# Дар богов

Валентина Георгиевна Панина

Средневековая Ладога. Одинокий мужалый отрок по прозвищу Угрюм, вернувшись домой из леса, обнаружил на крыльце в корзине младенца. Откуда взялся? Кто его родители? Решив, что это дар богов, взял свёрток на руки и занёс в избу. В свёртке оказалась девочка, но не простая, а с магическим даром, о чём говорила руна защиты на её правой лопатке. Проходят годы, у девочки обнаруживается защитная магия Рода, в которой заключена Стихия Огня. Угрюм уверен, что девочку будут искать, и с этих пор он с тревогой вглядывается в лица незнакомцев, появляющихся в Ладоге.

Зимний Солнцеворот – года юного ласка,

всполох новой зари сквозь метельную пыль.

Мы храним в глубине суть языческой сказки,

возвращая её в воплощённую быль.

## Глава 1

Угрюм возмужал не по годам: высокий, сильный, косая сажень в плечах, хозяйственный, дом у него в порядке, поле засажено брюквой, в конюшне жеребец лоснится, запасы сена на зиму и за избой под навесом большая поленница дров. Девушки со всей округи заглядывались на него, на вечеринках и игрищах не раз бивали его ремнем, вызывая на прогулку наедине, да всё неудачно. Не бросал Угрюм ремень в круг, соглашаясь на предложение, а отдавал его любому рядом стоящему хлопцу. Была у Угрюма зазноба, да не ходила она на деревенские игрища – отец не пускал. Отрок ещё сызмальства заприметил девочку Марфу. Подростками они вместе с компанией деревенских мальчишек и девчонок бегали по грибы-ягоды в лес. Он часто показывал ей свои тайные места, где ловилась рыба, где как на подбор в бору росли белые грибы, где сплошным ковром росла и наливалась спелостью брусника. Она хранила его тайны. Часто Марфа, когда они оставались одни, угощала его вкусными пирогами. Никто не заметил, как он из угловатого мальчишки превратился в крепкого парня. Теперь они реже стали встречаться с Марфой, родители перестали её отпускать в лес с мальчишками по грибы-ягоды. На луг, где гуляла молодёжь, ей ходить было ещё рано. Казалось, что Марфа забыла Угрюма. Они взрослели и однажды, случайно столкнувшись на речке, вдруг как будто впервые увидели друг друга. Им не нужно было ничего говорить, они просто встретились взглядами, и каждый из них всё понял.

Парень всем внушал опасение из-за своей физической мощи, хотя был тихим и никогда не лез в драку. Неохватная косая сажень в плечах, густая аккуратно подрезанная борода и крупный нос над красиво очерченными губами. Русые кучерявые волосы опускались до плеч, но всегда были завязаны ремешком в хвост. Чёрные глаза под лохматыми бровями смотрели внимательно на собеседника. Он был высокого роста с тяжёлыми покатыми плечами, сильными руками и крепкими кулаками. Ему бы с его статью и здоровьем в дружину к князю идти рубежи охранять от ворога, но не было у него такой охоты к службе, в отличие от многих парубков, которые спали и видели себя героями, победившими захватчиков и взявшими богатую поживу.

Его изба стояла обособленно и была самой крайней в Семёновском конце Ладоги. Между его избой и соседней напротив была большая лужайка, на которой паслись коровы и свиньи, возле дворов у плетней курицы разгребали землю лапами в поисках червячков и кудахтали от радости, если удавалось выцарапать и склюнуть жучка или червячка. Парня в деревне прозвали Угрюмом за его недюжинную силу и молчаливость. Никто уже не помнил, что жрец в двенадцать лет, когда был праздник имянаречения деревенских мальчишек, достигших такого же возраста дал ему имя Первак, потому что он был у родителей один. После этого праздника они уже считались взрослыми и надевали портки с рубахами. Вскоре после имянаречения его отец преставился, надорвавшись на тяжёлой работе при возделывании земли под огород, а через три года и мать ушла следом за отцом. Остался Первак в пятнадцать лет один-одинёшенек, ни родни, ни сестёр, ни братьев не было у него. Здесь прошло его детство, началась цветущая счастливая юность, но продолжалась она недолго, вскоре, когда не стало его родителей, в памяти остался образ залитой солнечными лучами избушки, где он был счастлив, в которой ему предстояло теперь жить в одиночестве. Он замкнулся в своём горе, и никого в тот момент не оказалось рядом, чтобы поддержать и отогреть хлопца в трудную минуту. В первое время соседи помогали ему кто, чем может: кто хлеба даст, кто молока, кто кусочек мяса. Но это продолжалось недолго. Вскоре парень очнулся от горя, осмотрелся и, засучив рукава, взялся за дело. Надо было родительское хозяйство поддерживать в порядке. Он перестал общаться со сверстниками, редко выходил на луг, где молодёжь по вечерам собиралась водить хороводы и плясать. Ему недавно исполнилось двадцать лет, а на вид можно было дать все двадцать пять. Кому приходилось с ним общаться, оставались в недоумении, понял ли парень, что ему сказали, потому что на лице не отражалось ни единой эмоции. Но, если кто-то просил у него помощи, он никогда не отказывал, и неважно, что нужно было сделать: драку ли разнять, бревно на сруб забросить или бычку в лоб дать, чтобы тот упал в беспамятстве и не понял, что его хотят пустить на мясо. Годовалых бычков он кулаком враз с ног сносил. Изба у него была крепкая из толстых брёвен, поставленная ещё его дедом, когда его отец был маленьким. Одно окно избы смотрело на лужайку, и из него хорошо был виден закат, когда солнце приближалось к окоёму, а второе смотрело на север. Перед домом был большой двор огороженный плетнём из ивовых веток, калитка выходила на лужайку, а рядом с калиткой были сделаны большие ворота, через которые его отец привозил на волокуше сено и хворост.

Угрюм проснулся рано, ещё до восхода солнца. Сегодня он собирался съездить в лес за дровами, а потом на поле брюкву полоть. Пора было уже грибами запасаться на зиму, да ягодами. Скоро время подойдёт озимые убирать, да сено на зиму заготавливать, он зимой его менял на овёс для коня. Рожь он не сеял, а во время уборочной нанимался на работу, за которую получал оговоренную часть ржи. Дел много, разлёживаться некогда, ведь кругом один, а работы непочатый край. Он быстро вскочил, натянул портки и побежал на речку окунуться. Речка протекала недалеко, сразу за его полем. Он мигом проскочил по тропинке через поле, сбежал с высокого берега к воде и только тут заметил девушку. Это была Марфуша, дочь купца Милонеги. Чтобы не смущать её, Угрюм сел под кустом и отвернулся. Они давно не виделись, родители увозили её в Новгород к родне и Угрюм думал, что она забыла его, забыла, как он водил её по своим тайным рыбным местам, как показывал ей ягодные поляны. Он не выдержал, выглянул из-за куста и увидел, как она неторопливо выходит из воды, подняв руки, отжимает намокшую длинную косу. Через прилипшую к телу мокрую рубаху была видна туго обтянутая большая грудь с коричневыми пятачками, прикрытое водой пока оставалось лишь самое сокровенное, заставляя Угрюма задаваться вопросом: как же та роскошь выглядит при полном обнажении? Ему вдруг стало стыдно, что он подсматривает и он отвернулся. Девушка вышла из воды, и стала торопливо одеваться, поглядывая по сторонам, не идёт ли кто. Угрюм ничем не выдал себя, но девушка, пробегая мимо него, вдруг остановилась и ахнула:

– Угрюм? Ты чё здесь делашь? Подсматривашь?

– Нет, я не подсматривал, ждал, када ты накупаисся и уйдёшь.

– Эх, рожа твоя безсоромна![1] Негоже за девками подглядывать!

– Марфуша! Зря ты на меня ругаисся. Я как увидел, что ты бултыхаисся в воде, так отвернулся и сел, ожидаючи, покуда ты уйдёшь. Я здесь кажно утро купаюсь, но тебя ни разу не видел.

– Просто я нонче пораньше встала, надоть на поле идти брюкву полоть.

– У меня тожеть нонче дел полно. Щас искупаюсь да в лес поеду за дровами.

Марфуша присела, посмотрела на него, заглянула в его чёрные, как омуты, глаза. Он ухмыльнулся, и ей захотелось притронуться к его полноватым красиво очерченным губам. Она смущённо опустила глаза и поднялась. Взглянув на него ещё раз, спросила:

– А пошто тя зовут Угрюм?

– Не знаю. Може, потому что я не люблю лясы точить с кем ни попадя. Вообще-то, ежли ты помнишь, меня Перваком нарекли.

– Ну, прощевай, Первак! Вечор приходи на луг, там нонче на гулянье хлопцы из княжеской дружины придут, все девки соберутся, весело будет.

– Ты это просто так молвишь, али приглашашь?

– Хм, ну, ежли хошь, то приглашаю.

– Тада приду обязательно.

Марфуша быстро развернулась, только длинная коса взметнулась как змея в воздухе и побежала по тропинке к своему дому.

Угрюм быстро разделся, окунулся, поплавал, пару раз нырнул и вышел на берег. Туман уже опускался на речку. Деревья на другом берегу почти скрылись за белой пеленой. Он быстро оделся и побежал домой. В первую очередь выпустил коня на лужайку пастись, потом сходил в сарай собрал яйца, снесённые курами и сел завтракать. Кашу, которую он сварил вечером, разбавил молоком, взятым у соседей после вечерней дойки. Быстро поел, из кринки налил молока в кружку, выпил его одним духом и налил ещё. После завтрака вымыл посуду, вышел из избы, приткнул палкой дверь, чтобы было видно, что хозяина дома нет, и пошёл на луг за конём, привёл своего Варнака, жеребца трёхлетку во двор, запряг в волокушу и отправился в лес.

К этому времени солнце уже выглянуло из-за окоёма[2] и солнечные лучи побежали по вершинам деревьев. Свет и тепло медленно сползали вниз по стволам. Не скоро ещё будет озарена цветочная поляна, не скоро над нею развеется туман и зажужжат над цветами пчёлы, спеша собрать пыльцу. Угрюм ехал по лесной дороге к месту, где накануне собрал кучу хвороста. Необыкновенная тишина окружала его, нарушаемая только пением птиц. Изредка было едва слышно шуршание листвы под пробегающими зверьками. Лес от тёплых солнечных лучей загорелся радостным, жизнеутверждающим изумрудно-зелёным цветом. Тишина и красота величаво господствовали здесь. Он ехал не спеша, любовался природой, дышал полной грудью воздухом, напоённым хвойными и цветочными запахами. Лес всегда приносил Угрюму душевный покой.

Как бы медленно он ни ехал, но до своей поляны с хворостом всё-таки добрался. Спрыгнул с коня и стал быстро загружать хворост на волокушу. Получился огромный воз, он перевязал его пеньковой верёвкой и отправился в обратный путь. Проезжая мимо лесного озера, про которое говорили, что вода в нём целебная и, даже, ходили слухи, что мужчин делает более мужественными и привлекательными для женщин, Угрюм решил искупаться, на всякий случай. Кто знает, а вдруг и правда целебная? Туман ещё не сошёл, и другого берега озера не было видно, да что там другого берега, даже середины озера не видно было из-за тумана. Под лёгким ветерком вихрились клочья тумана, и небольшие волны набегали на песчаный берег. Угрюм разделся и потихоньку зашёл в холодную воду по дну, которое постепенно уходило вглубь, зашёл по пояс, присел пару раз и поплыл, фыркая и весело отдуваясь. Поплавал, понырял, вышел на берег, отряхнулся, потом наклонился, набрал в ладошки воды, попил и умылся. «Ух и холоднющая же! – подумал он, – но бодрит. Щас, наверное, и работа пойдёт веселе». Он быстро оделся, взметнулся в седло, спина жеребца слегка прогнулась под его тяжестью, Угрюм тронул вожжи, и конь потащил волокушу дальше.

Он не поторапливал жеребца, сидел в седле и медленно поводил головой по сторонам, отмечая про себя, где калина начала краснеть, где сухое дерево появилось, чтобы не забыть и вырубить его на дрова. Потихоньку напевая себе под нос: «Она сшила мне рубаху из крапивного мешка, чтобы тело не чесалось, и работала башка…» Выехал из леса, доехал до поселения, по пути отмечая, кто куда побежал, кто с кем лясы точит, подъехал ко двору, спешился, открыл ворота, подтащил волокушу ближе к сараю и стал носить хворост в сарай и складывать его там вдоль стены. Закончив работу, оттащил волокушу за сарай, жеребца выпряг, отвёл в конюшню, сходил к колодцу за водой, принёс два ведра, налил в колоду и пошёл в дом, решив перекусить, а потом на брюквенное поле, на прополку.

Брюквы он сажал много, а зимой выращенный урожай иногда менял на овёс для коня, на муку, крупу и мясо. Мясо он часто зарабатывал, помогая деревенским мужикам забивать скот. У него это очень ловко получалось, кулак был крепкий, сил много, стоило дать животине в лоб, и она падала чуть не замертво, оставалось только перехватить острым ножом горло, чтобы вышла кровь и готово. Солнце уже устремилось к западу, когда он вышел на поле, осмотрелся вокруг, невдалеке заметил Марфушу. Она, подставив солнечным горячим лучам свою пятую точку полола брюкву, не разгибаясь. Угрюм усмехнулся, глядя на заманчивые округлости и принялся дёргать траву. Домой он собрался, когда солнце уже спряталось за окоём. Проходя по меже, вдоль которой росла мята, нарвал веточек для чая, поискал глазами Марфушу, но её уже на поле не было и он неспеша пошёл по тропинке к своему дому.

Не дойдя до крыльца, остановился, как вкопанный, на крыльце в корзинке лежал маленький свёрток, шевелился и издавал какие-то звуки. Ему вдруг захотелось убежать и забыть о том, что видел, но тут он как будто услышал или просто мысль пронеслась в голове: «Не бойся. Подойди и возьми на руки». – Голос прозвучал так неожиданно, что Угрюм вздрогнул, быстро обернулся, ему показалось, что шёпот раздался как будто из пространства, потому что рядом он никого не увидел.

– А где его родители? – Задал вопрос и снова оглянулся, ожидая ответа или в надежде увидеть тех, кто подбросил ему попискивающий свёрток, но никого вокруг не было. Он потихоньку подкрался к крыльцу, вытянув шею, заглянул в свёрток. Родишка посмотрел на него большими ясными чёрными глазками, ему даже показалось, что он улыбнулся.      Чем больше Угрюм смотрел на ребёнка, тем больше в нём росло ощущение, что он избранный богами и теперь он не Угрюм, а отец семейства, хоть пока и небольшого. Вся его жизнь разом переменилась. Он ощутил себя большим и сильным, почувствовав ответственность за младенца. Теперь он должен исполнять урок данный богами. Угрюм осторожно взял свёрток на руки, оглянулся, не видел ли кто, и зашёл в избу, захватив корзинку. «Чё то дитёнок промок насквозь, наверное, надобно переодеть в чё-нить сухое», – подумал он. Положив свёрток на лавку, открыл укладку[3], достал чистую мягкую холстину, расстелил на лавке, развернул свёрток и уставился на ребёнка. Перед ним лежала девочка с ярко-рыжими волосами завивающимися кольцами. Выпутавшись из пелёнок, девочка пыталась обеими руками схватиться за палец Угрюма, и затянуть его в рот.

– Ты голодная, маленькая? Щас поменям мокру пелёнку, и я покормлю тя. Токо вот загвоздка, чем тя кормить. Ладноть, опосля разберёмся, чем кормить, а покуда, надоть тя завернуть в сухẏ пелёнку. Щас ентот настилальник порвём пополам, а то больно уж больша пелёнка получатся. – Он легко разорвал простыню пополам и одну половину расстелил на лавке.

Девочка с интересом разглядывала Угрюма своими чёрными глазками. Он наклонился, собрался взять ребёнка на руки, но вдруг испугался, что может ей что-нибудь сломать, ведь она такая крошечная, а руки у него большие, грубые. Но что делать, никто не придёт и не поможет, да и не нужен никто, ведь это ему боги послали малышку, видно для того, чтобы ему не было так одиноко. Он снова наклонился, осторожно взял девочку на руки, переложил на сухую холстину и вдруг увидел на её правой лопатке руну, потрогал её пальцами, но девочка никак не отреагировала, только вдруг вцепилась в него своими маленькими ручками и произнесла: «Мама». Угрюм удивился, что такая малышка заговорила, запеленав девочку в холстину, он посмотрел на неё ласковым взглядом и сказал: «Не мама, а тятя». Но девочка снова повторила: «Мама».

