Пиня Копман
В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь

30 июля 1492 года, Гранада. Понедельник: первый осмотр де Мендосы, покупки зелий и инструментов, хамам с Мендосой, ужин и Тереза, поручение Беатрис де Бобадилья.

Я счастливый человек. Но это в целом. А вот конкретно сейчас я несчастный человек.

Третий день. Третий день я трачу впустую.

С тех пор, как я попал в это время, я болезненно ощущаю каждый бесполезно утекающий день. Да что там, каждую четверть.

Несмотря на то, что часы, как механические, так и водяные уже получили широкое распространение, и многие города обзавелись башенными, правда, только с одной часовой стрелкой, время измеряется не часами, а четвертями. От рассвета до полудня – две четверти, и от полудня до заката – еще две четверти. Так и говорят: первая четверть, вторая четверть, первая четверть по полудни, последняя четверть. Сейчас заканчивается вторая четверть.

Спасибо мавританским эмирам Насридам, которые возвели эту часть дворцового комплекса: здесь есть фонтанчики с чистой водой, а еще построены отличные общественные туалеты по образцу Рима, называются latrina. Это зал с отдельными кабинками, и дырами в них. Внизу проточная вода, и даже есть желоб с проточной водой, где можно помыть руки.

Так что моя главная проблема – потеря времени.

Хотя, конечно, грех жаловаться. Волей Бога, или случайной флуктуацией неведомых энергий, моя память старого еврея-психиатра была перенесена на пол тысячи лет назад, в мозг юного еврея-оружейника, получившего сотрясение мозга во время боя с рыцарями-разбойниками. В результате имею великолепное, крепкое и здоровое тело сроком пользования 15 лет, с отличной памятью, и дополнительную память 95-тилетнего психиатра-фармаколога средины XXII века новой эры. Кто еще в этом, 1492 году может похвастаться таким богатством? А впереди еще много-много лет интереснейшей и удивительной жизни.

Но жалко! Жалко каждого бесполезно проведенного часа этой жизни. Да я и по той жизни, и по жизни этого тела никогда не бездельничал так, как сейчас.

Я уже сто раз себя корил, проклинал и ругал матом на четырёх языках за глупую несдержанность. Ну зачем, зачем я поддался чувствам и сгубил Торквемаду? Ему-то сейчас хорошо! Он умер лучшей из смертей, уверенный что отправляется на небо к ангелам. А тут, в Гранаде, все как с ума посходили. Бесятся, не могут найти общий язык. На должность Главного Инквизитора претендуют три важных церковных иерарха, один другого святее. Самый уважаемый, – архиепископ Севильи: Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес. Книжник, гуманист, покровитель искусств. И, как шепчутся тут, слишком мягкий. А его основной соперник, Алонсо II де Фонсека и Асеведо, Архиепископ Сантьяго, – прямая противоположность. Настоящий воин по духу, неоднократно участвовавший в боях и стычках, которого король и королева любят и уважают, награждают должностями и прочее, но держат подальше и постоянно сдерживают его рьяность. Третий – Сиснерос. В моём прошлом-будущем он стал преемником Великого Кардинала де Мендосы. Он, конечно, очень начитанный, с широким кругозором, но фанатик. А сейчас – духовник королевы Изабеллы, один из наставников принца Хуана. Он в большом фавóре у их величеств.

А дворяне, разбившись на три лагеря, ругаются и ссорятся. За три дня было пять дуэлей. Это при том, что король и королева дуэли запретили. Запрет есть. Наказания нет. Точнее есть: «Под страхом королевской немилости». Казалось бы – страшно! Но не боятся. Более того, если еще до взятия Гранады дуэлей как-то стеснялись, ведь шла война, а на дуэли можно было убить «своего», то сейчас дуэлью гордятся, и уже существует некий (неписанный) свод правил, которые все стараются соблюдать. В том числе наличие секундантов с каждой из сторон. Их называют testigo (свидетель). Потому что дуэль – это уже не драка. Хотя проводят их, как говорят сейчас французы «в кустах», то есть или среди развалин, или за городом. И всё равно очень важно: не произойдёт ли умаление чести. Именно за этим следят свидетели. Ну, и, если рана смертельная, то свидетель поднесёт крестик к губам умирающего, и прочтёт над ним: «…прими его ныне в радость Царствия Твоего. Ибо он хотя и согрешил, но не отрёкся от Отца и Сына и Святаго Духа». Такая отходная молитва у католиков.

Меж тем король, королева и её ближники всё пьют (причем, пьют нахаляву) мои ликёры!

Нет, я не жадный. Но что за манера: сели на шею, и ножки свесили. Когда-то, через пол тысячи лет, когда я учился на первом курсе в университете в Торонто, был там один студент из Украины. Вот такой же – считал, что любой, кто угостил его разок в клубе, обязан и впредь всегда оплачивать его выпивку. Когда я один раз ушел из бара, не заплатив за него, жутко ругался и всем на меня жаловался, как на предавшего дружбу. Так вот: теперь ежедневно собирались Королева Изабелла и срочно прибывший король Фердинанд, Хуан Гонсалес Чакон и его жена Клара Альварнаэс (молочная сестра королевы), Беатрис де Бобадилья и её муж Андрес де Кабрера. Каждый день к ним присоединялся мой покровитель и дядя отца, а, возможно, и папаша, граф Дезире. Ну, папашей он сам себя назвал, тут дело тёмное.

Так вот, присоединялся граф к королевскому кружку (потому что был еще и официальный Королевский Совет), и приносил с собой изготовленный мной ликёр. Подозреваю, что его как раз ради ликёра и терпят. А я этих ликёров изготовил три вида, обозвав зелёный «Бенедиктин», синий «Кюрасао», красный «Кампари». Да, я не жадный, но как же обидно, когда доят тебя, и ни слова благодарности!

Эта компашка уже вылакала 6 литров ликёров и 2 литра биттера, который я назвал «Абсент». Если не угомонятся, мне завтра нужно будет искать в Гранаде компоненты для новых напитков. И это бы еще ничего. Но граф периодически зачем-то таскает меня на эти посиделки. Нет, в зал к вельможам меня не зовут. Я жду в анфиладе рядом, вместе с тремя десятками молодых и не очень дворян из свиты. Время течёт зря! Хорошо хоть в субботу успел добраться до кузницы и отремонтировать кольчугу. Без неё я во дворце ощущал бы себя как голым. Тут, в анфиладе, все или монахи, или дворяне, и многие носят доспехи, в том числе не парадные, а боевые. Кольчуги устарели. Но у меня очень качественный хаубергеон, с двойным персидским плетением в важных местах, и с дополнительным поясом для поддержки. Да я как-то к нему привык.

Я из этой толпы, похоже, самый младший. Не по возрасту, а по сроку пребывания в анфиладе. С некоторыми познакомился. Есть среди них и уже потёртые возрастом, седобородые вояки, и молодые оболтусы.

В целом нормальные ребята, если можно назвать нормальным средневекового рыцаря, лишь чуть задетого отблесками культуры. Хотя есть из четырёх, примерно, десятков дворян, дюжина полных tonto (исп. придурков). Одеты, в основном, «богато», много кружев, вышивки золотом и серебром. Некоторые, правда, злоупотребляют благовониями. Вшивых и грязных практически нет. Разве что пара одиозных монахов.

Монахи и прочие священники держатся особняком. Зачем они здесь – не понять. Их тут десятка три, обсуждают претендентов на место Великого Инквизитора. Ясно, что тот, кто пришел в прошлой истории на это место, Диего де Деса, в гонке не участвует. Он преподаватель принца Хуана, и, судя по слухам, преподаватель неплохой.

Видно, голубиную почту завёл себе не только граф Дезире, но и церковные иерархи.

Уже, по слухам, прибыл сам Мендоса, Великий кардинал, Примас испанской церкви и самый близкий Изабелле священник. Он болеет, и, если я всё помню верно, года через два помрёт. Для Испании большая потеря.

Со дня на день ждут представителя Папы римского.

Великий инквизитор – не такая уж и лакомая должность. Много работы и большая ответственность. Но ведь в это время все идейные! Великий Инквизитор – Бич Божий, и для Испании – столь же важная шишка, как и Примас, архиепископ Толедо, то есть главный из церковников Испании.

Вот и крутятся в анфиладах Альгамбры святые отцы и братья, неизвестно чего ради.

Хотя… одного иеронимита я знаю, этот точно из ближних Эрнандо де Талаверы, который вот-вот станет архиепископом Гранады. Из трёх францисканцев двое держаться вместе, и они, вероятно, представляют Сиснероса. И я мысленно даю себе заранее еще пару пощечин: "Не тронь!". Он отвратный тип, сторонник (в будущем) рабства индейцев, жестокий преследователь мавров и маранов. Из-за его религиозного рвения и глупости пострадает Талавера. Но Испании этот фанатик принесет много пользы. Хотя… Слишком скучно!

Я подхожу к этой паре францисканцев, и задаю вопрос о здоровье Папы Иннокентия VIII. Мол был слух о его болезни. На самом деле я смутно помню, что примерно в это время Папа и отдал концы. Доминиканцы, оказывается, тоже об этом слышали. Представились. Старший, отец Вероний. Предки… (кто бы мог подумать!) из Вероны. Сразу в голову полезли строки Шекспира «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья…» Так вот, отец Вероний викарий (представитель, или делегат) францисканцев региона. Ну а младший, брат… не запомнил. Здоровенная орясина. У нас завязывается интересный разговор о здоровье и здоровом образе жизни, о воздержании и лекарствах. Я ненароком похвалил Сиснероса за скромный образ жизни, мол: "сам не знаю, но от знакомых слышал". Потом пожаловался на то, что с тех пор, как погиб мой отец, каждый ужин сопровождается винопитием, хотя мне лично это претит. И поинтересовался, а как Сиснерос переносит такое приобщение к роскошной еде после монашеского воздержания. И рассказал о некоторых лечебных средствах, которые при таком переходе весьма полезны. Короче, насколько мог мягко, прорекламировал себя как "знатока" в вопросах здоровья.

Я, с одной стороны, для всех тёмная лошадка. Но, с другой стороны, человек их, т.е. культурного круга, не какой-нибудь лекарь.

Ну, лекарь для испанцев 15 века, – это либо бесчестный шарлатан, либо еврей, либо мавр. То есть попросту я закинул крючок с наживкой. Клюнет ли Сиснерос, а может и еще кто из верхушки? Надеюсь, я всяко не хуже современных врачей поставлю диагноз. Хотя, конечно, в местных методах и лекарствах разбираюсь не очень. Посмотрим.

Наконец пробежал по толпе слушок: Мендоса и вправду примчался. Вот только перестарался. Его везли в носилках, меж двух лошадей, и привезли едва живого. Он лежит в постели в королевских покоях.

Королева в гневе всех разогнала, сама за ним ухаживает.

Вельможи и король выпили с горя и уже разъезжаются.

Вскоре показались и они. Граф внешне был спокоен, но я уже к нему присмотрелся. И по тому, как он покусывает губы вижу: расстроен не на шутку. Махнул мне рукой, подзывая, и тихо сказал: «Всё плохо. Ни один важный вопрос так и не решен. А теперь королева вне себя, и это может быть надолго». А я даже испугался:

теперь эти бездельники выпьют все мои запасы алкоголя! Я уже говорил, что не жадный. Но должна же быть граница! Ведь денег я с них просить не буду, чай не лавочник, а сеньор.

Потому, оглянувшись, и убедившись, что никто не слышит, я сказал: «Падрино, а можно так устроить, чтобы я осмотрел кардинала? Только без лишних глаз!»

Граф внимательно на меня посмотрел. Я смутился и пробормотал: «Что? Мар Ицхак говорил, что у него не было лучшего ученика. А он был великим лекарем. И, если не ошибаюсь, его несколько раз вызывали к Мендосе в Толедо. А вдруг я помогу?»

Папаша (не я, он сам говорил, что папаша!) опять покусал губу, резко развернулся и исчез в арках. Не было его долго. Ни комма, ни часов-то у меня нет. Я пока в голове перебирал признаки заболеваний, которые могли получить обострение от тряски. Уж не камушки ли у кардинала двинулись? Это было бы проще всего. Сначала снять боль. Теплая ванна, ромашка, валериана, перечная мята. Маковый отвар тоже неплохо. Потом мочегонные и желчегонные. Потихоньку, нащупывая дозы. Но это ведь и местные лекари умеют. В идеале – евреи, у них суеверий меньше. Сойдут и мавры. Но только не христиане. Парацельс еще даже не родился, а прочим доверять могут только самоубийцы. Им же трупы вскрывать запрещено. Теоретики, блин! Хуже, если у кардинала что-то сложнее. Если это что-то именно по моему профилю, то есть с мозгом, то я без приборов почти бессилен. Гипноз здесь, – это прямая дорога на костёр. Я и так очень, очень рискую. Видно, нужно сначала просить у самого кардинала отпущения грехов. Хотя… мне же только три дня назад отпустил их сам Торквемада.

Наконец граф прислал за мной слугу. Меня провели в комнатку, где ждали папаша и Беатрис де Бобадилья. Она меня осмотрела, заставила снять барет и кинжал с пояса, и, открыв небольшую дверку в стене, прижав палец к губам, втолкнула внутрь. Я почти влетел в большую комнату с приспущенными голубыми шторами. Посреди, на небольшом возвышении, стояла широкая кровать с балдахином. Старец на кровати был безус и безбород, но с видимой щетиной. На голове белая шапочка-каль, которая подчеркивала желтизну лица. Глаза его были закрыты, но дыхание неровное, и с какими-то всхлипами, видимо от приступов боли. Желтый цвет кожи сразу всё мне сказал.

