# Изгой. Пан Станислав

Максим Мацель

«Изгой» – захватывающий исторический роман о приключениях молодого улана Станислава Булата, о непростом времени, о людях, ищущих правду и защищающих свою честь, а еще о любви – запретной, жертвенной.

Конец XVIII века, Минск. На праздновании Рождества жестоко убит посланник гетмана. Преступник находится среди местной шляхты, но та умеет хранить секреты и не спешит делиться ими с новой властью.

Молодой улан Станислав Булат, только что вернувшийся домой из турецкого плена, становится свидетелем разбойничьего нападения на полковую кассу пехотного полка. И теперь он, как один из подозреваемых, оказывается в тюрьме.

Чтобы выйти на свободу, Станислав соглашается помочь советнику Тайной экспедиции из Москвы найти преступников и похищенное золото. Но неожиданно для самого себя Станислав влюбляется в дочь главного подозреваемого, и теперь перед ним встает выбор между любовью и долгом.

# Максим Мацель. Детектив в лабиринтах истории

> Все исторические события, битвы и имена, описанные в книге (за исключением, конечно, вымышленных главных героев), происходили на самом деле.

> Тот, кто не может определиться, кто он, станет изгоем у обеих сторон.

Рисунки на форзаце Александры Мацель


© ООО «ФОЛД ЭНД СПАЙН», обложка, 2025

© Мацель М., 2025

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

АЗБУКА®


## Пролог

Речь Посполитая, Минский повет[1], декабрь 1791 года

– Пан Краси́нский! Пше́ про́ше[2] на воздух.

Ян Красинский недовольно оттолкнул руку пытавшегося ему помочь хозяина имения Павла Судзиловского. «Черт бы побрал эту провинциальную шляхту[3] с их Рождеством, – негодовал Красинский. – Перечить мне, посланнику великого гетмана[4]! Да как они посмели! Быдло! Холопы!» В душе он проклинал и Минского воеводу за то, что тот оставил его на Рождество в этой дыре, а сам укатил гулять в Вильно[5]. Там и шинки[6] побогаче, и дамы не в пример изящнее этих вульгарных захолустных паненок. Хотя дочери хозяина – пани Елене Судзиловской – не составило бы труда стать украшением королевского двора в самой Варшаве.

Красинский был сильно пьян. Летевшая из гостиной задорная музыка отдавалась звенящей болью в висках и затылке. В широком дверном проеме мелькали разодетые фигуры гостей. Осанистые усатые шляхтичи в цветастых кунтушах[7], подпоясанные широкими узорчатыми кушаками, толпились у камина и весело горланили, довольные, что нашелся новый повод для спора.

Посреди комнаты парочка юнцов чересчур бойко отплясывала краковяк, прижимаясь к раскрасневшимся от вина и стремительных оборотов дамам. Посланник покривился. Несмотря на длинные фраки по последней варшавской моде, юноши подскакивали и притопывали, словно простые мужики. Красинский то и дело ловил на себе их насмешливые взгляды, принимая на свой счет и дерзкие ухмылки, и частые громкие взрывы хохота. Голова закружилась, и его резко замутило.

– Хорош! Нечего сказать! – обратился к своему собеседнику огромного роста шляхтич Николай Блощинский, смахивавший повадками на медведя. – Полюбуйся, Викентий! Экая свинья! Ведро вина вылакал, а всё держится на ногах. Вот что значит столичная выучка.

– Осторожней, Николя́. – Викентия эта ситуация не забавляла. – Ты ему чуть ребра не сломал. А ut notum est[8] варшавские хлыщи злопамятны.

– Не переживай. Этот наутро ничего не вспомнит.

– Не стоило его дразнить, что под Могилёвом Россия армию собирает. И что прусаки в Петербург зачастили с посольствами. Может и воеводе накляузничать. А то и самому королю.

– Тоже мне секрет! Вся Европа о том гудит. Это он на людях, Викентий, так петушится. А сам труслив, как барсук. Не сегодня-завтра русская императрица войско на нас двинет. На хорошем коне от Днепра до Минска два дня ходу. Вот и обделался твой Красинский со страху, что может угодить, как сливка в компот.

– Как бы он до утра чего не натворил.

Посланник с трудом оторвался от стены. Не найдя сил накинуть теплую волчью шубу – подарок самого короля – он поплелся к двери. На улице ему и впрямь полегчало. Он спустился с крыльца и подставил разгоряченное лицо под крупные хлопья декабрьского снегопада. С улучшением самочувствия к Красинскому начала возвращаться и прежняя спесь. «Шайка предателей! Они плохо меня знают, – вновь закипел он. – Я всё выскажу этому старому ослу Судзиловскому и его прелестной доченьке, этой недотроге Елене. – Он на секунду представил волнующий образ строптивой красавицы и плотоядно осклабился. – Пусть знает правду о своем папаше и братце. Папаше! Ха-ха! Знала бы она, что…» Посланник развернулся и, сделав неловкое движение, поскользнулся, а затем рухнул лицом в снег.

– Ку́рва! – вырвалось у него.

– Осторожнее, пан Красинский! – сверху раздался хохот.

Посланник не успел поднять голову, как чьи-то крепкие руки подхватили его и помогли встать.

– Опять вы! Идите к черту! Я же сказал…

Красинский не успел договорить. Сильный тычок в живот заставил его согнуться пополам и захрипеть от боли. Второй удар тяжелого кулака пришелся по затылку. Посланник очнулся, когда до него дошло, что его волокут за ноги по глубокому снегу куда-то прочь от дома, в темноту. На фоне ночного неба смутно мелькали два огромных силуэта. Красинский ощутил, как из головы моментально выветрился хмель. Его место заполнил липкий страх, вызвавший резкий спазм в желудке. Его вырвало.

В этот момент еще одна тень незаметно нырнула в сумрак сада. А спустя час истошный женский вопль разорвал ночную тишину. Мужчины разом кинулись на двор, толкаясь в узких дверях.

– В сад! – крикнул кто-то, указывая на мерцавший в темноте огонек.