– Ну, мама так мама, пущай, покуда, будет так, потом разберёмся, – согласился Угрюм. – А как тя зовут, малышка? Давай я буду звать тя, Неждана. Согласна? Молчишь, стало быть, согласна, ну и Слава Велесу.

Он сделал ей на лавке мягкую постельку, положил, прикрыв покрывалом, пошёл к укладке, достал чистую холстинку, оторвал от неё уголок, размочил хлеб в молоке, завернул в холстинку и, обмакнув в молоко, поднёс ко рту ребёнка. Девочка сразу открыла рот, он вложил ей импровизированную соску, и она зачмокала, когда девочка закрыла глаза и заснула, он вытащил «соску» и потихоньку на цыпочках вышел из дома.

Он не знал, что делать с ребёнком. «Ведь где-то должны быть её родители! – думал Угрюм. – Дети ниоткуда не берутся, и прийти самостоятельно она не могла. И ишшо один большой вопрос, кто ей поставил на правом плече знак и чё он обозначат? Чё всё енто значит?» Он стоял на крыльце и раздумывал к кому можно обратиться за советом, но так, чтобы слухи по деревне не побежали. Ему не хотелось девочку никому показывать, чтобы не сглазили, а чего доброго и не отобрали, ведь теперь у него появился смысл в жизни.

Он нерешительно сошёл с крыльца, вышел на улицу, осмотрелся в раздумье, и решил сходить к жрице Армине за советом. Там недалеко от капища в Священной роще у Армины стояла небольшая хижина. Она часто бывала на капище с жертвоприношениями, особенно перед покосом, перед уборкой озимых, перед праздниками. Молилась богам и просила их для всех живущих в поселении благодати и здоровья, помощи в уборке урожая и хорошей погоды, а иногда просила пролить дожди на поля, ведь достаток жителей поселения обещал и ей полные закрома. Жители делились с ней всем, что у них было в благодарность за её молитвы, обращённые к богам для защиты их семей и богатых урожаев, что избавляло жителей поселения от голодных зим. Они свято верили, что их благосостояние полностью зависит от жрицы.

Армину воспитывал её дядя по материнской линии, она не помнила ни мать, ни отца. Мать умерла сразу после родов, а отец, узнав, что у него родилась необычная дочь, сразу исчез из дома и больше никогда не появлялся.

В тот день, когда родилась Армина, утро было солнечное и ничто не предвещало беды. Мирослава лежала на ложе и кричала от боли. Повитуха с помощницей были рядом, помогая ей в родах. С самого рассвета, когда начались схватки, женщина кричала, но теперь обессиленная, в холодном поту, Мирослава лежала в постели, предоставленная заботам повитухи и её помощнице. Она чувствовала, что ей недолго осталось мучиться, и она умрёт, ей хотелось, чтобы это скорее произошло. Ребёнок родился и вдруг в горнице стало темно, как ночью. Повитуха приказала помощнице зажечь свечи. Родилась девочка, она не кричала и Мирослава решила, что дочь мертва, но повитуха её успокоила, сказав, что родишка жива. Женщина открыла глаза, в ложнице было темно, и только свечи давали немного света, чтобы хоть что-то увидеть. Повитуха была дородной пожилой женщиной, она, приняв ребёнка, искупала и держала на руках, а её помощница укрывала её пелёнками. Равнодушно посмотрев, как её дочь заворачивают в пелёнки, Мирослава попросила воды. Помощница метнулась к кувшину, налила в кружку воды и подала ей. Мирослава выпила всю воду и, вернув кружку помощнице, промолвила:

– Пошто так темно? Неужли уже ночь наступила?

– Спи! Те нельзя говорить, – ответила повитуха и, отвернувшись, вышла за дверь, унося ребёнка.

Уложив девочку в кроватку в соседней клети, повитуха вернулась в ложницу к Мирославе. Подошла к окну, посмотрела на улицу.

– Позови хозяина, – попросила помощницу. Девушка выскочила за дверь.

Аней ходил взад и вперёд по горнице, тревожно прислушиваясь к крикам Мирославы, лежавшей в ложнице наверху. Время шло, но долгожданного разрешения не наступало. С каждым часом надежд оставалось всё меньше. В горнице вдруг стало темно. «Енто чё, неужли уже ночь наступила? А я и не заметил». Аней уже и не надеялся, что ребёнок родится живым, но повитуха знала своё дело. Вскоре появилась помощница повитухи и позвала его с собой. Мужчина крепкого телосложения, с чёрными нечёсаными волосами, которые свободно лежали по плечам, с широкими нахмуренными бровями, уставший, в два шага преодолел лестницу на второй этаж. Он вошёл в ложницу и остановился возле двери, не решаясь шагнуть дальше, еле слышно поинтересовался:

– Кто там… родился?

Повитуха взяла его за рукав, подвела к окну и, направив указательный палец в тёмное пространство за окном, сказала:

– Вишь, темно. А щас солнце должно быть в зените.

– Не загадывай мне старуха загадки, говори прямо, чё енто значит! – мужчина уже начал волноваться, сжимая и разжимая кулаки.

– Молвят, когда умират ведьма и ей некому передать свою чёрну магию, то её тёмный дух бродит по дому и ищет пристанища. Видать тёмная магия вселилась в твою дочь. Я слышала как волхв предсказывал, что вскоре родится прóклятое дитя, солнце померкнет средь бела дня и наступит ночь, енто будет означать, что родился слуга Тьмы.

Мужчина хмуро исподлобья уставился за окно в ночную тьму.

– Моя мать была ведьмой, – промолвил Аней, развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь ложницы. На следующее утро, на рассвете Мирослава отправилась в Ирий, в Сварожьи райские сады и никто ничем не мог ей помочь. Проклянув дочь, Аней исчез из дома и больше его никто и никогда не видел.

Армину передали на воспитание её дяде по материнской линии, он был волхвом в Ладоге. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, странным образом скоропостижно скончался жрец, вроде бы не старый и крепкий был мужчина, но жители по-настоящему загоревали об утере жреца, когда наступила засуха. Рожь стала гореть, и они могли остаться на зиму без урожая, вот тогда Армина вышла вместе с ними в поле вызвала дождь и спасла их урожай. Люди от радости обнимались и плясали под дождём. На сходе волхв Смирен, её дядя, предложил вместо ушедшего жреца в Ирий попросить Армину занять его место, чтобы стать заступницей перед богами. Все согласились. Ей построили недалеко от капища хижину, и теперь она жила там вместе со своим дядей. Никто даже не догадывался, какой у неё злобный характер и совершенно непредсказуемые настроения, ей нравилось держать людей в напряжении, объявляя, что только благодаря её доброте не сохнут посевы, животные не болеют, а леса полны зверья.

Сегодня утром она вернулась домой из леса с шабаша после крика первых петухов и, не обращая внимания на недовольство дяди, ушла в свою клеть и легла спать. Она утомилась после бурной ночи на Лысой горе, которая находилась недалеко от Ладоги, в безлюдном месте, люди давно именовали её Лысой. Гора и вправду была лысой. Деревья переставали попадаться на полпути к плоской вершине, и только несколько кривых кустиков торчали наверху, производя то же впечатление, что и несколько волосинок на лысине человека. Ночью на горе ярко пылал большой костёр, и в его мерцающем свете мелькали тёмные фигуры. Там обычно собирались ведьмы, и в прошедшую ночь как раз наступил час традиционного шабаша, где нечисть устраивала жуткие сборища. Жрица Армина тайно отправилась на гору. Она была молода и полна энергии, которую выплёскивала в разгуле на шабаше, среди оголтелого комарья, где не было никаких запретов. На самом-то деле ведьмы и не такие уж поклонницы древних богов. К тому же далеко не каждый из языческих богов оказался бы к месту на Лысой горе на клановой вечеринке ведьм. Там и без них было чем заняться. Пусть уж лучше не путаются под ногами! Волхв знал, что его племянница «тёмная» магичка, но он старался сдерживать её злобные порывы причинить кому-то неугодному зло, хотя не был против, чтобы она людей держала в страхе. Он сам ей говорил: «Армина! Запомни! Страх – енто оружие. Великое и сильное. Овладев своим страхом, ты сможешь владеть собой в любой ситуации. Овладев страхом других, станешь Владычицей».

***

Капище имело ограждение камнями округлой формы. В центре святилища находились изваяния богов. Божества были вырезаны из дерева. На них был изображён лик бога и его основные атрибуты: у сурового Перуна – меч, у Велеса – рог изобилия, у Макоши – знак засеянного поля. У Рода Всевышнего, на Родовом столбе не был изображён никакой знак, ибо он суть лик всех богов единый, но сделаны три зарубки, отражающие трёхмирье (Явь, Навь и Правь). Все Чуры богов были выше человеческого роста, дабы глядя на их лики, человек устремлял очи к небесам. В святилище перед Чурами находился Алатырь-камень[4], как священное место для принесения треб и даров богам. Вокруг него был выложен каменный круг, Огневище для разжигания крады[5]. Когда Угрюм подошёл к капищу, там, на пне перед Перуном сидел волхв Смирен, дядя жрицы. Он замер рядом. Воткнутая волхвом в прогоревший костёр лучина задымилась, плотный белый дым окутал дрова, но тут же сквозь него прорвался огонь, и костёр громко затрещал. Дым улетал с вершины холма к лесу. Костёр жарко запылал, Угрюм положил в него принесённого сига, жертвоприношение богам. Рыбина на горячих углях круто изогнулась, но сразу же распласталась и задымилась. Он смотрел на сгорающую рыбу, потом, следя за дымом, поднял глаза вверх. Серая струя тянулась к небу, туда, где был Ирий и в его райские сады вместе с дымом улетали души всех отживших свой срок на земле. Волхв повернулся к нему и, прищурив старые, усталые и выцветшие глаза посмотрел на Угрюма.

– Ты чё-то хотел, Угрюм?

– Смирен, мне бы с Арминой поговорить, дело у меня неотложное.

– Тады садись и жди, щас позову.

Смирен зашёл в хижину и нисколько не смущаясь, прошёл в клеть к Армине, и резко толкнув её в плечо, прошипел:

– Вставай, кобыла гулящая, к тебе парубок пришёл по срочному делу.

– Скажи, что я с богами разговариваю, пущай позже приходит.

– Людям неколи ждать, покуда ты отосписся после своих гулянок, вставай.

Армина нехотя поднялась, быстро сполоснула лицо холодной водой, чтобы быстрее проснуться и вышла из хижины, как всегда красивая и строгая. Никто из простых людей не решался лишний раз показываться на глаза жрице, её боялись. Тёмные тонкие брови вразлёт шли над выразительными чёрными глазами, которые, казалось, смотрят прямо в душу. Длинные чёрные волосы волной опускались по спине до талии, на голове было надето очелье[6] с подвесками. От неё никто не требовал прятать волосы под волосник.[7] Множество оберегов, которые она носила то ли по статусу, то ли от большой любви к ним, висели на поясе, на запястьях и шее. Увидев Угрюма, она сказала нараспев:

– Чую како-то сурьёзно дело тя привело ко мне, Угрюм.

– Будь здрава, Матушка Армина! Совет твой нужон.

– И тебе поздорову, Угрюм! Давай присядем вот здесь на каменья, да поговорим. – Голова у неё болела от употребления хмельных медов на протяжении весёлой ночи, ноги не держали. Она подошла к большому плоскому камню и тяжело опустилась на него. Расправив складки подола чёрной накидки, и подняв на него глаза, указала взглядом на соседний камень: «Садись. В ногах правды нет. Сказывай, чё случилося. Чем смогу ‒ помогу».

– Матушка, мне совет твой нужон. Ежли честно, я дажеть боюсь об ентом говорить, но одному мне не под силу решить тако дело.

– Ты, Угрюм, сказывай, а потом обсудим, тако ли сложно дело твоё.

– Матушка! Мне давеча родишку подбросили, девочку, совсем маленьку, в пелёнки завёрнуту. И я не знаю, кто енто сделал и где её родители. Матушка Армина! Токо я её никому не отдам! Мне её боги послали, значит, они от меня чего-то ждут. Они мне её доверили, и я должон выполнить свой урок и вырастить девочку.

Жрица метнула на него тяжёлый взгляд и быстро спрятала его под опущенными веками. Угрюм ничего не заметил, он привык верить людям, просто был молчуном и поэтому не имел друзей, да и соседи к нему обращались, только когда необходима была его помощь, из-за его угрюмости и необщительности прозвали его Угрюмом.

– Ты уверен, что справишься с ребёнком один без женской помощи? – Жрица посмотрела на него с сомнением.

– Я постараюсь, ведь зачем-то боги послали мне ентот урок. Должон справиться.

– А, ежли, кто к тебе зайдёт ненароком и увидит её, чё молвить бушь!

– Да ты же знашь, я давно один живу на краю Семёновского конца, и ко мне никто не приходит: не любитель я гостей привечать, отсель и прозвище мне тако дали, Угрюм.

– Ну, а када девочка подрастёт, ей же надобно на улице погулять, да и в поле с собой придётся брать. А сама подумала: «Надобно забрать у него родишку, на кой она одинокому парубку? У меня детей нет, я бы её обучила всему, чё знаю сама».

Сейчас она понимала, что её дара маловато, чтобы стать Владычицей, но ей хотелось, чтобы её боялись и почитали, чтобы ей несли дары и приглашали на все значимые праздники. «Надобно придумать, как его запугать, чтобы он согласился отдать ребёнка», – решила жрица.

– Армина! А нельзя ли на каком‒нить празднике объявить, что боги явили милость, и чтобы мне не было так одиноко, послали мне малышку? Може с твоей помощью и народ её примет, а пуще всего я боюсь посадника Велидара Елисевича и князя Радослава Изяславича.

– А их-то пошто боисся?

– Дык, как же? Енто же на земле князя появилась ничейная родишка, значит, она должна принадлежать князю!

– Их не бойся, они никада не пойдут супротив жрицы, ежли не хотят, чтобы я на них беды наслала, – успокоила его жрица, – тут друга беда может приключиться.

– Кака же друга беда! – с тревогой выдохнул Угрюм.

Вопрос повис во внезапно загустевшем воздухе. Внутри что-то натянулось до предела, так что сидеть стало невозможно, он вскочил на ноги и шагнул к Армине.

– Нам же неизвестно чё енто за девочка и чья она. А, ежли она накличет беду на Ладогу? Ведь не зря её подбросили, значит, от кого-то хотели спрятать подальше.

– Да каку беду она может накликать-то, матушка Армина? Она же ишшо родишка!

– Добро! Время покажет. Я зайду утресь посмотрю девочку, не несёт ли она своим появлением, какой угрозы поселению. А вообще, ежли нужна будет помощь, приходи в любое время.

– Благодарствую! – Озадаченный словами жрицы Угрюм поклонился, и заспешил домой, там девочка осталась одна.

Пока он шёл, обдумывал слова жрицы, что девочка может нести какую-то угрозу Ладоге, в чём он сильно сомневался, но вот слова жрицы, что без женщины ему не обойтись его озадачили, он стал в мыслях перебирать всех деревенских девушек к кому можно обратиться за помощью. Перебрав всех поимённо, пришёл к выводу, что кроме Марфы, не к кому обратиться. Решив, что она девка серьёзная и не болтливая, по пути свернул к её дому. Подошёл к калитке и остановился, глядя на окна. Входная дверь резко открылась и на крыльцо вышла Марфина мать, Агафья, дородная высокая женщина, голова повязана платком, он слегка спущен на лоб, концы платка завязаны сзади. Встала на крыльце подбоченясь и громогласно поинтересовалась:

– Чё хотел, Угрюм? Може хлеба те дать, али молока?

– Будь здрава, Агафья Семёновна!

– И те не хворать! Ну, давай сказывай, чё хотел, а то неколи мне, дел полно.

