Дмитрий Кармидт
Марионетка

Глава 1. Разбитое стекло

Белый подоконник был холодным даже сквозь тонкую хлопковую ткань штанов. Алиса прижалась лбом к стеклу, следя за тем, как дождь рисует на нем извилистые, грустные дорожки. За окном мир был размыт, как акварель, испорченная слишком большим количеством воды. Промокший асфальт двора реабилитационного центра «Возрождение», чахлые кусты сирени, калитка с тусклой табличкой – все это казалось декорацией к спектаклю под названием «Новая жизнь». Скучному, пресному, выцветшему спектаклю.

Она ненавидела эти бесконечные часы между групповыми терапиями и сеансами с психологом. Время здесь текло иначе, замедленно, как густой сироп. Каждая минута была наполнена тягостными размышлениями, от которых не спасали ни книги из местной библиотеки, ни обязательные прогулки под присмотром. Три месяца. Девяносто дней, прожитых в этой стерильной, пахнущей антисептиком и подавленными надеждами коробке. Родители, заплатившие за это «спасение», думали, что дают ей шанс. Они не понимали, что отнимают последнее – иллюзию контроля. Пусть и иллюзию, построенную на игле, порошке и кратковременном забвении. Это было её забвение. А здесь забвения не было. Здесь она была лицом к лицу с собой. Со своими кошмарами.

Мысль о нем, как всегда, пришла неожиданно и впилась в ребра лезвием старой боли. Михаил. Миша. Первый. Единственный. Тот, кто взял ее шестнадцатилетнюю, наивную, жаждавшую любви, и выпил ее досуха, как стакан дешевого вина. А потом поставил пустой стакан обратно на стол и ушел, не оглянувшись. После того единственного, неловкого и болезненного, раза в его комнате в общежитии. Он уехал на следующий же день. Сказал, что вернется через неделю. Исчез. Пропал, не брал трубку. Она звонила, писала, ждала у общежития. Пустота. Он испарился из ее жизни, оставив после себя выжженную землю, на которой потом так буйно проросла отрава. Иногда ей казалось, что именно эта пустота и была той первой дозой, той дырой, которую она потом безуспешно пыталась заткнуть химией.

Алиса закрыла глаза, пытаясь отогнать образ. Он уже размылся за семь лет, стал скорее ощущением, сгустком стыда и тоски, нежели четкой картинкой. Темные волосы, падающие на лоб. Угловатые скулы. Взгляд, который мог быть ледяным, а мог вдруг растаять, заставляя ее сердце бешено колотиться. И руки. Длинные пальцы, которые…

Ее мысли резко оборвал звук мотора. Под окном, за калиткой, остановился серый микроавтобус. Алиса лениво скользнула взглядом по нему. Курьеры, охранники, родственники других «обитателей» – тут это было обычным делом. Из водительской двери вышел человек.

Сердце Алисы остановилось. Буквально. На долю секунды в груди возникла ледяная пустота, а потом оно рвануло, заколотилось, готовое выпрыгнуть через горло.

Это был он.

Время не просто остановилось – оно рухнуло, сжалось в точку, взорвалось. Семь лет растворились как дым. Он изменился, повзрослел, но это был ОН. Та же осанка, тот же наклон головы, тот способ поправить волосы рукой. Миша. Он был здесь. В пяти метрах от нее, за калиткой, под холодным осенним дождем.

Алиса прилипла к стеклу, ее дыхание запотело кругами на холодной поверхности. Он открыл заднюю дверь микроавтобуса, достал картонную коробку среднего размера и направился к крыльцу хозяйки центра, Анны Викторовны, чей офис занимал весь первый этаж. Он что-то ей привез.

Разум Алисы метнулся, как загнанный зверь. Мысли наскакивали друг на друга, кричали. Что он здесь делает? Он знает, что я тут? Это знак? Он искал меня? Но его лицо, мелькнувшее в профиль, было спокойным, деловым. Он что-то сказал Анне Викторовне, вышедшей на крыльцо, и улыбнулся. Такая же, как раньше, легкая, чуть высокомерная улыбка.

Алиса дернулась. Ее тело среагировало раньше мозга. Она соскочила с подоконника и бросилась к двери палаты. Ее ноги, ватные от адреналина, понесли по длинному, ярко освещенному коридору к главному выходу.