Рядом с кроватью сидели на стульчиках две женщины. Одна была мне знакома, и даже слишком: королева Изабелла, с лицом слегка осунувшимся и даже посеревшим. Вторую я видел раньше лишь издали: Клара Альварнаэс, по слухам – молочная сестра королевы, знакомая с ней с самого детства. Чем-то похожая на Изабеллу: похожий овал лица, разрез глаз. Но черты более резкие.

Я опустился на оба колена перед королевой, дождался её кивка, встал и поклонился Кларе, как старшей по положению. Тихо спросил у королевы, показывая себе на правое подреберье: «Боль здесь?» Она кивнула.

Затем я подошёл к кровати. Одна рука кардинала лежала поверх покрывала. Я осторожно приподнял её и осмотрел ногти. Как и ожидалось, желтые основания и синий ободок. Я немного замялся, не зная, как осмотреть глаза. Но тут старик сам их открыл. Желтый оттенок белков. Всё те же признаки, один к одному. Я склонил голову и подошел к королеве.

Тихонько сказал: «Болезнь известна и поддаётся лечению. Я запишу?» Она кивнула и указала на столик, где стоял чернильный прибор. К моему удивлению, здесь лежали листы неплохой бумаги, были и гусиные перья и бамбуковый калям. Его я и взял, и записал аккуратно как мог, на латыни: «У больного камни в желчном пузыре. После тряски начали выходить. Это больно, но неопасно. Для снятия боли маковый отвар, одна копа (125 гр). Если не поможет, повторить через полчаса. Но только сегодня. Потом лучше боль перетерпеть, с молитвой. Рекомендую продолжать чистить желчный пузырь. Необходимо обильное питьё соков овощей и фруктов: моркови (carota), капусты, свёклы, и перетёртая мякоть инжира, фиников, чернослива, дыни. Соки можно смешивать. Исключить жареные мясо и рыбу, ограничить хлеб и лепёшки. Соков пить не мнее двух куартильо в день. Допустимы вареные мясо или рыба, полужидкие каши, лучше сваренные на молоке, скисшее молоко и продукты из него. Питаться следует пять-шесть раз в день, понемногу. Позже вечером, перед сном горсть мякоти подвяленного чернослива для лучшей работы желудка. Заваривать травяные сборы: дикий горький цикорий, цветки календулы и бессмертника, корень имбиря и женьшеня, плоды шиповника, ревень, розмарин, ягоды барбариса, кукурузные рыльца, тмин, цветки и листья одуванчика, полыни, зверобоя. Настаивать ночь. Всего полтора куартильо (3/4 литра). Пить теплым три раза в день.

Можно запивать чернослив вином, разведенным водой один к одному. С утра пешие прогулки в тени. Хамам сегодня и потом раз в три дня». Поставил вместо подписи две буквы: ЛД

Затем поклонился и вышел в ту же дверцу, куда входил. Там меня ждали Барбара и граф. Я кратко пересказал, что увидел и что порекомендовал. Потом предложил Барбаре пригласить врача из мавров, и отдельно – из евреев. Пусть они выдадут своё заключение и свой вариант лечения. У неё будет возможность сравнить. Но попросил поторопиться. По моему мнению, начинать лечение стоит немедленно, с макового настоя и обильного питья соков.

Потом мы с графом отправились восвояси. Но граф – в гостиницу, а я решил проехаться и посмотреть, что есть в аптекарских лавках Гранады.

Там было много чего.

Одна интересная особенность: В Испании, как, впрочем, и везде, входные двери в дома чаще открываются внутрь. Улочки-то узенькие. Лавки – не исключение.

В жилых домах, почти во всех, во входной двери есть зарешёченное окошко, чтоб хозяин мог оглядывать, кто стучит в дверь. Но в лавках таких окошек нет. Чтобы обозначить, что лавка открыта, либо дверь оставляют приоткрытой, либо вывешивается табличка с рисунком, либо, чаще всего, на полочке выставляется образец, или символ товара. К примеру, в лавках, торгующих тканями, на выставке лежит планка с кусочками тканей. У портных – ножницы, у сапожников – туфля. На многих лавках «открыто» обозначает табличка с изображением глаза, а нередко – с изображением «длани».

На аптекарских лавках и сверху, на вывеске, и на двери, если лавка открыта, рисунок ступки с пестиком.

Я посетил трёх аптекарей. У одного, явно араба, я купил разные травяные сборы от простудных заболеваний: и для снижения температуры, и от кашля. Взял мешочек рисового крахмала. Увы, потёртости появляются нередко. Ну а мыться по два раза в день здесь не только не заведено, но и довольно сложно. Так что крахмал используем в качестве присыпки. Тальк тут тоже известен. Его называют «мягкий мрамор», а чаще – «французский мрамор». Используют как пудру. Миф о его канцерогенности был разоблачён еще в XXI веке. Но этот минерал весьма дорог. Одна онза (унция), то есть грамм 30, стоит реал.

Еще у араба взял сборы восстанавливающие, и бодрящие. Ну и, конечно, травы для заправки моих ликёров. Как ни странно, травы в 15 веке стоят относительно дёшево. 20 реалов за приличный набор. Хотя за визит лекаря, вообще без всякой пользы, который, например, пропишет маковый отвар от головной боли, не разбираясь в причинах, придётся отдать от 10 реалов до золотого.

В другой лавке, у моего соплеменника (разумеется, крещённого), я закупил экстракты чистотела, валерианы, снотворные из мака и конопли.

Я тренировался в фехтовании с десятником наёмников Генрихом, и уже заработал не только синяки, но и несколько порезов. Ведь только когда дерёшься боевым оружием получаешь настоящий опыт! Так что купил несколько экстрактов, дезинфицирующих и заживляющих раны: подорожника, ромашки и, конечно, алоэ. А еще экстракт, напоминающий по запаху йод. Аптекарь сказал просто «alga marina» (водоросли). А также несколько видов масла и жира для мазей.

Экстракты уже не так дёшевы, как травы: три золотых.

А вот в лавке у француза, говорившего с характерным певучим акцентом и картавым «р», была медицинская техника. Начал с неплохого увеличительного стекла в бронзовой оправе. Вы будете смеяться, но лекари им выжигают родинки и бородавки. Садисты! Взял ручной пресс, то есть, примерно на 3/4 литра рычажную давилку с бронзовым стаканом. И с восхищением обнаружил нечто, похожее на мясорубку: цилиндр со стальным крестообразным ножом и стальной же решёткой. Правда, вместо винтового шнека у неё всё тот же рычажный пресс. Так что для её обслуживания нужны два человека: один давит, а второй вращает ручкой нож.

Сундучок «набор юного химика» (шучу), с аптекарскими весами, дюжиной пустых бутылочек и пробирок в гнёздах, двумя колбами примерно по две копы (1/4 литра), стеклянными пластинами и трубочками, переложенными тканью, щипчиками, вроде пинцета, перчатками из плотного шёлка.

Увы, стекло нынче дорого. – 45 реалов. Лекарский набор в холщовой сумке: слуховая трубка из черного дерева, молоточек деревянный, с кожаной накладкой, для перкуссии, керамическое блюдце, досочка и лопатки, ложечки и шпатели для изготовления мазей: 25 реалов.

Ну, и дорогая, но приятная находка: сумка для полевого хирурга. Это я так назвал. Сумка была из кожи, и могла раскладываться. А в сумке на застёгивающихся ремешках инструменты: несколько небольших ножей разной формы, пилы для костей, скребки, зонды для ран, ножницы большие и маленькие, щипцы (наверно для вырывания зубов) и даже специальные длинные и тонкие щипчики для извлечения из раны наконечников стрел, или пуль. Еще изогнутые иголки и нитки для сшивания разрезов. И, конечно, перевязочный материал: рулоны полосок ткани, обернутые тканью подушечки из хлопка, подушечки из сложенной в несколько слоёв ткани, всё это обёрнутое в вощеную бумагу. А еще ремешки и ремни, и даже кожаный фартук. В результате я оставил в этой лавке девять флоринов и шесть реалов, и набрал два мешка. Хорошо, что это всё хоть не на спине таскать. Не зря ездим во дворец мы верхом.

Когда возвратился домой (ха-ха!) я чувствовал себя сильно уставшим.

А сестричка меня ждала. Еще на лестнице бросилась на шею. Учитывая возвращение короля Фердинанда, во дворец её не таскали. Хотя струпья и прочие признаки «золотухи» мы с неё уже почти смыли, но покраснения на лице оставили на всякий случай. Базилио съездил с нами во дворец разок. Про себя я по-прежнему называю его «карлик», хотя он относится к группе, которую выделили ещё в XXI веке как «низкорослые 2 типа», а в обиходе называли «хоббиты». У них низкорослость вызвана несколькими причинами, и не сказывается на продолжительности жизни, при принятии некоторых простых мер.

Так вот, Базилио на второй день отказался ехать во дворец, и целый день шлялся по Гранаде. Вчера попросил у меня десяток реалов. Сегодня с утра я предложил ему еще, но он отказался, сказав: «Умному человеку и за красоту платят». А глазки масленые.

То, что не может быть циркачей при таком скоплении святош, я убеждён. Значить, карлик наш подкатил к какой вдовушке. Утешил. Он умный, он умеет. Ну, дай им бог любви и счастья!

Анна Роза пожаловалась, что сестра графа, донна Констанца, заставляет её читать вслух глупейшую книгу о какой-то великой любви. Книга не только глупая, но и очень скучная. А еще камеристка донны Констанцы, донна Клара наставляет сестричку как найти подходящего мужа. И Анна Роза призналась мне, что, когда мы были на аудиенции, она видела пару молодых людей очень симпатичных. Но только если бы ей прямо сейчас предложили выбрать мужа, она бы выбрала меня. Потому что доверить свою жизнь и жизнь своих детей она, кроме меня, никому бы не могла. Умная всё же девочка. Муж должен быть надёжной опорой и защитой. Вот граф был надёжной опорой и защитой своей сестре. И кажется мне, что отношения у них поглубже родственных. Но это не моё дело.

День уже подходил к концу, когда в гостиницу явились два гвардейца из дворца, и от имени королевы потребовали явиться пред её очи немедленно. Я взволновался, но голову не потерял. Ради награды "срочно" во дворец не зовут. С Великим кардиналом ничего срочного быть тоже не может. Разве что пришёл какой невежда-лекарь христианин, да кровь ему пустил. Сама королева, вроде, выглядела уставшей, но здоровой. На всякий случай набрал всякого добра в сумку: сборы, лекарства, алкоголь, косметику. Всего по чуть-чуть. Надел зелёный бархатный костюм. Поддел кольчугу, взял три кинжала. Случаи ведь могут быть разными.

Граф вышел, похлопал по плечу, и сказал почему-то "Не робей!"

У меня от того аж мурашки по коже побежали. Прибежала Анна Роза, со слезами бросилась на шею, как будто меня в кандалах уводят. Погладил её по головке, поцеловал в лобик и ляпнул "Никуда не уходи!" Что-то у меня не то с головой.

Поехали, короче. Ну, то есть поскакали.

Во дворец проехали через калитку, где-то в стороне от больших главных ворот. И конюшня была не в обычном месте. Гвардейцы оставили меня в комнате, похожей на обычную приёмную: большой стол секретаря, стулья и диваны для посетителей. Через минуту в приёмную зашел слуга-мальчик, и с самым серьёзным видом пригласил следовать за ним. Но прошли мы не в кабинет, куда вели большие двери справа от стола секретаря, а в небольшую дверь слева. Через коридор вошли в небольшой зал, где вокруг стола сидели Изабелла, Беатрис и Клара. Правящие Кастилией дамы. Я, как и ранее, встал на колени перед королевой, а затем поклонился её подругам.

Да они как помолодели за несколько часов! Что за чудеса? Причину назвала королева: "Ты, юный Дези, вернул нам радость. Твоё заключение о болезни подтвердили другие лекари, и признали правильным предложенное лечение. Лекарства готовые нашлись. Боли у Великого кардинала после приёма настоя мака прошли. Он хорошо поспал, потом покушал. А тебя мы пригласили, чтобы поблагодарить, и попросить помочь Педро Гонсалесу в хамаме. И, поверь, без награды не останешься". Вот так. Для всех он Глава Испанской церкви, Великий кардинал. А для них – просто один из их круга вельмож, из самых-самых, Мендоса Педро Гонсалес.

Я глубоко поклонился и ответил: "Махестаде! Я по гроб жизни обязан Вам не только как моей королеве, но и как спасительнице моей сестры от болезни, которая могла уничтожить её жизнь. У сестры уже видны улучшения. Еще небольшие, но видны. Оказать Вам услугу честь для меня, как для идальго, и огромная радость. Мне не нужно бóльшей награды!»

Поскольку мальчик, который меня привёл, стоял у двери, я поклонился еще раз и обратился к нему цитатой из Вергилия, наверняка известной Королеве: «Яви мне путь. Дай врат Петровых мне увидеть свет!» Вслед захлопали все три дамы. Им понравилось. А мальчик повёл меня по переходам, и, уже у знакомого мне входа в хамам, меня встретили два дюжих доминиканца. Под их пристальным надзором я разделся, прикрыл бёдра полотном, которое вынес банщик. Из сумки извлёк банку с очищающим сбором. Показал его монахам, дал понюхать, объяснил, что это просто потогонное. Попросил дать банщику заварить это в воде. Примерно два куартильо. А потом принести нам с чашками.