– Ты, Агафья Семёновна, не могла бы мне кажин день литр молока давать, а я в уборочную отработаю на твоём поле?

– Дык, чё не дать-то? Дам. Приходи рано утром, корову подою, и будет те молоко.

– Благодарствую, добра душа.

– Не за так даю, отработашь!

– Агафья Семёновна! А Марфа дома?

– Нашто она тебе?

– Спросить кое-чё надобно.

– Ну, спроси. – Агафья приоткрыла дверь в сени и гаркнула: «Марфа!!»

В дверь выглянула девушка с растрёпанными волосами и с тряпкой в руке.

– Чё, мамань?

– Полы домыла?

– Сени остались, в избе вымыла.

– Иди к калитке, там Угрюм тя зовёт.

– Чё ему надоть?

– А я знаю? – Агафья развернулась, открыла пошире дверь, и скрылась в сенях.

Марфа бросила на крыльце тряпку и как была босая, так и побежала к калитке.

– Чё хотел, Первак?

– Дело у меня к те, Марфа, сурьёзное. Ты вечером пойдёшь на луг?

– Ежли тятя с мамкой отпустят, то пойду.

– Я приду туда, мне с тобой поговорить надобно. На ходу на скору руку не получится, дело сурьёзное.

– Всё, Первак, иди, а то меня маманя заругат, у меня ишшо сени не мыты.

Угрюм, пока шёл до дома вспомнил, что у него с кормёжкой малышки не всё ладно и решил по пути зайти к соседке, которая жила в ближнем к нему доме через лужок.

Пока Угрюм дошёл до соседского дома, тёмные грозовые тучи закрыли всё небо и начали сверкать молнии, а следом за ними раздался раскатистый гром. Гроза приближалась и набирала силу. Ветер рвал крыши, покрытые соломой, и с завыванием ломился в стены, будто хотел разметать избы по бревнышку. Яркий блеск молнии огненным мечом втыкался в землю. Гром грохотал уже так близко, словно Перун, устроившись на туче, прямо над поселением, хохоча и потряхивая кудлатой рыжей бородой, с остервенением бил в гигантский кудес[8], туго обтянутый воловьей кожей. Угрюм бегом припустил к дому, но вдруг хлынувший как из ведра ливень, вмиг вымочил его до нитки. Он остановился у соседской калитки и покричал: «Пелагея!! Пелагея!!»

Дверь дома открылась и выглянула молодая женщина с повязанной повоем головой, в рубахе вышитой по горловине и по рукавам красным узором, заправленной под понёву.

– Чё те надоть, Угрюм? Иди сюды, на крыльцо под крышу.

– Дык я уже и так весь вымок.

– Не под дожжём же разговаривать будем!

Угрюм открыл калитку и быстро добежал до крыльца, поднялся по ступенькам и остановился, с концов волос на плечи бежала вода, рубаха прилипла к телу, обрисовывая его мощное тело. Женщина вышла на крыльцо и с интересом посмотрела на него, Угрюм засмущался, поняв, что стоит перед ней словно голый.

– Вишь, на крыльце скоко воды с меня набежало, – всё ещё смущаясь, он посмотрел под ноги.

– Да, ладноть, не велика беда, вытру. Сказывай, чё те надобно, – ухмыльнулась соседка.

– Пелагея! Дело у меня к те сурьёзное. Мне родишку подкинули.

– Как подкинули? – ахнула Пелагея.

– Ну как, пришёл домой, а на крыльце в корзине лежит родишка, и никого нигде нет. Побегал, поискал, никого. Пелагея! У тя же у самой родишка, не могла бы ты и мою девочку кормить, а я те отработаю. Сделаю всё, чё скажешь. – Он с надеждой посмотрел в её большие серые глаза.

– Дык у меня муж есть, он сам сделат чё надобно.

Угрюм сглотнул вдруг возникший в горле комок, сердце его ухнуло вниз вместе с надеждой, он быстро заговорил, боясь, что Пелагея скроется в доме, не дослушав его.

– Я могу помочь в уборке озимых или дров из леса привезти. Пелагея! Мне больше не к кому обратиться. А у тя вон, молоко ручьями бежит.

Пелагея посмотрела на свою грудь и застеснялась, молоко и правда, от избытка замочило всю кофту на необъятной груди.

– Ладноть! Приноси, буду кормить, а к ночи нацежу в кружку.

– Спасибо, Пелагея! Век не забуду твою доброту! Я отработаю!

– А щас она у тя с кем?

– Дык с кем! Одна. Я к жрице ходил сообщить о девочке.

– Тада беги, дожж закончится, приноси, накормлю. Не боись, Угрюм, выкормим твоё чадо, не отдадим его Морене.

– Благодарствую, Пелагея, добра ты душа!

– Не зря говорят, чем больше добра сделашь людям, тем больше вернётся к тебе, – усмехнулась Пелагея.

– Да, но добро забыватся быстре зла. Один раз сделашь человеку зло, а потом хучь скоко делай добра, а зло всё равно перевешиват.

– Дык, Угрюм, от тя никто ишшо зла не видел, хороший ты человек, отзывчивый, токо пошто-то хмурый завсегда, ты давай меняйся, а то запугашь ребёнка.

– Я постараюсь, думаю, мы с ней договоримся, – радостно улыбнулся Угрюм.

Он выскочил из-под крыши и бегом метнулся к своему дому, а дождь продолжал лить как из ведра. Бежал от Пелагеи с хорошим настроением, был рад, что так удачно получилось обеспечить обретённой дочери питание, забыв о страхах, которые на него нагнала жрица. Забежав в сени, остановился у порога, посмотрел под ноги, куда мигом набежала целая лужа воды, снял обувь, прошёл дальше, скинул с себя мокрую одежду, прикрылся рушником и зашёл в избу. Девочка лежала на лавке, смотрела на него огромными чёрными глазами и молчала. Он подошёл и наклонился к ней.

– Будь здрава, Неждана, маленька моя, ты мокрая? Потерпи маненько, щас я оденусь и перепеленаю тя, красавица моя.

«Мама» услышал Угрюм. Он наклонился, поцеловал малышку в лобик, сказав: «Не мама, а тятя».

«Мама». Снова услышал он, улыбнулся и, погрозив пальцем, возразил малышке: «Не мама, а тятя. Тятя я. Скажи: «Тятя»», – и в ответ услышал: «Мама… мама».

– Ох, ты ж моя озорница! – ласково произнёс он, улыбнувшись.

Угрюм, махнув рукой, пошёл одеваться. Развесив в сенях сушиться мокрую одежду, переоделся в сухую рубаху и портки, открыл укладку и достал вторую половину разорванного настилальника. Подошёл к лавке расстелил и начал разматывать с ребёнка мокрую пелёнку.

– Эх, девка, так у меня никаких настилальников[9] не хватит. Токо недавно завернул в сухое и вона чё у тя тут творится, пóлна холстина всякого добра. Он пошёл к печке, вытащил горшок с тёплой водой, налил в кувшин, вернулся к девочке и взял её на руки. – Пойдём-ка, помоем, твою грязну задницу, засранка ты эдакая, потом заверну тя в суху холстинку, да есть бушь. Проголодалась, поди? – Он положил Неждану животиком на свою руку и, держа её над тазом начал лить на неё тёплую воду из кувшина. Помыл, протёр убрусом[10] насухо и пошёл пеленать.

С кормёжкой теперь проблема была решена, с соседями договорился, но пока шёл дождь, он покормил ребёнка, оставшимся молоком, потом налил в таз воды и стал стирать грязную пелёнку. Постирал, прополоскал в чистой воде и повесил в сени сушиться. К этому времени дождь уже закончился и, даже, выглянуло солнце.

Угрюм, убедившись, что девочка уснула, пошёл во двор, там за избой росла пышная ива. Он взял длинную жердь, постучал по стволу, вода с листьев пролилась дождём на землю, нарезал тонких веток, сел на крыльцо и стал плести кроватку-переноску. Корзинка в которой малышку подбросили, маловата, чтобы в случае чего можно было её взять с собой в лес или в поле. Он уже приделывал к кроватке ручку, когда открылась калитка и вошла жрица. Угрюм отставил кроватку в сторону и встал. Он не ожидал, что она придёт вечером, обещала ведь зайти утресь. Ему не хотелось девочку никому показывать, а ей почему-то особенно, несмотря на то, что она разговаривала с ним доброжелательно и просила обращаться, если понадобится помощь. Пока жрица шла к нему, Угрюм смотрел на неё, с недоверчивым прищуром.

– Чурам поклон, хозяевам мир и достаток! – произнесла жрица, остановившись около него, – не дотерпела до утра, пришла родишку посмотреть. Покажешь?

Угрюм остекленел взглядом.

– Прости, Армина, но она ишшо слишком мала, пущай подрастёт, потом покажу.

– Я же жрица! Мне можно.

– Армина! Сама молвишь, что ты жрица, дык знашь же, родишек никому не показывают.

– Ладноть, Угрюм, не хошь не показывай, пойду я тада, но ежли чё обращайся. Када собираисся назначить для родишки имянаречение?

– Када мамку ребёнку найду.

– Ну, добро, боги те в помощь!

– Благодарствую за доброту твою, Армина!

Жрица развернулась, и недобро сверкнув глазами, пошла к калитке. Угрюм проводил её взглядом, сел и принялся доплетать ручку к кроватке-переноске. Провозился, пока солнце не скрылось за окоёмом, пора было нести малышку к Пелагее кормить. Он зашёл с кроваткой в избу, посмотрел на девочку, она уже проснулась, увидев его, Угрюму показалось, что она ему улыбнулась. Он достал из укладки покрывало, положил в кроватку, накрыл белой холстиной.

– Ну, иди, девка, ко мне на руки, щас посмотрим, ты суха или опять вся по уши мокра. Нет, не мокра, ну и хорошо, щас пойдём вечерять к Пелагее. – Положил её в кроватку, прикрыл сверху домотканым лёгким покрывалом и пошёл к соседке.

Пелагея, увидев в окно Угрюма, вышла ему навстречу, открыла калитку, запустила его во двор и пошла впереди, приглашая в дом. Дом у Пелагеи просторный, всюду виделся достаток. Её муж Василько служил в княжеской дружине и дома появлялся, когда был свободен от службы, иногда целыми днями занимался домашними делами. Пелагея взяла из рук Угрюма переноску, поставила на лавку, вытащила из неё девочку, положила на лавку, покрытую красивым полавочником, и стала разворачивать. Угрюм, вспомнив о руне, хотел было запретить разворачивать девочку, но было уже поздно. Пелагея развернула Неждану и изумлённо уставилась на знак.

– Угрюм! Енто чё за знак? Откель родишка?

– А я знаю? Подбросили. Чё, теперь и кормить не бушь.

– Дык, куды денесся! Буду. Ты посиди на кухне, а я пойду в горницу, покормлю. Ты бы у жрицы спросил чё енто за знак.

– Пелагея! Я не хочу, чтобы о нём кто-нить знал и тебя прошу никому не говорить. Я потом узнаю чё енто за знак и скажу тебе.

– Ладноть, всё одно кормить ребёнка надоть со знаком или без знака. – Пелагея заспешила с девочкой в горницу, потому что у неё уже молоко бежало из грудей от избытка, и вся кофта опять была мокрой. В горнице она села на лавку, развязала на кофте завязки и приложила девочку к груди, та жадно схватилась и начала пить молоко большими глотками.

– Ух ты, кака жадна малышка до жисти! И кто ж тя подбросил Угрюму? Ничего, девонька, те повезло с тятенькой, он не дасть тя в обиду, а мы ему поможем.

Когда девочка наелась, глазки у неё посоловели и закрылись, она отвалилась от груди и уснула. Пелагея вышла из горницы, положила девочку на сухую холстинку, запеленала, перенесла в переноску и укрыла. Потом открыла укладку достала несколько холстин и дала Угрюму с собой на пелёнки для смены и несколько полезных советов: «Девочку надоть купать кажин вечер, чистить ушки и носик, покраснения смазывать маслом», потом нацедила в кружку молока и, накрыв чистой тряпочкой, дала с собой на ночь.

– Благодарствую, Пелагея, мы не забудем твою доброту. Будь здрава!

Угрюм, поклонившись Пелагее, вышел и быстро отправился домой, не желая, чтобы кто-то их увидел. По дороге он, обращаясь к дочери говорил:

– Вот вишь, доча, мир не без добрых людей, накормили тя и с собой дали молока, да пелёнок. У нас в Ладоге хороши люди живут, в беде никада не оставят.

Он понимал, сколько ни прячь ребёнка, вопросов всё равно не избежать, но очень уж ему не хотелось, чтобы каждый любопытный лез в душу, там и так было неспокойно. Он быстро шёл к своему дому. На улице и в переулках было пусто, а во дворах хозяева суетились, ухаживая за скотиной: доили коров, загоняли кур и поросят на ночь в сарай. Несмотря на поздний час в кузнице стучал о наковальню молот. На другой стороне улицы стояли два соседа Митяй и Петро и громко разговаривали, размахивая руками, и видно было, что они уже перебрали хмельного мёда, до Угрюма донеслись громогласные заверения в дружбе и братстве.

– Митяй! А пошто у тя одни девки? Када пацанов делать бушь? – спрашивал Петро соседа. – Ты под подушку клал меч на ночь? – расхохотался Петро.

– Кажну ночь кладу! – и они, обнявшись, расхохотались. – Може на ентот раз наследника мне принесёт, а ежли снова родит мне девку, убью, заразу порченную! – зло сплюнув, ответил Митяй. – Енто где ж взять на всех девок приданого? Да и женихов тожеть. Петро! А давай я трёх своих девок отдам замуж за твоих сыновей, ну а остатние три пущай сами себе ищут.

– Ну, ежли мои сыновья захотят жениться на твоих девках, а ежли нет, то я неволить их не буду.

– А чем те мои девки не нравятся?

– Да мне то они нравятся, токо я уже женат.

– Я, мать твою, не об ентом тя спрашиваю! Пошто думашь, что твоим сыновьям не понравятся мои девки? У меня же их шесть штук, есть из кого выбрать!

– А енто им виднее на ком жениться. Они вон на луга ходят хороводы водить, а там девок полно, може их там и окрутят вкруг ракиты, а мы с тобой стоим тут и спорим. Пущай твои девки на лугу постараются их споймать.

Дальше Угрюм разговор уже не слышал, да и не интересны ему были чужие проблемы ‒ своих полно. Правда эта маленькая проблемка, которая сейчас лежала в переноске наполняла его душу радостью и счастьем. Ему было приятно сознавать, что он теперь не одинок, а у него есть дочь, за которую он перед богами в ответе. «Только вот мамку бы хорошу малышке найтить», – думал Угрюм.

У него только стал появляться смысл в жизни, и ему не хотелось, чтобы кто-то этому помешал. Но, как говорится: «На каждый роток не накинешь платок». Вскоре пошли разные разговоры: кто-то радовался за Угрюма и предполагал, что теперь, наконец-то, он женится и будет у него как у всех семья, кто-то шутил, что Угрюму повезло, не пришлось трудиться, а кто-то высказывал свои догадки, мол, сблудил хлопец, вот девка и подкинула ему дитя, другие с завистью злословили: «За что Угрюму тако счастье привалило». А он души не чаял в девочке и всё гадал, за что же боги одарили его, чем заслужил он такой дар. Он теперь спал вполглаза, часто подскакивал ночью, подходил к малышке и прислушивался, дышит ли. Рано утром разогревал молоко и, размочив в нём хлеб, делал новую соску и кормил малышку.

Весть о том, что Угрюму подкинули родишку, быстро разлетелась по всему Семёновскому концу. Женщины потащили Угрюму всякие пожитки: кто холстины, кто маленькие детские рубахи, даже люльку принесли, которую вешают на матицу для малыша, другие пришли поделиться опытом и стали наставлять его как обращаться с ребёнком, а кто-то пришёл за компанию. Угрюм, потеряв отца сразу после имянаречения[11], а мать через три года, остался один в пятнадцать лет, прожив пять лет в одиночестве, вдруг внезапно оказался в положении молодого неопытного родителя, от волнения боялся, что не справится с младенцем, которого ему доверили сами боги. Даже взять ребёнка на руки вначале страшно было, но он, пересилив свой страх, брал малышку на руки и с удовольствием нянчился, довольный и гордый, «будто сам родил». Никого из пришедших в избу к ребёнку не пустил, боясь, что сглазят. Соседи отнеслись с пониманием и, не обидевшись, стали расходиться по домам, доброжелательно улыбаясь, качали головами.

