# Любовь под омелой

Тесса Бейли, Алексис Дариа, Александрия Бельфлер, Али Хейзелвуд

Пока за окном бушует метель, любовь прокладывает самые неожиданные пути к сердцу.

Старые друзья оказываются заперты в одном доме в разгар рождественской вьюги, фермер находит свою судьбу, пока выбирает джинсы, соседи сталкиваются на рождественской вечеринке и осознают нечто потрясающее, а ходячая проблема наконец встречает спасателя, которому не страшны никакие беды.

Четыре судьбы и четыре истории, каждая из которых слаще и горячее какао с маршмеллоу. Идеально для зимних вечеров, когда хочется верить в любовь… снова и снова.

Original title:

UNDER THE MISTLETOE

Ali Hazelwood, Tessa Bailey, Alexis Daria, Alexandria Bellefleur


На русском языке публикуется впервые


Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.


Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


COPYRIGHT © 2024

by Ali Hazelwood, Tessa Bailey, Alexandria Bellefleur and Alexis Daria

All rights reserved

Published by arrangement with Nancy Yost Literary Agency, Sandra Dijkstra Literary Agency, Taryn Fagerness Agency, and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

## Али Хейзелвуд. С тобой в суровую зиму


### Глава 1


В идеальном мире Марк Комптон вел бы себя как полный урод.

Я не прошу многого. Легкое злорадство. Оскорбительно поднятые брови. Насмешливая ухмылка и: «Так-так-так. Смотрите, кто объявился в сочельник без приглашения». И придираться я тоже не буду: при любом из раскладов я бы чувствовала себя в разы лучше.

Но нет. Марк открывает входную дверь, возвышаясь во весь свой внушительный среднезападный рост, и когда я поднимаю взгляд на его красивое лицо, то замечаю только искреннее удивление при виде меня на заснеженном крыльце его родителей.

Удивление, которое быстро превращается в тревогу.

Как будто он не злится на меня. Как будто даже не обижен на те ужасные вещи, что я сказала ему несколько месяцев назад, на мое бессвязное, жалкое извинение.

Но опять-таки, чтобы затаить обиду, ему бы пришлось тратить время на мысли обо мне, а он едва ли думает о том, что произошло между нами.

– Джейми? – его голос неуместно теплый в морозной темноте. Еще даже нет шести вечера, но солнце садится рано, и сейчас все равно что глухая ночь. – Какого черта ты делаешь на улице в такую погоду?

Хороший вопрос. И я – уравновешенная профи, которая не теряет самообладания под давлением, регулярно спасает людям жизни и иногда даже умудряется выдержать целое занятие пилатесом без слез, – отвечаю на него весьма красноречиво:

– Э, да.

Марк склоняет голову к плечу.

Хмурится, и в его взгляде на меня воцаряется что-то до ужаса похожее на жалость.

Он скептически повторяет:

– Да?

– Э, да. – Как я блестяще веду беседы. Возможно, мне за это дадут награду. – В смысле… Ага. Да. Это и правда я. Джейми.

– Очень рад, что это не твой злобный двойник решил меня обмануть. – Марк делает шаг назад и приказывает: – Заходи.

– Нет! – восклицаю я – слишком быстро, судя по морщинке, появляющейся у него на лбу. Исправляюсь, добавляя: – Спасибо, но нет. Я не могу остаться. Мне надо домой, пока вьюга не разошлась.

– Мы в Северном Иллинойсе в конце декабря. Вьюга уже разошлась.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, какой вид ему открывается из-за моего плеча: длинные полосы непроглядной темноты, а в промежутках – большие снежинки, яростно, как турбины, вихрящиеся под светом уличных фонарей. Саундтрек – потрескивание ветвей и непрекращающееся завывание ветра – не добавляет этой сцене шарма.

– Ты должна зайти, Джейми.

– Вообще-то, папа послал меня одолжить медную сковороду для жарки. Как только ты дашь ее мне, я пойду домой.

Я улыбаюсь, надеясь, что Марк проникнется и сдвинется с места. В конце концов, я всего лишь девушка. Брошенная в объятья жестокой стихии единственным родителем во имя коварной, но очень важной цели – ограбить дом лучшей подруги детства, чтобы добыть волшебную сковородку.

Я действительно заслуживаю сострадания.