Под высокой грушей с факелом в руке молча стоял сам хозяин – Павел Судзиловский. В его ногах валялась окровавленная, припорошенная снегом голова Красинского с вытаращенными глазами и безобразно распахнутым ртом. Обезглавленное тело несчастного находилось рядом – всего в нескольких шагах. Недавно начавшийся снегопад еще не успел замести огромную лужу ярко-алой крови, которой было забрызгано всё кругом. Шляхтичи столпились вокруг убитого.

– Вот и отгуляли Рождество, – нарушил тишину Николай Блощинский, внимательно разглядывая Павла Судзиловского. – Это, часом, не ты, пан Павел, его располовинил?

## Глава I

> Мы, обоих народов прелаты, князья, паны-рада, бароны и все чины, должны также помогать друг другу во всех невзгодах всеми силами и средствами, какие общему совету покажутся полезными и нужными, считая счастливые и злополучные дела общими и поддерживая друг друга чистосердечно[9].

### 1

Речь Посполитая, Минский повет, декабрь 1792 года

Стас поблагодарил возницу, похлопав того по плечу, и на ходу ловко соскочил с саней в глубокий снег. Чем ближе подъезжал он к родовому имению, тем беспокойней становилось у него на душе. Стоило только на миг мысленно окунуться в прошлое, как давно отвыкшее от переживаний сердце предательски начинало выбивать частую дробь. К горлу подкатывал тяжелый ком, запирая дыхание. Сейчас Стас с беспокойством вышагивал по колее, оставленной полозьями, и размышлял о том, что его ожидает дома.

Двадцать лет минуло с той поры, как, овдовев, его отец Богу́слав Була́т оставил родовое имение под Минском на попечение старшего брата – дяди Стаса. Сам Богуслав перебрался в Краковское воеводство, прихватив с собой и пятилетнего сына. Несмотря на принадлежность к старинному шляхетскому роду, их семья едва выживала. В Кракове Богуслав поступил на военную службу. После захвата Австрией южных польских земель отец так и не воротился в Минск. Он осел в Австрии, приняв австрийское подданство.

Не видя для сына иной карьеры, кроме как армейской, Богуслав отдал мальчика в военную академию Марии Терезы. Все годы учебы Стас жил впроголодь, подвергаясь нападкам и унижениям со стороны сверстников за свою бедность. Шляхетская гордость, привитая ему отцом, не позволяла влезать в долги и – что еще хуже – быть на побегушках у своих богатых приятелей. Отец так и не дожил до выпуска сына. Стас же поступил на службу в польский уланский полк австрийской армии, расквартированный под Веной. Двадцать лет он не был дома. Считай, что всю жизнь на чужбине провел.

Вскоре след от саней свернул в сторону. Стасу пришлось пробираться через снег по колено в чистом поле. До имения оставалось миль пять-шесть. По таким наметам два часа ходу. Есть время, чтобы привести в порядок свои чувства. Некстати заныло больное колено. Сильно хромая, Стас доковылял до леса и остановился перевести дух. Он совсем утомился и расстегнул полушубок. Снег зарядил с новой силой. Начиналась метель. Только этого не хватало. Не заблудить бы. Стас обернулся и посмотрел на свой след, который уже заметала поземка.

Вдали показалась черная точка, которая росла на глазах. Стас сошел с дороги, опасаясь наткнуться на казачий разъезд. Встречаться с русскими солдатами ему не хотелось. Он уже знал, что Россия возобновила военные действия против Речи Посполитой. Еще весной перейдя Днепр, русское войско давно прошествовало победным маршем через Минское воеводство и, по слухам, уже летом дошло до самой Варшавы. Неизвестно, как посмотрят на него патрульные. Тем более что и документы у него выправлены вовсе не в Минское воеводство, а в далекую Австрию. Могут и во враги определить. Для них сейчас все местные – поляки. Без разбору.

И что толку объяснять им, что в последней войне против турков[10] он воевал на стороне Австрии, которая была союзницей России. И что он так же, как и русские солдаты, проливал свою кровь в боях с османами. И как он заслужил похвалу от самого фельдмаршала Румянцева при осаде Хотина, когда спас от истребления янычарами целую русскую батарею.

В подорожной, выданной русской войсковой канцелярией, про все это не написано. Сказано лишь, что из он турецкого плена вызволен. А что с того? У турок и свои в рабство иной раз могли угодить. Кто же так просто поверит на слово первому встречному, смахивавшему скорее на пугало или бродягу, чем на бравого улана и благородного шляхтича? Нет уж! Лучше схорониться в придорожных кустах от греха подальше. Стас поправил видавший виды полушубок и выглянул из-за деревьев.

Вскоре стали видны очертания быстро приближавшейся повозки. Это был крытый возок из досок, по бокам обитый железом. Похоже, что почтовый. Кучер, лица которого было не разглядеть из-за высоко поднятого воротника и нахлобученной на глаза шапки, торопил и без того резвую кобылку. Стас привстал и сделал шаг навстречу, махнув рукой, чтобы тот остановился. Однако, вопреки ожиданиям, возок не замедлил ход. В последний момент Стас уловил грозный жест кучера, резко развернувшегося к нему с широким замахом кнута. Он все-таки не успел увернуться, и плечо обожгло ударом плети. Опешив, Стас рухнул в снег.

То, что произошло, было настолько неожиданным, что он лишь молча посмотрел вслед быстро удалявшейся повозке, морщась от боли. С языка уже готовы были сорваться ругательства, но он сдержался, горько усмехнувшись. Неужто так изменились нравы на его родине за эти годы? В былые времена за такое оскорбление, нанесенное шляхтичу, этого холопа разорвали бы на куски. Стас заставил себя успокоиться. Откуда этому вознице знать, что он шляхтич? Полушубок драный, вид изможденный. Разве шляхтич попрется пешком по такой непогоде сквозь сугробы? Черт с ним. Пускай себе едет с богом. Вот чертяка! Ловко кнутом управляется. Одежда лопнула в месте, где по ней прошлась плеть.