## Глава 2

Плесковский князь Всеволод Мирославич решил наконец-то отложиться от Новгорода и заставить его признать независимость своего младшего брата, упроченную ещё при князе Довмонте, в крещении ‒ Тимофее, жившем во второй половине тринадцатого века.

Древний Плесков[12] – был вечевой республикой и одновременно городом-крепостью, страж русских земель на северо-западе. Из глубины веков пришло к нам первое упоминание о Плескове. Известно только, когда приехал князь Рюрик с братьями от варягов к словенам княжить, этот город в то время уже существовал. Также известно, что Игорь Рюрикович взял себе жену Ольгу из Плескова. Её родиной была Выбутская весь, что находилась вверх по течению реки Великой близ Плескова.

Новгородскому князю Олегу не понравилось, что Всеволод Мирославич собрался отложиться от Новгорода, он собрал полки, чтобы скрестить мечи с Плесковским князем. Всеволод собрал своих воев и пошёл навстречу полкам Олега.

Княгиня Ярина Любомировна, супруга Всеволода Мирославича, проводив князя в поход, ходила по покоям в тоске. Не в тоске по неверному супругу, а от того, что вокруг не стало повседневной привычной суеты. Во двор выходила редко, чтобы не видеть дворовых девок, которых князь беззастенчиво и не скрываясь от княгини, обнимал по углам днём и приводил ночами в свою ложницу. «Безсоромный!» – возмущалась княгиня, но сделать ничего не могла. Если бы это была какая-то одна девка, она бы придумала, что с ней сделать, да просто могла выгнать её со двора, но всех она выгнать не могла. Кто тогда будет работать? Приходилось терпеть.

Наконец ей надоело затворничество, она вызвала десятника и приказала оседлать её Рыжуху и самому быть готовым её сопровождать. Десятник пошёл на конюшню, оседлал княжескую Рыжуху, подвёл к крыльцу и пошёл доложить.

– Княгиня! Лошадь у крыльца.

– Добро, иди, щас выйду.

Когда княгиня вышла на крыльцо, Ждан стоял у стремени её лошади. Она подошла, подождав немного, обернулась к десятнику и, ухмыльнувшись игривым голоском прощебетала:

– Чё вояка, не знашь как за женщиной надобно ухаживать? Помоги мне сесть в седло.

Десятник удивился игривому настроению княгини, но ничего не сказал, а подхватив её сильными руками за талию, легко посадил в седло.

– Каки у тя сильные руки! Как звать?

– Ждан.

– Ждан? – хохотнула княгиня, – хорошее имя. Поехали, Ждан, прогуляемся, засиделась я в тереме.

Кметь тут же взлетел в седло на своего жеребца Шамана, и они выехали со двора: княгиня впереди, кметь на полкорпуса сзади. Он смотрел на княгиню и любовался её ладной фигурой, как она гордо держит голову и уверенно держится в седле. Он до сих пор ощущал её гибкое тело под своими руками, когда подсаживал в седло и был не прочь обхватить и смять этот распустившийся цветок в своих объятиях, но отгонял эти грешные мысли, не смея даже думать о таком счастье.

Солнце уже оторвалось от окоёма и начало свой дневной пробег по небосводу, когда они доехали до реки Великой. Оно своими жаркими лучами запуталось в пышных верхушках деревьев. У слияния двух рек – Великой и Псковы – высился каменистый мыс, поросший могучими столетними деревьями, и Ярина Любомировна направила свою лошадь туда в тень деревьев. Утомлённая поездкой княгиня спешилась, подошла к краю мыса и залюбовалась неторопливой широкой рекой. Кметь тоже спешился и, забрав у княгини лошадь, стреножив её, пустил пастись, а своего жеребца привязал к дереву и остался стоять возле него. Княгиня долго смотрела вдаль и о чём-то думала. Она вдруг почувствовала себя маленькой, одинокой и беспомощной. Ей захотелось спрятаться в объятиях сильных рук этого неразговорчивого кметя. Подставив лицо лучам солнца, полузакрыв глаза и чуть раздвинув губы в улыбке, она наслаждалась теплом, вдыхая запах сосновой смолы, разогретой на горячем солнце. Вдалеке голубую гладь реки Великой разрезали острогрудые ладьи рыбаков.

– Подойди! – услышал тихий приказ Ждан.

Он с недоумением посмотрел на княгиню, медленно бесшумно подошёл и встал рядом.

Она развернулась и стала в упор разглядывать кметя. «Хорош собой! – думала она. – Такие молодцы бередят девичьи сердца и не дают спокойно уснуть. Красив, чернобров, широк плечами, с большими чёрными глазами. Чёрные волосы вьются кольцами и перехвачены сзади в хвост кожаным ремешком, крепок руками, в которых сила и ловкость для труда и битвы, а ещё эти руки, наверное, могут быть ласковыми и крепко держать в объятиях». Ей приглянулся кметь, и сердце её взволнованно стучало в груди. Нахлынувшее вдруг чувство стыда было таким острым и глубоким, что Ярина испугалась, она почувствовала, как загорелись жаром её щёки, она подняла на него свои задумчивые глаза. Ни один мужчина не вызывал в ней такого волнения, как этот кметь. Он знал, что нравится женщинам, но для молодых вдовушек главное было заключено не в мужской красоте, а совсем в другом предмете мужской гордости… Ждан посматривал на княгиню, как кот на сметану, он видел, как глаза княгини затуманились желанием, но заговорить не посмел.

– Подойди ближе, – требовательно прошептала она.

Ждан помедлил, но подошёл так близко, что её платье касалось его ног. Он молча смотрел на княгиню: сначала на лицо, потом взгляд опустился на грудь и ниже.

– Наклонись, – поступил новый приказ. Ждан уже понял, чего от него хочет княгиня, но не решался притронуться к ней, подумав: «Кто их знат ентих княгинь чё у них на уме». Она посмотрела на его красивые и чётко очерченные губы, изогнутые в лёгкой улыбке и ей вдруг захотелось их поцеловать, чтобы узнать: холодные они у него или теплые. «Какой он на вкус?» – подумала она, улыбнувшись и не дожидаясь, обвила руками его шею и впилась страстным поцелуем в его губы. Когда она его отпустила, кметь заправил выпавшую у неё прядь волос под волосник, насмешливо посмотрел на неё, медленно привлёк к себе, так что она припала щекой к его груди, слыша гулкое биение его сердца. Руки кметя сомкнулись вокруг неё, потом он скинул с её головы волосник и прижался лицом к волосам, не сдержав протяжного облегчённого вздоха. Она отстранилась, отошла, села на траву под раскидистым кустом и похлопала рукой рядом с собой. Он не стал медлить, сел рядом, взял в ладони её лицо и стал самозабвенно целовать. Он понял, что ей это надо. Княгиня плавилась под нежными, но страстными поцелуями. Ах, эти вечные поиски наслаждений! Его рука потянула за край платья и заскользила вверх по ноге… Княгиня охваченная страстью, закинула руки ему на шею и, прижав к себе, прошептала:

– Да…, да…, не останавливайся… – Роскошная молодая женщина разметала нагое тело на сброшенных одеждах, чёрные волосы запутались в стеблях полевых цветов и вскоре из высокой травы, прикрывающей их от посторонних глаз, раздались страстные стоны.

Ярина была впечатлена силой страсти кметя, от которой она впервые в жизни то ли воспарила к небесам, толи рухнула в бездну сладких ощущений. Оба словно стремились насладиться друг другом впрок. Прошёл не один час, прежде чем он попытался оторваться от княгини, но она не хотела его отпускать.

– Дай мне чуток времени и тада я снова смогу двигаться, – Ждан посмотрел на княгиню ласкающими чёрными глазами, в которых она тонула, как в омуте.

Они расслабленно лежали в траве, молча наблюдая за бегущими облаками. Кметь думал, что будет, когда вернётся из похода князь, а княгиня старалась придумать, где будет встречаться с кметем, когда князь будет дома. Она повернулась к нему и стала водить пальцем по его лицу, чувствуя колючую щетину на небритом подбородке и нежность его чувственных губ. Он провёл ладонями вверх по её руке, зарылся пальцами в её волосы и подарил крепкий, требовательный и долгий поцелуй… Ждан довольно улыбнулся, увидев её затуманившиеся от желания глаза.

Когда они собирались возвращаться, Ждан спросил:

– Я ещё нужон буду тебе в качестве обычного мужчины?

– Нужон. Конечно, нужон. И не такой уж ты обычный мужчина. Ты мне нравишься. – Потом сидя уже в седле глядя на кметя, подумала, – за одни токо плечи засранцу можно простить если не всё, то многое, задница, опять-таки, крепкая, соблазнительная. Прямо бык-осеменитель. О, Матушка Макошь! Прости мя безсоромну![13] – Они были вполне довольны друг другом, и в ближайшем будущем менять в своей жизни ничего не собирались.

С этого дня Ждан часто среди ночи приходил к княгине в ложницу, иногда они уезжали в луга или в лес. Они плыли по бурной реке страсти, не заглядывая в завтрашний день. Сегодня им было хорошо, а завтра… кто знает, что будет завтра? Так зачем усложнять себе жизнь? Княгиня была необыкновенно привлекательна, Ждан давно заметил её недовольство князем, но в силу своих профессиональных обязанностей у него не было повода пообщаться с ней поближе. Языческий брак князя с княгиней для Ждана не значил ничего, потому что князь мог иметь несколько жён, только первая жена была водимой, то есть главной. Клятва верности, принесённая князю, для него много значила. Изменить князю на поле боя он и помыслить не мог. А коли речь идёт о любви, то тут другой обычай. За бесчестье муж вправе и жену наказать, и её любовника. Может потребовать виру хоть серебром, хоть кровью. Надо сказать, что охочему до женщин Всеволоду Мирославичу тоже, бывало, приходилось одаривать своих женщин дорогими подарками вместо отступного. Правда, князь и не боялся никого, он изрядно умел биться на мечах, хотя никто и не рискнул бы вызвать его на поединок, всё-таки князь. Но в данном случае обидчиком был Ждан. И он сильно сомневался, что князь будет с ним биться, узнав о прелюбодеянии княгини с десятником, просто отдаст их палачу или Ждана лишит головы, а княгиню положит под плети а потом посадит под замок, но может отправить в монастырь до конца её дней. Такое положение дел Ждана не устраивало, а поскольку отказываться от княгини он не собирался, «придётся князю побыть в неведении», – решил десятник.

В покои княгини Ждан входил, постучав условным стуком. Вот и сегодня в полночь, постучав, толкнул дверь ложницы и вошел. Затворив за собой дверь и задвинув засов, на мгновение замер, прислушиваясь по извечной привычке воина. Пахло в покоях сладко, благовониями и женщиной. В тишине слышалось быстрое, прерывистое дыхание. Вдруг прозвучал взволнованный голос:

– Ну же! Чего испужался?

Ждан шагнул к ложу, откинул полог и вошёл.

– Будь здрава, красивая, – услышала она бархатный глубокий голос с хрипотцой.

– Иди ко мне!

На краю широкого ложа сидела княгиня, с распущенными волосами, в длинной рубахе с красной обережной вышивкой, очень красивая, мягкая и теплая даже с виду. Княгиня не могла оторвать от него глаз, ни на миг, не выпуская его из поля зрения. Его чёрные глаза излучали дерзкую обольстительность дразняще, горячо и бесстыдно. Его внешнее физическое совершенство проверка любовью подтверждала его абсолютное великолепие. С князем она не испытывала таких чувств, как с этим десятником. Ярина встала, откинула голову, пропустила пальцы сквозь свою густую гриву длинных русых волос и замерла с поднятыми руками, тяжёлая грудь приподнялась, губы приоткрылись в ожидании поцелуя. Ярина больше не была неприступной княгиней. Она была просто женщиной страстно желающей любви. Она оказалась любовницей умной и страстной. И хотя Ждан в любовных делах далеко не мальчик, но и ему она в некоторых вещах могла дать несколько очков вперёд. Ею владело желание каждый раз испытывать что-то новое, возноситься на какие-то неизведанные высоты чувств. Она была неутомима и изобретательна, и Ждан поневоле становился соучастником её экспериментов, а когда лень одолевала его, она находила средства подстегнуть его желания. Ждан, опустив полог, неотразимо улыбнулся, как он умел это делать, шагнул к княгине, обнял и прижал к груди. Не раздеваясь, опрокинул её на ложе, задрал её рубаху, распустил гашник[14] …, и стало ему так сладко, как давно не было. Ярина тихонько постанывала, запутавшись пальцами в его волосах, и тянулась ему навстречу…

– Тебе хорошо? – спросила она, когда Ждан, расслабившись, перевернулся на спину, потянув её за собой.

– Да, очень, – шепнул он в её маленькое ушко. – Но тебе скоро будет ишшо лучше…

И не обманул. Снял с неё рубаху, разделся сам, задул огоньки и насладился княгиней сполна. Каждым изгибом, каждой складочкой, ямкой. Сначала неторопливо и бережно, потом – сильно и страстно, наконец – жадно и нетерпеливо, почти грубо, так, чтобы княгиня прочувствовала его силу и растворилась в нём, забыла обо всём на свете, как и он.

– Мне пора, скоро утро, – прошептал Ждан, сбрасывая с себя одеяло.

– Помни обо мне, – княгиня откинулась на подушки и прикрыла глаза.

«Захошь, не забудешь», – подумал он, всё ещё находясь под впечатлением её ошеломляющей страсти и ощущая ответную реакцию своего могучего тела.

Ждан ушел от княгини задолго до рассвета. Следовало соблюдать осторожность, чтобы ни одна душа не узнала, что в ложницу к княгине по ночам ходит простой десятник из княжеской дружины. Укладываясь в собственную постель, Ждан чувствовал себя совершенно счастливым, если бы не совесть, которая время от времени начинала его беспокоить, всё-таки он предавал своего князя. Хотя…. Он не любил княгиню, просто пользовался её расположением. Он мог пойти вечером в город и без труда найти себе женщину на ночь, но зачем куда-то идти, когда он знал, что княгиня ждёт его в ложнице. И его совесть, чуть приподняв голову, тут же засыпала беспробудным сном, да, если честно, она вообще мало когда его беспокоила, не тот он был человек, чтобы мучиться угрызениями совести, если женщины сами смотрели на него жадными призывными взглядами и он не мог обмануть их надежд.

Время летело быстро. Ещё стояло лето, днём солнце жарко пригревало, но по утрам уже появлялась холодная роса, а к вечеру веяло прохладой, правда, деревья ещё не думали одеваться в разноцветные одежды. Небо было высоким и голубым, на нём редко появлялись дождевые тучи, но осень неумолимо надвигалась, рожь на полях наклонила свои тяжёлые головы от крупных спелых зёрен. Лето подходило к концу. Княгиня была женщиной импульсивной, а потому склонной впадать в панику, вот она и запаниковала, почувствовав, что непраздна. Она испугалась и, дождавшись, когда ночью Ждан пришёл к ней в ложницу и стал медленно раздеваться, предвкушая скорое наслаждение, княгиня не выдержав, воскликнула:

– Ждан! Я непраздна! Чё делать? – Под её глазами залегли тёмные круги, придавая ей измученный вид.

Брови у Ждана взметнулись вверх и застыли в крутом изломе. Кметь не ожидал такого поворота, а если честно, то даже не задумывался об этом, ведь княгиня была замужем, а значит, грех должен быть прикрыт замужеством и его вроде бы и нет, но! В данном случае есть такое «но», которое в корне может изменить жизнь княгини и его собственную. Князь уже не первый месяц был в походе, а значит, когда он возвратится домой, сразу поймёт, что княгиня, пока его не было сблудила и начнёт разбираться с кем. Когда узнает, что княгиня грешила с кметем его дружины, снесёт ему башку одним махом и не спросит, как зовут. Ждан ещё не успел снять портки, снова завязал гашник, взял рубаху и стал надевать.