Особенно учитывая, что упомянутая лучшая подруга детства даже не приехала сюда, чтобы проявить хотя бы каплю порядочности. Табита с мужем и родителями умотали на «целительный» круиз «все включено» куда-то на Карибы, чтобы хлебать чистую радость из кокосовых орехов. И, таким образом, единственным Комптоном на этих праздниках в городе будет Марк. Мелкий братец Табиты, который…

Ну, начнем с того, что он совсем не мелкий. Уже довольно давно. Он прилетел из Калифорнии пару дней назад, чтобы присмотреть за Сондхаймом, стареньким котом Комптонов, требующим постоянного ухода и не менее постоянно ненавидящим людей.

Я спросила Табиту, почему они просто не наняли сиделку, но ее единственным ответом было: «Зачем, если есть Марк?» Видимо, проводить Рождество наедине с семейным питомцем, который только и грезит о том, как бы выжрать своим двуногим рабам глаза, – совершенно нормальное занятие для технологического магната.

И вот мы здесь. Из всех восьми миллиардов людей на этом плавающем в космосе камне Марк – единственный, кто может устроить в моем мозгу короткое замыкание. И так уж вышло, что он – все, что стоит между мной и моей целью.

– Пожалуйста, скажи, что ты не шла две мили в разгар вьюги за медной кастрюлей.

– Не шла. Папин дом ближе, – думаю, примерно на треть мили, – и мне нужна медная сковородка.

– Боже.

Марк устало потирает переносицу и прислоняется к двери.

– Она, наверное, на кухне. Папа говорит, ему очень надо, чтобы запечь окорок. Так что если ты ее найдешь…

– Кто вообще покупает медные сковородки?

– Твоя мама. – Во мне вспыхивает искра раздражения. – Потому что они классные. Она хотела такую, и мы с Табитой скинулись на прошлое Рождество.

Если подумать, возможно, я зря об этом сказала. Мы с Табитой едва могли себе позволить такую покупку, а Марк, наверное, просто ставит галочку в уме – велеть дворецкому прикупить чертову дюжину сковородок, сделанных на заказ. Семь для своих родителей и шесть для моего папы, все с золотым покрытием и изумрудной инкрустацией. С выгравированными инициалами.

Это так странно. Марк – Марк-качок, влезавший в неприятности и выбиравшийся из них благодаря своему очарованию; Марк, скатившийся в оценках; Марк, вылетевший из колледжа, – стал отвратительно богат в двадцать три и выплатил ипотеку родителей после успешного выхода его компании на рынок. Теперь он владеет сетью, которая стоит миллионы. Миллиарды. Хреноллиарды. Или вроде того; пусть я неплохо разбираюсь в математике, но такие большие цифры никогда не задерживаются в моей голове.

В то же время мы с Табитой – добропорядочные, прилежные дочери-достигаторы – откладываем на не самую ослепительную кухонную утварь.

Я откашливаюсь.

– Короче, чем скорее ты принесешь мне сковородку, тем…

– Эй, там! Ты разве не дочка Малека?

Я поворачиваюсь к соседскому дому: из одного из верхних окон высовывается смутно знакомая мне старушка. Я не сразу ее вспоминаю, а, когда вспоминаю, проглатываю вздох.

– Э, здрасьте, миссис Но…

Минуточку. Миссис Нос – это ее настоящее имя или мы звали ее так, потому что она постоянно подкупала нас карамельками в обмен на сплетни о наших родителях?

– Нортон, – бормочет Марк, прочитав мои мысли.

– Здравствуйте, миссис Нортон. Да, я Джейми Малек.

– Ты все такая же, как в тот день, когда уехала в колледж. Сколько прошло, лет десять?

Я пытаюсь улыбнуться, но, видимо, моя большая скуловая мышца замерзла.

– Именно так. Вы тоже отлично выглядите, мэм.

Если честно, я почти ее не вижу. Метель быстро набирает обороты, и за три метра от крыльца все уже белым-бело.

– Ты ведь адвокат, да? Как твой папа?

– Джейми – терапевт, – с легким нетерпением поправляет ее Марк. – Оканчивает ординатуру в педиатрии.

– А, да. Уж тебе ли не знать. – Она переводит взгляд с меня на него и обратно, внезапно загораясь агрессивным любопытством. – Я и забыла, что вы оба уехали в Сан-Франциско. Наверняка все время видитесь, верно?

В животе у меня все сжимается. Сейчас самое время, чтобы мы с Марком обменялись многозначительными взглядами и расхохотались. Может, даже сказали: «О, миссис Нос, если бы вы только знали, что случилось в последний раз, когда мы были вместе. Надо бы вам рассказать. Вы будете думать об этом все праздники. Засыплете нас целым грузовиком карамелек».