До Стаса докатилось эхо недалекого выстрела. Что это? Сейчас не время для охоты. Почувствовав неладное, он вскочил на ноги и бросился в лес по еще видимым следам от саней. Он бежал долго. Дважды останавливался, чтобы перевести дыхание. Стас поразился, как далеко успел укатить возница за такое короткое время. Проклятое колено совсем разболелось. Однако как же он ослаб за время скитаний. Раньше бы такое расстояние втрое быстрее покрыл. Наконец он заметил застрявшую посреди лесной дороги повозку. Лошадь спокойно стояла, отворачивая морду от пронизывающего ветра и колючей снежной крошки.

Кучер лежал рядом навзничь, раскинув руки в огромной луже крови. У Стаса похолодело внутри – у трупа отсутствовала голова. Судя по всему, убийца оттяпал бедолаге голову, а после сунул ее в мешок и унес с собой. Стас понял это по отсутствию кровавого следа. Он прислушался: тихо, разбойников и след простыл. Он не собирался их преследовать. Те уже явно далеко, да и оружия при нем никакого. Что делать? Его била дрожь. Он видел много смертей. И сам не одного врага проткнул своей пикой или зарубил тяжелой кавалерийской саблей. Но то в бою, на войне. А вот чтобы так обезглавить безоружного человека… Сама эта мысль вызывала отвращение. Стас подошел к лошади и погладил ее по шее, пытаясь сообразить, что предпринять.

Первой мыслью было убежать. Однако Стас прогнал эту идею прочь. Нельзя же так просто оставить этого несчастного на растерзание волкам. У того ведь и семья имеется, наверное. Хоть похоронят по-людски, пускай и без головы. Ничего не оставалось, как погрузить тело кучера на сани и везти в Минск. Заявляться в имение к дяде с таким подарком он не решался. Надо поторопиться. В любом случае до темна не управиться. Может, крестьянина какого повстречает. Попросит помочь до ближайшего старосты добраться. Обойдя повозку кругом, он только сейчас заметил, что замок с двери сбит, и заглянул внутрь. Из-за темноты толком ничего не было видно. Подавшись вперед, он оказался в возке. Пошарив руками, нащупал какие-то мешки. Ладно, пора выбираться. Что толку оттягивать неизбежное?

Солдаты налетели, как вихрь, когда он только вылез наружу. Еще секунду назад их не было, и вот они окружили его с саблями наголо.

– Кажись, поймали злыдня! – только и успел услышать Стас перед тем, как его сбили с ног, и он потерял сознание от сильного удара по голове.

### 2

Бом! Бом! Мерные удары тяжелого кожаного барабана разносились по зловонному трюму с обессилевшими гребцами. На лоснящуюся от пота жилистую спину одного из них с резким свистом опустился кнут надсмотрщика. И тут же на месте удара вздулся длинный багровый рубец, из которого хлынула темная густая кровь.

– Шевелитесь, грязные свиньи! Гребите быстрее! Тому, кто первым пришвартуется у пристани, капудан-ага[11] лично купит корзину персиков! А я от себя добавлю! – Толстый надсмотрщик осклабил беззубый рот.

Он гнал судно форсированным ходом, который, коверкая французскую речь, вместо vogue forceé называл на турецкий манер «вах-фарси». Это был самый тяжелый режим гребли. Даже бессердечные турецкие капуданы, смотревшие на гребцов как на скот, из практических соображений редко прибегали к нему. После они всякий раз добавляли в скудный рыбный рацион выбившихся из сил невольников дешевое прокисшее вино.

Стас еле держался на ногах. Старая рана от падения с коня во время его дерзкой атаки на отряд янычар давала о себе знать. Как же глупо было нарушать приказ командира и в одиночку бросаться на целую сотню турок. И всё ради того, чтобы спасти жизнь пленному русскому пехотинцу. Стас его и разглядеть-то толком не успел. Подоспевший на выручку отряд улан отогнал турок. Только Стасу это не помогло. Тонкий аркан вырвал его тело из седла, и его, потерявшего сознание от удара оземь, успел скрутить ловкий аскер. Турок перебросил Стаса через круп лошади и увез с собой. «На галеры гаденыша!» – прошипел тогда рассвирепевший спахия[12], едва унесший ноги от преследовавших его улан. Так и разменял Стас свою свободу на жизнь совсем чужого ему человека. Хотя в душе знал, что была и другая, совершенно отличная причина его столь безрассудной атаки. Только о ней он предпочитал не вспоминать.

Выбитое распухшее колено вновь отозвалось острой болью. Стас лишь на миг сбился с общего ритма. Однако от взгляда опытного надсмотрщика ничего не укроется. Стас уже видел, как толстый Сулейман направляется в его сторону, занося кнут для удара. Он закрыл руками лицо и опустил голову, чтобы не лишиться глаз и тотчас провалился в темноту.

Стас очнулся. Снова один и тот же сон. Бом! Бом! Он прислушался к утренней суете воинского гарнизона, куда его доставили солдаты. «Это же кузнец с утра пораньше зарядил свою шарманку, – мелькнула догадка. – А мне всё галеры мерещатся».

Стас кое-как потянулся. Руки за спиной были связаны, а голова гудела от вчерашнего удара. Вот и вернулся на родину. Это ж надо! Пол-России отмахал на своих двоих и так влип на самом пороге дома. Теперь торопиться было уже некуда. Хорошо, если живым из этой истории выпутается. Хотя он и без того не сильно туда спешил. Он не знал, что ожидало его в так давно покинутом и уже совсем не родном доме. Стоило ли вообще возвращаться? Думы эти угнетали его. Потому он, наверное, и дал такого крюка, протопав пешком от самого Крыма до Минска, чтобы как можно дольше оттянуть момент встречи с родней.

В который раз ему снился тот последний поход. Тогда командующий объединенным турецким и алжирским флотами капудан-паша Гуссейн направил его легкий быстроходный кирлангич[13] с парой других в Анапу для разведки, а также за зеленью и прочими припасами. Имея почти двукратное преимущество в артиллерии, османская эскадра, словно голодная волчья стая, рыскала вдоль северного побережья Черного моря в поисках Севастопольского флота. Не зная, что Анапская крепость уже неделю как отбита у Юсуф-паши русской армией под командованием генерала Гудовича, кирлангичи вошли на рейд[14]. Первые два из них, пришвартовавшись у пристани, к великому изумлению команды, тотчас были взяты в плен. А третий, завидя на подходе российский флаг над крепостью, тут же пустился в море.