– Послушай, люба моя! Мы не давали друг другу никаких обещаний… Ты, матушка, сама думай, чё делать. У меня жены нет, за родишкой некому будет ухаживать. Могу свезти тя в монастырь, покуда князь не возвернулся из похода, там поживёшь и родишь.

– А потом я с дитём куды?

– Ну да…, князь не поверит, что енто его дитя. Дык можно оставить его монашкам.

– Ты, кметь, должно быть шутишь? Ты хошь, чтобы я своими руками отдала собственное дитя чужим людям? Кстати, ты помнишь, что енто и твоё дитё? – Она уперла руки в бока и прожгла взглядом Ждана, у неё даже пальцы сжались в кулаки.

– А, може, те обратиться к повитухе, чтобы избавила тя от ребёнка, покуда не поздно? – пытался найти выход кметь.

– Ты! Мерзка тварь! Енто же твой ребёнок! Как ты можешь так говорить? – княгиня распалялась всё сильнее, она размахнулась и влепила ему пощечину. Ждан даже не попытался увернуться, только потёр рукой щёку, и продолжил одеваться.

«Минуй нас пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь», – как писал Грибоедов. У княгини оказалась тяжёлая рука. Щека горела от пощёчины. Ждан лихорадочно думал: «Чё же делать?» Но ни одной здравой мысли не возникало в его голове. Если бы он был женат, то забрал бы к себе ребёнка, но у него даже на примете не было ни одной женщины, на которой он захотел бы жениться. Как бы он не перекладывал всю ответственность на княгиню, всё равно отвечать перед князем придётся им обоим. Даже, если князь признает этого ребёнка своим, то каково будет ему на своё родное дитя смотреть со стороны: ни обнять, ни пожалеть, ни сказать в трудную минуту: «Всё будет хорошо, я с тобой». Он встрепенулся, поняв, что отвлёкся, когда услышал голос княгини:

– И, чё ты молчишь? Ты же понимашь, ежли я уеду в монастырь, те никада не увидеть свово ребёнка!

– Вот видишь, милая, я всегда знал, что недостоин тебя. Я енто заслужил, – его глаза мрачно смотрели из-под нахмуренных бровей. – Када чё надумашь, где меня найти сама знашь. А, ежли надумашь ехать в монастырь, тада надобно поторопиться.

Ждан оделся и посмотрел на княгиню в упор. Она сидела на ложе прямо, пожалуй, слишком прямо, слегка откинув голову назад, глаза смотрели на него с презрительным прищуром, а губы тронуло выражение брезгливости. Он запустил пальцы в волосы, взлохматил их и медленно выдохнул. Проблема была сложнее, чем можно было себе представить и это ставило его в тупик. Он не снимал с себя ответственности, но такого предполагать не мог. Обычно женщины сами заботились о том, чтобы не понести.

***

Утро следующего дня выдалось туманное, тёплое, безветренное. В воздухе висела сырая мгла. Земля впитывала небесную влагу, тонкая пелена облаков золотилась от солнца. Промытая дождём зелень кое-где имела особый, яркий цвет, среди жёлтых проплешин. Княгиня сидела у окна и плакала. У них с князем за три года их совместной жизни детей не случилось, и теперь она переживала, что ребёнок, которого она столько ждала, появился, но не от мужа. Если сейчас она от него откажется и по совету Ждана оставит его монашкам в монастыре, то больше у неё детей никогда не будет, а князю нужен наследник. Он может выбрать какую-нибудь вдовушку с ребёнком и объявить его наследником. Княгиня тяжело вздохнула и прошептала: «Делать нечего, князь не потерпит измены, запорет кнутом до смерти, придётся ехать в монастырь». Расплата за грехи не всегда смертельна, но всегда болезненна. Княгиня тяжело переживала и часто плакала о своей горькой судьбе: плакала о том, что придётся расстаться с ребёнком, о том, что ждёт её малыша в жизни, о невозможности держать его на руках и наблюдать, как он растёт, о том, что проклятущий князь оказался пустым, неспособным иметь детей.

Время шло, княгиня целыми днями сидела у себя в ложнице, чтобы не давать повода прислуге обсуждать её положение и гадать, кто же отец будущего ребёнка, потому что все дворовые девки давно знали, что князь пустой. Когда княгиня поняв, что скоро ей рожать, позвала свою горничную Анютку, приказала собирать вещи и готовиться в поездку. Через два дня вещи были сложены в дорожные сумки, княгиня одета в свободные тёплые одежды, которые скрывали её беременность, сверху накинула корзно,[15] подбитое беличьим мехом. Она призвала в народную палату дворского. Вошёл высокий, крепко сбитый пожилой мужчина, волосы с сединой, в движениях – сквозит сила. Одет был в свиту вышитую обережными знаками. Когда-то он был отчаянным и храбрым воем, но теперь по состоянию здоровья уже который год служил у князя дворским.

– Звала, княгиня?

– Ярец! Я уезжаю в монастырь, покуда князь в походе, следи здесь за порядком, ежли чё в твоём распоряжении ополчение, да и десятник с кметями возвернётся, када меня проводит.

– Слушаюсь, княгиня! – дворский поклонился.

И княгиня с горничной отправились в дальний путь. Их сопровождал Ждан со своей десяткой кметей. Монастырь находился в лесу в двух днях езды на конях. Княгиня с горничной ехали в крытой повозке. Дорога была неровная, повозку трясло на кочках. Погода уже не радовала теплом, иногда сыпала снежная крупа, иногда крупные снежинки летели, быстро прикрывая белым ковром застывшую землю. К вечеру княгиня устала, под глазами появились тёмные круги. Она легла на шкуры, накинутые поверх сена, и закрыла глаза. Горничная дремала на лавке вполглаза, присматривая за княгиней.

Отряд остановился в лесу на ночлег, княгиня проснулась, приподнялась и уставилась, не мигая, на горничную.

– Матушка! Чё случилося? – вздрогнула горничная и поёжилась под безумным взглядом княгини.

– Анютка! А ты могла бы малыша взять себе, как будто енто ты родила?

– Матушка! Дык как я могу? Ведь никто не поверит, что ребёнок мой, я же не ходила непраздна.

– Да-да, не поверят, – сникла Ярина, – чё ж делать-то? Я не хочу ребёнка оставлять у монашек! Помоги, Анюта!

– Дык, чем же я могу помочь, матушка княгиня?

– Придумай чё-нить, век буду за тя молиться! У меня же других детей никада не будет!

– Дык пущай она у монашек поживёт, мы будем её навещать, а када подрастёт, заберёшь её к себе, и тада ни у кого никаких вопросов не будет, дажеть у князя.

– Ну, чё ж делать, може ты и права. Токо мне хотелось ребёнка понянчить, поносить на руках, видеть, как он растёт.

Кмети развели костёр, княгиня с горничной вышли из повозки, поёживаясь от холода, подошли к костру и сели на поваленное дерево. Ждан разогрел мясо и подал женщинам, положив горячие куски на листья лопуха, стряхнув с них снег. Вдруг раздался протяжный волчий вой. Он восходил вверх печальными полутонами и задерживался долго на напряжённой пронзительной ноте, к нему подключились ещё несколько голосов и вскоре все голоса оборвались на высокой ноте.

– На охоту зверьё вышло, – заметил Ждан, лёжа на попоне около костра, – как бы сюда не пришли на запах мяса.

– Разведём костёр побольше, да дежурить будем всю ночь по очереди, с помощью Велеса може обойдётся, уйдут стороной, – ответил рядом сидящий кметь, сухощавый и с небольшой редкой бородкой, сбив шапку набекрень и увлечённо обгладывая горячее мясо с косточки.

– Чё-то страшно мне в ентом лесу, да ишшо ночью, – поёжилась княгиня.

– Страшно будет, ежли бродни нападут. Они народ опасный, отчаянный, посекут не успешь мыргнуть, но вы не бойтесь, я дозорных выставлю, – успокоил женщин Ждан.

Поднявшийся ветер разогнал облака и бездонное ночное небо расцветилось яркими звёздами, луна ещё не взошла и тьма кругом была кромешной. Слышался шум деревьев, клонивших верхушки под холодным ветром. На землю опустилась ночь. Княгиня с горничной, отужинав, ушли в свой возок и, закрыв полог, легли спать. Ярине Любомировне не спалось. Она ворочалась с боку на бок, тяжело вздыхала и неустанно просила прощения у своего ещё не родившегося ребёнка.

Кмети легли спать вокруг костра. Дозорные ходили кругами мимо возка, где спали княгиня с горничной, мимо коней привязанных к дереву, мимо спящих у костра кметей.

***

На следующий день, когда солнце уже приближалось к окоёму, отряд подъехал к монастырю. Ждан постучал в ворота, через некоторое время открылось маленькое окошечко, из него выглянуло сморщенное старушечье лицо монахини-привратницы.

– Вы кто, люди добрые? Чё хотели?

– Матушку настоятельницу позови, скажи княгиня Плесковская приехала.

– Ждите покуда. – Окошко захлопнулось, и послышались частые старушечьи шаги.

– Побегла, старая, щас приведёт настоятельницу, – сообщил Ждан княгине.

Ярина Любомировна выбралась из возка и, поправив одежды, осталась стоять около него. Вскоре открылось окошечко в воротах и оттуда на княгиню посмотрели пронзительным взглядом чёрные глаза, и тут же исчезли, окно закрылось, застучали запоры, ворота приоткрылись, и настоятельница жестом пригласила княгиню войти. Анютка, подхватив вещи свои и княгини пошла следом за своей хозяйкой, согнувшись под тяжестью сумок. Княгиня обернулась к Ждану.

– Возвертайтесь домой, через тридесять дён пришлёшь гонца, сообщу када за мной приезжать, – отвернулась и поспешила, насколько это было возможно в её положении, за настоятельницей.

Матушка настоятельница встретила княгиню приветливо и повела её сразу в свободную келью. Там, княгиня, оставив горничную разбирать вещи, пошла по приглашению настоятельницы в её клеть, в которой настоятельница занималась монастырскими делами. Княгиня, проходя по коридорам, смотрела на монахинь в чёрных одеждах, и у неё стало тоскливо на душе, как будто попала в другой мир, где только чёрные и белые цвета. Она и до приезда в монастырь иногда видела монашек и монахов, но в одном месте и в таких количествах ей видеть не приходилось. Этот мир ей казался мрачным и безрадостным, который был подстать её настроению. В монастыре другие цвета не положены были. Черный цвет монашеского одеяния символизирует покаяние, отречение от мира, умирание для всего мирского, дабы ожить для Бога.

Матушка Ксения привела Ярину Любомировну к себе в кабинет, чтобы узнать истинные причины её приезда.

– Княгинюшка, присаживайся, устала, поди, с дороги. В твоём положении опасно пускаться в дальние путешествия.

Княгиня прошла и села на стул около стола, на котором у настоятельницы лежали бумаги.

– Есеня!! – крикнула настоятельница. Дверь открылась и заглянула молоденькая послушница в подряснике и платке, повязанном на лоб. – Принеси нам чай с сушками. – Послушница молча поклонилась и вышла.

– Ну, так что тебя привело к нам, княгиня?

– Матушка Ксения, мой муж ушёл с походом на Новгород, а я тосковала без него, тосковала и вдруг в одночасье, как будто кто сглазил, полюбила кметя, да так что не побоялась согрешить с ним. Теперь я непраздна, а скоро мой супруг должон вернуться из похода. Я решила у вас пожить, покуда ребёнок родится, чтобы князь не узнал.

– А, када родится, чё думашь делать? Куды ребёнка денешь?

– Матушка! С твоего позволения хочу оставить, покуда, у вас в монастыре.

– Ежли он те, княгиня, не нужон, я ему найду семью, и отдам добрым людям, и ты свово ребёнка больше никада не увидишь.

– Матушка! У нас с князем нет детей вот уже три года, я не могу совсем потерять свово единственного ребёнка.

– Тада, зачем решила его оставить в монастыре? Може князь примет ентого ребёнка и признает своим.

– Нет, – княгиня покачала головой, глядя в пол, – такому никада не бывать! Не признает он ребёнка своим, а кметя забьёт насмерть плетьми. Мне бы у вас пожить, чтобы слухи не дошли до князя. Я потом ребёнка заберу, я придумаю, что сказать супругу. О содержании не беспокойся, матушка, гривны монастырь будет получать исправно.

Если сказать, что матушка-настоятельница была удивлена её решением, значит не сказать ничего, но что возьмёшь с язычников, когда у них до сих пор иногда приносят в жертву богам людей. Она решила хотя бы одну заблудшую душу наставить на пусть истинный. Правда за такой короткий срок может и не получится, то хотя бы заронить в её душу зерно сомнений в отказе креститься и стать доброй христианкой и отринуть все грешные помыслы.

– Хорошо, пойдём, провожу тя в келью, отдохнёшь с дороги, но послушай мово совета, подумай ишшо хорошенько хошь ли ты оставить ребёнка у нас, ежли у вас с князем нет детей. А, може, кметь возьмёт свово ребёнка?

– Матушка, он не женат, служит десятником в княжеской дружине. Я уже думала об ентом, но он не может взять родишку.

Не привыкшая к монастырям, Ярина Любомировна боялась чёрных фигур монахинь, их бледных лиц, на которых лежала печать равнодушия к печалям и радостям мира. Молчаливые женские фигуры в чёрных накидках проходили мимо них, когда настоятельница провожала княгиню в её келью и ни одна из женщин не осмелилась поднять голову и посмотреть на княгиню. В разговоре со своей горничной княгиня называла их навьями[16].

## Глава 3

Время тянулось медленно, княгиня по настоянию Матушки Ксении читала библию, ходила на заутреню и на вечернюю молитву, иногда по темноте вместе с горничной выходила во двор подышать свежим воздухом. Вот уже три недели княгиня томилась в монастыре, но однажды ещё задолго до ночи почувствовала себя неважно, низ живота тянуло, спина болела. Она долго ходила по келье, которая была маленькой всего в несколько шагов в длину и в ширину. Когда стало невмоготу, она постучала в стену, за которой жила горничная. Анютка тут же стуком отозвалась и вскоре пришла к княгине.

– Чё случилося, матушка княгиня?

– Анютка! Я, наверное, рожаю! У меня всё болит.

– Я сбегаю за настоятельницей, – Анютка метнулась из кельи.

Вскоре пришла настоятельница со своей помощницей Есеней. Княгиню уложили на кровать, зажгли свечи, Есеня сбегала и принесла горячую воду с кухни. Тайные роды происходили в женском монастыре, никто не знал об этом, и нельзя было, чтобы кто-то услышал плач младенца. Настоятельница Ксения сама принимала роды, ей помогала её послушница Есеня. Вскоре схватки следовали друг за другом, княгине кричать нельзя было, настоятельница взяла белёную холстину, скрутила жгут и дала ей в зубы, она тут же впилась в него зубами и застонала. Анютка стояла рядом с княгиней и держала её за руку. В какой-то момент, известный только настоятельнице, она приказала Есене давить на живот сверху вниз и вдруг княгиня почувствовала, что боль исчезла, а в руках у настоятельницы маленький мокрый комочек пошевелился и закричал.

– Девочка! Княгиня, взгляни, кака красавица! – воскликнула настоятельница.

Однако княгиня отвернулась и закрыла глаза.

– Не показывай её мне, матушка Ксения! Будь добра унеси, мне лучше её не видеть и не слышать! Сделай что-нибудь, чтобы она не кричала!

– Може, ты её приложишь к груди, поест и замолчит.

– Нет! Дажеть не уговаривай! Не могу.

– О, Хосподи, а енто чё у неё на спине? – Настоятельница перевернула ребёнка на животик и стала рассматривать у неё на правой лопатке руну защиты и отворота злых сил.

– Чё там у неё, Матушка? Чё-то страшное?

– Руна защиты у неё, княгинюшка. В твоём роду были маги?

– Нет…, може у Ждана кто был с ентим даром.

– Може и у твово Ждана. Ентот дар обычно передаётся по женской линии. Видать, в его роду была кудесница. Ну да те енто должно быть всё равно, раз ты отказалась от родишки.