Потом мы прошли в первый зал. Там на покрытой полотном подогретой мраморной лежанке возлежал Мендоза. Был он высок, худощав, и выглядел намного лучше, чем шесть часов назад. Смотрел на меня с любопытством. Я поклонился и представился, а потом попросил разрешения поцеловать руку. В ответ на удивлённый взгляд сказал: «Я жил в Толедо. Вы, конечно, верховный пастырь всей Испании. Но для Толедо Вы именно наш пастырь. Вы заслужили наши любовь и уважение»

Ну не помнил мальчишка-еврей Мисаил, что конкретно сделал епископ для Толедо. Зато старик Шимон видел в Интернете галоролик про старинные города, в том числе Толедо, где говорили о чем-то значительном.

Кардинал сел на лежанке и сказал: «Ну, подойди!» Я подошёл, стал на колени и поцеловал протянутую правую руку. Левую Мендоза положил мне на голову, и спросил: «Когда исповедовался?» Это у них, видно, инстинкт. Я ответил: «Три дня назад, сам Молот еретиков Торквемада меня исповедовал». Мендоза переспросил: «В тот день?» Я уточнил: «В тот вечер». Следующий вопрос: «Каким он тебе показался?» Я ответил: «Возвышенным. Он говорил со мной, но был, казалось, уже устремлён в небеса, – и добавил, словно смутившись, – ну, это я уже потом так решил. Я вообще был тогда немного не в себе: официальная аудиенция у королевы Изабеллы, потом еще вечером я её увидел. Я ведь сын мелкого идальго, и все это было для меня чересчур. А потом еще сам Торквемада…» В глазах у Мендозы блеснули весёлые огоньки, и он сказал: «Но мне вот уже доложили, что ты не такой и скромник на самом деле. Перебил в бою больше дюжины мавров. Как это понять?» Я махнул рукой: «Так то ж мавры, враги. К тому же я лишь перестрелял их из лука. Лучник я неплохой, и учил меня опытный ветеран».

К счастью, расспросы были прерваны: банщик притащил поднос, на котором стояли кувшин и две чашки. Он поставил поднос на столик, и я поспешил налить заваренный чай в чашки. Одну я подал Мендозе: «Ваше преосвященство, Вам стоит это выпить. Это потогонный чай, и он быстрее погонит жёлчь из Вашего организма. Я буду пить вместе с вами, чтобы на себе ощущать, как движется процесс. Когда пот начнёт выступать, Вам следует ненадолго погрузиться в бассейн с горячей водой, чтобы раскрыть поры»

И процесс пошел. После первой чашки и растирания жесткой варежкой-мочалкой началось обильное потоотделение. Банщик дважды менял старцу простыню, а потом с моей помощью опустил его в бассейн с горячей водой. Вначале кардинал расспрашивал меня об отце, матери, жизни в Толедо.

После второй чашки он замолчал. Глядел в пространство и о чем-то думал. После бассейна с тёплой водой я заметил, что Мендоза сильно утомился. Он почти упал на лежанку и прикрыл глаза. Похоже, впал в расслабленное полусонное состояние. Тогда, позвав банщика и монахов, я попросил их отнести его преосвященство в кровать, и следить, чтобы в спальне был чистый воздух, но без сквозняков. Ну вот, собственно, и всё. Он даже не попрощался. А я обмылся последний раз, и мальчик слуга, который, как оказалось, меня ждал, повел меня в конюшню. Видно, у королевы нашлись более важные дела, чем беседа с юным лекарем… подумал было я, но прибежавший слуга постарше тоже в желто-красном, сказал, что меня приглашает отужинать его светлость Андреас Кабрера. На сей раз меня вели по коридорам просторным, хотя и скудно освещенным. Где-то, вероятно на окраине дворца, было нечто среднее между террасой и залом. Одна из стен представляла колонны, оплетенные виноградной лозой. Посредине этого зала-террасы был длинный стол, за которым сидело не менее полусотни сеньоров и дам, а также священников в мантиях и монахов. Мажордом, весь в золоте и самого помпезного вида, громко назвал моё имя. А молодой слуга в таких обтягивающих шоссах и шемизе, что хоть анатомию по нему изучай, провел меня к сидящим во главе стола маркизам де Мойя. Я поклонился как положено, добавив во взгляд на Беатрис капельку сальности. Та это заметила и даже губы облизнула с улыбкой. Потом меня отвели к пустому полукреслу между сеньором в черном бархатном пурпуэне с кружевами и крестом Сант Яго на груди, и молоденькой дамой в достаточно скромном платье, но с обильными брабантскими кружевами, в том числе и кружевной накидке на тёмно-русые волосы. Пока один слуга по моему кивку грузил мне в миску мясо и пирожки, второй налил вина в кубок. Тем временем один из сидящих за столом завел здравицу. Причем говорил он так витиевато, что я не понял, в честь кого следует пить: были упомянуты и наши Фердинанд и Изабелла, и его святейшество Папа Римский, и славный Андреас и его жена, и кардинал Борхио, и король Неаполитанский Фердинанд Первый, и король Неаполитанский Алонсо…

Я не помнил, кто у нас нынче король в Неаполе, и какое отношение он имеет к Испании. Но отпил со всеми из кубка. Вино было креплённым, со специями. Пол глотка было для меня более чем достаточно. Я попросил у слуги воды или сока, и хотел приступить к еде. Но в это время дама, а точнее девушка, которая сидела слева от меня, начала пить вино из своего кубка, но поперхнулась и закашлялась, вино полилось из её рта. Бокал выпал точно на самый краешек стола и опрокинулся уже на меня, выплеснув чуть не половину на мою куртку. Дама постарше, которая сидела левее девушки, вскочила, отбросив кресло, и салфеткой принялась отирать девице лицо и кружевное жабо на шее. Я ведь рассказывал, что салфетки нынче размером с доброе полотенце. А мою куртку бросился оттирать слуга. Рыцарь Сантьяго посоветовал следы вина присыпать солью. Ну, то есть мы привлекли внимание и хозяев, и всех гостей. Было очень неприятно. Я чувствовал себя крайне глупо. Тут подбежала Беатрис де Бобадилья. Она приобняла меня и девицу за плечи, и прошептав: «Ну ка, пойдём приводить вас порядок!» вывела с террасы и завела… в комнату для игры в шахматы. Большой стол, поверхность которого инкрустирована светлыми и черными породами дерева под шахматную доску, с двумя деревянными ларцами тоже светлого и тёмного цвета, очевидно для фигур. У стола два мощных кресла, несколько стульев и несколько диванчиков. В стол вмонтированы два бронзовых подсвечника по пять свечей. Все свечи горели, хорошо освещая комнату. Беатрис подозвала двух слуг – мужчину и женщину, и приказала им: «Помогите!» Потом, обратившись к нам с девушкой жестко сказала: «Снимайте!» А девице добавила: «Милочка, ты сама виновата! Так что не строй из себя Сусанну. Кстати, твоя тётушка всё равно будет ждать. И не кочевряжиться мне!» Я безотказно снял пояс, вытащил все три кинжала, а затем расстегнул и стянул куртку. С девицей было сложней. Верхняя часть её платья была сложной конструкцией из сшитых деталей, кружев, ремешков и завязок. Покраснев, она, прикрыв грудь руками, осталась в «камизе» – нательной женской рубашке без рукавов и воротника, но щедро украшенной вышивкой, в том числе с серебряной нитью. И хотя я значительной частью своего ума старый циник, но дыхание у меня слегка перехватило. Кожа у девочки (теперь я разглядел, что ей было примерно, как и мне, 16-17 лет) была почти прозрачная, а чуть выступающие ключицы и подъяремная ямка столь беззащитно выглядели, что у меня самого дёрнулись руки прикрыть их от посторонних взоров. В том числе от жадного моего. И тут же получил шлепок по рукам. Это Беатрис де Бобадилья привела меня в чувство.

А посмотрев с любопытством на её стати (мои то уже видела), Беатрис покачала головой даже языком щелкнула и сказала: «Хороша!» И, сменив тон на холодно-ироничный, продолжила: «Так, детки, слуги приведут вашу одежду в порядок как смогут скоро. Пока вам принесут еду. Ужин продолжается. Законы гостеприимства нарушать нельзя».

В голосе маркизы было еще что-то кроме иронии. Уж не зависть ли к свежести и молодости? Да нет, Беатрис де Бобадилья слишком самоуверенная особа, чтобы вообще кому-то завидовать… Буквально через минуту слуги внесли два небольших столика, поставив их рядом, а затем подносы с мясом, салатами и пирожками, и кувшины с напитками. У столиков поставили стулья. Служанка помогла сесть девушке. Я же прежде, чем сесть, поклонился даме и представился кратко: «Леонсио Дези. И простите, что знакомство происходит в не вполне нормальных условиях!» Девица склонила голову и тоже представилась: «Тереза де Акунья. – И добавила, покраснев, – Младшая ветвь. И это мне следует просить прощения. Вино… Я не пила такого раньше, простите».

Ах, как она это говорила! Её голос звучал, как флейта. Я подумал, что такой голосок можно слушать с восторгом всю жизнь. Нет-нет, я не влюбился! Но просто был очарован. Чуть помявшись и пытаясь обрести спокойствие, сказал: «Ну, надеюсь сейчас нам налили соков, или воды. А вино было и вправду сильно пряное. Так что и крепким мужчинам такое одолеть непросто. Считайте, сеньора, что Вы участвовали в битве наравне с рыцарями».

Дальше как-то мы стали общаться вполне нормально. Я рассказал свою обычную версию о себе. Тереза, – что росла в замке отца, а мать её умерла пять лет назад, и это её первый выход в свет. И сразу такой неудачный. Я же, рассказав о смерти своей (Леонсио) матери, сказал, что считаю, что в нашей жизни всё имеет цену. И эта неудача на ужине – драгоценный опыт. Тереза перестала стесняться, и её небольшие груди хорошо обозначились под тонкой тканью камизы.

Вечер получился замечательный. Мне было легко и весело. Вкусная еда дополнялась лёгкой беседой и великолепным зрелищем. Девица оказалась образованной. Я, признаюсь, пялился беззастенчиво на неё, а когда она чуть покраснела, в качестве комплимента привел строчку из «Романа о розе»: «Кожа белоснежная, на лице легкий персиковый румянец, носик маленький, прямой; рот маленький, с пухлыми детскими губами; очень тонкая талия; небольшая, но высокая грудь». Этот средневековый роман я читал, когда старался совершенствоваться во французском языке во время учёбы в Канаде. Естественно, сказал я это на Кастельяно. Кто его знает, современный-то французский.

На что она ответила цитатой из этой же поэмы на французском, почти таком как я учил: «Тут в лёгкой ткани весь секрет».

Мы обсудили и «Роман о розе», и кое-что из недавних дел во Франции. Тереза и историю знала, и имела своё мнение о событиях во Франции, о Карле «победителе», Агнес Сорель, и Жанне Д’Арк.

Ни с кем еще в этом мире я не беседовал столь интересно.

И когда Беатрис зашла в эту комнату, я серьёзно пожалел, что наш разговор так быстро закончится.

Беатрис пришла с двумя служанками, которые несли одежду Терезы, и со слугой, который принёс мою куртку. Я быстро оделся, поклонился девушке, и сказал: «Мадемуазель Тереза, я благодарен судьбе и сеньоре маркизе де Мойя, что был удостоен чести общаться со столь прекрасной и умной сеньоритой. Очень надеюсь, что мне удастся встретить Вас вновь». Беатрис взяла меня под руку и буквально утащила за собой. Когда мы вышли в коридор, она остановилась и сказала: «Мальчик, это же род де Акунья и’Португаль, графы Валенсии, хоть и младшая ветвь. Там браки расписаны на сто лет вперёд. Сможешь о ней мечтать не ранее, чем сам станешь графом. Впрочем, ты же прыткий… Так что у нас с Великим кардиналом?»

Я доложил, что Мендоса идёт на выздоровление: «Дело не столько в жёлчно-каменной болезни, сколько в ослабленном организме и нездоровом образе жизни. Камни, вероятно, уже частью вышли, а частью выйдут за несколько дней. Так что боли еще будут, но теперь вполне терпимые. Но если его заставят часами сидеть в душных комнатах и кого-то в чем-то убеждать, то болезнь может вернуться. Ему полезно гулять утром и вечером на свежем воздухе. Вот пусть в это время к нему и подстраиваются те, что нуждаются в его умной голове и великом авторитете. А потом готовят документы и дают на подпись. Если сейчас не испортить всё скандалами, или длительными заседаниями, за месяц Мендоса придёт в полный порядок».

Потом спросил, как переносит ситуацию королева Изабелла, и не было ли у неё нервных или истерических срывов. Напомнил, что у Базилио есть хорошее средство для женщин, которое очень благоприятно действует на женщин старше тридцати пяти лет, особенно рожавших более трёх раз.