После неожиданного и нелепого освобождения Стас еще месяц провел за веслом, только уже под Андреевским флагом. Россия готовилась к генеральному сражению, потому каждое судно было на вес золота. Их шустрому небольшому кораблю посчастливилось целехоньким выйти из самого пекла легендарного сражения при мысе Калиакра, где адмирал Ушаков наголову разбил османский флот.

Получив от русского командования на правах союзника подорожную до Австрии, Стас растерялся и не знал, как быть дальше. Как же он завидовал бывшему товарищу по несчастью донскому казаку Роману Волгину, которого на берегу Дона ждала семья. «Что же ты за пан такой, – часто любил подшучивать над Стасом казак, – коли не можешь себя из неволи выкупить? Так и околеешь на бабайках[15]». «А зачем? – отвечал тому Стас. – Куда мне податься?» Стаса никто не ждал. В Австрию он возвращаться не хотел. С войной покончил раз и навсегда. Решил пробираться в Минское воеводство к дяде. Только жив ли тот? Как примет заблудшего племянника? В общем-то всё равно. Так у него появилась хоть какая-то цель – дойти до Минска.

Три года каторги странным образом повлияли на Стаса. Только на галерах он понял слова отца о том, что «всякое худо и на добро наведет». Именно там Стас узрел всю бессмысленность своих прежних устремлений, желания обрести богатство и власть. Вопреки рассудку, только став рабом, он полностью избавился от забот и тревог и научился радоваться каждому новому дню. Именно на галерах он понял, как иллюзорна и нелепа погоня за славой. Он осознал, что ему нечего делить ни с плененным в бою чубатым донским казаком, ни с пучеглазым турком, проданным в рабство за долги своими же соотечественниками. Жизнь раба ничего не стоила. Готовый с ней расстаться в любой момент не то от истощения, не то от болезни или бича надсмотрщика, Стас начал ценить каждый малый глоток соленого морского воздуха, который так редко пробивал тяжкий смрад зловонного трюма с гребцами, считая его последним.

А вот хмельная радость от освобождения принесла с собой страх. Стас отдавал себе отчет, что ранее он обрел какой-то, пускай искаженный, но все-таки смысл в своем прежнем заключении. Может, потому и удалось ему выжить в этом аду. Он невольно содрогнулся, вспоминая, как не реже раза в неделю Сулейман вышвыривал за борт высохшие и почти лишенные плоти тела умерших за веслами рабов. Беззубые, скрюченные от судорог, с узловатыми воспаленными суставами, все в язвах и незаживающих струпьях от ежедневной порки – такими уходили из жизни гребцы на галерах. Выйдя из войсковой канцелярии с заветной бумагой, даровавшей ему пропуск домой, Стас растерялся. В тот момент он напоминал циркового зверя, родившегося в неволе и не знавшего свободы, и теперь жалобно скулящего и скребущего лапой землю перед распахнутой дверью клетки.

Дверь отворилась, и в тесное помещение вошел конвоир.

– А ну-ка, поднимайся, бандюга! Отведу тебя куда следует! – приказал солдат, при этот пнув Стаса тяжелым сапогом.

### 3

Советник Тайной экспедиции[16] Михаил Иванович Репнин с недовольством поглядывал на кипу бумаг, сваленную в углу его нового кабинета в здании Минской ратуши. Вот уже две недели как Репнин пребывал в Минске. Сюда его направил с особым поручением сам обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Этот орган политического сыска был учрежден Екатериной II в первые же дни ее восхождения на российский престол. Он стал преемником снискавшей себе дурную славу Тайной канцелярии. В ведении этой всесильной конторы находились только самые важные дела, касаемые безопасности государства. Михаил Иванович служил в Московском отделении экспедиции. Все свои сорок лет советник безвыездно прожил в Москве, лишь изредка наведываясь по делам в Петербург. И тут нате! Отправил обер-секретарь к черту на кулички.

Репнину следовало обеспечить полицейский надзор в Минском воеводстве[17]. Территория его вот-вот должна была отойти к России после завершения очередной войны с Польшей. Истинную же цель приезда – возглавить вновь создаваемое Западное отделение конторы – до поры до времени следовало держать в секрете. «На то она и тайная, экспедиция-то наша, – напутствовал Репнина обер-секретарь на прощание. – Чем позже узнают, тем лучше. Ты, Михаил Иванович, давно в экспедиции служишь. Еще совсем мальцом мне по делу Емельки Пугачёва дознание вести помогал. А после в одиночку такие дела распутывал, что не всякому по зубам. В сложном ремесле дознания опыт твой немалый. Потому верю, что справишься». Репнин вздохнул. Пока в штате числился только он сам да пара казачков с кучером, взятых им с собой для сопровождения.

Такой сумятицы и бардака, с какими он столкнулся в Минске, советник давно не встречал. Как он и рассчитывал, гражданская власть в городе была парализована. Формально и воевода, и каштелян, державшие в своих руках закон и порядок при старой польской власти, до сих пор продолжали исполнять свои обязанности. Только ни того, ни другого советнику сыскать не удалось. Что же до военных, то и здесь Репнина ждало разочарование. Боевые действия против поляков закончились два месяца назад. Командующий войсками генерал-аншеф Кречетников еще в сентябре укатил в Петербург для высочайшего доклада. Поговаривали, что назад он возвратится уже в сане губернатора новоприобретенных земель. Слухи эти ходили среди армейских, откуда Репнин пока что и черпал новости.

Будучи личностью весьма деятельной, Репнин навестил расположение воинского резерва под Минском, быстро придя к согласию с командованием Курского пехотного полка и Ингерманландских карабинеров о выделении небольших отрядов для поддержания порядка в городе. Вот где пригодились грамоты, выправленные Шешковским и подписанные самим генерал-прокурором Сената[18]. По сути, Репнин взвалил на себя временные обязанности коменданта города. Разместившись в ратуше, советник забыл про покой и сон, пытаясь на первых порах хоть как-то наладить привычный уклад в работе. Что же до задач Тайной экспедиции и полицейских функций, на них пока не хватало времени.