«Стой! Куда?» – окликнула ее дежурная медсестра, Татьяна, со своего поста.

«Мне… на улицу! Срочно!» – выдохнула Алиса, даже не замедляя шаг.

«Время прогулки через час. Возвращайся в палату».

«Вы не понимаете! Я должна… Я просто на минуту! К человеку!»

Татьяна, мужеподобная женщина с усталым лицом, уже вышла из своей будки, перекрывая путь. «Алиса, правила ты знаешь. Без сопровождающего – никуда. Тем более в таком состоянии. Ты вся трясешься».

«Отстаньте от меня!» – крикнула Алиса, и в ее голосе зазвенела давно знакомая, дикая нота. Нота, которая раньше предшествовала скандалам с родителями, добыванию денег, отчаянному поиску дозы. Она попыталась проскочить мимо, но Татьяна схватила ее за руку крепко, по-мужски.

«Вали в палату. Сейчас вызову охрану».

Алиса рванулась. Стеклянная дверь на улицу была так близко! Она видела сквозь нее мокрый асфальт, калитку, его спину. Он уже передал коробку, о чем-то разговаривал, собираясь уходить. СЕЙЧАС. Сейчас он сядет в машину и исчезнет снова. НАВСЕГДА.

Дикий, нечеловеческий крик вырвался из ее горла. Он бился о стерильные стены коридора, о потолок, возвращался к ней эхом ее собственного безумия. Она билась в руках медсестры, царапалась, пыталась укусить.

«Охрана! Входная группа!» – крикнула Татьяна в рацию.

Но Алиса уже выскользнула, оттолкнула ее и рванула не к выходу – его бы все равно не открыли. Она помчалась обратно, в свой коридор, в свою палату. За спиной слышались крики, звук тяжелых шагов. У нее было, может быть, тридцать секунд.

Она влетела в палату. За окном он, поправляя воротник куртки, делал шаг к микроавтобусу.

«МИША! МИШЕНЬКА!» – закричала она, колотя ладонями по стеклу.

Он не оборачивался. Дождь заглушал все.

Отчаяние, острое и пьянящее, ударило в голову. Взгляд упал на старый деревянный стул у кровати. Мыслей не было. Была только ярость, дикая, всесокрушающая, на весь мир, на решетки на окнах, на Анну Викторовну, на родителей, на дождь, на него, уходящего, и на себя, запертую.

Она схватила стул, взвизгнув от напряжения, и со всей силы швырнула его в окно.

Звук был оглушительным, как падение целого мира. Стекло рассыпалось тысячами острых, злых осколков, выплеснувшись наружу, в дождь, и внутрь, на пол палаты. Ледяной воздух хлынул в проем, пахнущий свободой и сыростью.

«МИША! СМОТРИ СЮДА! ЭТО Я! АЛИСА!» – орала она, цепляясь за холодные прутья решетки, просовывая лицо между ними.

Он обернулся. Наконец.

Их взгляды встретились сквозь пелену дождя и расстояние. Она, истекающая криком, с безумием в глазах, в проеме разбитого окна за железными прутьями, как дикий зверь в клетке. Он – сухой, собранный, с легким недоумением на лице.

Она увидела, как его глаза скользнули по ней. В них промелькнула беглая оценка: сумасшедшая девчонка в психушке. Ни капли узнавания. Ни тени потрясения.

Он что-то сказал Анне Викторовне, которая в ужасе выбежала на крыльцо, пожал плечами, и отвернулся. Спокойно сел в микроавтобус, завел двигатель. Красные задние фонари вспыхнули, отразились в лужах, и машина тронулась, вырулила на улицу и скрылась за поворотом.

В этот момент ее и настигли. Два охранника в синей форме ворвались в палату. «Успокойся! Прекрати!»

Но ей нечего было прекращать. В ней все уже прекратилось. Она не сопротивлялась, когда ее грубо схватили под руки, когда ее тело, обмякшее и безвольное, оторвали от решетки. Она лишь смотрела туда, где только что были красные огни. Стеклянные осколки хрустели под их тяжелыми ботинками. Дождь залетал в разбитое окно, мочил ее лицо, смешиваясь со слезами, которых она даже не чувствовала.