Настоятельница с помощницей искупали, завернули в пелёнки младенца и унесли в матушкины покои. Сделав из тонкой холстины соску из размоченного в молоке хлеба дали младенцу. Девочка не сразу поняла, но вдруг открыла ротик, схватила соску и зачмокала, блаженно прикрыв глазки. Ксения с Есеней переглянулись и улыбнулись.

– Голодная. – Матушка с умилением посмотрела на родишку.

Княгиня, оставшись одна, крепко сомкнула веки, из-под которых просочились и пролились две крупные слезы. Вид у неё был усталый, лицо осунулось после тяжёлых родов, девочка родилась крупная. Во время родов княгиня не издала ни звука, сдерживаясь от крика, чтобы не потревожить покой женской обители, укрывшейся в лесу далеко от Плескова.

«Ну, вот и всё, – думала княгиня, – ежели боги будут ко мне милостивы, то никто не узнат о младенце, токо и я останусь без дитяти свово единственного», – сердце её сжалось от горя, слёзы наполнили глаза и пролились двумя ручьями по щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладошки. Девочка была результатом большой любви и страсти, вспомнив Ждана, на губах княгини невольно появилась нежная улыбка, но потом вдруг она нахмурилась, ей было обидно, что Ждан всю ответственность сложил на неё и сразу не раздумывая отказался от ребёнка. Она закрыла глаза и постаралась уснуть, потому что должна была присутствовать на заутрене и выстоять службу, чтобы не пошло ненужных разговоров. Когда услышала звуки колокола, призывающего на заутреню, к княгине в келью зашла настоятельница. Княгиня уже встала и собиралась на молитву. Настоятельница помогла ей надеть свежую рубаху, монашеское платье, заколола её волосы, накинула на неё плащ, на голову капюшон, посмотрев на княгиню, покачала головой и шепнула:

– Хватит ли у тя сил, княгиня, отстоять службу?

– Я постараюсь, Матушка.

– Може, апосля службы хотя бы взглянешь на дочку?

– Нет, Матушка, не могу, мне и так больно думать, что я бросаю свою дочь на чужих людей.

– Я найду твоей дочери приёмных родителей и ты, княгиня, никада ничего о ней не узнашь, дажеть, ежли сильно захочешь, чтобы у тя не было соблазна порушить свою жизнь и жизнь своего незаконнорожденного ребёнка. Я подумала и решила, что князь никада её не примет, она всегда будет бастардом и будет ему напоминать о твоей измене.

– Матушка! Может, ты оставишь её у себя в монастыре, а када она подрастёт, я заберу её к себе. Я хочу знать, как она растёт. Ежли ты отдашь её чужим людям, я никада не узнаю, как ей живётся, не обижают ли её.

– Нет, княгиня! Я сделаю так, чтобы никто и никада не узнал, чей енто ребёнок и чтобы никто её не смог найти. И тебе ненадобно кажный раз бередить свою рану, узнавая, как живётся твоей дочери. Время пройдёт, и ты забудешь о ней, боль утихнет и твоя жисть пойдёт по-прежнему. Единственное, чем я могу тя успокоить, как я уже говорила, она под защитой богов, у неё на правой лопатке руна защиты.

– Руна защиты…, – прошептала княгиня, – я найду её.

– Енто вряд ли. Боги всё видят, ежли родителям ребёнок не нужон, они берут его под свою защиту. Всё! Пойдём, милая, нам пора.

Княгиня подошла к столику, налила полный стакан воды, жадно выпила, вытерла губы тыльной стороной руки и пошла следом за настоятельницей в церковь.

«Ежли вызнают, что я родила, тут уж ни наказания, ни позора не избежать, – думала княгиня по пути в церковь, – князь об ентом позаботится, будь он трижды проклят!» – и столько было ненависти в её глазах, что настоятельница, взглянув на неё, перекрестилась и прибавила шагу.

Княгиня зашла в церковь и встала позади всех, решив, если ей станет плохо, чтобы никого не потревожить и потихоньку уйти с молитвы. Ей стоило больших усилий выстоять эту службу. «Нашто мне ента их служба, ежли у меня свои боги?» – думала княгиня во время службы. Иногда ей казалось, что сейчас она упадёт, в глазах темнело, ноги дрожали, но с помощью горничной Анютки достояла до конца, служба закончилась и княгиня покинула церковь. Еле добравшись до своей кельи, она рухнула на жёсткую постель и тут же провалилась в темноту. Она провалялась в постели до самого обеда, пропустив завтрак, после обеденной трапезы снова легла в постель. Настоятельница зашла к ней сразу после трапезы, княгиня лежала в полудрёме, услышав шаги, открыла глаза.

– Как ты, княгинюшка? Думала, ты не выстоишь службу, упадёшь.

– Дык чуть и не упала. Ещё немного и не выдержала бы, хорошо Анютка была рядом, поддержала.

– Щас я принесу тебе травяной взвар укрепляющий, выпьешь, легче будет, а потом поспи. Ты уверена, что не хошь поглядеть на дочь?

Ярина Любомировна тяжело вздохнула и заплакала.

– Матушка! Ну не рви ты моё сердце! Я када увижу её, то не смогу оставить и тада нам обеим не жить!

– Ну, как знашь! – настоятельница вздохнула, развернулась и вышла. Через несколько минут она вернулась, принесла кружку с травяным взваром.

– На, выпей, полегчает, – подала кружку княгине и ушла.

Вечером, когда княгиня уснула, настоятельница, наказав своей послушнице Есене одеться потеплее, отрядила её в дальнюю дорогу и строго сказала:

– Пристанешь к купеческому обозу, доберёшься с ним до Новогорода, а оттель, ежли повезёт, с ентим же обозом побежишь в Ладогу. А, ежли с ентим обозом не получится, то пристанешь к другому обозу или попросишься к купцам на лодью, и по Волхову добежишь до Ладоги, а там, на окраине поселения выберешь крепкое хозяйство, оставишь родишку на крыльце и последишь, чтобы девочку забрали в дом. Када сполнишь свой урок, возвертайся в монастырь, но ежли ты хоть кому-то обмолвишься, чей ентот родишка, пеняй на себя, казнь твоя будет страшной! Всё поняла?

– Поняла, матушка! Не сумлевайся, всё сполню, как приказано.

– И чтобы ни одна душа тя не видела в поселении с ребёнком.

– Хорошо, матушка.

– Вот те заплечный мешок с едой и с молоком для девчонки, а вот гривны, но старайся лишний раз их не тратить, токмо на еду и ежли потребуют плату за проезд.

– Как скажешь, матушка.

– Всё! Держи корзинку, да не застуди дитя. Ступай! Храни вас Господь в дороге! Береги родишку!

Молодая женщина стояла у порога в тёплом монашеском плаще, прижимая к груди корзину с младенцем, укутанным в тёплое одеяло, подбитое беличьими шкурками. Ей было страшно одной с ребёнком отправляться в дальний путь, потому что она никогда ещё дальше Плескова никуда не уезжала.

– Ну, и чё ты стоишь тут у порога, переминаисся с ноги на ногу? – зашипела настоятельница на Есеню, – иди, покуда ишшо ночь, надобно выйти незамеченной. Ступай, говорю, не стой! Пойдём, я выпушшу тя за ворота, – грозно приказала настоятельница.

Есеня неуверенно перешагнула через порожек и пошла следом за настоятельницей к воротам, когда они закрылись за ней, она осталась в сплошной ночной темноте одна с ребёнком в корзине. Ей надо было добраться до Плесковского торга, где собирались купеческие обозы, чтобы ехать вместе, так было безопаснее. Они нанимали охрану, на большие обозы тати не всегда решались нападать в пути. За ночь она смогла пройти только до какого-то хутора. Попросилась к хозяевам в избу отдохнуть и чуть-чуть поспать, заплатив полрезаны, за которую её накормили и дали младенцу свежего молока. Рано утром чуть перекусив, накормила ребёнка и пошла дальше. К Торгу пришла вечером на третий день. В пути пришлось проситься к людям на ночлег. Некоторые отказывали, другие давали ночлег и кормили, даже два настилальника дали на пелёнки для девочки. На Торге ей сказали, что обоз ушёл ещё утром, а следующий будет, когда соберутся купцы, может пройти несколько дней. Она напросилась к какой-то старушке, жившей недалеко от Торга пожить, пока соберётся новый обоз. Хозяйка маленькой избушки отвела ей на лавке место, кинув кожушок вместо постели, потребовав за постой полрезаны.[17]

– Куды тя нелёгкая понесла с родишкой по холоду? К родне добираисся?

– К родне, баушка.

– Как же тя, монашку, угораздило родить? Поди, с каким-нито монахом согрешила?

– Баушка! Не спрашивай меня, не могу я те ничего рассказать.

– Ну, не можешь, дык тада и не нать. Садись вот за стол поснедай, да покорми ребёнка. Есть чем его покормить?

– Есть молоко и хлеб, щас покормлю. – Есеня перепеленала девочку, покормила, положила в корзинку и, взяв у старушки ведро, пошла к колодцу принести воды, чтобы постирать пелёнки. Постирала, развешала их возле печки, чтобы к утру высохли. Уставшая и полусонная ела кашу, которую ей дала старушка. Доела, вымыла миску, легла на лавку и тут же провалилась в сон.

Она каждый день ходила на Торг, чтобы не проследить отправление собирающего обоза. Наступил третий день с тех пор, когда Есеня пришла в Плесков. Она встала очень рано, боясь пропустить обоз, быстро собралась, пока кормила и пеленала малышку, старушка поставила на стол горячую кашу, она быстро поела и, поблагодарив старушку, поспешила на Торг. Многие примыкали к обозам, кому надо было отправиться к родственникам или поменять место жительства, таких людей называли притками. Есеня по суете купцов поняла, что обозы скоро отправятся в путь. Она встала около одной телеги нагруженной мешками и не решалась у сурового хозяина напроситься к нему в обоз. Хозяева предпочитали брать в попутчики взрослых и сильных людей, чтобы могли в случае чего помочь, а на неё никто не обращал внимания. Хозяин посматривал на неё время от времени, но она не уходила. Когда обоз был загружен и готов был отправиться, она несмело шагнула к суровому мужчине.

– Дяденька…

– Чё те надобно?

– Мне бы до Ладоги добежать, возьмите, я еду готовить умею.

– Я и сам умею!

– У меня гривны есть, я могу заплатить.

– А там у тебя в корзине кто?

– Родишка.

– Дык ты сама ишшо отроковица.

– Мне уже шестнадцать годов.

– А, где твой муж?

– В Ладоге служит.

– А чё ему не нашлося места у Плесковского князя?

– Я не знаю, он мне ничё не сказал.

– Как тя звать?

– Есеня.

– Ладноть. Садись в телегу. Токо ежли чё, я оставлю тя в первой же веси, чтобы не задерживать обоз.

Есеня благодарно улыбнулась и с тревожно забившимся сердцем поставила корзинку с ребёнком на телегу между мешками, чтобы ему было теплее, и сама пристроилась рядом с ней. Хозяин обоза скомандовал вознице первого воза трогаться и за ним следом тронулись все остальные возы, нагруженные ящиками и мешками, в конце шли обозы с сеном и продуктами. Хозяин молчал и имел вид суровый, но Есеня его не боялась, он иногда, услышав плач ребёнка, смотрел на неё с улыбкой. Она меняла пелёнку быстро, прикрывая ребёнка одеялом, между мешками, чтобы не застудить, потом кормила и опять укладывала в корзину. Молоко и хлеб для родишки держала за пазухой, чтобы было тёплое. В пути хозяин обоза не докучал ей с расспросами, даже звал к костру и давал еды, а проходя мимо хуторов, весей и поселений, отправлял кого-нибудь из рабов за молоком для ребёнка.

Обоз ехал по лесному тракту, вслед за передовым конным охранным отрядом. Телеги прыгали, громко стуча колёсами по разъезженной и замёрзшей дороге. Лошади тяжело похрапывали и с большим усилием тащили нагруженные телеги. В чаще послышался волчий протяжный вой, лошадь шарахнулась в сторону и съехала задним колесом в глубокую яму. Хорошо, что мешки были привязаны, а то могли бы придавить ребёнка вместе с корзинкой.

– Да чтоб тя Перун поразил! – воскликнул хозяин. Приказал остановить обоз, подошли несколько мужчин, вцепились в края телеги и, разом дёрнув, поставили на дорогу.

Шёл третий день пути, солнце клонилось к окоёму, обоз приближался к селищу. Хозяин обоза распорядился остановить обоз на ночлег на лугу, не доезжая до жилищ, и ушёл с десятником охраны в селище. Есеня перепеленала ребёнка, накормила и уложила в корзину, потом пошла к костру, где уже готовили еду, она съела два кусочка подогретого вяленого мяса, которым её угостили, и пошла к телеге. Уселась поудобнее возле корзинки и посмотрела в сторону селища. Там горели костры, за далекой городьбой темнели избы. Она не помнила, чтобы когда-то жила в доме, не знала своей семьи, и ей было интересно, как люди живут в своих домах. Здесь, на лугу, была тёмная непроглядная ночь. Она почувствовала, как будто холод её пронизал насквозь, во всех косточках появилась ломота, Есеня слезла с телеги и пошла к костру, погреться, но, не дойдя до костра буквально несколько шагов, упала в беспамятстве. Очнулась от голосов, открыла глаза, над ней нависал хозяин обоза.

– Ммм, – она застонала, хотела встать, но сил не было.

– Э, да у тя, девка, жар, – услышала она мужской голос.

В голове взорвалось болью, суставы выкручивало, озноб охватил всё тело. Как в тумане она услышала голос хозяина:

– Где ж ты, девка, так простыла? А чё теперь делать с твоим ребёнком?

Он подхватил её на руки и понёс к селищу, следом за ними раб нёс корзинку со спящим ребёнком.

Очнувшись, Есеня не поняла, где находится. Над ней висела балка, у её изголовья чадила лучина слабеньким огоньком. Она лежала на лавке, под ней кроме полавочника ничего не было, спина затекла от жёсткой постели, сверху была прикрыта одеялом, подбитым овечьей шкурой. Корзинка с ребёнком стояла поодаль на укладке. Она медленно встала, надела чуни, которые стояли под лавкой, и подошла к корзинке, родишка спал, она подсунула руку под него и отметила про себя «сухая», развернувшись, нашла свой плащ, надела и пошла к двери, потихоньку открыла, выглянула и, увидев во дворе женщину, вышла, прикрыв за собой дверь.

– Будьте здравы, – поприветствовала женщину.

– О, ты уже поднялась! И тебе поздорову. Как же ты свово мужика напугала!

– Какого мужика? – Есеня посмотрела на женщину с недоумением.

– Ну, того, который тя принёс!

Она вгляделась в бледное лицо монашки и озабоченно промолвила:

– Да ты, похоже, ничё не помнишь?

Есеня кивнула. Она на самом деле мало что могла вспомнить.

– Скоко я у вас тут пролежала?

– Дык, нонче уж три дня.

– А где обоз?

– Обоз, покуда, на лугу, мужик твой молвил, ежли ишшо пару дён не придёшь в себя, оставит тя здесь мне в помощницы, а сам с обозом пойдёт дале, в Ладогу.

– Ребёнок мой спит али вы его чем-то опоили?

– Всё с твоим ребёнком в порядке, мы же тут не звери каки-то опаивать родишку. Молока наелся и спит в тепле и сухости.

– Благодарствую за приют, я, наверное, пойду к обозу.

– Не спеши, твой мужик не велел тя отпущать без него, пойдём, выпьешь травяной взвар, и те станет легче. Те никуда не нать идти, твой мужик молвил сам за тобой придёт, када обоз готов будет продолжать путь. – Они пошли в избу, хозяйка приготовила травяной взвар и подала Есене. – На вот кружку с взваром, пей и иди, ложись, када надоть будет, я разбужу.

Есеня присела на чурбак вместо стула, стоявший у двери, маленькими глоточками выпила горячий взвар. Когда допивала, почувствовала, что у неё глаза закрываются, а душа прямо обмирает, как хочется спать. Она встала, поставила кружку на чурбачок, голова закружилась, её слегка качнуло, она еле дошла до лавки, рухнула и провалилась в темноту.

На следующее утро чуть свет за ней пришёл хозяин обоза, Мал, так его называли обозные.