Но я молчу. Я парализована. И Марк отвечает за нас обоих:

– Да, конечно. Мы практически живем вместе. А теперь прошу прощения, я вижу, как под носом у Джейми вырастает сосулька из соплей. С Рождеством вас и вашего мужа.

Минуту спустя я стою на кухне Комптонов, не имея ни малейшего представления о том, как я там оказалась. Видимо, меня туда затащил Марк, чья терпимость ко всякому вздору никогда не вырастала выше среднего боровичка. Сейчас он стоит передо мной и расстегивает мою парку, словно трехлетке, которой только еще предстоит знакомство с понятием молнии.

– Мне нужно…

– Вернуться, да.

Он стаскивает с меня лыжную шапочку и замирает, когда волна светлых вьющихся волос рассыпается по моим плечам.

Ординатура не дает мне продыху, так что мне не хватает времени даже на еду, не то что на походы в салон. Мои волосы впервые отросли ниже плеч, а не коротко подстрижены под каре. Видимо, Марк заметил: он берет конец прядки и трет между пальцами, пристально уставившись на нее, и это заставляет вспомнить, что он сказал мне, когда мы оба были еще очень юны.

«У тебя самые красивые волосы в мире. Как глупо, что ты их не отращиваешь».

Его внимание распаляет меня – серьезное достижение в такую погоду.

– Ты совсем замерзла, – бормочет Марк, отпуская локон. – Я разжег камин в гостиной. Иди, постой там…

– Но как же…

– …пока я ищу сковородку, – добавляет он, как будто я еще более предсказуема, чем сроки подачи налогов за квартал. – Поверить не могу, что твой папа послал тебя сюда в чертов буран.

– Я не против, – отвечаю я, пусть и слегка возражаю.

Ладно, сильно возражаю.

– Не нужно соглашаться с каждой его идиотской просьбой. Особенно если это опасно. – Полные губы Марка сжимаются в тонкую линию – а потом слегка изгибаются, и этот слабый намек на смешок настолько восхитителен, настолько в его духе, что мое сердце пропускает несколько ударов. – Чтоб тебя, Джейми, ты ведь даже не любишь окорок.

Я фыркаю. Ну конечно, он знает.

– Папа пробует новый рецепт.

– Ага. – Марк снимает шарф с моей шеи. – Даже если этот новый рецепт не пропекает двадцать пять сантиметров снега, который выпадет сегодня, он все равно не должен был посылать тебя сюда.

– Серьезно, двадцать пять сантиметров – это не так уж много.

Он поднимает темную бровь.

Через мгновение я понимаю почему и тут же багровею.

– Боже мой.

– Жестко, Джейми.

– Я не это имела в виду!

– Понятно.

– Нет, серьезно, я говорила… про снег, двадцать пять сантиметров снега…

У меня звонит телефон. Я, настолько благодарная за прерванный разговор, что могла бы основать культ поклонения сотовым сетям с широкой зоной покрытия, тотчас беру трубку.

– Привет, пап… Да, я добралась до Комптонов. Скоро пойду назад… Хорошо, да. Конечно. – Я поглядываю на Марка, чье выражение лица можно описать только как «недовольное». Нет, все еще не фанат отца. – Марк, папа хочет, чтобы я напомнила тебе о завтрашнем рождественском ужине, и… Да, папа. Обещаю, я постараюсь его привести. Нет, я не буду его похищать, если он откажется, я… Ладно, хорошо. Гарантирую: если я не смогу его убедить, я притащу его к нам силком.

Закатив глаза, я обрываю звонок и кладу телефон поверх одежды, которую Марк свалил в кучу на барной стойке. Одеться снова будет тем еще квестом, но должна признать: приятно, когда тело больше не покалывает от холода миллионом крошечных сосулек.

– Э-э… не хочешь завтра прийти на рождественский ужин? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– Нет.

– Ясно.

Марк выжидающе смотрит на меня.

– Что?

– Я жду обещанного похищения.

– А. Ну да. – Я оцениваю его рост. То, как компрессионная футболка облегает его большие бицепсы. Мускулистые бедра, скрытые джинсами. – Скажем, что я пыталась, но ты меня одолел.

– Но у тебя почти получилось?

– О да. Я взяла тебя в удушающий захват на несколько секунд.

