнула, уткнувшись лицом в её свитер, и поняла, что выход, по её мнению, всё же есть. Но он был лишь один. Тот, который я и так знала.

Эби аккуратно отпустила меня и, не дав опомниться, взяла веник.

– Ничего страшного, – отмахнулась она, подметая рассыпанный рис. – На счастье. Скажи, а электрику звонили?

– Нет… – вздохнула я, всё ещё чувствуя дрожь в руках. – Раз уж я в отъезде, нет смысла. Разберусь, как вернёмся.

В этот момент дверь распахнулась, впуская морозный воздух и парней с охапками аккуратно наколотых дров. Джон, заметив рассыпанный по полу рис и наши, вероятно, всё ещё взволнованные лица, поднял бровь.

– Девчонки, у вас тут всё нормально?

– Всё отлично! – парировала Эби с такой беззаботной лёгкостью, будто мы обсуждали выбор гарнира, а не моего сталкера. – Решали, что готовить – пасту или плов. Страсти кипели нешуточные, паста победила.

Джон фыркнул, но не стал углубляться. Тэйт тем временем молча сложил свои дрова и направился к раковине мыть руки.

Атмосфера мгновенно смягчилась. Кухня и гостиная были объединены, и мы все оказались в одном уютном пространстве. Джон устроился на диване с книгой, но постоянно вставлял реплики, подшучивая над нашими кулинарными талантами. Тэйт, закончив с дровами, встал рядом и принялся аккуратно натирать сыр.

– Тэйт, передай, пожалуйста, оливковое масло, – просила Эби, и он молча протягивал бутылку.

– Лекс, а ты уверена, что в соусе должно быть столько перца? – подкалывал Джон с дивана.

– Абсолютно! – кричала я в ответ, помешивая соус. – Иначе это будет еда для слабаков!

– Слабак тут только я, потому что замерз у этой печки, – парировал он, закутываясь в плед.

Мы переговаривались, смеялись, и дом наполнялся не только ароматом чеснока и томатов, но и этим тёплым, живым шумом голосов. «Как же это приятно», – пронеслось у меня в голове, пока я резала хлеб. Просто быть частью этого. Слышать смех, участвовать в бессмысленных шутках, чувствовать плечо рядом. Не быть лишней. Не быть чужой. Я так редко это испытывала. Обычно я была настороже, готовая в любой момент собрать вещи и уйти. А здесь… здесь я была своей.

После ужина, сытные и довольные, мы вчетвером устроились на большом диване напротив потрескивающей печи. Посуда была вымыта, крошки убраны, и в доме царила уютная, ленивая атмосфера. Джон, потягиваясь, оглядел нас с видом полководца, придумавшего гениальный ход.

– А что, если… – протянул он, с наслаждением растягивая паузу, – мы достанем настолку? У тёти, я точно знаю, есть пара в шкафу.

Эбигейл тут же всплеснула руками.

– Блестяще! Там должна быть та самая старая «Монополия» с оторванным углом.

– Только давайте без «Монополии», – взмолилась я, вспоминая, как однажды игра в неё едва не закончилась разводом моих друзей в колледже. – Она проверяет дружбу на прочность куда серьёзнее любого кризиса.

Тэйт, сидевший рядом, тихо рассмеялся. Это был мягкий, грудной звук, который я слышала всего несколько раз.

– Я тоже против «Монополии», – поддержал он, и наши взгляды на секунду встретились в молчаливом согласии.

– Ладно, ладно, – сдался Джон, поднимаясь. – Пойду посмотрю, что там ещё есть. Дженга? Каркассон? – он уже направился к лестнице на второй этаж.

Пока он копался наверху, Эбигейл решительно поднялась.

– А я пока приготовлю горячий шоколад.

Вскоре, когда молоко уже закипало, Джон спустился, торжествующе помахивая коробкой.

– Нашёл! «Table Topics»! Тянете карточку, отвечаете на вопросы. Безопасно и со смыслом.

Мы расселись в мягком свете ламп и печи, попивая горячий шоколад. Первый ход был Джона. Он вытянул карточку и рассмеялся:

– «Расскажите самую неловкую историю из подросткового возраста». Ох, их было много… Но, пожалуй, когда я в девятом классе спрыгнул с крыши гаража, чтобы всех поразить, и приземлился в куст роз. Мама потом час вытаскивала из меня шипы.

Все дружно рассмеялись. Когда ход дошёл до меня, я вытянула карточку и фыркнула:

– «Подглядывали ли вы за кем-то?» О, да! В подростковом возрасте из своего окна я частенько наблюдала за миссис Хиггинс. И однажды увидела, как она в гостиной вальсирует в одной ночнушке с мужским пиджаком. Это было одновременно жутко и завораживающе.