– Вставай, девка, надоть бежать дале, меня в Ладоге ждут, а ежли хошь, оставайся здесь, помогать по хозяйству бушь.

– Нет, я не могу, мне в Ладогу надоть.

– Ну, надоть, тады сбирайся, бери свою драгоценну корзинку и айда к обозу.

Есеня встала, была небольшая слабость, но по большому счёту она была здорова. Ей нельзя было отставать от обоза, она должна выполнить урок, наложенный на неё Матушкой-настоятельницей и вернуться назад в монастырь. Она быстро выпила молоко и съела кусочек ржаного хлеба, оставленный на столе ей на завтрак, подхватила корзинку и пошла следом за мужчиной.

Телеги, кряхтя и поскрипывая на ухабах, мерно катились по дороге, возницы что-то тихонько напевали себе под нос, перекрикиваясь, время от времени. Хозяин обоза ехал на длинноногом жеребце у самой последней телеги, возле Есени. Ему жалко было молоденькую монашку, она чем-то напоминала ему дочь, такая же тихая была, жаль только, что не уберёг от ворога, увезли её с собой варяги, пока он был на ловах. Обозники торопились в Ладогу, там должен прийти караван торговых судов из Варяжского моря.

***

Ладога встретила Есеню непривычным размахом. Ей не доводилось жить в больших поселениях. Есеню охватила какая-то непонятная тревога. Огромные стены городища надвинулись на неё неожиданно, словно вдруг выросли из земли. Высоченные, тесно пригнанные бревна, смотрели в небо заострёнными концами, узкие бойницы сторожевых башен глядели на путницу тёмными провалами, в которых мелькали силуэты дозорных. Городьбу окружал ров, за рвом поднималась насыпь, земляного вала. Вдоль рва тянулась широкая проезжая дорога и сворачивала к огромным воротам из толстых плах.

Обоз остановился на Подоле. Есеня спрыгнула с телеги, взяла корзинку, и низко поклонившись хозяину обоза, промолвила:

– Будь здрав, дяденька! Пущай Велес хранит тя долгие лета за твою доброту!

– Благодарствую на добром слове. Удачи тебе, девка, береги ребёнка.

Есеня ещё раз поклонилась и быстро затерялась в толпе. Она дошла до Семёновского конца и пошла тропинкой, которая вилась вдоль речки сквозь высокую траву до самой крайней избы. Есеня остановилась, пробежалась глазами по избам, остановила свой взгляд на крайней избе, осмотрев её внимательнее, решила, что эта крепкая изба, чистый двор огороженный тыном с конюшней и большой поленницей дров, во дворе стайка кур, и решила, что в этом доме достаток, и он как раз подходит для ребёнка. Она посидела в высокой траве, подождала, никто из избы не выходил, пригнувшись, пробежала через поле, забежала во двор, поставила на крыльцо корзинку и снова метнулась назад, в траву. Всё было сделано так, как велела Матушка-настоятельница, единственный промах сделала Есеня, оставила ребёнка, не убедившись, что в этом доме есть женщина. Дождалась, когда приехал домой хозяин, разгрузил хворост, оттащил волокушу за сарай, отвёл жеребца в конюшню и пошёл в дом. Около крыльца мужчина остановился перед корзинкой, наклонился и заглянул в неё, потом встал и осмотрелся вокруг, снова наклонился над корзинкой, взял ребёнка на руки, ещё раз осмотрелся по сторонам и вошёл в дом, прихватив с собой корзинку. Есеня с облегчением вздохнула, развернулась и пошла на Подол, искать обоз хотя бы пока до Новгорода. Ей даже в голову не пришло, что своим возвращением в монастырь она подписывает себе смертный приговор, ведь она единственная знает, где дочь княгини.

***

Перед обеденной трапезой к княгине в келью заглянула старушка с морщинистым лицом, как печёное яблоко и промолвила:

– Княгиня! Тама прибежал гонец. Выйдешь али его сюды проводить?

– Благодарствую. Сама выйду. – Княгиня встала с лежанки, оправила одежду и пошла следом за старушкой. Открыв окошечко в воротах, старушка отошла, уступая место княгине. Ярина выглянула в окно.

– Ты чтоль от десятника Ждана прибежал? – спросила она у кметя, стоявшего возле высокого жеребца.

– Да, десятник послал узнать када за тобой, княгиня, высылать кметей.

– Пущай уже приезжат, пора возвертаться домой. Князь ишшо не возвернулся с похода?

– Гонец прибегал, возвертается князь, седмицы через две будет дома.

– Пущай десятник не медлит и приезжат с кметями за мной. – Княгиня захлопнула окошечко и пошла к себе в келью, готовиться к отъезду.

Для княгини потянулись тоскливые дни ожидания, когда приедет за ней Ждан. Ей надо было вернуться в Плесков до возвращения князя из похода. Она ходила в церковь на заутреню и на вечернюю молитву, ходила в трапезную вместе с монахинями, а остальное время проводила в своей келье, читая житие святых, много спала, набираясь сил. Набухшие от молока груди опали, молоко исчезло, и теперь никто бы не догадался, что она недавно родила ребёнка. Иногда она долго сидела у окна и смотрела на высокие стены, которыми был обнесён монастырь, из-за них ничего не было видно, а двор всегда был пустой, редко какая монашка пробежит по делам.

Она постоянно думала о дочери, на которую не решилась даже взглянуть. Настоятельница ей сообщила, что девочку увезли из монастыря. «Где щас моя девочка, – думала княгиня, – будь проклят ентот кметь! Ах, скоре бы возвернуться домой, там я бы отвлеклась и хотя бы иногда не чувствовала енту боль. Надобно было хоть взглянуть на неё, оставить ей на память каку-нито вещицу, може када-нибудь она помогла бы мне найти дочь». Но поздно было об этом думать, единственная примета была ‒ руна на спине девочки.

***

Есеня вернулась в монастырь ночью, когда все спали и только в окне настоятельницы виднелся слабый огонёк лучины. Она робко постучала в дверь её кельи, дверь тут же открылась и Матушка осмотрела строгим взглядом всю в грязи и пропотевшую послушницу. Есеня низко склонилась перед настоятельницей, облобызав её руку.

– Входи! – кратко приказала настоятельница.

Есеня вошла в келью, настоятельница плотно прикрыла за ней дверь.

– Рассказывай!

– Матушка! Я исполнила твой урок. Отвезла и проследила, чтобы её забрали.

Взгляд у настоятельницы потеплел.

– Иди, вымойся, переоденься в чистое, приведи себя в порядок, а я покуда приготовлю тебе чай. Небось, устала с дороги?

– Устала, Матушка, дорога трудная была, да в пути я приболела, благодаря добрым людям быстро поднялась на ноги.

– Добро! Иди к себе, я скоро приду.

Есеня еле нашла в себе сил дойти до своей кельи, скинула с себя грязную дорожную одежду, ополоснулась под рукомойником, и только надела чистую рубаху, открылась дверь и настоятельница принесла ей тарелку с кашей и кружку с фруктовым взваром. Есеня схватила кружку и стала жадно пить, но через несколько глотков изумлённо посмотрела на настоятельницу и рухнула на пол, как подкошенная.

– Прости, девочка, – посмотрев на Есеню, произнесла Матушка, – енто вынужденная мера, пришлось взять грех на душу. Никто не должон знать, где родишка. Она вышла из кельи и через несколько минут вернулась с двумя монашками. Увидев Есеню, лежащую на полу, монашки удивились, но виду не подали, накрыли её холстиной.

– Подготовьте к отпеванию. Болесть её глодала, отмучилась сердечная.

Монашки слушали настоятельницу, опустив головы и глядя в пол. Они знали, что Есеня всегда была здорова и никогда не унывала, а то, что с ней случилось это явно по воле настоятельницы. Только один вопрос у обеих крутился в голове: «За что? Что такого могла сделать Есеня, чтобы понести такое наказание?» Но делать нечего, тайком утерев слёзы, занялись подготовкой к отпеванию.

Прошла ещё одна скучная неделя и вот наконец-то настоятельница вошла к княгине в келью и объявила, что за ней приехали и ждут у ворот. Княгиня быстро собрала свои вещи и в сопровождении горничной и настоятельницы пошла на выход. У ворот она остановилась.

– Благодарствую, Матушка Ксения, за приют и за помощь. Може, ты знашь, где моя дочь теперь?

– Не знаю и ты, княгинюшка, никада не узнашь, да тебе и не надобно, коли решила избавиться от дитя.

– Я жалею, что дажеть не взглянула на неё.

– Поздно жалеть, я те предлагала посмотреть на свою красавицу. Теперь те с ентим грехом жить.

– Прощевай, Матушка!

– Прощевай, княгиня! Попутник те в помощь!

Только за княгиней закрылись ворота монастыря, к ней подошёл Ждан.

– Будь здрава, княгиня!

Она сверкнула на него недобрым взглядом, ничего не ответив села в возок, горничная Анютка следом за ней забралась и укрыла княгиню и себя полостью от ветра.

– Ты мне дажеть не скажешь, кто родился, – спросил подошедший десятник.

– Дочь.

– Она здесь, в монастыре осталась?

– Нет! Матушка настоятельница её куды-то отправила, теперь она незнамо где, захошь ‒ не сыщешь.

Холод внезапно подкатил к сердцу Ждана. Оно заныло, а в глазах на мгновение темно стало. Он прикрыл глаза, но тут же открыл, и грустно посмотрев на княгиню, тихо прошептал:

– Ндааа, делааа, – стащил с себя шапку, почесал в затылке и, нахлобучив её снова на голову, подошёл к своему жеребцу и лихо взлетел в седло. Возница тронул вожжами лошадь и возок потихоньку скрипнув, сдвинулся с места и отправился в обратный путь.

## Глава 4

Угрюм, как и договаривался с Марфой, ждал её на лугу вечером, когда там собралась молодёжь на гулянье. Он сидел в сторонке под ветлой. Она пришла и стала оглядываться, искать Угрюма, он встал и пошёл ей навстречу. Марфа, увидев Угрюма, направилась к нему.

– Пойдём, посидим вон там, в сторонке, – пригласил он Марфу, махнув рукой в сторону ветлы, где он только что сидел.

Она пошла следом за ним, они подошли к ветле и сели. Угрюм долго молчал, не зная, как начать разговор, а Марфа его не торопила, сидела и ждала. Ему было приятно видеть у неё невестино обручье – знак воли и никому ещё не отданной любви. Она думала, что он хочет попросить её девичий браслет и готова была уже его подарить Угрюму. По их обычаю, если девушка парню дарит свой браслет, они считаются обручёнными, своим подарком девушка даёт согласие выйти замуж за парня, и он может засылать сватов. Но она была поражена, когда он заговорил совсем о другом и, даже, ей вдруг стало обидно, но она не показала виду и выслушала его.

– Знашь, Марфа, я хотел попросить у тя браслет, ты мне давно люба, но мне подкинули родишку и теперь ты, наверное, не согласишься выйти за меня, да и твои матушка с батюшкой будут против.

– Как енто подкинули? Кто?

– Енто я не знаю. Покуда никто не объявился и не потребовал девочку назад.

– И чё теперь?

– Ежли ты не подаришь мне браслет, то хотя бы помоги мне.

– Чем я могу те помочь?

– Посидеть с ней, покуда я хожу на ловы или езжу по дрова в лес. Я не могу её оставлять одну надолго, её кормить надобно, пеленать.

– А, как ты думашь, чё люди скажут, када я у тя буду всё время пропадать? Кто меня тада замуж позовёт?

– Я зову, ежли ты не против, выйти за меня. Токо сватов пришлю позже, у меня покуда в голове каша, не знаю как мне дальше жить.

– Дык ты женись, вдвоём легче разобраться, как дальше жить.

– А, ты, Марфа, пошла бы за меня?

– Пошла бы, Первак, ты муж самостоятельный, работящий.

После их встречи и разговора на реке, Марфа перестала его звать Угрюмом. Он ей нравился, и ей казалось, что это обидное прозвище ему не подходит, в отличие от других звала его именем, данным во время имянаречения Перваком.

– Тада подари мне браслет!

– Подарить-то можно, токо скажи мне честно, как на духу, ты случаем не нагулял ребёнка? Може кака девка, брошенная тобой, преподнесла те подарочек?

– Ты, Марфа, токо глупости не говори! Ты хоть раз меня с кем-нить из девок видела?

– Не видела, дык, може ты в другу весь[18] ездил и там каку-то дурёху приголубил.

– Никуды я не езжу, окромя леса на ловы, за дровами, ягодами да грибами. У меня полный погреб запасов, када бы я ентим занимался, ежли бы ездил по другим весям. Ты, Марфа, выбрось из головы дурны мысли, ежли согласна выйти за меня.

– Мне надобно подумать, а покуда пойдём, покажешь мне ребёнка.

– Токо ты долго не думай, неколи мне долго ждать. Мне избу к зиме надобно готовить, дрова запасать, репу полоть. Ежли откажешься, придётся мне её с собой повсюду таскать.

– Я недолго, мне надобно с маманей посоветоваться, как она скажет, так и будет.

– Посоветуйся. А щас пойдём, покажу Неждану.

– Ты её Нежданой назвал?

– Дык Неждана и есть. Рази ж, я думал, что однова приду домой, а на крыльце меня такой подарочек поджидат.

– А, може, тебе надобно было её жрице отдать. Она женщина, ей было бы легче справиться с ребёнком.

– Да с чего легче-то? У неё своих детей нет, она тожеть не знат чё с ними делать, да и молока в грудях нет как и у меня, – хохотнул Угрюм.

Они зашли в избу, Марфа подошла к лавке, где в плетёной кроватке-переноске лежала девочка, наклонилась над ней, девочка не спала, внимательно посмотрела на неё своими большими чёрными глазами и вдруг вытащила одну руку из пелёнок, протянула её и, схватив Марфу за косу, пролепетала: «Тятя». Марфа обернулась и с удивлением посмотрела на Угрюма. Он подошёл, наклонился к девочке и, улыбнувшись, прошептал: «Не тятя, а мама».

Девочка с него перевела взгляд на Марфу и, потянув за косу, снова сказала: «Тятя».

Марфа захохотал и забрала из её руки косу.

– Кака красавица! – воскликнула она.

– Да, красавица, токмо она меня пошто-то зовёт мамой.

– Потом разберёмся, кто мама, а кто тятя. Первак, я согласная выйти за тя, возьми мой браслет, – она сняла с руки браслет и отдала ему. Угрюм, радостно улыбнувшись, надел браслет на руку, приблизился к Марфе и осторожно обнял её за талию, боясь получить кулаком за смелость. Но Марфа вдруг покраснела.

– Присылай сватов, девочке нужон уход, а те неколи ею заниматься, – решительно сказала Марфа.

Вернувшись домой, Марфа тут же с порога сообщила:

– Мамань! Я замуж выхожу!

Пелагея, услышав такую новость, бросила раскатывать тесто и выскочила из кухни в горницу.

– Енто за кого ты собралася замуж? Поди-ка и браслет уже подарила?

– Подарила. За Первака выхожу.

– За Угрюма штоль? Дык какá он те пара? Без роду, без племени!

– Енто дажеть лучше, свекровь не будет мозги полоскать.

Агафья Семёновна посмотрела недобрым взглядом на Марфу, как бойцовый пёс при виде чужака.

– Вот отец возвернётся с поездки, кнута отведашь за своевольство. – Вдруг выглянув в окно, Агафья Семёновна всплеснув руками ахнула. – А вот и отец возвернулся, а я ишшо пирог не достряпала, и она резко развернувшись, побежала на кухню. Из кухни мать продолжала ворчливо высказывать Марфе своё недовольство за её выбор.

– Нет бы, сначала родителев уважить, посоветоваться, дык нет, сразу браслетами разбрасываться надоть.

Тут купец, Демьян Куденевич, зашёл в избу и услышал последнюю фразу супруги про браслеты.

– Кто енто разбрасыватся браслетами? – загрохотал он своим низким голосом от порога.

– Дык, Демьян, глянь на свою дочь, чё удумала! За Угрюма, замуж собралась!

Демьян, не моргая уставился своими большими чёрными глазищами на Марфу.

– Енто, правда?