– Но потом поскользнулась на банановой кожуре?

Я смеюсь. Лицо Марка светлеет, и от его широкой ухмылки воздух вокруг становится густым, и…

Он не отворачивается. Все пялится и пялится, как будто готов проглотить меня взглядом целиком. Он всегда был таким, когда чего-то хотел: ненасытным. Неимоверно. Жадным. И поэтому мне не стоит находиться здесь с ним. Из-за Марка мое сердце несется вскачь, тело бросает в жар, а мозг отключается, и это не то, что можно пережить без последствий. Оказываясь рядом с ним, я становлюсь ненасытной тоже, а еще безрассудной и…

Все равно уже поздно. У меня был шанс, и я его упустила.

– Мне нужно идти, – шепчу я, уставившись на выложенный плиткой пол. – Ты не мог бы…

И вздрагиваю от внезапного треска, за которым раздается скрежет металла. Я поворачиваюсь и ахаю, глядя в окно кухни: тяжелая ветка дуба, стоящего во дворе Комптонов, обломилась и упала прямо на патио.

Она сейчас лежит поверх их мебели, которая выглядит… сплющенной. Может, разломанной. На несколько частей.

Черт. Мне нужно скорее домой, пока вьюга не разбушевалась окончательно. Где же эта сковородка? Я смотрю на Марка большими глазами, но понимаю: он читает мои мысли. Потому что, похоже, точно знает, что я сейчас скажу, и опережает меня.

– Джейми, давай я кое-что проясню. – Он спокоен и очень, очень непреклонен. – Если ты считаешь, что я тебя не свяжу и не запру в спальне, прежде чем позволю выйти на улицу в такую погоду, то ты совсем меня не знаешь.


### Глава 2


Проблема в том, что я знаю.

В смысле, знаю Марка.

Я знаю его очень хорошо, ведь мы познакомились в нашей городской больнице, где пахло сиропом от кашля и общественным бассейном, прямо в день, когда он родился. В моих самых ранних воспоминаниях он сияет точно звезда: папа усаживает меня в большое плюшевое кресло, а миссис Комптон вручает мне бесформенный сверток, предупреждая:

– Осторожней, Джейми. Придерживай головку – да, вот так.

Мне было два с половиной. Табита, которая была на полгода старше меня, только что отпраздновала свой день рождения с поливалкой.

Но Табиты там не было. Она сидела дома с дедушкой и бабушкой, из-за того, что ее мама назвала «рядом истерик кризиса трех лет», но сама Табита потом перефразировала в «сознательный протест против навязывания ненужной экспансии». Ей сообщили, что в доме скоро появится новый член семьи, и она не собиралась делиться ресурсами, которые ее юный разум воспринимал как конечные: игрушками, хлопьями и родительской любовью.

Вот так я и познакомилась с ее родственником раньше нее и точно могла сказать, что в плане конкуренции ей было нечего бояться. У красного существа, корчащегося у меня на руках, было помятое личико, сморщенный нос, бугристые щеки, уши в складочку, стариковские волосы, покрытые засохшими корками. Мне вспомнились сахарные печеньки, которые папа пек по праздникам, – в частности, те, которые выходили из печи не совсем ровными. «Неприглядными», как он говорил.

Описание подходило. Существу у меня на коленях не досталось ни одного грамма приглядности.

– Как ее зовут? – спросила я у миссис Комптон.

– Его, – поправил меня папа. – Это мальчик, милая.

И внезапно все встало на свои места.

– Так вот почему он такой уродливый.

Взрослые разразились смехом – очень злобным, как мне показалось, учитывая, что бедному ребенку и так приходилось мириться с тем, что он не девочка. Я старательно не слушала, пока миссис Комптон не спросила меня:

– Джейми, знаешь, как мы его назвали?

Я покачала головой.

– Марк. Марк Эван Комптон.

И возможно, младенец уже знал собственное имя, потому что именно в этот момент он открыл серые глаза и после нескольких неудачных попыток ухватился за мой указательный палец. «Привет», – казалось, говорил его пристальный взгляд.

И: «Не уходи».

И может, даже: «Ты мне нравишься».

Он был маленьким, но сильным. И во мне тотчас родилось ошеломительное чувство любви, стремление защищать «Все хорошо, – молча пообещала я Марку. – Я буду твоим другом. И заставлю Табиту стать твоим другом. И я буду тебя любить. Даже если ты уродливее всех, кого я знаю».