А что? Чтобы ловить рыбку, сети нужно раскидывать пошире. Потом Беатрис завела меня в комнатку, более всего похожую на часовню. Маленький стол, похожий на алтарь, распятие, несколько икон. Она стала на колени перед алтарем, и. вероятно, зашептала молитву, крестясь. Я последовал её примеру. Затем она встала, обернулась ко мне, приблизилась и сказала, несколько замявшись: «Леонсио, ты слышал о «Tribunal del Protomedicato»? Я покачал ладонью перед лицом. Это у испанцев сейчас такой знак отрицания. Беатрис сказала: «Указом Королевы в Кастилии с 1477 года создан Трибунал, который может разрешить практиковать врачу после экзамена соответствующих чиновников. Так вот, по распоряжению Изабеллы ты с сегодняшнего дня получаешь такое разрешение. Соответствующий указ будет оформлен королевской канцелярией. Поздравляю, юный лекарь! Хотя, скажу по секрету, кое кто из лекарей был весьма недоволен. Так что у тебя при дворе уже есть личные враги. Гордись! Но у меня к тебе есть очень личный разговор. И поклянись сейчас, что о нём никто не узнает». Я перекрестился на распятие и чётко проговорил: «Я, Леонсио Дези де Эскузар, клянусь муками Иисуса Христа, что всё, что сейчас услышу никогда по доброй воле никому не расскажу». Беатрис, понизив тон, сказала: «Речь о наследнике престола. Сейчас Хуан, – признанный кортесами принц Астурии и Арагона. Но воспитывается строго, и женщину еще не познал. В какой-то степени тут есть и моя вина».

Я опять посмотрел на Беатрис оценивающим взглядом. Я видел её почти голой в бане. Всё же для своих пятидесяти лет и восьми детей очень хорошо сохранившаяся красивая женщина.

Беатрис помахала пальцем перед моим носом: «Но-но! Ты чего подумал, сопляк?! Принца воспитывал официал Фердинанда, дон Хуан де Сапата, рыцарь ордена Сантяго. Достойнейший дворянин, знатный воин и безупречный рыцарь. Но он слишком много времени провёл в походах, в суровых условиях. Ну, знаешь, осенью, завернувшись в один плащ на холодных камнях… Воспаление этих самых мужских дел. Так что о дамах ему пришлось забыть. Короче, духу рыцарства и воинским умениям обучить мог, а вот обращению с дамами – увы, нет. А прочие два воспитателя – монахи. Кроме того, истории и риторике его обучал итальянец Педро Мортир де Ангилерия, но этот весь в своих науках и литературе. За здоровьем принца следит уважаемый королевой Николас де Сото и дважды в неделю докладывает королеве. Принц легко простужается, да и с желудком у него не всё хорошо… Именно он сообщил, что мальчика начинает беспокоить плоть. Что же до его папаши, то Изабелла поставила условие, что Фердинанд в этом участвовать больше не будет. А сейчас подошёл срок вести переговоры о браке. Мы либо поднимаем вопрос о Бельтранехе, которой уже 30 лет, либо… Так, тебя это не касается. Короче, королева хотела бы, чтобы мальчика вводил в мир плотских удовольствий кто-то достаточно умный, надёжный и не завязанный в придворных интригах. Я видела, как ты смотрел на Терезу, и подумала о тебе. Ты понимаешь, о чем я говорю?»

Я поклонился и сказал: «Сеньора маркиза! Я очень ценю Ваше доверие. Я, действительно, не завязан в придворных интригах. Но я не могу ничего Вам обещать, кроме своего молчания, пока не поговорю об этом со своим покровителем и дедом графом Дезире. Он представил меня королеве, и без его согласия я не могу начать служить принцу Хуану даже в таком качестве, о котором Вы сказали. Позволено ли мне будет его одного посвятить в сказанное Вами?» Беатрис раздумывала лишь пару секунд, затем улыбнулась несколько загадочно и произнесла: «Дед, говоришь… Значить, он не сказал. Ну-ну! Знаешь, мальчик, я рада, что ты такой осторожный, и такой верный. Я в тебе не ошиблась. И, – да, расскажи ему. А завтра к полудню найди меня во дворце. Гвардейцы помогут. И мы с тобой обсудим подробности.

В гостиницу я приехал поздно, но граф еще не спал. Сидел в своем шикарном халате в кресле, потягивал из крошечного стаканчика мой "Бенедиктин" и что-то диктовал секретарю. Я извинился, и сказал, что есть важное, срочное и крайне секретное дело. Дон Педро ушел в свою комнату, а я подробно расписал папаше какую «благородную» миссию мне предложили. Граф улыбнулся и ус подкрутил.

А я в уме пересчитывал годы. Принцу Хуану сейчас 14 лет, то есть зачат он был в 1477 году.

Ну нет, папаша тогда, кажется, еще носил титул «барон де Ранкон», по родовому имению его отца во Франции. И, хотя и служил Фердинанду, но никак и ничем не выделялся. Храбрыми ведь были все рыцари в войске.

Вот после 79 года, когда он, будучи командиром небольшой рейдовой группы обнаружил тайное продвижение армии португальцев к Мериде в испанском округе Эстремадура… Вот тогда Дезире и был замечен и приближен ко двору. Как раз тогда папаша в связи с чьей-то смертью, по наследству получил титул виконта Дезире.

А через год у королевы Изабеллы была размолвка с Фердинандом из-за его очередной любовницы. Какое-то время Фердинанд и Изабелла путешествовали по стране раздельно, обмениваясь посланниками. Базилио как-то шутил, что по этому поводу ходили сплетни, мол, виконт Дезире, будучи посланником от Фердинанда при дворе Изабеллы, выполнял за короля и супружеский долг. А через год родилась инфанта Хуана. Изабелла, как известно, любила Хуану куда больше прочих детей.

Пока я об этом думал, граф принял решение, и поманив пальцем, чтобы я склонился поближе, тихо проговорил: "Ихито, я мог бы тебе помочь и девочку подобрать, и обстоятельства подтасовать. Но это ведь твоя жизнь. Я знаю. у тебя есть таланты и ум. На тебя обратили внимание при дворе, а у меня свои интересы и свои недоброжелатели. Я не бросаю тебя, но хочу, чтобы ты сам проявил свои сильные и слабые стороны. Могу дать только один совет: "При дворе нет друзей. Только временные союзники. При дворе нет любви, только интриги и интрижки. При дворе нет чести, считаются лишь победы или поражения. Но за пределами двора есть и дружба, и любовь, и честь". Плыви сам! Но, если потребуется, у тебя есть моя седая голова для советов и крыша моего дома укроет тебя от непогоды".

Ну ясно. Граф не делал ставку на принца. Тому реальная власть светит нескоро, лет через десять минимум. Так что он предлагает мне этот садик возделывать самому. И меня «папаша» тоже из своих планов исключил, раз я не захотел сестричку Фердинанду отдать.

Поблагодарил, да побрёл прочь.

Чуть позже от донны Констанцы пришла сестричка. Полчаса жаловалась мне на даму, помешанную на всей этой придворной мишуре. Но зато после моих расспросов, рассказала мне немало и о придворных дамах, и об обычных интригах, сплетнях, реальных новостях. Оказалось, у провинциальной вдовы немалые знания о родословных, о заслугах родов и о брачных перспективах различных девиц разных уровней зрелости. Так, граф наш считается весьма перспективным женихом. Вот только он никогда, ни на ком, ни за какие коврижки не женится. И таких, как мы, непризнанных и потому незаконных деток, у него десяток. По-моему, Анна Роза выплеснула эту информацию мне с большой радостью.

По поводу владения Эскузар: это нечто невзрачное и интереса не вызывающее. Замок старый, несколько деревень. Пахотной земли мало. Крестьяне, в основном, коз пасут на взгорьях. Дорога там одна, большого значения не имеет. Вроде бы там давно когда-то не то римляне, не то еще до них, в горах что-то добывали. Но сейчас всё позабыто. Доходов от владения ожидать не стоит. Поболтав еще немного, сестричка отправилась спать.

Нужно было дождаться Базилио.

Я принёс в гостиную нашего блока свои меч, кинжалы, тул, лук и стрелы и стал их проверять и приводить в порядок. А дверь на балкон оставил приоткрытой, рассчитывая, что услышу, как возвращается Базилио. Когда руки заняты привычным делом – и голова лучше работает. Я примерил на себя звонкий придворный титул: «Главный королевский сутенёр». Что за мерзость? С другой стороны, совсем недавно я настраивал себя: цепляясь зубами и ногтями вылезть из той безликой толпы «искателей милости», которая вместе с нами дожидалась аудиенции у их королевских величеств. И если для этого нужно найти подружку принцу… В университете, между прочим, о таких говорили: «Старший брат». У нас ведь на первом курсе хватало таких, нецелованных, которым очень нужна была помощь. В том числе и я. Но меня спасала фанатичная вера в своё светлое будущее.

Мысли-мыслями, а руки работу знали. Проверил стрелы: от постоянного стояния в туле они могут потерять прямизну. Наконечники, плотность насадки, оперение. Основная тетива: не стёрлась ли? Запасная тетива: не запуталась ли? Пластины лука на микротрещины, прочность и цельность обмотки, истёртость мест крепления. Всё лучше просмотреть заранее. Затем чуть полирнул лезвия меча и кинжалов. Проверил прочность шнуров обмотки рукоятей, целостность перчатки и наруча на левую руку. Потом проверил ремни, днище и стенки тула и налуча. Смазал жиром кожаный наруч. Потом почистил замшевые сапоги и смазал кожаные. Осмотрел зелёные бархатные куртку и штаны. Вроде всего ничего и носил, но бархат кое-где потускнел. Еще разок одену, и отдавать в стирку. Только кому? Вещь дорогая, деликатности требует. А слуг у меня нет.

С оружием возиться – в радость для Мисаила. Да и работу эту я выполнял легко, автоматически.

В обычную и в парадную куртку у меня подшиты изнутри специальные кармашки. Разложил в них «средства первой помощи»: полоски чистой ткани, подушечки из ткани и из хлопка, ремешки и шнурки для жгутов, флакончики с аква-витой и дезинфицирующим настоем из водорослей.

А тем временем попытался напрячь мозги.

Вот что-то я не припомню ничего интересного про принца Хуана. После смерти королевы Изабеллы там были какие-то интриги с Фердинандом. Была в истории "Хуана безумная", которую то ли в темнице, то ли в больнице или монастыре держали. Об этом был еще галофильм, но я его так и не посмотрел. Смутно помню, что интриги были связаны с испанским троном. А Хуана в очереди на престол только третья. Первая была (до замужества) дочь королевы, тоже Изабелла. Она недавно приехала из Португалии, где умер любимый ею муж. В монахини не ушла, но сидит в монастыре, убитая горем, молится, и, похоже, желает там остаться. На трон, вроде, не полезет.

Это что же, Хуан до трона не доживёт? Пацану 14 лет. Болезнь, яд или война? Да, если Хуан и успел женится, то детей у него точно не появилось. Не хотелось бы зря стараться. Впрочем, это я о чем? Та история, которую я знал, уже провалена. Торквемады нет, и вообще неясно, как это повлияет на историю.

Конечно, слуга-сводник не совсем та роль, что польстила бы самолюбию. Даже если это слуга будущего короля. Но кто я такой, чтобы задирать нос? Сеньор какого-то задрипанного замка? И чего я вообще от жизни хочу? Вот получил от матушки Фортуны такой подарок, что и помыслить не мог: юность, здоровое тело, навыки воина, дворянство, связи при дворе. К тому же есть любящая сестричка и есть товарищ, а, может, даже друг – опытный, искушенный, умный, и с добрым сердцем. Чего же мне нужно? Жить, наслаждаться, любить. Да, хочется приключений, красивых женщин, уважения. Хочу обеспечить счастье сестрички и довольство друга. А еще чертовски заманчиво вплести себя в эту чудную эпоху, добиться чего-нибудь значительного. Ну, еще неплохо обеспечить хорошее положение в обществе, семью, детей внуков. И чтобы какой-нибудь очкарик в двадцать втором веке, услышав «Леонсио Дези» мог сказать: «Это был славный сеньор славной эпохи».

А поскольку славная эпоха уже есть, остаётся прибавить к ней славного сеньора. И первый шаг – принц Хуан.

Не знаю, какие опасности его поджидают, но постараюсь, чтобы он выжил. Вот под такие мысли я, похоже, задремал на стуле.

Разбудил меня шум во дворе.

Выхожу на балкон. Это и вправду вернулся Базилио, верхом.

Пришлось купить ему лошадь. Это отдельная история.

На следующий день после смерти Торквемады граф с утра уехал в Альгамбру, и распорядился ждать от него сигнала. Мы с Базилио и десятником наёмников, Генрихом, вышли из гостиницы, чтобы размяться. Километрах в десяти на склоне горы начиналась роща, переходящая в хвойный лес. А рядом с рощей была обширная ровная площадка, частично каменистая, а частично заросшая травой. Из рощи вниз стекал небольшой ручеёк. Идеальное место и для разминки, и для хорошей тренировки. Базилио развлекался, лазая по деревьям, а мы с наёмником спаринговали на палках. Когда вдруг Базилио, спрыгнув чуть не с пяти метров схватил меня за руку и затараторил: «Гляди, Лео, какое чудо!»

Чудо было караваном из десятка груженых лошадок. Вел караван явный мавр: темнокожий, в чалме и халате. Кроме него было еще пяток берберов от 10 до 14 лет, и четыре всадника на конях. А вот всадники… Один, исполненный собственной важности, и с серебряной цепью поверх кафтана, и трое – явные северные наёмники. Генрих подошел к одному из наёмников и заговорил с ним на языке, похожим на немецкий. Потом подошел ко мне, и сказал: «Это имущество конфисковано церковью. Оно от разоблаченного в ереси мориска. Всё это сейчас везут на аукцион. Много хороших вещей. Я сейчас соберу своих, и мы пойдём. Можно купить недорого».