Ее протащили по коридору, мимо других пациентов, выглянувших из дверей с испуганными или любопытными лицами. Мимо Татьяны, которая качала головой. Отвели в конец коридора, в «изолятор» – комнату для буйных, глухую, без окон, обитую мягким материалом камеру.

Дверь захлопнулась. Тишина была абсолютной, давящей. Темнота – кромешной.

Алиса медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. В ушах еще стоял грохот разбивающегося стекла. И перед глазами – его лицо. Пустое. Не узнавшее.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное, что сидя в этой темноте, чувствуя, как из порезанной о стекло ступни сочится кровь, она понимала: если бы дверь открылась и он бы появился на пороге, она поползла бы к нему. На коленях. Потому что эта боль от его равнодушия была единственным, что связывало ее с ним. И она была ей нужнее, чем любое наркотическое забвение.

Глава 2. Тихое безумие

Тишина в изоляторе была густой, вязкой, проникающей в уши, в легкие, под кожу. Алиса сидела, прижавшись спиной к мягкой стене, и пыталась дышать ровно, как учили на терапии: глубокий вдох, медленный выдох. Но дыхание срывалось, превращаясь в короткие, надсадные всхлипы, которые поглощала обивка комнаты.

Физическая боль приходила отложенными волнами. Жгучая полоса на предплечье, где охранник вцепился мертвой хваткой. Ноющая ломота в плече, которым она ударилась о косяк. И главное – глубокая, рваная рана на ступне, которую она получила, ступая по полу, усыпанному стеклом от разбитого окна. Липкая кровь запекалась между пальцами. Боль была конкретной, почти осязаемой точкой в хаосе, который царил внутри.

Мысли кружились, как осенние листья в вихре. Он не узнал. Не мог не узнать. Узнал, но сделал вид. Ему все равно. Никогда не было не все равно. Первый раз – это была просто случайность. Глупость. Ему было семнадцать, ему было скучно, а она под руку подвернулась. Наивная, влюбленная, готовая на все Алиса.

Она закрыла глаза, и темнота за веками стала экраном. Общежитие. Комната, пропахшая пивом, сигаретами и мужским потом. Гулкие звуки за тонкой стенкой. Его руки, грубые и поспешные. Боль, которую она старательно выдавливала из сознания, потому что это был ОН, и это должно было быть прекрасно. А после… он лежал, глядя в потолок, и курил. Не обнял, не поцеловал в волосы. Сказал: «Давай поспим, завтра рано вставать». Она притворилась спящей, чувствуя, как катятся по вискам горячие, соленые слезы, и боялась пошевелиться, чтобы не разозлить его. А утром его уже не было. Сначала она думала – в институт. Потом – может, к друзьям. Потом пришла пустота. А через неделю его сосед по комнате, сжалившись, сказал, что Миша сорвался на какую-то вахту на Север, бросил учебу. И даже не оставил ей прощальной записки. Ничего.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Она, сломавшая себе жизнь из-за его исчезновения, сидит в реабилитационном центре. А он, причина всех ее бед, свободно разъезжает на микроавтобусе, развозит коробки и даже не помнит ее лица. Нет, не так. Помнит, наверное. Как помнишь случайного попутчика в долгой дороге. Смутно, без деталей.

Дверь изолятора открылась с тихим щелчком. В проеме, залитая светом из коридора, стояла Марина Борисовна, ее психотерапевт. Женщина лет пятидесяти, с тихим голосом и глазами, которые видели слишком много такого, чтобы чему-то удивляться.

«Алиса, – мягко произнесла она. – Выходи. Пойдем обработаем рану».

Алиса не двигалась. «Он был здесь».

«Кто, Алиса? Успокойся. Выходи, пожалуйста».

«Вы знали?» – Алиса подняла на нее взгляд. В нем бушевала буря. – «Вы знали, что он здесь? Что он… что он привозит сюда что-то?»

«Алиса, я не понимаю о ком ты говоришь. Успокойся, пожалуйста. Давай выйдем, и ты мне всё расскажешь», – Марина Борисовна не входила, давая пространство для решения.

Алиса медленно поднялась. Ноги дрожали. Выйдя в ярко освещенный коридор, она зажмурилась. Марина Борисовна молча повела ее в процедурный кабинет.