Это было сердечное, искреннее обещание. Которое я нарушила миллион раз за следующие несколько лет. Потому что, по трагическому стечению обстоятельств, Марк Эван Комптон оказался просто хуже всех.


Несколько лет, слишком доверяя Марку, я была его главной защитницей.

– Я уверена, он этого не хотел, – говорила я кипящей от негодования Табите каждое утро по дороге в школу. – В смысле, подменить твои витаминные мармеладки слабительным.

Застелить клетку хомяка твоей любимой футболкой.

Ткнуть тебе в глаз пластиковой вилкой.

Запереть тебя в шкафу для белья.

Убедить всех соседских детей звать тебя Тупитой.

Науськать собаку обезглавить твою любимую Барби.

Выблевать три порции макарон с сыром прямо тебе на колени.

Тайком подбросить тебе в постель насекомых.

Я оправдывала его, потому что со мной Марк никогда не был ужасен. Какую бы любовь я ни почувствовала к нему в день его рождения, она была взаимной. Папа и мистер Комптон были лучшими друзьями со школы, и наши семьи проводили много времени вместе. Мама бросила нас вскоре после моего рождения, и папа, учитывая его очень ответственную работу, был благодарен за всю заботу обо мне, которую могли предложить Комптоны. Мы с Табитой, конечно же, были неразлучны. Но и с Марком у меня тоже была особая связь.

– Жаль, ты не живешь с нами, – умильно говорил он мне, когда я выходила из комнаты Табиты после ночевки на выходных.

И:

– Ты мой самый любимый человек во всем мире.

И:

– Когда мы вырастем, я хочу, чтобы мы поженились.

Такого бы, конечно, не случилось. Я уже выбрала себе мужа – Алана Кроуфорда, парня постарше, живущего дальше по улице (или, если не выйдет, Лэнса Басса из группы NSYNC). В моих глазах Марк был маленьким мальчиком. Тем не менее я считала его очаровательным. Я учила его читать и завязывать шнурки. Взамен он кричал на мальчишек, толкавших меня на игровой площадке, и делал мне валентинки каждый год.

– Ты должна быть моей лучшей подругой, – напоминала мне Табита раз в неделю. – Я знала, что эта пузатая мелочь украдет половину всего. Просто не думала, что и тебя тоже.

Но я любила их обоих. И годами, даже когда отношения между Табитой и Марком стали включать подкладывание аллергенов друг другу в еду, острые канцелярские кнопки и постоянные угрозы взаимного уничтожения, я пыталась не принимать ничью сторону.

– Тебе не нужно между ними выбирать, милая, – говорил папа. – Это типичное соперничество между братом и сестрой. Они это перерастут. Просто пережди.

И я пережидала – до тех пор, пока нам не стукнуло по двенадцать, а Марку девять, и не случился инцидент с яйцом.

Марк до сих пор утверждает, что это было не нарочно. Что он не знал, что наша «слетевшая с катушек школа устроит такой бредовый факультатив и заставит учеников притворяться, будто яйцо – это ребенок, которого всю неделю нужно носить так, чтобы не разбить». Однако наша слетевшая с катушек школа не только устроила такой бредовый факультатив – она давала за него баллы. Целых тридцать процентов моей оценки по домоводству зависели от этого проклятого яйца.

И потому, когда я зашла на кухню Комптонов и увидела, как Марк его ест – поджаренное, на тосте, с помидорами, – я не помешала возмездию Табиты. Я молча наблюдала, как она за ним гоняется. Ничего не сказала, когда она повалила брата на пол – пусть он уже был выше нас обеих. Прислонилась к двери и скрестила руки на груди, когда она таскала его за волосы. А когда на их вопли пришел со двора, где работал, мистер Комптон, разнял своих детей, а потом повернулся ко мне и спросил: «Джейми, что случилось?» – я сказала правду.

– Это Марк начал, – сказала я.

Его посадили под домашний арест, хотя я не помню, на сколько. Но что я помню с поразительной четкостью – так это его взгляд, взгляд человека, которого предали, и ясное понимание, что это конец эпохи.

В следующем году вместо валентинок я получила позорные прозвища, непрерывные поддразнивания и новообретенное соперничество с младшим братом моей лучшей подруги.