Базилио тут же стал мне тихонько бормотать на ухо: «Лео, мне нужно 50 флоринов! В счет будущих доходов, в счет чего хочешь. Поверь, оно того стоит!» Глаза у карлика аж светились. Он никогда до сих пор не проявлял такого азарта.

Ну что ж деньги – ничто. Дружба – все. Я вернулся в гостиницу, и достал из заначки 50 золотых. Это, собственно, было почти всё. В заначке оставалась горстка реалов и полуфлоринов примерно на 20 золотых. Отдельно спрятаны еще 50 даблов, и золотые вещи. Ну, это уже на самый крайний случай. Ну и долг «папаши» в 400 флоринов, о котором сам граф не вспоминал, но и я пока помалкивал.

Базилио уехал с прочими наёмниками. Граф меня так и не позвал, и я, чтобы с пользой провести неожиданную паузу, занялся фильтрацией и перегонкой местного очень посредственного вина. Благо, дрова получались нахаляву. К вечеру я получил около трёх литров очищенного спирта примерно 70 градусов, и литр кофейного ликёра примерно 35 градусов. То есть поработал я продуктивно. А тут вернулся Базилио. Он вернул мне 30 золотых, и привел трёх… вначале я подумал – то ли мулов, то ли лошаков. Но Базилио заверил: это особая порода лошадей: «берберийский пони». Порода редкая, но лопухи на аукционе лошадок продали как мулов-недоростков. Ну то есть бракованных. Базилио познакомился с этими лошадками во время своих цирковых скитаний. Ни по скорости, ни по выносливости пони не уступает взрослому мулу, хотя ниже на три ладони (на 21 см). Но двое лошадок, – это пара, и у них будут жеребята. Базилио аж светился от довольства. Он сказал, что готов отдать хоть ухо: через месяц жеребца и жеребую кобылку купят за тридцать флоринов. А если разберутся, то вельможи еще драться будут за право купить таких за 50. Ну а одного жеребца он оставит себе. Надоело с кем-то ездить на лошади вдвоём. Вот так и Базилио стал «кабальеро». Наёмники тоже приобрели всяческие вещи: восточные ковры, украшения, одеяния. Как они хвастались, – вещи из ценных тканей и дорогих пород дерева продавались очень дёшево. Впрочем, бывшему их хозяину, как и его семье, было уже всё равно.

Но вот Базилио поднялся на второй этаж, где я его перехватил и затащил в свою комнату.

Мне нужен был совет, а, может, и помощь.

Когда я рассказал карлику о предложении маркизы, тот стал бегать по комнате из угла в угол, как будто ему зад наскипидарили.

Речь шла о заманчивом приключении, об увлекательных интригах, и о риске попасть в тюрьму, а то и на плаху.

Фердинанд, понятно, ничего не знал, а королева, если и дала согласие на какие-то действия, то уж явно воображала, что растление принца пойдёт как-то очень безгреховно и благообразно.

Наконец, Базилио остановился и сказал: «Лео, мне нужен твой херес. Не меньше куартильо, а лучше два. И чтоб бутылка была приличная. Бутылка, примерно литровая, нашлась не кухне гостиницы всего за реал. Я наполнил её хересом, а пробку залил воском и придавил рукояткой кинжала, так, что выдавился силуэт двух перекрещенных стрел.

Базилио оделся поприличней: типичный слуга. Но доверенный слуга в богатом доме. Коричневое платье с белым воротником.

В сумке, перекинутой перед лукой седла, бутылка вина и хорошо завёрнутые в плотную ткань хлеб, сыр и мясо. На всякий случай я дал ему в мешочке 30 реалов. Он сейчас ловец нашей судьбы.

Вскоре вернулся граф со своими охранниками. Думаю, было уже около полуночи.

Меня не позвал, и я спокойно улёгся в кровать и заснул.

31 июля 1492 года, Гранада. Вторник: три варианта Базилио, знакомство с принцем, пари, кожевенник, договор, майор и бандит.

Когда вернулся Базилио я не слышал. Да и сам проспал до позднего утра. Сходил умылся и оправился, потом спустился на кухню и взял кувшин молока, хороший кус хлеба и пару ломтей твёрдого сыра. Не раз читал еще в прежней жизни, что твёрдый сыр стали выделывать лишь в XVI веке. Врут историки! Даже небогатые люди тут едят твёрдый сыр. Правда, нечасто. Но я о завтраке.

Все же мы еще не знатные особы. чтобы спать до полудня. Перекусив сам, и оставив завтрак сестричке, спустился в конюшню и вывел своего жеребца на прогулку. а когда вернулся, как раз застал Базилио, сползающего во двор с самым сонным видом. Базилио слабо помахал мне рукой. Вид он имел очень неважный. Похоже, ночью не спал. Пить он точно не мог, слишком хорошо я его закодировал. От любопытства у меня аж кулаки сжались. Наконец, усевшись в тени раскидистой оливы, что росла во дворе гостиницы, карлик заговорил:

"Лео, ты мне должен! Поверь, такую работу не смог бы проделать никто и за месяц, а я справился за одну ночь. Я начал с Домитилы. Помнишь ту основательную женщину в хамаме? Кто еще, кроме банщиков, знает всю подноготную дворца? Она, между прочим, дворянка. Жена бывшего офицера. Ох, какая дама! Но во всей Альгамбре давно некому было её оценить. Мужчина-банщик, её муж, и, к её глубокому сожалению, кастрат. Иногда мавры так поступали с пленными христианами. Клеймят как раба и… Его рабом отвезли в Фес (Марокко), где он и стал банщиком. Потом Домитила его нашла и выкупила. Мужик хороший, и банщик умелый, но, сам понимаешь… Зовут беднягу Алесандро.

Короче, принц Хуанито, представь, действительно до сих пор девственник. Просто поразительно! И это всё его цербер, дон Хуан де Сопато виноват. Не позволял ничего! Когда принц в Гранаду приехал, этот Сопато сам к Домитиле пришёл и под страхом смерти запретил к пацану подпускать девок. Дуб-дубом. Крепкий, но тупой. К счастью, его вроде как отстранили, и уже навсегда. Какое-то время к принцу приглашали одного придворного шаркуна, французского музыканта. Не помню, как звали. Так вот, этот француз учил принца музыке и танцам. А Хуан, оказывается, это дело, в смысле музыку, очень любит. Так этот француз был партнёром вместо дамы. Ты знаешь, есть такие мужики… Ну и музыканты и певцы ему под стать.

Уж прости, что скажу, но королева Изабелла – дура! Мальчик не только не умеет ничего с женщинами, но ничего и не знает. В 14 лет! У него свой круг друзей, которых Изабелла одобрила. Так вот, она сама им запретила вести в его присутствии разговоры о женщинах и о любовных отношениях. Нет, ты представляешь, сама королева говорит пацанам: «При моём сыне о блядях и о потрахушках ни слова!» Так что у тебя серьёзные проблемы. Но благодари Творца, что послал тебе меня! Сейчас я могу предложить сразу три варианта. Первый самый легкий:

Ты проводишь с принцем какую-нибудь тренировку. Маркиза может тебя подвести к Хуану как воина.

После тренировки вы идёте в хамам. Там Домитила предоставляет для услуг лично тебе одну из своих помощниц. У неё есть, конечно, и дворянки для обслуживания королевы и её круга. Но имеется и пара девок из бывших мусульманских рабынь. Но тут есть некоторый риск. Эти девки обслуживают в хамаме людей Чакона. И за ними, и за девками следит лекарь, но мало ли что? И, главное, Домитилу могут наказать. Да просто на улицу выкинуть!

Я поторопил: "Ну, а второй вариант?"

Базилио почесал подбородок. Волосы под носом и на подбородке у него почти не росли.

Он начал издалека: "Изабелла – дама энергичная и своенравная. Те, кто знает её с молодости, как-то приспособились. Но иным это не по нраву. У неё два десятка женщин с титулом «dama de honor» (фрейлина) более-менее приближённых дам. Но дворян в Кастилии много, и каждый старается своих ввести в круг королевы. Там такие интриги, Боже сохрани! И вот из этого круга постоянно то одна, то другая дама выбывает. Кто-то просто не выдерживает напряжения. Пару лет назад ушла из фрейлин баронесса Инесса де Карденас, родственница Чакона. Она вдова тридцати с небольшим лет. Но смотрится – ого-го! Детей не завела, себя блюла, ни в каких интригах и скандалах не замечена. Может, потому и ушла из придворных. У неё есть поместье в Куэнке, но полгода назад приехала в Гранаду, к своей подруге. У них на двоих дом в Аль Байсине. С Домитилой поддерживает связь. У вдовушки был любовник, молодой офицер из гвардейцев. Но около года назад в стычке с морисками получил тяжёлую рану, и уехал в своё имение, куда-то на север. Инесса вовсе не хочет вновь замуж, но жаждет излить свою нежность на кого-то помоложе. Ты бы ей тоже вполне подошёл, но если принц Хуан будет рядом, то её и на двоих хватит. Ну а проблема: стоит ли принца с самого начала погружать в эдакий разврат. И, что немаловажно, как отреагирует набожная королева? Ну, в смысле её бывшая фрейлина… А третий вариант…"

Тут Базилио посмотрел на меня, на небо, на здание гостиницы. Взгляд его стал скользким. Он встал и сказал: "Пить хочу! Давай сходим на кухню и выпьем чего-нибудь. Сойдёт любой сок, молоко или хоть вода" И тут же быстрым шагом устремился к кухне. Это было неправильно. Сразу завопило чувство обиды. Такое впечатление, что человек, которого я считал другом, стал во мне сомневаться, и теперь не знает: доверять – не доверять? Я быстро пошёл за ним следом. Неприятности лучше встречать лицом к лицу, чем подставлять им спину. Базилио выпросил у Клары на кухне кувшин молока, и пил с таким увлечением, но при этом так медленно, что мои подозрения почти переросли в уверенность. Видно, карлик одним глазком подсматривал за мной. Когда во мне начала закипать злость он отставил кувшин и спокойно сказал: «Ну да, ты прав! Третий вариант еще более сомнительный. Успокойся, и я тебе кое-что объясню».

Мы опять вышли во двор, подальше от чужих ушей, сели в тень дерева. Базилио начал издалека: «Помнишь, я рассказывал тебе, как на время потерял себя, а потом очнулся в Гранаде? Было это шесть-семь лет назад. Нашелся добрый человек, который тогда меня поддержал, стал моим другом. Он тоже грек, но принял мусульманство еще лет тридцать назад, когда совсем безусым был. Работал он кожевенником, и были у него жена и маленькая дочь. Когда испанцы взяли Малагу пять лет назад, они перебили там почти всех мусульман, особенно не из мавров. И было понятно, что Гранада на очереди. Тогда он на какое-то время укрылся в пещерах за городом. Там его жена умерла, и он остался с дочкой на руках. А потом свёл знакомство с одной вдовушкой. Её муж был из тех, кто бился в этих местах с маврами. Не дворянин, но был сержантом-лучником, из валлийцев. Муж погиб, а его вдова получила от королевы небольшое пособие. Ну и заняла освободившийся дом почти в центре Гранады. Открыла там кожевенную лавку, и приняла моего друга сперва в работники, а полгода назад, когда он принял католический обряд, и женила на себе. Сама вдова детей не имела, и вначале приняла девочку, как дочку. Но, видно ей что-то такое наговорили, или сама баба свихнулась, но, похоже, стала ревновать мужа к его дочке. И потребовала срочно выдать её, дочку то есть, замуж, или сдаст их обоих инквизиции, как ложных христиан. Мой друг, – золотая душа, но волей слаб. Нет, чтоб поучить дуру ремнём, или палкой. Пришел мне жаловаться, что девочка только два месяца как прошла конфирмацию. А хозяйка его, мало, что змея, так еще баба жадная. Ищет, кому бы девчонку продать под маркой замужества, и подороже. И есть уже двое покупателей. Один купец, сплошной кусок сала. Вдовец, у которого слюнки при виде девочки текут. Предлагает 30 флоринов. Второй – совладелец корчмы. Он готов дать вдвое больше. Только мутный это тип. Друг мой говорит, что тот связан с цыганами, которые живут в пещерах на Нечестивой горе. И девочку запросто может им потом перепродать. Или заставить в корчме посетителей телом обслуживать. Короче, я знаю, что тебе должен 100 флоринов, и не могу пока отдать. А сейчас можно было бы девочку выкупить за сотню флоринов. Ну, не замуж, конечно, а нанять в услужение. Будет горничной для Анны Розы. Ну ты понял?»