Процесс обработки раны был болезненным. Спирт, щипцы, извлекающие мелкие осколки, зеленка, бинт. Алиса стиснула зубы, глядя в белый потолок.

«Хочешь поговорить об этом?» – спросила Марина Борисовна, завязывая аккуратный узел.

«О чем? О том, что я идиотка? Это и так очевидно».

«О боли. О том, что ты увидела. О чувствах, которые нахлынули».

«Какие могут быть чувства?» – голос Алисы сорвался на смешок, который звучал фальшиво и горько. – «Я увидела человека, который сломал мне жизнь. И он даже не повернулся. Вот и все».

«Это не все, Алиса. Ты разбила окно. Ты кричала так, что тебя услышали на другом конце корпуса. Это не „вот и все“. Это очень много».

Алиса отвернулась. Глаза снова наполнились предательскими слезами. «Я думала… за все эти годы… я думала, он хоть что-то почувствовал. Хоть каплю вины. А он смотрит на меня, как на сумасшедшую незнакомку. Как на… на вещь».

«А кем он был для тебя?» – тихо спросила психолог.

«Всем», – выдохнула Алиса, и это было самой страшной правдой. – «После него все стало серым. Родители – назойливый фон. Учеба – обязанность. Друзья… я оттолкнула их всех. Осталась только эта дыра. И чем я ее ни забивала – музыкой, гулянками, потом… потом химией – она только росла. Он был первым, кто показал мне, что я ничего не стою. И я ему поверила».

Марина Борисовна кивнула, не споря. «Зависимость – это не только про вещества, Алиса. Бывает зависимость от людей, от боли, от определенного представления о себе. Ты стала зависимой от ощущений, которые он в тебе поселил. Наркотики были лишь следствием. Способом заглушить эту боль».

«И что теперь?» – Алиса посмотрела на свою забинтованную ногу. – «Он где-то тут, в городе. Развозит коробки. Живет своей жизнью. А я за решеткой. Буквально. И я… я не знаю, что со мной будет, когда я выйду отсюда. Потому что если я его увижу снова…»

Она не договорила. Но они обе понимали. Страх был не в том, что она набросится на него с кулаками. Страх был в том, что она поползет к нему. Что этот древний, дикий инстинкт – добиться его внимания, его одобрения, хоть капли тепла – окажется сильнее всех ее попыток выздороветь.

«Теперь – работа, – сказала Марина Борисовна твердо. – Самая тяжелая работа. Не с ним. С собой. С этой раной, которая старше твоей наркотической зависимости. Ты увидела его сегодня не через розовые очки шестнадцатилетней девочки, а глазами взрослой женщины, которая сидит в реабилитационном центре. Это ужасно болезненно, но это и есть реальность. Он – не бог и не демон. Он – человек, который поступил жестоко и равнодушно. А ты – не вещь. Ты – человек, который выше этого. Несмотря ни на что».

Алиса молчала. Слова психолога были правильными, умными. Но они отскакивали от той бетонной стены отчаяния, что выросла внутри нее сегодня. Между «знать умом» и «чувствовать» лежала пропасть.

Ее отвели в другую палату, на другой этаж. Окно там было целое, но решетки на нем были такими же. На подоконнике лежала чужая книга. За дверью дежурил охранник.

Ночь была долгой и беспросветной. Она ворочалась на жесткой кровати, прислушиваясь к звукам центра: шагам дежурного, приглушенным голосам из телевизора в медпункте, гулу труб. Каждый звук мотора за окном заставлял ее сердце бешено колотиться. Он? Нет. Проехали.

Она думала о его глазах. О той пустоте. И вдруг, сквозь толщу боли, пробился странный, острый росток злости. Но не истеричной, как днем, а холодной, тяжелой, как свинец.

Он не имеет права, – подумала она вдруг с абсолютной ясностью. – Не имеет права остаться в памяти тем романтичным героем, из-за которого я чуть не умерла. Он – трус. Он сбежал тогда и сделал вид, что не узнал сегодня. Он – маленький, ничтожный человек, который боится встретиться с последствиями своих поступков.

Эта мысль не принесла облегчения. Но она принесла немного силы. Каплю. Как глоток воды в пустыне.