Эбигейл всплеснула руками:

– Вот почему я всегда считала её странной! Наконец-то загадка разгадана!

Затем карточку тянул Тэйт.

– «Опишите самую нелепую ситуацию, в которой вы оказались», – прочитал он, и на его лицо легла тёплая, ностальгическая улыбка. – Мне было лет десять. Это были мои первые «серьёзные» обязанности в церкви – мне доверили нести большую праздничную Библию во время Рождественской службы.

Джон уже начал тихо посмеиваться, предвкушая развязку.

– Я так волновался и так усердно старался, – Тэйт с комичной серьёзностью покачал головой, – что не рассчитал шаг. Споткнулся о ковёр… и выпустил её из рук.

Эбигейл прикрыла рот ладонью, но плечи её уже предательски тряслись.

– Библия полетела вперёд, – закончил Тэйт с побеждённым видом. – Прямо в спину нашему самому почтенному прихожанину, мистеру Гаррисону. Он издал звук, похожий на «бумф», и медленно, как дерево, рухнул на колени. Отец потом сказал, что это было самое внезапное испытание веры за всю историю нашего прихода.

Джон расхохотался так, что чуть не опрокинул столик. Эбигейл, уже всхлипывая, вытирала слёзы. А я смотрела на Тэйта – на его смущённую, но счастливую улыбку – и представляла, каким он был маленьким мальчиком, устроившим в церкви настоящий переполох.

Атмосфера становилась всё более раскованной. Теперь была очередь Эбигейл. Она вытянула карточку, и на её лице мелькнула тень, которую она тут же спрятала за улыбкой.

– «Какая у тебя самая заветная мечта?»

Её взгляд, мягкий и немного грустный, встретился с моим. Я всё поняла без слов. Её мечта о переезде жила с ней годами, а человек, который мог её воплотить, сидел рядом и поглаживал её колено. Вот только он не шёл ей навстречу – именно поэтому мы все здесь, хотя он об этом и не догадывался.

– Хочу шубу! – брякнула она, отшвыривая карточку в стопку. Её мгновенную перемену, кажется, не заметил никто, кроме меня.

Джон фыркнул, а затем рассмеялся – громко и с облегчением.

– И всего-то? Шубу? Договорились, детка.

Я увидела, как тень разочарования скользнула в её глазах, прежде чем она снова надела весёлую маску. Я тихо улыбнулась ей в ответ, желая сказать, что всё получится.

Ход снова оказался у Джона.

– «Что для вас является самой большой ценностью?» – без раздумий он отложил карточку. – Семья, конечно же, – его рука обняла Эбигейл за плечо, притянув её к себе, и он нежно поцеловал её в висок. – Вот что для меня самое ценное.

Эби улыбнулась ему, но в её глазах, которые встретились с моими через его плечо, я снова увидела ту же тихую грусть. Она так хотела, чтобы их семья стала больше – не только в чувствах, но и в новых горизонтах, новых местах. А он, кажется, был счастлив просто сидеть с ней на диване в старом домике у озера.

Затем карточку снова тянул Тэйт. Он взглянул на неё, и лёгкая краска выступила на скулах, смешавшись с рыжими веснушками.

– «Расскажите о своей первой любви», – прочитал он, и в его обычно ровном голосе послышалась непривычная неуверенность.

Джон тут же оживился, хлопнув его по плечу.

– О-хо-хо! Ну, брат, теперь тебе не отвертеться. Ждём пикантных подробностей.

Тэйт мягко отклонился от его хлопка, глядя куда-то в пространство перед собой.

– Это была банальная школьная любовь. А девушка была не такой, как все.

– Ну конечно, не такой, – протянул Джон, изучающе наблюдая за ним.

Я не смотрела на Тэйта. Уставилась на свои сплетённые на коленях пальцы. И вдруг в груди заныло что-то холодное и тяжёлое, будто камень лёг на дно.

– Когда я на неё смотрел, весь остальной мир просто исчезал, – он сделал паузу, сглотнув. – Но на этом всё и заканчивалось.

– Всё? – не понял Джон. – Как «всё»? Вы хоть разговорились? Ты ей что-нибудь сказал? И как, кстати, её звали? Наша школа не такая уж большая.

– Я… не помню имени, – Тэйт слегка пожал плечами, и это движение выглядело неестественно-напряжённым. – Это было давно. И… нет, мы не разговаривали. Вам, наверное, не понять, – он бросил быстрый взгляд на Джона и Эби, – но такая любовь… она редко бывает взаимной.

От последнего слова что-то ёкнуло внутри. «Взаимной». Оно повисло в воздухе, и странным образом стало чуть легче дышать.

Остальные, будто почувствовав лёгкую неловкость, не стали давить. Наступила короткая, задумчивая пауза. Все взгляды мягко переместились на меня – моя очередь тянуть карточку.