Я не понял, о чем ему честно и сказал. Я, конечно, рад бы помочь другу. Но у мня нет таких свободных денег. И не в таком я положении, чтобы нанимать горничную Анне Розе. Мы здесь вообще на птичьих правах. За ликёры мне никто не платит. Граф Дезире про долг в 400 флоринов подзабыл. И где эта горничная будет жить? Вот, кстати, у Базилио наших чудных средств ни для кожи, ни для нервов никто из дам еще на медяшку не купил. Тут Базилио мне кое-что разъяснил. Граф, оказывается, еще в четверг, за день до аудиенции, передал вексель в контору Сантанхеля. Оплата будет сегодня или завтра. И секретарю уже дано указание на передачу мне четырёхсот флоринов. Причем на 200 флоринов золотом, а на остальные 200 флоринов векселями на моё имя на ту же контору. Об этом ему, Базилио, сообщил сам дон Педро сегодня утром. Так что я богач и у меня денег куры не клюют. Ведь кур совсем нет. Что до горничной, то, поскольку мы её зарплату отдадим её отцу, то ей платить не нужно. Жить она будет в нашей гостинице, спать в одной комнате с Анной Розой. Питание, – оно у нас бесплатное, точнее за счет графа. Так что с нас только более-менее приличная одежда. А нужна эта горничная, чтобы мелькать перед глазами принца. И там уже возможны варианты… То есть показать Хуану и зрелую розу, и бутончик. И посмотреть, как он отреагирует… Мне идея понравилась. Ага, я циник и карьерист. Хочу стать графом!

Видно, взгляд у меня был какой-то отстранённый, и Базилио разъяснил: «Я почему боялся тебе этот вариант предлагать? Ты же идеалист. Если принц возжаждет девочку, можешь ему и в морду дать. Но, ты подумай о самой девочке. Ей шестнадцать лет. Самое время замуж. Но приданого-то нет. А влюблённый принц – это очень дорогие подарки, обеспеченное будущее… А если дело до беременности дойдёт, королевская кровь – не водица». И он еще минут десять меня убеждал в пользе для простолюдинки от связи с принцем. Впрочем, для нынешнего времени это и вправду дверь в обеспеченное будущее.

Через пару часов дон Педро пригласил меня к себе и вручил сундучок, в котором было 200 золотых флоринов и два векселя на контору Луиса Сантанхеля по 100 флоринов каждый.

К полудню я передал Базилио 100 флоринов. Как бы не повернула Фортуна, 100 флоринов во спасение невинной души от "прелестей" насильного брака – невеликая плата за мой грех изменения истории как минимум Испании. А может, чем чёрт не шутит, и всего мира.

А сам я, опять надев кольчугу, и распределив кинжалы, поехал в Альгамбру.

К Беатрис де Бобадилье меня провели сразу. Видно, вопрос с принцем стоял остро.

Я доложил, что дед позволил мне действовать по-своему усмотрению, и предложил все три варианта растления. Объяснив минусы первых двух, про третий, с горничной сказал, что он тоже не безупречен. Я не знаю о чем думает, и что чувствует принц Хуан, и лучше бы мне с ним познакомится и пообщаться хотя бы несколько дней. Тогда и можно выбирать вариант, более подходящий конкретно для него. И уже затем принимать меры предосторожности.

Беатрис похлопала меня по щеке, назвала "умным мальчиком, точь-в-точь как дед", усадила в кресло и велела ждать, сколько бы не пришлось. А пришлось долго. К счастью, обо мне не забыли. Через полчаса после ухода маркизы слуги принесли кофейник с кофе и полный поднос различных пирожных. Кофе был великолепный, заваренный по-арабски. Причем был принесен и кувшин с холодной водой. Со слугой, который мне всё это принёс поговорить не удалось. Зато еще через пару часов меня отвели в садик, где я был принят королевой и её сыном.

Изабелла выглядела озабоченной. А принц… симпатичный мальчик, который выглядел, пожалуй, чуть моложе своих 14-и лет. Худощавый, с очень бледной кожей. Нижняя губа немного скошена, как будто прикушена. Он не был астеником, но где-то близко к границе. Красивый юноша, с большими глазами, зеленоватыми, как у отца.

Стоит ровно, как солдат на посту. Это его мать так выдрессировала? И одет он… как-то слишком торжественно: котарди из серебристой парчи с коронами и птицами, парчовые штаны до колен с золотым позументом, белые нижние шоссы и туфельки тоже с парчовым верхом. Пышные, чуть вьющиеся, рыжеватые волосы почти до плеч, сверху поддерживает серебряный, с золотой насечкой обруч. Да, очевидно видны черты отца. Но и энергичность матери.

Изабелла благосклонно приняла моё приветствие, и четко сформулировала задание: "Сеньор Леонсио! Своими знаниями и умениями, а также поведением, Вы заслужили наше доверие. Мы поручаем Вашему вниманию самое дорогое достояние обоих королевств, нашего сына, принца и наследника двух корон. Вам надлежит познакомить нашего сына с возможностями лучников, а также с теми воинскими умениями, в которых Вы преуспели. Мы надеемся, что при этом Вы проявите те лучшие качества идальго и верного сына матери нашей, католической церкви, которые вы проявляли до сих пор. Следуйте теперь за нашим сыном, и да благословит Вас Бог!"

Такое вот было напутствие. По кивку королевы принц Хуан пошел к выходу из зала. А я, вновь упав на колени, поднялся и пошёл вслед за ним. Четыре коридора и две лестницы спустя мы вышли на площадку примерно 10 на 10 метров, закрытую с трёх сторон стенами, а с четвертой, – колючим кустарником. Половина площадки была выложена квадратными каменными плитами, практически без зазора. Вторая половина засыпана песком. Вероятно, одна часть площадки назначалась для фехтования, вторая, – для борьбы. Принц остановился примерно в середине фехтовальной части, четко повернулся к мне лицом и сложил руки на груди. Вся фигура – однозначное отрицание. Мол, мать мне тебя навязала, но мне ты не нужен и не нравишься. Ожидаемо. Мальчишка Леонсио, наверно бы обиделся, и тоже встал в горделивую позу: мне, мол Королева поручила, а она старше тебя! Мальчишка Мисаил обиделся бы тоже, но виду не подал, а стал придумывать, как принца за гордыню наказать.

Я, психиатр с огромным стажем, только улыбнулся про себя, склонился в поясном поклоне, сжав в руке барет, и сказал: "Ваше высочество! Видит Бог, я не выпрашивал такого поручения. Однако и отказаться я не могу. Королева Изабелла не только моя государыня и величайшая из женщин нашего времени. Она еще и величайшая святая, не пожалевшая своего королевского чуда для излечения моей несчастной сестры".

Ага, его таки проняло. Руки опустил и голову наклонил. Даже рот чуть приоткрыл. Ему, видно, никто не рассказал о королевском чуде. Это удачно. Мать он, конечно, уважает и даже любит по-своему. И принимает её королевскую власть. Но и тяготиться этой властью. А тут вот оно что: мать его еще и святая. А это для любого испанца-католика дело особое. И я уже не надзорный с палкой, который принуждает его делать что-то, что ему не очень по душе. Я верующий в его мать, как он сам верит в Бога. То есть мы тут братья-верующие.

И я это "братство" сей момент подтверждаю: "Поэтому, хотя я и вижу, что моё присутствие и моя миссия Вас, Ваше Высочество раздражает, я не могу просто уйти. Душа не позволяет. Умоляю Вас потерпеть только два дня. Я покажу Вам всё, что умею как лучник, и расскажу всё самое важное из того, что знаю о воинском искусстве. После этого я смогу удалиться с чистой душой".

Ну вот, это он тоже понимает: Честный брат-верующий: помолился, и ушёл с чистой душой.

Тут я повернулся, чтобы уйти, и стал высматривать в нескольких похожих арках дверь, через которую мы вышли на эту площадку. На самом деле я точно знал, где она. Но принцу показал некоторую беспомощность. Добрый подарок его самомнению.

И принц тут же простивший и мать, и меня, навязанного ему, но не виноватого в том, окликнул: «Сеньор эээ… Леонсио! Погодите! Раз уж Вы всё равно тут, покажите мне, то, что должны показать!»

Голос у принца высокий по-мальчишечьи, но уже с некоторой хрипотцой. Ломается его голос. Самый тот переходный возраст, однако! И еще… выговаривает слова он чуть невнятно, пришепётывая. Эх, Изабелла! Вечно в дороге, вечно в делах. Небось, и когда беременна была … Вот у сынишки и проблемы со здоровьем.

Я обернулся, изобразил крайнее смущение: опустил глаза, слегка наклонив голову, руки полусогнуты, переминаюсь с ноги на ногу.

«Ваше высочество, я же не знал… И лука своего я не брал… Ну, смотрите: Вот есть по крайней мере три места, откуда хороший лучник мог бы пристрелить любого на этой площадке, и Вас в том числе, простите еще раз: от зубцов той стены, которая за кустарником, из кроны кипариса, который виден над ней, и из бойницы башни слева от кипариса. Правда, оттуда – только из хорошего лука, или башенного арбалета». Я намеренно построил фразу так «по-простонародному», давая понять Хуану, что я не «наставник», а просто «умелец», ну вроде сапожника, или столяра.

Принц посмотрел на места, которые я указал, и отрицательно покачал головой: «Сеньор Леонсио, вы шутить изволите? До той башни больше двух ристалищ (больше330 метров). Мой наставник мне рассказывал, что у мавров на надвратной башне одного из замков стоял большой арбалет, который… Он метал стрелы на четыре сотни шагов, но обслуживали его четыре мавра». Я еще раз оценил дальность и угол наклона, и нагло спросил: «Ваше Высочество, а хотите пари?» Принц пожал плечами: «Пари? Что такое «пари»?» Я прикусил язык: чёрт его знает, когда это слово появилось? Но смело объяснил: «А это французское слово, означает «спорить под заклад». Так вот, я ставлю свой кинжал из толедской стали, против Вашего слова, что не будете на меня сердиться за уроки и поучения, а будете всё спокойно и внимательно выслушивать. А спор о том, что из бойницы той башни я поражу мишень на этой площадке из лука». Глаза принца Хуана загорелись. Ему еще не доводилось спорить. А тем более спорить с закладом. Да и кто бы посмел?

Я! Я посмел. Дед мой это называл «пацанский спор». Ну, это когда мужчина вдруг ощущает азарт, такой силы, что хочется всем рискнуть. По сути, принц ничем не рисковал. Но это разве важно? Сейчас нас с ним объединял азарт.

Я сказал: «Ваше Высочество, можно это дело отложить до завтра. Или, если у Вас нет важных дел, я съезжу домой за своим луком и стрелами, и часа через два вернусь. А Вы найдёте копьё, или алебарду, и глиняный горшок, чтобы сверху нацепить» Принц, однако, меня притормозил: «Погодите, сеньор Леонсио! Зачем Вам домой? Это башня – Терсана (арабск. Арсенал). Там и копья есть, и луки. А вот Вас без меня в неё не пустят».

Я, если честно, не ожидал от тутошних гвардейцев дисциплины и бюрократии. Но… Вход в башню был через казармы. Пока вызывали начальника караула. Пока он согласовывал: можно ли пускать принца и его сопровождающего… Пробиваться через бюрократию в королевском дворце – это как в моё время получить разрешение на охоту. Я так хорошо знаю это, потому что разрешение на охоту, в числе десятка инстанций, подписывал психиатр, то есть я. Эх, смешно вспомнить! Но вот мы в арсенале. Что сказать? Луков здесь много, и есть высочайшего качества. Два из них были вообще великолепны. Один китайский, вычурный из четырёх пород дерева, с драконами на изгибах. Просто произведение искусства. Но этот из тех, которые должен возить отдельный оруженосец, настолько он сложен в перевозке и хранении. Второй, – это монгольский, точнее, конечно, среднеазиатский, клееный лук, в основе которого склейка светлого тиса, жесткого черного дерева, сухожилий и роговых пластин. Такой лук мастер делает три года. После каждой склейки его частей они высушиваются в особом режиме под натяжением по нескольку месяцев. На «животе» моего лука такие же пластины. Они из рогов архара, это лучшая кость для луков. А белые слоистые полоски на «спине» монгольского лука, – это жилы архара. Наконечники на крыльях бронзовые, для утяжеления, с затейливой чеканкой. Это не для красоты, а для постепенного увеличения скорости толчка стрелы. С XX века для той же цели используют блоки, через которые натягивается тетива. На один из наконечников привязана особым узлом тетива. Она свита из шёлковых нитей, шелкопряд для которых выращивают в отдельных тутовых рощах. Этот лук выгнут в обратную сторону на три ладони. Я пытаюсь его согнуть. Увы, слишком тугой. Натянуть этот лук непросто – это всё равно что поднять от плеча вверх гирю килограммов на 60. Мне до этого лука расти и качаться ещё лет пять. Я, вздохнув, подобрал отличный лук поскромнее, по руке, взял три безупречных стрелы с круглым наконечником (шилом) и прямым жёстким оперением. А принц тем временем распорядился послать солдата установить в дворике копьё и нацепить на него горшок. И вот мы у бойницы, из которой видна тренировочная площадка за колючими кустами. Всё бы хорошо. Отличное освещение, уклон примерно 15 градусов. Не сказать, что я был уверен на 100%. Это же был не мой лук. Да и случайный порыв ветра на таком расстоянии может отнести стрелу даже на метр. Но я оценил силу и направление ветра. На левую руку, вместо наруча, намотал платок. Пару выстрелов – руку не повредит. Но на площадке стоит солдат-идиот. Он держит копьё, на которое сверху надет горшок, приподнял голову и пялиться на башню. Его каска сдвинута на затылок. Если я попаду, а я таки попаду, осколки горшка могут солдата и глаз лишить. Об этом я и сказал принцу. Тот хотел уже идти искать посыльного, чтоб передать распоряжение дурачку отойти от копья подальше. Но я отговорил. Первая стрела всё равно для пристрелки, и я послал её чуть пониже. Ни лук, ни чуйка лучника не подвели, и стрела воткнулась в одном шаге перед солдатом. Тот наклонил голову, уставившись на неё. И тогда второй стрелой я разбил горшок.