А на рассвете, глядя, как за решеткой окна светлеет небо, окрашиваясь в грязно-розовый цвет, Алиса подумала о чем-то еще. О надежде, о будущем, о силе, что жила где-то глубоко внутри.

Она вспомнила, как разбитое стекло высыпалось на улицу, как осколки блестели на мокром асфальте под дождем. Это был ее поступок. Яростный, безумный, разрушительный, но ПОСТУПОК. Не пассивное страдание, не тихое угасание. Взрыв. Он не принес результата, но он был.

Она посмотрела на забинтованную ногу. Под бинтом чувствовалась пульсирующая боль. Боль настоящего. Не прошлого.

Он уехал, оставив ее с разбитым окном, выговором, изолятором и раной на ступне. Но он уехал. А она осталась. Здесь. В этой комнате, с этой болью, с этой злостью, с этим кусочком горького прозрения.

И это было все, что у нее было. Ее личная, никому не принадлежащая, тихая точка отсчета. Начало конца. Или начало чего-то другого. Она еще не знала чего. Но впервые за долгие годы мысль о будущем – пусть страшном, пусть трудном – не вызывала у нее желания сбежать в небытие. Потому что теперь в этом будущем, пусть где-то на задворках, в тени, существовал он. Реальный. Не миф. И она должна была решить, что с этим делать.

Свет за окном становился ярче. Дождь прекратился. Где-то в городе, может быть, на другом конце, Михаил спал, не думая о ней. А она не спала. И в этой бессоннице, в этой тихой ярости и непрошеной ясности, таился крошечный, хрупкий росток. Росток войны за себя. Войны, которая только начиналась.

Глава 3. Бумажная свобода

Последующие месяцы в «Возрождении» прошли под знаком призрачной тишины. Не внешней – коридоры по-прежнему гудели голосами, слышались споры на терапиях, звон посуды в столовой. Тишина была внутри Алисы. Та, что наступила после взрыва. Она была похожа на рыхлый, холодный пепел после пожара.

Она ходила на все занятия, механически выполняла задания, даже начала вести дневник, как советовала Марина Борисовна. Но строки в нем были пустыми, констатирующими: «Утром была зарядка. На завтрак овсянка. На групповой Сергей опять плакал». Свои чувства она не описывала. Их словно не было. Была только одна навязчивая мысль-ритм, отстукиваемая в такт шагам по линолеуму: Кто-то приехал – он? Он здесь? В городе? Где-то рядом?

Окно в ее новой палате она не открывала. Подоконник стал запретной зоной, местом силы и поражения одновременно. Она садилась на кровать спиной к нему и читала, или просто смотрела на стену.

За день до выхода ее вызвала Марина Борисовна. Кабинет психолога был уютным, с мягким светом, книгами и видом на сосны за забором центра. Теперь этот вид казался Алисе не символом несвободы, а щитом. Завтра щита не станет.

«Садись, Алиса, – Марина Борисовна показала на кресло. – Завтра важный день. Как ощущения?»

«Нормально», – автоматически ответила Алиса, опускаясь в мягкую ткань. Кресло обнимало, но не успокаивало.

«“Нормально” – это самое неправдивое слово в нашем лексиконе. Давай попробуем другие. Страшно? Тревожно? Радостно?»

Алиса перевела взгляд на акварель на стене – размытые синие и зеленые пятна, похожие на тот самый дождливый день.

«Пусто», – наконец сказала она. – «Как будто меня выпускают на пустырь. А куда идти – непонятно. Все дороги заросли».

«Это честно. Выход – это всегда стресс. Даже из места, которое было тюрьмой. Потому что здесь была структура. Расписание. Ответственность за тебя несли мы. А там…» Психолог сделала паузу. «Там ответственность только твоя. И это пугает больше всего».

«Меня пугает не ответственность. Меня пугает… что я могу его увидеть. Снова. На улице. В магазине. И я не знаю, что сделаю».

«А что ты хочешь сделать?» – спросила Марина Борисовна, пристально глядя на нее.

«Я хочу… чтобы его не было. Чтобы он исчез. Или чтобы я могла посмотреть на него, как на столб. Без всего этого… этого дергания внутри».