Как ни странно, никаких внешних проявлений роста числа преступлений не наблюдалось. Отчасти это объяснялось высокой плотностью расквартированных войск, порядок среди которых стоял образцовый. На удивление, эта польская кампания была в целом неплохо спланирована и проведена. Да и сопротивления поляки практически не оказали. Кроме того, часть польской шляхты еще до выступления русских войск переметнулась на сторону России, объединившись в очередную конфедерацию – на этот раз Тарговицкую[19]. В конце мая к ним примкнул и сам король Август Понятовский[20]. Изменения в политической ситуации как в самой Варшаве, так и на оккупированных в эту кампанию землях происходили столь стремительно, что новости успевали устареть еще до того, как о них узнавали.

Была и вторая причина подобного относительного спокойствия. Как отметил в одной из бесед пехотный капитан Карамзин: «А чему удивляться, Ваше Высокоблагородие? Здесь уж сколько лет шляхта заправляет. А у той и суды свои есть, и исправники, и даже войско. Пока что всё по накатанной идет. Да и народец пуганый. Надобно только успеть новый порядок установить, прежде чем старый развалим».

После двухнедельной суеты Репнин впервые позволил себе насладиться относительным затишьем. Город, казалось, вымер. Трудно было предположить, сколько жителей оставалось в нем сейчас. По тем данным, что Репнину удалось выяснить, до начала кампании в нем проживало не больше шести тысяч душ. Отмечая провинциальность Минска, сами горожане любили говаривать про него – наполовину застроен, а наполовину засеян.

Немногочисленные кабаки были пока закрыты. Поэтому столовался советник у тех же военных, от которых обеды ему носил один из его казачков – Роман Волгин. При этом, всякий раз приступая к трапезе, он с тоской вспоминал наваристые домашние щи. Скучать по дому не было времени, а вот спартанское однообразие армейского стола ему уже порядком поднадоело.

Со вчерашнего дня непрестанно сыпал снег. Улицы замело, и вся эта зимняя благодать добавляла лишнюю толику спокойствия в облик будущего губернского города. До Рождества оставалось чуть меньше месяца. Репнин надеялся, что к празднику в городе появятся хоть какие-нибудь признаки светской жизни, столь обожаемой поляками.

– Ваше Высокоблагородие! Может, прикажете заключенного покормить? Мается бедолага. Мы ему со своих харчей подкидываем. Невмоготу уже. Больно он до жратвы охоч, – обратился к советнику Волгин, накрывая обед.

– Какого еще заключенного? – искренне удивился Репнин. За суетой он забыл провести ревизию тюремных камер, размещенных в подземелье ратуши.

– А леший его разберет. Поляк, по всему. Тихий, не бузит. Оброс, как лев, одни усищи торчат. По-нашему говорит.

– Давай-ка его, как отобедаю, ко мне. Посмотрим, что за птица. Потом и решим, накормить или повесить. А может, и отпустим на все четыре стороны.

### 4

Однако спокойно отобедать Репнину не дали. Конвойный из Курского пехотного полка доставил ему молодого парня в разодранном полушубке, смахивавшего на настоящего бродягу. Арестант сильно хромал на правую ногу. На виске у него красовалась свежая ссадина от удара.

– Разрешите, Ваше Высокоблагородие! Убивцу доставили. Господин капитан приказал лично к вам привести, – отсалютовал советнику молоденький поручик.

– Куда прешь, дурень? Не видишь, обедаю! Постой! – приказал он испуганному поручику, который попытался выскользнуть назад в коридор. – Давай своего убивцу! Все равно это жрать невозможно! – Репнин отодвинул тарелку с едой.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – конвоир усадил арестованного на стул.

– Убийцу, говоришь? И кого же он убил?

– Кучера вчера порешил, Ваше Высокоблагородие! Начисто башку оттяпал. Подельники смылись, а этого наши сцапали.

Стас молча поглядывал на худощавого темноволосого чиновника в зеленом мундире коллежского советника. Он ждал момента, когда ему дадут слово, чтобы объяснить, что произошло в лесу. В пехотном полку его толком никто и не допрашивал.

– Что еще скажешь? – спросил поручика Репнин.

– Больше ничего. У меня приказ только вам доставить. Остальное в рапорте господина капитана. – Он протянул Репнину пакет.

– А что похитили? – уточнил советник.

– Жалованье в полк везли. Все деньги подчистую пропали, а почта на месте.

– Ладно, братец. Задержанного оставляй и можешь быть свободен. И кликни кого из моих казачков сюда.

Поручик удалился. Репнин перевел взгляд на Стаса. «Ну и пугало! – подумалось советнику. – Ему самое место в богадельне среди калик и юродивых. Ладно. Послушаю, что он напоет». Репнин заметил желание задержанного выговориться и решил ему не мешать, а поначалу узнать про того побольше. После уж и к деталям самого убийства можно подойти.

– Ты что за птица? Кто таков? – обратился он к Стасу.

Стас попытался сообразить, как себя вести и что ответить этому властному на вид чиновнику с цепким взглядом. Решил не юлить. Лучше сказать правду. Такой сразу обман почует. Стас привстал со стула.

– Станислав Булат. По батюшке Богуславович. Кадет польского уланского полка Императорско-королевской армии его величества Франца Второго Иосифа Карла. Возвратился из турецкого плена. Вызволен с галер во время славной победы адмирала Ушакова в Калиакриях.

– Поляк, стало быть. А служил у австрияков. В последней войне с турками Австрия с нами заодно была. Выходит, союзники мы, пан Станислав. Где так чисто по-русски говорить выучился?

– Так из литви́н[21] я, Ваше Высокоблагородие! Русский мне родной язык.

– Шляхтич?