Если посмотреть в прошлое, то Марк был не то чтобы трудным ребенком: он был энергичным мальчиком, которому не хватало мотивации. Он вечно скучал, был слишком умным и определенно слишком умело обращался с компьютером. Его отправляли заниматься всеми видами спорта, и он преуспел в каждом. Но его душа была беспокойной, и бесконечные розыгрыши и постоянные проделки помогали это беспокойство утолить.

«Типичный одаренный ребенок-выпендрежник», – сказала как-то одна из папиных подружек. Она была психологом и очень мне нравилась. На самом деле она, возможно, нравилась мне больше всех женщин, которых папа приводил домой. Какое-то время я надеялась, что она станет моей мачехой, но ни одни папины отношения не длились дольше пары лет – и это было проблемой, ведь я не могла заставить себя не привязываться к ним. Но, так или иначе, его партнерши всегда уходили, и пусть папа быстро оправлялся, я постоянно чувствовала себя одинокой, брошенной и, возможно, слегка виноватой. Может, это было из-за меня? Я была слишком надоедливой? Может, надо было не отсвечивать, когда они приходили? Может, поэтому мама бросила меня сразу после рождения?

Или, возможно, такова природа отношений. Преходящая. Хрупкая. Конечная. Не стоящая усилий.

Со временем я разработала собственные стратегии преодоления. Я могла контролировать только свое поведение; мне нужно было стать как можно более отзывчивой и успешной, и, если я справлюсь, возможно, люди подумают о том, чтобы задержаться рядом. А если нет… Я научила себя быть благодарной за то, что оставалось после них. Я была благодарна папиным подружкам за то, что те научили меня рыбачить, пользоваться тампонами, печь хлеб. И конечно, объяснили, что Марк Комптон был непонятым гением.

Я тоже это видела. Скорость, с которой он заканчивал домашку, если это означало, что можно выбраться из дома и потусить с друзьями. Книги, которые он читал, развалившись на диване в гостиной, – все не по возрасту. Хирургическую точность его подколов – как будто он ясно знал, что сказать, чтобы выбесить абсолютно всех.

Но в целом, как только Марк прекратил быть мальчишкой, которого я обожала, и стал чем-то средним между мелким гоблином и полноценным злодеем, мы с Табитой начали проводить больше времени у меня дома. И это, похоже, его вполне устраивало. На несколько лет он забыл мое имя и не называл меня иначе, чем Четырехглазая, Коротышка, Заучка, Сыротерка и прочими колкими остротами, отражавшими все мои черты, которые больше всего выделялись (и нервировали меня) в то время. В итоге он остановился на Туалетке – после убийственных двух часов, пока я ходила по нашей средней школе с туалетной бумагой, прилипшей к подошве. Это Марк подсказал мне от нее избавиться (Табита сидела дома больная, а других близких друзей у меня не было), но от прозвища избавиться было невозможно. И опять же, учитывая, что он постоянно обращался к Табите «ваше королевское дерьмичество», а Табита называла его «косячным дитем мамы с папой», все могло обернуться гораздо хуже.

Я тоже давала отпор. Называла его Марки, зная, что он терпеть этого не может. Несколько лет он тоже выглядел смешно – нескладный, высокий и чрезвычайно тощий, со слишком длинным телом и слишком острыми чертами лица. Но я все равно чувствовала потребность его защищать и в глубине души понимала, что постоянные перепалки были единственным способом его связи с нами. Когда мы подросли, когда Марк активнее занялся собственной жизнью, а дразнилки превратились в нечто более ленивое – то, что больше походило на игнорирование, – я почти стала по ним скучать.

А потом он перешел в старшие классы.


– Вот почему мой дрянной младший братец популярен, а мы с тобой – нет? – спросила меня Табита на физкультуре, в разгар парной растяжки.

– Ну, мы не то чтобы не популярны.

Она одарила меня своим лучшим взглядом «Вот ты сейчас, блин, серьезно?», но я не отступила.

– Таб, у нас все хорошо. У нас есть друзья. Парни. У нас есть мы, отличные оценки, факультативы и оркестр, Национальное общество почета. Мы пишем для школьной газеты, а вчера миссис Найлз сказала, что мы ее любимые ученицы…

Я поняла, насколько пронзительно и отчаянно начинает звучать мой голос, и резко заткнулась.

Мы проучились половину одиннадцатого класса. Из-за непостижимого колдовства вычислений школьного округа Марк отставал от нас всего на два. И что возмутительно, обратил всю школу в рабство.

– Вот почему за последние две недели три девчонки – одна из которых в двенадцатом – попросили у меня его номер? Почему половина футбольной команды тусит с ним в моем доме?