– «Есть ли что-то, в чём вы раскаиваетесь?» – прочитала я, и мой голос прозвучал приглушённо в тишине.

Я почувствовала, как взгляд Тэйта на мне становится тяжелее. Я могла бы соврать, отшутиться, как Эби, но что-то в этой тёплой, доверительной атмосфере заставляло говорить правду.

– Если честно, я никогда об этом не думала, – наконец сказала я. – Вернее, думала, но… это не было раскаянием. Иногда чувствую жалость. Или стыд. Но раскаяния… – я покачала головой, глядя на пламя, – нет.

Я обвела взглядом их лица, пытаясь объяснить то, что никогда не облекала в слова.

– С детства я просто выживала. Была жертвой – или считала себя ею. Мне не повезло быть обычным ребёнком. Каждая моя гадость, каждое слово – это был щит. – Я замолчала, собираясь с мыслями. – Я не чувствую раскаяния, потому что… я до сих пор не понимаю, за что мне каяться? За то, что пыталась защититься? За то, что выбирала меньшее зло? Да, мне стыдно, что многие мои поступки были ужасны и делали больно другим. Но это не раскаяние. Я даже не знаю, что это такое.

Воцарилась тишина. Моё откровение оказалось слишком личным и тёмным. Я медленно положила смятую карточку обратно, чувствуя на себе взгляды, в которых было больше растерянности, чем сочувствия.

– Однажды ты раскаешься, – произнёс Тэйт.

Его голос прозвучал не как утешение, а как холодный, безошибочный приговор. Он смотрел в огонь, избегая встретиться со мной глазами.

– Однажды все раскаиваются. Все мы причиняем боль – намеренно или случайно, защищаясь или нападая. И осознание этого приходит к каждому.

Его слова прозвучали не как философское размышление, а как обращение лично ко мне. Как будто он знал о моём прошлом что-то такое, чего я сама не видела. Я наконец подняла на него глаза, и голос мой звучал тихо, но твёрдо:

– Так значит, по-твоему, моё выживание – это просто повод для будущего раскаяния?

Остальные замерли, застигнутые врасплох такой суровой прямотой, и внимательно наблюдали за нами с Тэйтом.

Наступила пауза. Тэйт медленно обратил на меня взгляд и теперь в нем не было ни прежней теплоты, ни даже сожаления. Казалось, что мое откровение сильно его разочаровало и окончательно убедило в чём-то печальном.

– Выживание? – Нет, – произнёс он, и на его губах на миг мелькнула горькая, ухмылка, которая быстро сменилась серьезностью, – Но за способ, который мы для этого выбираем, всегда приходится платить. Даже если другого выбора не было.

Он больше ничего не добавил. Просто отвёл взгляд обратно к огню, и в этом движении была вся окончательность. Разговор был окончен. Во мне что-то сломалось. Бросив вызов и защищая себя, я отвоевала лишь эту новую, невыносимую пустоту. Я потеряла не его веру – я потеряла саму возможность этой веры.

– Кажется, я испортила вечер, как и всегда, – прошептала я уже не ему, а в пространство между нами.

Эбигейл метнула взгляд от меня к Тэйту, её лицо на миг стало серьёзным.

– Что ты! – первой отозвалась Эби, её голос нарочито бодр. – Друзья для того и нужны, чтобы делиться таким! Правда, Джон?

– Абсолютно, – поддержал её муж, хотя в его голосе всё ещё слышалась лёгкая растерянность. – Без этих разговоров мы бы так и остались просто знакомыми. А теперь мы… – он поискал слово, – настоящая компашка.

Эбигейл посмотрела на него – и закатила глаза. Джон её взгляда не уловил и улыбался, довольный своим определением

Но их утешения не могли развеять тяжесть, оставленную словами Тэйта. Он всё ещё сидел, неподвижный и молчаливый.

– Ладно, компашка, – кликнула Эбигейл, хлопая в ладоши и разрушая повисшее напряжение. – Пора закругляться. Завтра нам рано вставать, если хотим успеть на склоны с малым количеством людей до обеда.

Все засуетились, собирая кружки. Я молча помогала, а вскоре оказалась в отведённой мне маленькой комнатке, которая, судя по размерам, когда-то служила кладовой. После просторной комнаты в доме Колфилдов эта казалась особенно тесной: лишь узкая кровать, приземистый стул и крошечное окошко под потолком.

Я нырнула под одеяло и зажмурилась, пытаясь сбежать от слов, что то и дело звучали в голове: «Однажды ты раскаешься». Но они настигали меня, повторялись снова и снова, как заученная молитва моего нового страха. И теперь у этого страха был совсем иной голос – его голос.