– Так точно, Ваше Высокобла…

– Будет уже чинами кидаться! Обращайся ко мне «Михайло Иванович». Да перестань тянуться, как новобранец. Того и гляди, зенки повыскакивают. Садись. Ты мне не подчиненный. Бумаги есть у тебя какие, Станислав Богуславович?

– Есть, Михайло Иванович. – Стас кивнул на рапорт поручика, откуда Репнин выудил его подорожную.

– Ну и куда ты, пан Станислав, путь держал?

– В Минское воеводство.

– В Минское воеводство? За каким делом?

Репнин слушал историю Стаса внимательно, покусывая губы. Ему нравился этот молодой шляхтич. Его убогий вид после стольких лишений никак не вязался с грамотной речью и живой искрой в глазах. Да и страха юноша перед ним не испытывает, хоть внешне и ведет себя покорно. В его «высокоблагородии» не больше чести, чем в той кобыле. Вроде как по краю ходит, а меру знает. Репнин невольно подумал, что не отказался бы от такого помощника. Приезжие российские чинуши были в большинстве своем тупы и ленивы, а местная шляхта держалась особняком.

– Кому ж ты служить собираешься, пан Станислав?

– Богу и отечеству!

– Что Богу, то хорошо! А с отечеством как быть? Минское воеводство не сегодня-завтра к России отойдет. Минской губернией станет. Придется в трехмесячный срок присягу нашей императрице дать, а кто не желает, подлежит высылке. Что смолк? А коли дядька тебя не примет, куда подашься? Заедешь на двор да поворотишь оглобли несолоно хлебавши? Может, он помер давно? Может, и имения уж нет? Под Минском вроде как больших сражений не было, но всё ж таки… На военную службу пойдешь?

– Нет, Михайло Иванович! Навоевался. Сыт войной. И у дядьки на шее сидеть не хочу. Хозяин из меня никудышный, так что толку от моих потуг в имении немного будет. Не по мне богатства копить или власть пользовать. Буду гражданской службы искать.

– Да ты, братец, филезоф! Только одной философии для твоих планов маловато будет. Бумаги у тебя выправлены на Австрию. Доказать свое происхождение из Минского повета ты можешь, коли дядька бумагу напишет. Да у местного старосты заверит. А как не напишет? Он, поди, уж и не вспомнит тебя. Ты сейчас больше на лешего или на голодранца похож. Как убедишь его, что ты это? Ты и сам его скорее не узнаешь. Тебе тогда всего пять годков было. Ну а пока с этим крючкотворством возиться будешь, как вор от каждого разъезда побегаешь. Только от всех не убежишь. Сцапают тебя, голубчика. Как пить дать сцапают. Правды при военной власти ты не сыщешь.

– В Австрию я не пойду!

– Ай да ухарь! Тебе еще отсюда живым выйти надо. Иль ты позабыл, по какому делу тебя ко мне привели?

– Не убивал я никого, Михайло Иванович!

– Что ж ты, братец, хочешь? Чтобы я так просто без дознания тебя на волю отпустил? У вас в Польше так правосудие вершится? Может, еще словом шляхтича поклянешься? – усмехнулся Репнин.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел Волгин, ведя следом еще одного оборванца.

– Звали, господин советник? А я вам того поляка из подвала доставил. – Роман мельком взглянул на Стаса и замер. – Станислав! Ты ли? – выдавил опешивший казак.

### 5

– Роман! Ма́тка Бо́ска![22] Роман!

Казак сделал несколько шагов навстречу Стасу и крепко обнял такого же оторопевшего друга.

– Станислав! Сукин ты сын! Вот так встреча!

– Тише ты, медведь, – чуть не задыхаясь, прохрипел Стас. – Не видишь, что ли? Мешок с костями обнимаешь.

– Ну ты и бродяга, Станислав! А говорил, ясновельможный пан! – Казак засмеялся. – Как же ты здесь очутился? Неужто до сих пор домой топаешь?

– Как видишь, Роман. Всё еще топаю.

– Ах, Станислав, Станислав! Дорогой мой человече. Я ведь тебя искать собирался. Меня в Минскую губернию служить отправили. Я и надеялся, что тебя повстречаю. А вот как судьба кости-то кинула. А ты чего связан-то?

Казак только сейчас обратил внимание на путы на руках Стаса и недоуменно уставился на Репнина.

– Наворковались, гуси-лебеди? – проговорил Репнин. – Ты что, Волгин, знаешь его?

– Ваше Высокоблагородие! Это ж Станислав! Я с ним на каторге за одним веслом три года промытарился. Да он мне жизнь спас, когда меня в первый день надсмотрщик бичом почем зря исполосовал. Почитай, неделю я тогда шевельнуться не мог. Вот Станислав с Юсупом и гребли за меня. Кабы не они, кинули б меня турки в море, и поминай как звали. Ну, да страшен сон, а милостив Бог. Хоша один басурманской веры, а другой польской, все мы одни божьи твари. Как в беде оказались, никому и дела не было, с какого боку ты на себя крест кладешь или сколько раз на дни головой пол колотишь – своему еллаху поклоны бьешь.

– Вот что, Волгин, – прервал казака Репнин, – выдь-ка пока за дверь. Я с тобой после побеседую. Поляка своего оставь.

– Ваше Высоко…

– Молчать! Выполняй приказ! – повысил голос Репнин.

– Слушаюсь! – И казак вышел.

– А ты присядь, Станислав. Поможешь мне этого поляка опросить, если я его понять не смогу.

Репнин повернулся ко второму пленнику и молча указал тому на стул. «На вид лет пятьдесят, – заключил про себя советник. – Хотя еще крепкий. Тоже, видно, из бывших вояк». Арестант имел весьма жалкий вид. Он исхудал, зарос. Одежда на нем висела лохмотьями. Он молчал, время от времени проводя шершавой ладонью по давно не бритой голове. Иногда подкручивал густые с проседью усы, растерявшие свой прежний залихватский вид. Тяжелая нижняя челюсть и обвислые щеки вкупе с короткой шеей делали его похожим на английского бульдога. Судя по тупому безразличию, сквозившему в потухшем взгляде поляка, он безучастно покорился судьбе, спокойно ожидая, когда его мучениям наступит конец. «Вот чертовщина, – мелькнула мысль у Репнина. – Собрался вести допрос, а даже писаря нет. Надо будет выпросить у вояк на первое время. Так и быть, пока просто побеседуем, а там видно будет».