Я моргнула.

– Разве Марк не в девятом?

– Да!

– Хм-м. Тогда, возможно, не стоит делиться его контактами с совершеннолетней…

– Я не дам номер моего брата-неудачника ни совершеннолетней, ни кому-либо еще, но мне нужно понять, почему этот номер им нужен и почему у него огромная куча друзей, у которых нет важнее дел, чем приходить в семь утра и подвозить его до школы!

Я склонила голову к плечу и попыталась представить Марка Комптона. Конечно, он уже не был таким ребячливым, как год назад. И голос его не был таким визгливым, ломающимся. У него была кривая улыбка, полностью устраивающее его тело, и если бы я действительно постаралась применить систему Станиславского, я бы, возможно, поняла, что видели в нем девчонки.

– Ну, он становится симпатичным. Он хороший спортсмен. Харизматичный и, наверное, с ним весело…

– Я как-то своими глазами видела, как он целовал слизняка.

– О, я тоже. Но остальные-то девчонки не были свидетелями этого поворотного для нашего мнения момента. Мы знаем настоящего Марка, но кто еще?

Табита закатила глаза, пробормотала что-то о том, что человечество обречено, и вернулась к растяжке.

Но все изменилось. Марк больше не обращал на меня внимания в школьных коридорах – даже не издевался надо мной, – и в том году я обменялась с ним меньшим количеством слов, чем с механиком, который чинил мою машину в мастерской. Если бы ангел мести грянул с небес и отрубил мне три пальца, я бы все равно могла пересчитать наши взаимодействия по оставшимся на одной руке.

Первый раз был в школьной столовой, когда я похлопала себя по карманам и поняла, что забыла кошелек в раздевалке.

– Извините, – в ужасе сказала я поварихе, известной своим скверным характером. – Я сейчас за ним сбегаю и…

– Я сам, Туалетка, – раздался знакомый, но на удивление глубокий голос откуда-то позади меня. На моем подносе появилась пригоршня купюр, но, когда я обернулась, чтобы поблагодарить Марка, он, забыв обо мне, уже разговаривал с кем-то другим.

Второй был через несколько месяцев, когда он зашел на кухню Комптонов, пока я делала там домашку. Я слышала шаги, но не посмотрела, кто заходит в комнату – думала, что это Табита. Через пару минут, подняв глаза, я увидела, что Марк, застыв на месте, уставился на меня с ласковой улыбкой на губах.

Странно.

– Э… Табита болтает по телефону с Си-Джеем, – сообщила я.

– А. – Это вышло несколько хрипловато, и он откашлялся. И к моему удивлению не ушел. Вместо вместо этого сказал: – Найл Холкомб, значит?

– Что? О.

Мы с Найлом встречались последние два года в старших классах. Он был идеальным первым парнем – добрый, понимающий, достаточно занятый собственной жизнью, чтобы не требовать слишком много от человека, главным приоритетом которого всегда была учеба. А именно – от меня. Как и Марк, он играл в баскетбол. Если говорить откровенно, Марк фактически украл его место в команде.

– Да, – ответила я. Странно, что он узнал о наших отношениях, ведь мы с Найлом очень тщательно скрывались.

Марк сжал губы.

– Он хорошо к тебе относится?

– …Да?

– Ты отвечаешь или спрашиваешь?

– Да. Хорошо. – Я ошарашенно моргнула. – А что? Ты собираешься открыть его мрачную тайну? Он социопат? Держит в шкафчике семью фарфоровых кукол? Всегда носит с собой стяжки? У него грибок на ногах?

Марк фыркнул со смешком.

– Ах если бы. Но он действительно хороший парень.

– Тогда… почему «если бы»?

Он пожал плечами. И не объяснился.

– Кстати, что вы с Таб задумали?

– Я жду, пока она отвезет нас обеих на репетицию оркестра.

– А.

Он кивнул и прошел мимо, чтобы взять бутылку воды из холодильника. Он был невероятно высоким – я поверить не могла, что однажды он был таким крохотным, что умещался у меня на руках. Все то, что пару лет назад казалось несуразным, скрывающим его истинное лицо, превратилось в нечто тревожно привлекательное, особенно в сочетании с темными волосами и серыми глазами.

– Как там твой тромбон? – спросил Марк, прислоняясь к кухонной столешнице.

– Слабо.

– Почему?

– Потому что я не умею на нем играть.