К моей удаче, порывов ветра не случилось. Принц зааплодировал. Я поклонился.

Затем я сдал лук и оставшуюся стрелу коменданту арсенала (!). Потом мы договорились, что завтра утром, через час после заутрени, я буду ждать Хуана у выезда из Альгамбры, и мы поедем за город, где я покажу все, что нужно знать начинающему командиру о возможностях лучников. Я попросил его перед выездом немного поесть, то есть разделить с кем-нибудь хлеб. Не стал никого искать и никому докладывать об успехах. Рановато. Завтра покажет.

Когда я вернулся в гостиницу, в приёмной комнате наших апартаментов сидели Базилио и некто в куртке из неокрашенной шерсти серого цвета, подпоясанной, однако отличным, шлифованной кожи, ремнём. Невысокий, но широкоплечий, почти квадратный мужчина с лицом Перикла, как на герме работы Кресилая. То есть красавец, которому только императоров и играть в кино: прямой нос, четко очерченные брови и губы, жёсткий подбородок. Разве что бородка жидковата, да и сверху лысина. Ну, и взгляд серых глаз мужчины был не мужественный, а мягкий, как у Мадонны какой. Когда Базилио соскочил со стула и стал меня представлять, мужик бухнулся на колени.

Вот этого еще не хватало!

Оказалось, Базилио переговоры сорвал. И он тут же вернул мне мешочек с сотней золотых. Этот пройдоха, ловкач, умник, промахнулся с простой вдовушкой.

Владелица кожевенной лавки, оказывается, знала, что её нынешний муж когда-то спас, приютил, а потом и вернул к жизни полубезумного карлика. И когда тот приехал «выкупать» девочку, она его слушать не стала, на порог не пустила, да заодно и мужа своего из дома выгнала. И сказала, что завтра же отдаст девчонку кабатчику. Почесав в затылке, я пошел к дону Педро советоваться. Пришел, естественно, с бутылкой своего «Абсента».

Граф Дезире изволил дрыхнуть. Сиеста, однако.

Так что, выслушав меня и приняв подарок, дон Педро поставил бутылку на стол, извлёк из ящичка два хрустальных стаканчика с чудной резьбой, и налив себе и мне, начал творить.

Он составил договор между мной, сеньором Леонсио Дези де Эскузар, и членом гильдии кожевенников города Гранады, Геласием, сыном Власа, о том, что, что оный Геласий передаёт свою родную дочь, Агату, девицу 15 лет, указанному сеньору со всеми правами отца и опекуна по законам «Adoptio», получая за неё оплату в 39 тысяч мараведи.

Указанный сеньор принимает девицу Агату в свой род, принимая обязанности по обеспечению питанием, одеждой и жильём. Указанная девица Агата обязана подчиняться главе рода, в соответствии с обычаями и законами.

Далее шли заковыристые условия о нарушениях, об оспаривании прав и убытках, со ссылками на законы и ордонансы. По ним получалось, что оспорить договор – ни-ни, а ежели что, то я весь в белом, а Геласий и его дочь чуть не навечно в долгах.

Ну и в завершение Геласий получает при подписании договора 39 тысяч мараведи, что подтверждают подписи – моя, Геласия, и свидетелей: сеньора Педро де ла Плана и Жермена де Шинуй (это формальный хозяин гостиницы).

И наконец, дон Педро накапал ниже текста розового воска и придавил своей личной печатью, а я рядом придавил своим перстнем, который тоже был печатью.

Я при доне Педро передал Геласию, этому греку с добрыми глазами и профилем Перикла, 93 золотых флорина.

Возраст девицы в договоре занизили, потому что отец может продать дочь по переуступке (адоптио) лишь до её 16 лет. А документов о рождении после войны не сохранилось.

Меня это как-то не обеспокоило. Ну, подумаешь, купил родственницу! Крепостных в Росси, вон, до середины XIX века продавали.

Но и это было еще не всё.

Далее мы с Базилио спустились во двор. Он подготовил наших лошадей, и еще одного своего конька: туда отвезти Геласия, а обратно – Агату. А я попросил у десятника наёмников, Генриха, одного наёмника нам в сопровождение в город, для солидности. Но он сам вызвался съездить – и для разминки, и из интереса.

Мы поехали не к дому Геласия, а к дому «майора», старосты квартала. Геласий его вызвал, а я коротко объяснил ситуацию, и попросил помочь, гарантируя благодарность. Староста оказался дедок лет шестидесяти, в забавной вязанной многоцветной шапочке, вроде барета, и абé, – длиннополом арабском плаще из отлично выделанной светло серой замши, без рукавов, но с прорезями для рук, с выпушкой по швам. Назвался он Перес Лансеро. Он завел нас в дом, усадив в передней комнате. Вытащил большую и толстую книгу, и сделал в ней какую-то длинную запись. Потом заставил расписаться сначала Геласия, потом меня. Сообщил, что девица Агата переходит под мою полную власть.

Даже забавно: рабства нет, а детей продают.

Вот теперь мы все поехали к дому Геласия. Точнее, к лавке его жены. Дверь лавки была заперта, ставни закрыты и, видно, тоже заперты.

Минут пять майор стучал в дверь лавки и вызывал Имелду. Потом минут десять переругивался с нею. Дверь открывать она отказывалась. Мы уже все спешились, и я передал поводья своего коня Базилио.

Потом вдруг из дома послышался дикий девичий крик. Я крикнул Генриху: «Выноси!» и сам кинулся к двери. Но первым успел Геласий. Кожевенник вышиб дверь как картонную, и ворвался в дом. Там завязалась борьба. Потом внутрь ворвались я и Генрих. В стороне от двери, прижавшись к стене стояла крупная женщина в чем-то белом. А на полу боролись друг с другом Геласий и мужик. Мужик был гол по пояс, его спина, руки, плечи и лицо, всё заросло черной жёсткой шерстью, так, что был он похож на огромного медведя. Он уже подмял Геласия под себя и размахнулся огромным кулаком, намериваясь прибить. Чуть в стороне лежала на полу в разорванном платье девочка, ну, точнее девушка подросток. Генрих подошёл к борющемся на полу и двумя молодецкими ударами по голове вышиб дух из человека-медведя. Потом помог встать Геласию. Взгляд, которым «добрый» Геласий смотрел на женщину, не обещал ей ничего хорошего. Майор посмотрел на человека-медведя и вдруг проявил вовсе не стариковскую прыть. Он схватил за шиворот Геласия и крикнул ему прямо в ухо: «Давай свои ремни! Все ремни давай!» И Геласий покорно вытащил ремень из штанов, потом тот ремень, которым была подпоясана его сермяжная куртка. А старик сперва захлестнул один из них за правую руку человека-медведя, а второй каким-то сложным узлом завязал на щиколотке его левой ноги. Потом точно наоборот связал левую кисть с щиколоткой правой ноги. Схватив со стола большую деревянную ложку, он всунул её в место, где ремни перекрещивались и стал крутить, пока ноги и руки этого мужика почти не соединились. Потом Лансеро Перес и с себя стащил ремень и перехватив им шею связанного, подтянул к узлу на спине.

Сев на пол, дедок снял свою странную шапочку и вытирая пот, облегченно вздохнул. А я вспомнил, как мой, Шимона, дед мне рассказывал про страшные «лагеря» в России, где непокорных вязали вот так, только наручниками. Называлось это «Ласточка», «Крест» и «Морская звезда».

Отдышавшись минуту, майор сказал: «Какой денёк выдался, сеньор Леонсио! Этот человечек, – преступник, которого уже неделю разыскивает алькальд за убийства и грабежи. Он главарь банды цыган, и зовут его Мигель. За сведения о нём объявлена награда в двести мараведи. Имелда, а теперь расскажи, кем тебе приходится этот добрый человек?»

Женщина была очень спокойна, будто и не в её доме только что произошла схватка. Она сказала: «Никем он мне не приходится. Он за пару минут до вас, сеньор Лансеро, в лавку зашёл. Потом приставил мне ножик горлу. И сказал, чтоб я ни за что не открывала».

Майор поднялся с пола, внимательно осмотрелся, вытащил из сапога мужика-медведя длинный хищный нож в ножнах, покачал головой, и потом спросил: «А что, Имелда, ты всегда в лавке в нательной рубахе сидишь?» Женщина пожала плечами: «А что, нельзя, что ли?» Старичок покачал головой и сказал: «Ну, не хочешь говорить, – твоё дело»

Потом он обратился ко мне: «Сеньор, Вы уж простите, но дело это больно важное. Не могли бы Вы послать своего человека ко мне домой. Это, значит, чтобы он моего сыночка мне на подмогу позвал. Сыночка Гомером зовут. А сынок пусть деверя с собой берёт и меньшóго братца деверя. Дело то, получается, семейное. Вам всего ничего потерпеть, покуда мои придут. А Вы, сеньор, пока дочку-то Вашу вон, на лавку положите. Да прикройте чем. Негоже юной девице так на полу лежать»

Я немного не понял. Почему дочку? Но как-то не захотелось во всё это вникать.

Девочка, юная блондинка, и вправду лежала неприглядно: платье задралось, обнаружив отсутствие нижнего белья. Я поспешил её прикрыть и уложить на лавку.

У меня было странное ощущение, что я вовсе не я. Но поскольку я и так был не я, это не очень и беспокоило. Но закралось подозрение, что я туплю, неправильно оцениваю ситуацию, да и реагирую неадекватно. Потом вспомнил: я же вместе с доном Педро высосал два бокальчика «Абсента». В каждом грамм по сто. А моему телу только пятнадцать лет! Что ж я за напиток наделал, что совершенно не чувствуя опьянения, превратился в тупой пень? Потом в дом набилось много народа. Когда дом обыскали, то нашли два тайника с вещами, снятыми с убитых людей. Имелда кричала, что это Геласий убийца и вор, и он главарь шайки, а её и Мигеля принуждал под страхом смерти. Как оказалось, двое из «родичей» майора были альгвасилами на службе алькальда. А сам староста-майор, хоть и простолюдин, молочный брат алькальда. Солидная личность в Гранаде.

Весь дом, в том числе и кожевенная лавка, должен быть конфискован, как собственность преступницы. Но Геласий, как муж хозяйки, дом и лавку теперь может выкупить за те почти сто флоринов, которые получил от меня. А Геласий, – кожевенник знатный. Не зря, чтоб связать неистового Мигеля, старейшина использовал его ремни. Такие ремни не порвать. Всё это я как бы слышал со стороны. Сознание плыло. И было это очень приятно. Так что напиток я сделал великолепный! Что было дальше – не запомнил.

1 августа 1492 года, Гранада и её окрестности. Среда: Лорен, учения, стычка с бандой, подвиг Агаты, болезнь графа, живая грелка, планы

Проснулся я уже утром. В своей постели, но одетый. Хорошо, хоть сапоги кто-то озаботился снять. Голова была ясная, как будто и не пьян был вчера до отключки.

Сходил в мыльню, оправился, помылся, почистил зубы.

Солнце только встало. Мне предстояло сегодня поработать с принцем Хуаном. Показать себя не только туповатым лучником, но и полезным советчиком. Разобраться в слабостях принца, и, возможно, нащупать пути влияния на него. Да просто попытаться подружиться. И для этого мне обязательно нужен Базилио. А еще неплохо бы задействовать десятника наёмников Генриха и еще человек пять. То есть устроить маленькие войсковые учения. И это при том, что лично я в военном деле ноль, а принц учился лет пять у опытного военного командира. Но это лучше не сегодня, а завтра. Ох и тяжка ты, доля придворного!

Прямо на балконе сталкиваюсь с хозяином нашей посады (постоялый двор) Жерменом де Шинуй. Как сказал мне иронично дон Педро, это «де» месье Жером приставил к своей фамилии самовольно. Но он ведь из Франции, кто будет проверять? Зато его дети будут записаны в церковных книгах с дворянской приставкой. Лицо у хозяина несколько встревожено. На мой вопрос, он ответил: «Вернулся домой внук кухарки, Лорен. Помните, это тот мальчишка, что отравил воду Вам и графу? Ну, его нашли в притоне. Знакомый альгвасил опознал, когда там накрыли банду воров. Но только мальчик не в себе. Кожа бледная, даже синеватая. Его трясёт и всё время бормочет что-то под нос неразборчиво. Я спросил: «Давно привезли?» «Жером ответил: «Сегодня под утро. Альгвасилы воров под утро брали». Я посоветовал: «Посмотрите, какие зрачки. Если увеличены, значить, в притоне его отравили дурью. Дайте ему кислого молока, две кружки, и заставьте пить побольше тёплой воды. Его почти наверняка вырвет. После этого стоит покормить овсяной кашей, и снова побольше воды. Кормите кашей, овощным супом. А завтра нужно с утра поставить клистир, промыть желудок, и снова покормить овсяной кашей и овощным супом. Если это просто отравление, то завтра к вечеру, максимум послезавтра всё пройдёт. Но если и послезавтра парнишка в себя не придёт, то это может быть и колдовство. У вас же монах живёт. Вот пусть помолиться над парнишкой, и попробует заставить молиться вместе. Молитва – лучшее лекарство». И это я не лицемерю. Для искренне верующего, а сейчас здесь все такие, молитва – лучше, чем сеанс психоанализа. У меня-Шимона была возможность в этом убедиться во время практики после универа.