– Кто таков? Как звать? – спросил советник.

– Анжей Шот. Судо́вы уже́дник. По-вашему, судебный урядник воеводства Варшавского.

– Интересно! Откуда русский язык знаешь?

– Ниц дивнэ́го[23]. Половина поляков по-русски говорит.

– Так то другая половина. В Варшаве, думается мне, только польский в ходу.

– Я учился в кадетском корпусе с русскими.

– Хитер ты, пан. Чего только не придумаешь, чтобы на волю выйти.

– Нахале́ра[24] мне та воля, пан! – в сердцах воскликнул Анжей. – Ку́рва, не понятно, цо на той воле творится! Найлепше[25] в тюрьме посидеть, пока порядок будет. Не вем[26], кто есть друг, а кто враг. Моя забота – ловить разбойников. Я точно знаю, цо они злыдни! Только мне и это не дозволяют делать. А цо, уже нет разбойников на свете? Не розу́мем! Юж сколько раз, ясновельможный пан, меня тягали на допросы. Только, пше проше, ваши русские офицеры ниц не розумеют в польской политике. Я им сто раз повторял, цо я человек гетмана. А наш гетман Браницкий[27] теперь с Россией в союзе. А в ответ только и слышу: «Пущай пока посидит, а после будет кому разобраться». А потом и совсем про меня забыли. Если бы не твои, пан, казачки, уже издох бы в камере.

– Не кипятись, урядник! Что же ты не ловишь разбойников у себя в Варшаве? Зачем в Минск приехал? Почему не убежал, когда война началась?

– От кого мне убегать? Я цо, бандит?

– Может, и не бандит, но дурак изрядный. Небось, пьяным под лавкой валялся, когда русская армия город занимала? – По опущенному в пол взгляду поляка Репнин догадался, что не далек от истины. – Ну да ладно. Это дело десятое. Раз ты, пан – судебный урядник, то должен понимать, что не всякому слову верить можно. Бумаги нужны.

– Были у меня бумаги, – насупился Шот. – Забрали. Тут пови́нны быть! – Он кивнул головой на огромную кипу документов в углу комнаты.

– Всему свое время, – успокоил его советник. – Найдем. А пока сам скажи, каким делом в Минске занимался?

– Меня прислал коронный гетман. Я вел дознание по убийству его посланника – Яна Красинского.

– Нашел?

– Не нашел. Не поспел.

– И как же твоего посланника укокошили?

– Голову отсекли.

– Как-как?

– Голову, кажу, отсекли.

– Это что у вас, поляков, новая мода теперь пошла – головы рубить?

– Не розумем пана, пше проше, – удивленно уставился на Репнина урядник.

– А ну-ка, Станислав, расскажи нам с самого начала, что с тобой в лесу приключилось. А ты, урядник, тоже послушай. Тут вчера кучера в лесу угробили, что жалование в наш полк вез. Золото похитили. Так вот ему тоже голову отрубили. Говори, Станислав.

### 6

– Я ту повозку нашел, когда кучер уже мертвый был. Не успел глазом моргнуть, как солдаты налетели.

– Пока поверим на слово, позже видно будет. Опиши в мелочах, что видел. Досмотр на месте мы учинить не сможем – снегом замело.

– Если бы он голову кучеру срубил, сам бы весь с ног до головы в крови был. А на хлопа́ке[28] ни единого пятнышка, – невольно заступился за Стаса урядник.

– Разберемся.

Стас на минуту задумался. Потом закрыл глаза и попытался мысленно вернуться назад в лес, где все произошло.

– Кучер тот странным был. Уж больно торопился. Я его остановить пытался, чтобы подвез. Снегу намело, и идти тяжело было. А у меня нога разболелась. Так он даже не замедлился. Только хлыстом меня перетянул. Разбойников не меньше троих было – по следам сказать можно. Управились они быстро. Я минут десять после выстрела до места добирался, а их уж и след простыл. Голову кучеру уже мертвому отрубили, когда он на земле лежал. Зачем, не понятно. Для чего-то они ее с собой забрали.

– Почему мертвому? – не удержался Шот.

– Сердце остановилось, и кровь не била, а павольно[29] из шеи сочилась. Да и дырка от пули у кучера в груди была в таком месте, что долго не живут. Вот еще, стреляли в упор. Порох на груди остался. Значит…

– Значит, что не на ходу стреляли, а он остановился перед разбойниками, – заключил Репнин.

– Точно! – кивнул Стас. – Значит, знал он разбойников. Или был с ними в сговоре.

Шот и Репнин переглянулись.

– А у посланника твоего, – обратился Репнин к уряднику, – тоже голову унесли?

– Нет, там рядом с мертвым лежала.

– Что еще скажешь? – спросил Репнин у Стаса.

– Сходу пока ничего не добавлю. Надо подумать.

– Вот и подумай. До утра. Времени у тебя много. Волгин! – Советник громко кликнул казака.

– Слушаю, господин советник! – В дверь снова протиснулся Роман.

– Вот что, голубчик. Определи пока этих двоих в камеру побольше да посветлее. Стол туда принеси и стулья. Бумагу, перья, свечей с запасом. Всё, что ни спросят, неси. Ты, Станислав, всё по порядку в рапорте изложи. Урядник тебе поможет нужное вспомнить и правильно написать. – Репнин кивнул на Шота. – А ты, урядник, перебери все бумаги. И те, что до твоего дела касаемы, отложи. Шляхтич пускай их на русский перепишет. Волгин вам весь архив перетягает. Понятно, Волгин?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Ну вот и ладно. Исполняй. А мне подумать надо.

Репнин остался в кабинете один. События приобретали интересный поворот. Делом этим следует заняться незамедлительно. Шутка ли, столько денег похитили. Не сегодня-завтра жди в гости вояк. Им придется у казначея новую сумму истребовать. То, что дело будет непростым, советник ничуть не сомневался. И не быстрым. Сведения брать неоткуда. Разве местная шляхта с ним поделится? Придется подключать Станислава и Анжея. Как удачно всё складывалось… Захотят на волю выйти, будут ему помогать, никуда не денутся.