«Этот “столб” когда-то был для тебя целым миром. Превратить его обратно в неодушевленный предмет – работа не на один день. Или даже не на один год. Важно не требовать от себя этого сразу. Важно просто… выживать. Контактировать с реальностью. Каждый день».

Она подвинула к Алисе листок бумаги. «Вот мой частный номер. Не для панических атак в три ночи – для этого есть телефон доверия. А для того, чтобы сказать: “Марина Борисовна, я его видела, и мне хочется умереть”. Или: “Я нашла работу”. Или: “Я съехала от родителей”. Просто чтобы знать, что ты не в безвоздушном пространстве».

Алиса взяла листок. Бумага была шершавой. Но этот кусочек реальности, этот мостик, казался невероятно ценным. Она кивнула, не в силах сказать «спасибо». Слова застряли комком в горле.

«И помни, – голос психолога стал еще мягче, но в нем зазвучала сталь, – твоя зависимость от него – это такая же болезнь, как и та, от которой мы тебя лечили. Она может перейти в ремиссию. А может обостриться. Если почувствуешь, что начинаешь тонуть – кричи. Кричи любым способом. Родителям, мне, в службу. Не молчи. Молчание – это болото, которое засасывает».

На следующее утро за ней приехали родители. Они стояли в приемной, рядом с администратором, как два напряженных, слишком нарядных памятника самим себе. Мать, Лариса, в новом синем пальто, которое, как Алиса сразу поняла, купили специально для этого дня. Отец, Геннадий, в своем самом строгом, «начальственном» костюме. Их лица светились смесью надежды и такого глубокого, непробиваемого страха, что Алисе стало физически нехорошо.

Процедура выписки заняла полчаса. Подпись бумаг, получение небольшой пачки документов и рекомендаций. Последнее рукопожатие с врачом-наркологом. Марина Борисовна обняла ее быстро, по-деловому, и прошептала на ухо: «Шагай. Просто шагай».

И вот они сидят в машине, старой иномарке отца. Запах – знакомый, родной, из детства: кожа, бензин, ароматизатор «свежесть альпийских лугов». И еще – запах неловкости, густой, как кисель.

Первые пятнадцать минут ехали молча. Отец сосредоточенно смотрел на дорогу, мать гладила сумочку на коленях.

«Как… как ты?» – наконец выдавила Лариса, оборачиваясь к дочери на заднее сиденье.

«Нормально», – сказала Алиса, глядя в окно на проплывающие серые дома.

«Там… кормили хорошо? Не обижали?» – мать не могла остановиться, вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка.

«Все было нормально, мам».

«Доктора толковые? Ты все, что они сказали, запомнила? Тебе лекарства какие-то выписали?»

«Лара, дай дочери вздохнуть, – хмуро проворчал отец, перестраиваясь. – Выпустили – и ладно. Главное, чтобы осадка не было».

«Какого осадка?» – не поняла мать.

«Чтобы не захотелось вернуться к старому, – четко выговорил Геннадий, поймав взгляд Алисы в зеркале заднего вида. – Чтобы урок пошел впрок».

Напряжение в салоне сгустилось, стало почти осязаемым. Алиса чувствовала, как его слова – «осадок», «урок» – вонзаются в нее, как иглы. Он говорил с ней, как с провинившимся подчиненным, которого восстановили на работе после выговора.

Она закрыла глаза. Вспомнила слова Марины Борисовны: «Они тоже ранены. Они тоже боятся. Их гиперопека и контроль – это крик их беспомощности». Это знание не делало легче. Оно лишь добавляло чувство вины к уже имеющемуся кому отчаяния.

«Все в порядке, – тихо, но отчетливо сказала она, глядя в спину отца. – Я не сержусь. И… я постараюсь».

Мать быстро вытерла глаза, отец хмыкнул, но больше не сказал ничего.

Дом встретил ее стерильным порядком и тем же страхом. Ее комнату переделали, пока ее не было. Старый постеры сняли, стены перекрасили в нейтральный бежевый. Книжная полка была протерта, книги стояли ровными рядами. Похоже на номер в хорошем отеле. Или на палату. На столе лежал новый ноутбук – «чтобы ты могла удаленно учиться или работу искать».