– Да брось, Туалетка. Не будь так строга к себе.

– Нет, серьезно, Марки. Я играю на тубе.

Я заметила, как он с трудом сдерживает улыбку.

– Это разве не одно и то же?

– Не-а.

– Серьезно?

– Серьезно. – Я глубоко вздохнула. – Без паники, но именно поэтому у них разные названия.

– Не может этого быть. – Он покачал головой, уже даже не пытаясь скрыть веселье.

– Давай поспорим.

Марк поднял брови.

– На что будешь спорить?

– Если я права, – сказала я, – ты будешь этим летом стричь папин газон. – Я так это ненавидела. Обменяла бы эту работу по дому на миллион других.

– Справедливо. Но если я прав…

Марк заколебался. Полуулыбка, которая вечно царила на его губах, внезапно померкла. На какой-то момент мне показалось, что он почти нервничает. Но еще – что он противоестественно решителен.

– Да? – подтолкнула его я, затаив дыхание.

– Если я прав, тогда ты пойдешь на…

Я так и не узнала его ставку, потому что вошла Табита и помешала нам. Но, видимо, Марк провел независимое исследование и почитал про духовые инструменты, потому что, пусть я никогда не видела его у моего дома, в тот год мне ни разу не пришлось стричь газон.


Когда я перешла в двенадцатый класс, мы с Марком переживали большие и маленькие моменты.

Когда девочка, с которой он встречался, обозвала меня сукой за то, что я случайно в нее врезалась, он расстался с ней в течение десяти минут.

Когда я ночевала у Табиты и не могла снова заснуть после кошмара, Марк, который шел за стакан воды и обнаружил меня сгорбившейся на диване в гостиной, просидел рядом несколько часов и отвлекал от дурного сна, рассказывая предыстории всех неигровых персонажей в своей любимой видеоигре.

Когда мне позвонили и сказали, что у моей бабушки ухудшилось здоровье… я не помню, что мне говорил папа по телефону и как я объясняла ситуацию Комптонам. Тот день и последующие слились в одно размытое пятно, и единственным якорем среди моих воспоминаний был Марк, превысивший скорость, чтобы отвезти меня в больницу, – и его рука, протянутая через панель управления и не отпускавшая мою.

В общем, я не знаю, можно ли сказать, что мы с Марком были друзьями в подростковом возрасте. Но почему-то, когда он был мне действительно нужен, он всегда был рядом.

И до меня долго, очень долго не доходило, что это совсем не случайно.


Марк пришел к нам на выпускной бал в качестве кавалера Мэдди Роджерс, очень красивой, доброй, умной, популярной девушки, которая умудрилась выпуститься с лучшими оценками, но так и не поняла, что меня на самом деле зовут не Эми.

Мы с Табитой были так сосредоточены на будущем, что едва это заметили. Я собиралась в Беркли, Табита и Си-Джей – в Колорадо. Найла ждала стипендия в Беннингтоне, и никому из нас не были интересны отношения на расстоянии. Но все равно окончание школы казалось нам переломным моментом, и после многих лет, в течение которых мы были почти до отвращения хорошими, мы решили немного пожить для себя. Мы с Табитой соврали родителям, что будем ночевать друг у друга. Потом взяли деньги, с трудом заработанные на продаже замороженных йогуртов, скинулись с Найлом и Си-Джеем, забронировали два номера в отеле…

И нас поймали.

Тот момент, когда мы зашли в холл отеля и увидели, что нас ждут родители Табиты, может считаться одним из самых унизительных в истории человечества.

– Как вы узнали, где мы будем? – спросила Табита маму с заднего сиденья машины.

– Папа Джейми позвонил и попросил с ней поговорить. Вот так и рухнул ваш замок из вранья.

Я закрыла лицо руками, желая умереть на месте.

– «Замок»? – фыркнула Табита. – Хорошо если хижина. Мы всего лишь хотели хоть раз потусить с нашими парнями. Мы восемнадцать лет вели себя как ангелы! Буквально никогда не пытались тайком удрать…

– Возможно, поэтому у вас так плохо получилось, – заметил мистер Комптон. Справедливо.

– Но как вы узнали, какой отель мы забронировали? – медленно спросила я. В качестве еще одного маленького бунта я съела несколько конфет с коньяком у Си-Джея, и это вместе с событиями вечера сделало мой мозг слишком вялым, а окружающий мир – слишком насыщенным, как вода, в которой тяжело двигаться.