Анжей ему понравился. Матерый дознаватель. От такого помощь на вес золота. Особенно в его ситуации, когда кругом если и не враги, то уж точно не друзья. Выпить, правда по всему, любит. Ничего. У Репнина не забалуешь. Тут надобно поддержкой Шешковского заручиться. Как-никак поляки. России не присягали. А он их к дознанию допустил. Остается еще вероятность, что Станислав замешан в убийстве кучера. В душе Репнин в это не верил – а если так, то он перестал разбираться в людях. Но подстраховаться не повредит. А пока ответ из Петербурга придет, поживут в тюрьме под надзором.

Интересно, есть ли связь между вчерашним ограблением и убийством посланника, которое этот урядник расследовал? Пока неясно. Мало ли кто кому башку с плеч сносит. В любом случае первым делом депешу начальству надо отправить. А завтра спокойно заняться делом. Начать с разбора бумаг. Он надеялся, что поляки справятся со своей задачей к утру. Репнин давно привык знакомиться с обстоятельствами дела из опросных листов и рапортов, и только после беседовать с участниками и свидетелями событий. Так он был уверен, что не пропустит ни одной сколько-нибудь значимой мелочи. А вот любые расхождения в бумагах и словах обнаружит, если таковые будут иметься.

В кабинет снова вошел Волгин.

– Прикажете начать переносить вниз бумаги, Ваше Высокоблагородие?

– Начинай, голубчик. После сходишь к евреям. Купишь водки и чего перекусить. Так, чтобы и на поляков хватило. Смотри, Волгин, головой мне за них отвечаешь! Ты по-польски понимаешь?

– Самую малость, господин советник. Пока на галерах лямку тянули, от Станислава чуток перенял.

– Ежели они меж собой по-польски говорить будут, слушай внимательно. А как что интересное услышишь, мне говори незамедлительно. Водки уряднику не смей давать! Охоч он до нее, на роже у него написано.

– Слушаюсь, господин советник. Разрешите идти?

– Погоди, Волгин. Скажи-ка мне, братец, а что твой Станислав, хорошо ли воевал?

– Право слово, хорошо, господин советник. Что и говорить – польский улан. Как наш сотник про них сказывал: «чертовы пикинёры». Пиками только наши казачки да их уланы воевать умеют. Так они, ироды поганые, хвосты на свои пики цепляют. А как в атаку лавой прут, иной раз душа в пятки уходит – такой вой от хвостов этих, просто жуть. А Станислав при осаде Хотина знатно отличился, когда мы разом с австрияками эту крепость обложили, ну и садили по басурманам день и ночь изо всех стволов. На четвертый месяц осады не стерпели османы. Кто-то из канониров им склады со жратвой ядром разнес. Вот и кинулись турки из города наших пушкарей резать. Кабы не Станислав со своими уланами, не пойми, чем тогда бы всё обернулось. Его сами басурмане «кара-огланом» прозвали – «черный улан» по-ихнему. Он и на саблях почище любого мадьяра рубится. Сказывал, в его отряде много татар служило, а они в этом деле кой-чего кумекают. Видать, здорово его натаскали.

# Примечания

1

Повет – административно-территориальная единица Речи Посполитой. Территория Минской области современной Беларуси, вошла в состав Российской империи после 1793 г. (2-й раздел Речи Посполитой). Здесь и далее прим. автора.

2

Пожалуйста (польск.).

3

Шляхта – польское дворянство.

4

Великий гетман – министр Короны Королевства Польского, руководитель польского войска.

5

Вильно, или Вильнюс, отошел к России в результате третьего раздела Речи Посполитой в 1795 г. После присоединения к России Вильно был третьим по количеству населения городом Российской империи после Петербурга и Москвы.

6

Шинок – небольшой трактир.

7

Кунтуш – старинная польская и украинская верхняя мужская одежда в виде кафтана с широкими откидными рукавами.

8

Как известно (лат.).

9

Из Акта Люблинской унии о создании Речи Посполитой – единого государства, состоявшего из двух ранее независимых держав: Королевства польского и Великого княжества Литовского (1569 г.).

10

Русско-турецкая война (1787–1791), в которой Россия одержала победу.

11

Капудан-ага – капитан судна.

12

Спахия – феодальный воин-землевладелец в Османской империи, получавший за свою службу право на владение землей.

13

Кирланги́ч (от тур. kırlangıç – ласточка) – небольшое быстроходное парусно-гребное судно, распространенное в Средиземноморье. Одни из последних судов, где до начала XIX века всё еще использовался труд рабов гребцов.

14

Здесь: водное пространство вблизи порта, берега, предназначенное для якорных стоянок судов.

15

На веслах.

16

Центральное государственное учреждение в России, орган политического розыска (1762–1801).

17

Воеводство – военный округ. В современной Польше воеводства – крупнейшие административно-территориальные единицы, соответствующие российским областям.

18

Генерал-прокурор Сената – одна из высших государственных должностей в Российской империи; он следил за законностью деятельности правительственных учреждений.

19

Тарговицкая конфедерация (1792) – пророссийская конфедерация, созданная против польской Конституции 1791 года, которая расколола польское общество на два противоборствующих лагеря.

20

Стани́слав Август Понятовский – последний польский король (годы правления 1764–1795).

21

Литвин – житель Великого Княжества Литовского (территория современной Беларуси).

22

Матерь Божья! (польск.)

23

Ничего удивительного (польск.).

24

На кой черт (польск.).

25

Лучше (польск.).

26

Не знаю (польск.).

27

Браницкий Франциск Ксаверий (1731–1819) – крупный военный и государственный деятель Речи Посполитой, гетман великий коронный (1774–1793). Начиная с 1-го раздела Речи Посполитой занимал пророссийскую позицию. После 1793 г. перешел на службу в русскую армию. Вышел в отставку в чине генерала.

28

На парне (польск.).

29

Медленно (польск.).