Первые дни Алиса прожила в полусне. Она много спала, как будто пытаясь доспать девять месяцев беспамятства. Просыпалась, ела то, что готовила мать, смотрела в экран ноутбука, не видя ничего. Родители ходили на цыпочках, разговаривали шепотом, но их глаза постоянно следили. Она ловила на себе взгляды: когда наливала себе чай (не слишком ли дрожат руки?), когда смотрела в окно (не высматривает ли кого?), когда молчала слишком долго (не в депрессии ли?).

Они звонили ей по пять раз на дню, если она выходила «проветриться». Спрашивали, где она, когда вернется. Отец как-то «случайно» зашел в ее комнату, когда она разговаривала по телефону со старой подругой – просто «узнать, не нужно ли чего». Его лицо было каменным, но в глазах плескалась паника.

Свобода оказалась клеткой с мягкими стенками, но клеткой. Ее душили этой заботой, этим недоверием, этой постоянной готовностью к худшему.

Она начала выходить на долгие, бесцельные прогулки. Город за время её отсутствия изменился не сильно. Она шла, не разбирая дороги, поворачивая наугад. Ноги сами несли ее по знакомым маршрутам: мимо школы, мимо того самого общежития (теперь уже снесенного), мимо парка, где они когда-то гуляли. Она искала его. И боялась найти. Каждый серый микроавтобос заставлял ее сердце колотиться, каждый мужчина со спины, чуть похожий ростом и походкой, заставлял замирать. Но его не было. Он снова растворился, как мираж.

Однажды она дошла до офиса «Возрождения». Постояла напротив, глядя на знакомое здание. Ей не хотелось назад. Ей хотелось… не знать, что это место существует. Что оно может снова стать ее адресом.

Чувство безысходности росло. Мысли о работе вызывали панику – кто возьмет бывшую наркоманку с дырой в биографии? Учеба казалась бессмысленной. Силы, которую она почувствовала в изоляторе – той холодной злости – как будто не осталось. Ее снова захлестывала апатия, страшная, знакомая, предвестница срыва.

И тогда случился новый инцидент.

Мать не могла найти свои золотые серёжки с жемчугом – подарок отца на двадцатилетие. Они искали везде: в шкатулке, по всем углам, под кроватями. На лице Ларисы было просто огорчение. Но на лице Геннадия – нарастающая, мрачная убежденность.

Он зашел в комнату к Алисе без стука. Она сидела на кровати и смотрела в потолок.

«Алиса. Серьги матери. Ты их брала?»

Вопрос был задан ровным, ледяным тоном. Тоном следователя.

Она медленно перевела на него взгляд. «Нет».

«Не ври. Где они? Тебе нужны были деньги? На что?»

Внутри у нее что-то оборвалось. Тихий, тонкий звук – последней надежды на то, что что-то может быть иначе.

«Я не брала серьги, папа».

«Лариса никуда их не девала! В доме кроме нас никого!» – его голос загремел. Он подошел ближе, и она увидела в его глазах не просто подозрение, а готовность верить в худшее. Это было хуже гнева. Это было крушение. Крушение его хрупкой, выстраданной веры в ее «исправление». – «Ты взялась за старое, да? Снова связалась с кем-то? Говори!»

Алиса встала. Ее трясло, но голос вдруг стал странно спокойным, почти бесстрастным. «Я не употребляю. И серьги не брала. Вы с ума сошли».

«Я сошел? Я?! – он захохотал, коротко и зло. – Я последние три года жил, боясь получить звонок, что ты валяешься в грязи в подъезде! Я платил бешеные деньги за эту вашу клинику! Я выбивался из сил, чтобы дать тебе шанс! А ты… ты даже месяца не можешь продержаться! Воровка!»

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Мать вбежала в комнату, заплаканная.

«Гена, перестань! Что ты говоришь!»

«Молчи! Я вижу, она уже вся на иголках! Глаза стеклянные, руки трясутся!»

Алиса посмотрела на свои руки. Они и правда дрожали. От унижения. От бессильной ярости. От краха всего, чего она так боялась.

«У меня руки трясутся, потому что мой отец считает меня воровкой и наркоманкой, – произнесла она, и каждый звук давался ей как порез. – Потому что для тебя я навсегда гнилая. Исправиться нельзя, да? Оступился раз – и все, конец? Ты так и ждал этого, да? Чтобы доказать себе, что был прав! Что я – отброс!»