– Тятя! А чё такого? Он самостоятельный муж, не то, что те, которы скачут вечерами на лугу.

– Ну, так-то да.

– Вот и я говорю Марфе, что он ей не пара, сам един, без роду, без племени, – влезла Агафья в разговор.

– Ты, мать, помолчи покуда, лучше собери на стол поснедать.

– Ежли сами не разрешите за Первака выйтить замуж, тада убёгом выйду. Я ему уже браслет свой подарила. – Сказала Марфа, а сама подумала: «Енто они ишшо не знают про подброшенную ему родишку».

На следующий день Пелагея с мужем Василько пришли, по просьбе Угрюма, сватать Марфу. Демьян Куденевич не стал кочевряжиться и согласился выдать дочь за Угрюма. Агафья Семёновна, немного порыдав и похлюпав носом, смирилась с решением мужа, но осталась недовольна выбором дочери.

***

Прошло три года с тех пор, как подкинули Угрюму девочку. Первое время он с опаской ждал какой-нибудь напасти на их деревню, но время шло, а ничего не происходило, и он успокоился, а когда женился, жрица перестала даже думать, чтобы забрать у него девочку. Марфа оказалась хорошей матерью. Девочка росла не по дням, а по часам. Однажды после ужина, уложив Неждану спать, они вышли на крыльцо, сели на ступеньку и Марфа, прижавшись к крепкому плечу мужа, сказала:

– Первушенька! Надобно уже пригласить жрицу на имянаречение. Не может дочь жить безымянной, ей уже три годика, пора дать ей имя.

– Ну, хорошо, надоть, так надоть. Завтрева схожу к Армине, приглашу её, пущай придёт и дасть нашей дочери имя.

Утром Угрюм, как и было задумано, пошёл к жрице. Она его встретила на капище, не пришлось ждать её, как в прошлый раз.

– Угрюм! Опять пришёл? Ишшо одного родишку подкинули?

– Слава богам, нет. Будь здрава, Армина!

– И тебе поздорову! Чё нонче случилося?

Мы хотим провести обряд имянаречения для дочери. Вот пришёл просить тя дать нашей дочери имя. Ей уже три годика, пора уж.

– Добро! Готовьтесь, завтрева к вечеру приду.

– Благодарствую, Армина! – Угрюм поклонился жрице и отправился домой, думая не забыть бы, предупредить Марфу, чтобы завтра приготовила праздничный ужин.

На следующее утро Угрюм проснулся затемно и собрался пойти на рыбалку, чтобы к праздничному столу в честь имянаречения дочери наловить рыбы и закоптить. Он в темноте по знакомой тропинке через своё брюквенное поле дошёл до берега, отцепил свою лодейку, забрался в неё, положил на дно мешок, острогу и подготовленный факел, взял вёсла и стал выгребать на середину реки. Там он положил вёсла на дно лодейки, зажёг факел, приладил его в кольцо на борту и взял в руки острогу. В освещённом кругу замелькали рыбины, он прицелился и стал ждать, когда подвернётся крупная, она не заставила себя долго ждать, подплыла к освещённому пятну, Угрюм резко ударил острогой, пронзённый осётр громко заплескался, он вытащил рыбу, и затолкал в мешок. Поймав несколько больших рыбин, Первак затушил факел, взял вёсла и стал подгребать к берегу. Закрепив лодейку на берегу, взвалил на плечи мешок и пошёл домой. Прошёл через брюквенное поле и подошёл ко двору. Марфа стояла у плетня и разбрасывала курам корм. Услышав шаги, обернулась и увидела мужа с тяжёлым мешком на плече, быстро опрокинула вверх дном миску и пошла ему навстречу.

– С богатым уловом, кормилец! – улыбнулась она.

– Да, Марфуша, улов нонче знатный, – он широко улыбнулся, – щас я две рыбины подвешаю коптиться, а остатние в погреб на снег надобно положить.

– А, пошто две коптить собираисся?

– Дык, люба моя, Армине надобно плату за обряд дать.

– Ох ты, матушка Макошь, безголовая я кака-то! Ведь и правда, токо пущай она како-нить красивое имя нашей дочке дасть.

– Ну, какó дасть, такó и будет! Знамо, что нас никто не спросит.

В избе было по-особенному празднично и вкусно пахло свежеиспечённым хлебом. К вечеру Марфа затопила печь, приготовила лохань с тёплой водой, чистую большую холстину и накрыла праздничный стол. Армина не заставила себя долго ждать, как и договаривались, пришла на вечерней зорьке провести обряд. Угрюм с Марфой и Неждана были в праздничных одеждах. Армина вошла в избу, поклонилась в ответ на поклоны хозяев.

– Чурам поклон, хозяевам мир и достаток! – поприветствовала хозяев жрица.

На ней были ритуальные серебряные браслеты-наручи, на поясе висели всякие обереги на все случаи жизни. Она, не теряя времени, подошла к печке, выкатила на железную лопатку уголёк, бросила его в лохань, наклонилась и стала шептать, разводя руками в разные стороны над лоханью. Закончив читать заговор, подозвала к себе Неждану, но девочка прижалась к матери и не захотела подходить к жрице.

– Доченька! Тебе надобно ентот обряд пройтить, все дети его проходят, у тя появится своё тайное имя, о котором никто знать не должон. Подойди к Армине, – сказала Марфа и сняла с неё праздничное платье.

– Давай я те помогу сесть в лохань, – Угрюм подхватил дочь на руки, и посадил в тёплую воду.

Армина ахнула, увидев у девочки на правой лопатке руну.

– Угрюм! Енто у неё откель?

– Не знаю. Так было.

– Непростая у вас девочка! С защитной руной, – она зачерпнула в ладошки воды, полила ей на голову и зашептала что-то над ней, время от времени поливая на голову воду. Потом воскликнула:

– Нарекаю ваше чадо Дарой!

Марфа подошла к дочери, Угрюм вытащил её из воды, завернули в настилальник, Марфа рушником вытерла её волосы и надела платье. Стол был уже накрыт, и она пригласила всех к столу. Наполнила кружки хмельным мёдом, выпили и начали трапезничать. На столе было много мяса, копчёная рыба, солёные грибы, сало, брусника, пироги рыбные и с грибами. Марфа постаралась на славу, но Армина сидела за столом молча и о чём-то думала. Долго задерживаться не стала, уходя, получила в подарок огромного копчёного осетра в корзине, укрытого белёной холстиной. Жрица осталась довольна и угощением и подношением, но всё время хмурилась. Она думала о девочке с её руной и решила не выпускать её из виду, наблюдать пока она растёт. Что-то ей подсказывало, что эта девочка ещё покажет себя.

Теперь у Нежданы было настоящее имя Дара, тайное, никому не известное, чтобы не сглазили.

***

На следующий день Марфа взяла Неждану с собой на брюквенное поле. Девочка сидела на одеяле и играла игрушками, вырезанными Угрюмом из деревяшек, а Марфа дёргала траву, освобождая от неё подрастающие клубни брюквы. Подошло обеденное время, Марфа, еле разогнувшись, подержалась за спину, потом ополоснув руки, выложила на тряпицу снедь, обедали прямо на поле, чтобы не терять времени на ходьбу домой и обратно. «Енто ж скоко сил уходит, чтобы прополоть её один раз, а скоко раз приходится на ентом поле ползать за лето!» – посетовала Марфа.

Неждана внимательно слушала её, потом кивнув, выбросила вперёд руку с растопыренными пальцами, сжала в кулачок, дёрнула руку вверх и откинула в сторону. Посмотрела на Марфу и широко улыбнулась. Марфа глянула на поле и ахнула. Ровные ряды брюквы стояли как лес на совершенно чистом от травы поле. Она крепко закрыла глаза, потом открыла и ещё раз осмотрела поле: «Нет! Не показалось!» – подумала она.

– Доченька! Чё ты сделала?

– Прополола.

– Как ты енто сделала?

– Взяла и выдернула.

– Ох, ты ж Матушка Макошь! Енто чё ж тако деется? А чё ты ишшо умешь делать? – тихо спросила Марфа, наклонившись к дочери. Неждана посмотрела на неё и пожала плечиком.

– Ладноть, девонька, айда домой, наверное, тятенька уже возвернулся, его кормить надоть, а мы с тобой засиделись здесь.

Они встали, Марфа собрала оставшуюся снедь в корзинку и, взяв Неждану за руку, потихоньку пошла по тропинке к дому, до сих пор пребывая в шоке.

Дома Неждана забралась на лавку и стала перебирать своих кукол, сделанных из холстин, а Марфа затопила печь и принялась готовить ужин. Когда варево закипело, она помешала в горшке деревянной ложкой с длинной ручкой и, разогнав пузыри, зачерпнула немного похлебки, прищурившись, боясь обжечься, осторожно попробовала.

– Ммм, как вкусно у нас с тобой получилось! – воскликнула Марфа и запела детскую потешку, улыбнувшись дочери. Неждана с интересом наблюдала за матерью. Марфа снова улыбнулась и запела: «Рыбки мои, мелки косточки! Вы посадски ребята, подросточки, ни ногатой вас не взять, ни резанами…» и продолжая напевать, положила ложку, пошла к дочери, подхватила её на руки и закружила по избе. Девочка весело хохотала. Поцеловав дочь в пухлую щёчку, Марфа посадила дочку обратно на лавку, сунула ей пару кукол и отошла к очагу.

– Скоро должон прийти наш тятенька, надобно поторопиться с ужином, – сказала дочери, оглянулась и ахнула. Кукла в руках Нежданы полыхала огнём, а та смеялась, глядя на происходящее. Марфа подскочила, выдернула из рук дочери горящую куклу и сунула её в жбан с водой, стоящий на полке возле двери. – Вот ведь Сварожья дочь! Так ведь недолго и пожар устроить! – сердито воскликнула Марфа, – чё же ты вытворяшь?! А ежли кто увидит? – и, склонившись тихо спросила, – не обожглась?

Она внимательно осмотрела дочь, но Неждана улыбалась, глядя на мать, и не понимала, почему та испугалась, ведь это же так весело. Она раскрыла кулачок, Марфа увидела на ладошке у дочери огненный шарик и ахнула.

– Доченька! Чё енто у тя? Откель?

Неждана сжала кулачок и шарик исчез. Марфа раскрыла кулачок дочери и внимательно осмотрела ладошку, но никакого ожога там не было. Покачав головой, она вернулась к печке, чтобы вытащить горшок с варевом. Отставив его в сторону, оглянулась на дочь и обеспокоенно сказала:

– Где же наш тятенька? Чёй-то задерживатся нонче.

– Он оленя завалил, думат как его домой приташшить.

– А ты откель знашь?

– Просто знаю.

– Ну, стало быть, ничё ты не знашь. Придёт, спросим, чё так долго задержался.

– Он скоро придёт, ему волокуша нужна, чтобы приволочь домой оленя, а вон и тятенька идёт, слышь торопится!

– Ох, ты ж мать моя Макошь! И откель в тебе всё енто? – Марфа выскочила на крыльцо и увидела супруга, спешащего ко двору.

– Первуша! Чё случилося, пошто так задержался? У нас уже ужин стынет.

– Неколи мне щас снедать, у меня олень в лесу остался, надобно волокушу взять, приташшить его.

Марфа удивлённо посмотрела на него, а потом обернулась и посмотрела на избу, где осталась дочь, но говорить пока ничего не стала. Угрюм вывел жеребца из конюшни, запряг его в волокушу и поехал в лес. Вернулся домой, когда солнце уже спряталось за окоём, завёз оленя за дом, сгрузил с волокуши, поставил её за сарай, отвёл жеребца в конюшню, и пошёл снимать шкуру с оленя. Марфа с Нежданой вышли ему помогать.

– Тятенька! Ты чё собираисся делать?

– Да вот, доча, надобно шкуру с оленя снять, почистить, да мясо на куски разрезать и положить в погреб под снег, чтобы не спортилось. – Он сделал надрезы, взял камень и стал точить нож. Неждана провела раскрытой ладошкой над оленем, и не успел Угрюм глазом моргнуть, а оленья шкура уже снятая лежала рядом с оленьей тушей, разрезанной на большие куски. Угрюм, бросив точить нож, хлопал глазами и переводил взгляд с жены на дочь.

– Девки! Мне енто кажется от переутомления, или то, чё я вижу, правда?

– Первушенька! Чё вишь ‒ всё, правда. Неждана мне нонче так же брюквенно поле прополола, а дома куклу подожгла, а потом огненный шарик сотворила в кулачке и показала мне его на ладошке, я думала, помру со страху.

Угрюм повернулся к дочери.

– Доченька! Как ты енто делашь?

Неждана опустила голову, боясь, что её за это будут ругать.

– Тятенька, я не знаю, оно само делатся. Я токо подумаю, а оно делатся.

– А ты чё испужалась? Думашь, я буду тя ругать? Не буду, не бойся. Токо вдругорядь, када задумашь чё-нить вот так помочь, спроси у мамки можно ли, а то можешь вдруг пожар дома устроить, и тада нам жить будет негде. Да и не нать, чтобы кто-то чужой увидел твои проделки и узнал о твоём Даре. А ты, Марфа, присматривай, а то беды не оберёмся.

***

Утром Неждану разбудил аромат свежеиспечённого хлеба, который своим запахом заполнил всю избу. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к шорохам и звукам. Девочка каким-то образом всегда знала, что находилась в избе одна. Обычно, когда мать была на кухне, и как бы тихо там не было, Неждана знала, что она там. Ей было уже шесть лет, но она ещё не понимала, что не такая как все. Ей никто не говорил о её Даре, для неё всё, что она делала, было в порядке вещей. Она хотела ещё немного поваляться в постели, но вдруг услышала как открылась дверь и почувствовала, что вошла жрица Армина. Она встала, вышла из своей клети и сразу увидела на лице матери страх. Посмотрев на жрицу, Неждана почувствовала Зло, которое как облаком окружало её. Неждана села на лавку и, взяв деревянные игрушки, которые ей выстрогал Угрюм, прислушивалась, о чём говорят женщины.

– Вот вишь, Марфа, шесть годов живёшь с Угрюмом, а своих детей не прижили! А я предупреждала тя, покуда не отдашь мне девчонку не видать те своих детей.

– Армина! Дажеть не начинай! У нас есть дочь. А те пора бы уже успокоиться, ведь ей шесть годов, она знат своих мамку с тятей.

Неждана взглянула на жрицу и почувствовала, что ей стало трудно дышать, и эта удушливая волна шла от этой тётки. Она вытянула в её сторону руку открытой ладошкой вперёд и повернула её на пол‒оборота вправо, и тётку снесло со стула на пол. Армина удивлённо посмотрела на Неждану, села там же на полу рядом с упавшим стулом и сурово спросила:

# Примечания

1

Безсоромный – бесстыжий

2

Окоём – горизонт

3

Укладка – сундук для хранения вещей

4

Алатырь-камень – священный алтарь мира и центр Вселенной

5

Крада – жертвенный алтарь, горящий требный жертвенник, костер. На нем сжигали мертвых и приношения умершему.

6

Очелье – (слав.) славянская повязка для волос, передняя часть которой приходилась на лоб.

7

Волосник – (слав.) Волосником на Руси называли шапочку, сплетенную из золотых нитей, с шелковым очельем.

8

Кудес – бубен

9

Настилальник – простыня

10

Убрус – полотенце

11

Имянаречение – В средневековье имянаречение часто было связано с традицией давать имя в честь святого или родственника. У славян имена могли отражать обстоятельства рождения (например, Третьяк, если ребенок был третьим в семье), погодные условия (Зима, Ярец) или быть оберегами как «Некрас», «Злоба», «Крив».

12

Древний Плесков – теперь Псков

13

Безсоромна – бесстыжая

14

Гашник – верёвка на поясе штанов (портков)

15

– Корзно – плащ

16

Навьи – навьи – славянские мифические существа, насылавшие смерть. Враждебные духи.

17

Резáна – денежная единица Киевской Руси и соседних народов. Резаной называли половину арабского дирхема, то есть 1 резана была равна примерно 1,48 грамм серебра 900-й пробы. Название резана происходит от глагола резать и возникла на древнерусской почве.

18

Весь – древнерусское обозначение деревни.