«Да как ты смеешь! – отец побагровел. – Я тебе жизнь спасал! А ты… я тебя сдам обратно! Завтра же! И на этот раз, будь уверена, тебя продержат столько, сколько нужно! Пока не выбьют из тебя всю эту дрянь!»

«Геннадий, нет! – закричала мать, встав между ними. – Она не брала! Я… я, кажется, вспомнила…»

Но их крики уже не имели значения. Алиса стояла, оглушенная собственным падением. Он сказал «сдам». Как вещь. Как собаку, которую возвращают в питомник за плохое поведение. Вся ее ярость схлынула, оставив ледяное, пустое безразличие. Ей было все равно. На всё.

И в этот момент, поверх криков матери и тяжелого дыхания отца, прозвучал звонок в дверь. Резкий, настойчивый, как удар ножом по струне.

Все замерли на секунду. Алиса, движимая чистейшим автоматизмом, развернулась и пошла в прихожую. Она шла сквозь сцену своего крушения, как сквозь дым. Ей нужно было просто открыть дверь. Чтобы воздух с лестничной клетки ворвался в эту удушливую атмосферу.

«…ничего не понимаешь! Ей нужна помощь, а не твои упреки!» – кричала мать.

«А тебе нужно снять розовые очки! Она нас загонит в могилу!» – рычал отец.

Алиса потянула ручку. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Михаил.

Он был в темной куртке, на плече висела сумка. Лицо было сосредоточенным, он что-то собирался сказать, но его слова застряли, когда он увидел и услышал происходящее за ее спиной. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее искаженному гримасе немого крика губам, перешел вглубь квартиры, где бушевала ссора.

Алиса просто стояла. Мир сузился до прямоугольника двери и фигуры в нем. Шум за ее спиной превратился в отдаленный гул, словно доносившийся из-под толстого слоя воды. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук. Она просто смотрела на него. На его живые, удивленные, чуть настороженные глаза. На морщинку у переносицы. На каплю дождя, застрявшую в его темных волосах. Он был здесь. Реальный. Плоть и кровь. Не мираж. И он видел ее вот такой: в момент самого жалкого, самого унизительного краха.

Он тоже молчал, застигнутый врасплох этой частной, громкой драмой. Они стояли друг напротив друга в немой сцене, разделенные порогом, но объединенные странным, неловким моментом взаимного наблюдения за катастрофой.

Это длилось вечность. Две или три секунды.

Затем тяжелые шаги отца приблизились. Его рука грубо обхватила Алису за плечо и оттащила в сторону.

«Что хотел?» – рявкнул Геннадий, заполняя собой проем двери. Его лицо было багровым, дыхание прерывистым.

Михаил, слегка опешив от такой встречи, быстро собрался. Его лицо приняло нейтральное, вежливое выражение

«Здравствуйте. Я к Алисе».

«Алиса занята!» – отрезал отец и, не дав никому ничего сказать, захлопнул дверь прямо перед лицом Михаила. Звук был громким, финальным, как щелчок затвора.

Алиса не сопротивлялась. Она позволила отцу оттащить себя. Она все так же молча стояла посреди прихожей. Крик родителей снова нарастал вокруг нее, но она его не слышала. Она слышала только тишину после того хлопка. И видела его глаза. Увидевшие. Увидевшие всё.

И в этой тишине, среди обломков, пророс первый живой, острый, невероятно болезненный шип. Не злости. Нет. Жалости. К себе. К той девочке за решеткой, которая кричала ему вслед. И к этой женщине в прихожей, чей позор он только что засвидетельствовал.

Он пришел. К ней. Зачем?

Этот вопрос, наконец, пробил ледяной панцирь. Он пришел. Сам. Не она его искала. Он нашел ее. И застал ее в самом дне.

Она медленно подняла голову и посмотрела на ссорящихся родителей, не видя их. Внутри что-то щелкнуло. Как будто сломался последний хрупкий механизм, удерживавший ее в роли послушной, виноватой дочери.

В голове пронеслось, четко и ясно: Он видел. Он все видел. И теперь он знает. Он знает, какая я на самом деле. Какой меня видят они.

И это знание, странным образом, было освобождением.