Базилио мне пришлось будить самым бесцеремонным образом. Он, вероятно, привёз меня в гостиницу, а потом закатился к друзьям, или еще к кому-то. Слуга на конюшне сказал, что вернулся карлик поздно. А граф – чуть не под утро. Мы с Базилио взяли кувшин молока, пару только что испеченных лепешек, и, сидя под оливой, карлик растолковал мне, что я вчера недопонял. Оказывается, дон Педро использовал старый, еще времён древнего Рима закон «Adoptio», по которому я усыновил Агату. В ином случае жена Геласия, Имельда имела бы право забрать несовершеннолетнюю из услужения, а деньги бы мне должен был Геласий. Вот такие нынче странные законы. Рабства нет. Но продать ребёнка вот эдак заковыристо можно.

Потом мы составили план, как познакомить принца Хуана с Агатой. Пришлось мне еще пойти и разбудить сестричку, поделиться задумкой и попросить помочь. Агата ночевала в её комнате, и спали они на одной кровати. Разобрав, чего мы хотим, Анна Роза даже раскраснелась от воодушевления. Итак, подготовка к спектаклю началась.

Я надел свою дорожную одежду, кольчугу и шлем. Взял лук и двадцать стрел, меч, три кинжала, оседлал коня и поехал во дворец.

Принца я ждал у Винных ворот. Еще раз подивился мастерству арабских мастеров. Если всматриваться в переплетения резного орнамента на полотнах ворот, были видны контуры дев, как бы прячущихся от нескромных взглядов. Наконец Хуан выехал за ворота. На нём была богатая стальная кираса с кольчужной юбкой, наколенники и сапоги со стальными накладками. На голове открытый шлем с нащёчниками и козырьком. Его сопровождали офицер с «благородной сединой» в волосах на голове и в бороде, в дорогой кирасе с золотой инкрустацией, четыре гвардейца в красно-желтых коттах со львами, и еще два паренька. Один моего, примерно, возраста, но покрупней, в доспехах, как и принц, но попроще и не блестящих, а второй, помельче, в точно в такой же одежде, в какой принц был вчера, то есть в серебристой парче. Офицер держал копьё с квадратным красно-жёлтым флажком, с черным орлом.

Я поклонился, не слезая с коня, пожелал принцу доброго дня и переспросил: «Ваше Высочество, Вы по-прежнему согласны провести сейчас полевые учения за городом? Они займут время до вечера, но нам туда подвезут еду, и мы сможем подкрепить силы».

Принц согласно кивнул и громко представил меня: «Сеньоры, это сеньор Леонсио Дези де Эскузар! Он знатный лучник. По поручению моей матери королевы он покажет нам своё мастерство, а также расскажет о возможностях лучников и о том, как им можно противостоять. Поскольку среди мавров немало умелых лучников, нам эти знания могут пригодиться. Поехали!»

И мы поехали к той роще, в лиге от гостиницы, где я уже пару раз тренировался с десятником наёмников Генрихом.

Здесь Хуан представил мне офицера и двоих своих спутников. Офицер был «хефе» (командир отдельного небольшого отряда) дон Карлос де Куэрво.

Из ребят старшего звали Альфонсо де Карденас, сын видного военного и чиновника, близкого королеве, Гутиерре де Карденаса. Альфонсо был пажом принца, вместе с младшим братом Диего, то есть был частью «малого» двора, который уже стал образовываться.

Вопреки существовавшему, казалось бы, писанному закону XIII века «Семь партид мудрого короля Лансеро», названному еще «Зерцало», пятнадцатый век – время, когда «двор» короля всё еще не имел структуры. Просто толпа высших вельмож королевства. Постоянные функции имели очень немногие. Назначался, к примеру «Канцлер» – начальник канцелярии и держатель печати. Был «кастеллан» – комендант замка, где жил король и командующий его охраной, «майордом» – управляющий двором, хозяйством и распорядком дня. И был еще «Верховный Аделантадо королевского двора»», то есть как бы Главный судья, или, точнее, верховный помощник короля по судебным вопросам, ответственный за принятие апелляций на вынесенные прочими судьями приговоры. Но и у них ясных должностных обязанностей не было. Эти четверо были одновременно и «слугами», получая зарплату, и высшей частью «двора». Вот и братья де Карденас были «официалами» принца, то есть имели признанные должности. Группы прочих, то есть вельмож и просто известных королю дворян, были лишь «искателями милости», даже когда имели вполне определённые должности как в королевстве, так и в отдельных его частях.

Монарх остальному «двору» зарплату не платил. Дарил подарки, кормил за своим столом. Иногда назначал на высокие должности в королевстве, или давал временные поручения.

Отец Альфонсо, к примеру, имел немало официальных должностей от королевы Изабеллы, включая должность «бухгалтера». Впрочем, эта должность означала лишь, что он контролирует поступление доходов от каких-то определённых «поместий», то есть лично королевских земель, или от вассальных территорий, а также от определённых видов сборов.

А пажи Хуана участвовали в официальных церемониях, и, по возможности, развлекали принца. Вот и Диего де Карденас разделял с принцем любовь к музыке, а Альфонсо приводил к нему менестрелей и прочий сброд, который якобы повышал культурный уровень.

Тут фокус в том, что вельможи и дворяне жили не только за счет доходов от своих имений, но и кормились от должностей.

Король ничего не был обязан «двору», вельможи «двора» не были обязаны королю, и могли в любое время уйти. Но тот, кто ушёл – не мог получить ни заданий, ни должностей, ни милостей от короля.

А вот младший из сопровождающих принца, Алесандро де Люшон, баронет, был слугой принца. «Слуга» имеет от монарха жилье (кров), питание и зарплату (стол), и одежду (покров). У него есть место службы и обязанности. Что до «стола» и «покрова», то слуги, в основном, доедали то, что не доели королевские дети, и носили одежду после королевских детей. И королева тщательно следила, чтобы её дети не одевали одну одежду более трёх раз, и количество блюд на столе было вдвое от того, что могли съесть принцы. Двор и слуги друг друга презирают, друг к другу ревнуют, при возможности пакостят и, когда никто не видит, стараются спровоцировать. Это мне рассказала сестричка со слов сестры графа. Высказать предпочтение одним – нажить врагов в других. Впрочем, были и исключения: один из братьев мог состоять в слугах, а второй относиться ко двору.

По краю рощи проходила дорога от Гранады на северо-восток. А с другой стороны был обширный луг, и за ним каменистый склон. Я остановился на лугу шагах в тридцати от ручейка.

Здесь и раньше останавливались путешественники. Видны следы былых стоянок и костров.

Алесандро быстро соскочил с коня, и стал его разгружать. Сзади к седлу у него было провязано свёрнутое покрывало. Он тут же его расстелил на траве, закрепив колышками, подошёл к коню принца и замер. Командир гвардейцев хотел воткнуть копьё с флажком в землю, чтоб обозначить присутствие принца. Я попросил принца так не делать. Зачем привлекать к себе излишнее внимание? Мы делом будем заниматься.

Потом объяснил Хуану и его офицеру, что намерен делать. «Посмотрите, Ваше высочество, и вы, сеньоры: вот недалеко от нас идёт дорога из Гранады. Через милю она сворачивает за рощу и поднимается в гору. А дальше раздваивается. Представьте себе, что отряд мавров, ну, то есть ложных христиан, намерен тайно проехать в Гранаду. Они могут ехать с юго-востока, от Нечестивой горы, или с северо-востока. Но непременно перед тем, как проникнуть в Гранаду, остановятся в этой роще, чтобы отдохнуть, послать разведчиков, или посыльного, который встретиться с их шпионом в городе. Итак, мы с Вами едем по дороге, а Ваши гвардейцы, изображая мавров, прячутся на опушке рощи за самыми толстыми деревьями. Они разглядывают нас, чтобы напасть, и высовывают из-за деревьев только свои шлемы. Да не рукой, а на палке, или на мече. Вы, Ваше высочество, встаньте впереди шагов за сто, чтобы наблюдать и за моими действиями, и за маврами».

Я отъехал метров на 200 назад, подождал, пока все займут позиции, и тронулся по тропе. Когда первый шлем показался из-за дерева, я вытащил лук из саадака, натянул тетиву, наложил стрелу и выстрелил, естественно, сбив шлем. Всё это за два вдоха.

Юный Мисаэль был великим талантом по стрелковой части! И, конечно, сбил три остальных шлема еще за три вдоха.

Затем я поменял вводные: «Важное лицо» в окружении стражи едет по дороге, а лучник на него «покушается». «Важное лицо» – изображал кожаный мешок, прикрытый шлемом и кирасой принца, которых тот не пожалел для опыта. Его (мешок), офицер прикрепил ремнём впереди себя. Я хотел что-то придумать, чтобы обезопасить гвардейцев и офицера от случайности, или рикошета. Но они отказались. Эдакое гвардейское лихачество: «Нам смерть нипочём!». Я встал за одним из деревьев на опушке, а отряд рысью помчался по тропе, отъехав сперва метров на 300. В мешок, я, естественно, попал с первой стрелы за 200 метров. Гвардейцам только казалось, что, взяв охраняемого «в коробочку» они его надёжно прикрыли. Моя стрела пробила мешок между кирасой и шлемом, выйдя чуть не до половины, и едва не достав до лица офицера. Потом я подъехал к покрывалу, спешился, снял с лука тетиву, а с себя кольчугу. Расседлывать коня не стал, только подпругу расслабил. Приблизились принц и его сопровождающие. Они тоже спешились и расслабили подпруги. Гвардейцы держались чуть поодаль, а Хуан сел на покрывало первым, и пригласил сесть меня, хефе гвардейцев и Альфонсо де Карденас.

Алесандро поставил на поднос четыре серебряных стакана, и налил в них из кувшина разбавленного холодной водой вина. Принц выпил первым, остальные – за ним.

Потом принц сказал мне: «Рассказывайте, сеньор Леонсио».

Я объяснил, что любой хороший лучник, или арбалетчик из засады минимум с сотни шагов может поразить командира отряда, или вельможу. И чтобы не случилось беды впереди должен ехать разведчик. Без дозорного-наблюдателя и в первом, и во втором случае обходиться никак нельзя. Причём дозорным должен быть не солдат, а опытный лучник, охотник, или егерь. Рассказал, как ехали мы с графом от Гадора до Гранады. Тогда дозорных было два, и ехали они впереди отряда за лигу (6 километров), чтобы первый остался наблюдать за опасностью, а второй мог вернуться и предупредить отряд.

Принц сказал с юношеской самоуверенностью: «Я не трус! Я не боюсь врагов!». На что я возразил: «Есть большая разница между предусмотрительностью и трусостью. Врага, который идёт на Вас открыто, Вы встречаете лицом к лицу. Врага, который нападает на Вас из засады Вы должны победить умом. «Избави нас от Лукавого», – просим мы Небесного Отца. Просим уберечь нас от Лукавого не потому, что боимся, а потому, Враг хитёр и действует обманом. Вот перед обманом, как и перед врагом в засаде, в какой-то миг мы можем оказаться слабее. Проявлять разумную осторожность, – означает быть на стороне Бога против Врага рода человеческого». Тогда Хуан спросил, видимо, в шутку: «Мне теперь и во дворце с дозорным ходить?»

Я ответил, что во дворце тоже нужна осторожность, как солидарность с Богом. И не «дозорный», но слуга. Только нужен совсем другой человек, чем в поле, или лесу. Во дворце нужен тот, кто хорошо знает как все устроено, какие слуги должны чем заниматься, какая мебель где уместна. Рассказал байку про японских «шиноби», один из которых залез в доспехи чучела самурая, а другой сутки сидел в дерьме сортира, чтобы поразить «цель» копьём снизу. Еще я рассказал про ассасинов-исмаилитов, которых как бы нет, но только они всё равно есть. И если турки, мавры и прочие арабы-сунниты их не признают, то шахи персов и сейчас, после ухода монголов, не выдают и используют. А некоторые роды венецианцев и прочих итальянцев вполне могут поддерживать связь с персами, и заказать ассасина для устранения того, кого они посчитают врагом.

Тут как раз раздался гул колокола. Это был колокол церкви Сан-Сальвадор, то есть бывшей мечети в центре Аль-Байсина. Так в Гранаде узнавали время полудня. И, словно по сигналу колокола, послышался шум на дороге со стороны города. Это Базилио на своём коньке вел караван из трёх мулов. На одном из них сидел подросток, которого я раньше в гостинице не видел. А мальчик был симпатичный, с красивым личиком, большими синими глазками. Одет он был по тогдашней моде, в сильно обтягивающие двухцветные шоссы и бархатную котарди с буфами. А волосы под парчовой шапочкой были роскошного золотого цвета.

Привезли они небольшую кальдеру (котёл) с «пучеро».

Пучеро – крестьянское блюдо. Мясной суп с пряностями. Крестьяне его творят из всего, что осталось несъеденным с прошлого дня: бобами, или горохом, или какими угодно овощами, и обрезками колбас и мяса нескольких сортов. Ну, а настоящие повара используют лучшее мясо, лучшие колбасы и овощи. Настоящий вкус суп набирает на второй день. Тогда это уже и не суп, а мясо с овощами и густой желеобразной подливкой. Жрут его с удовольствием и бедняки, и сеньоры. Но особенно военные, и особенно в походе. Вкус самый разный, но очень насыщенный.

Кальдеру установили на железную подставку, а под ней разожгли хворост. Еще были свежие лепёшки, и несколько кувшинов сидра. Ну, и, конечно, куча простой керамической посуды. Базилио, которого я представил принцу как своего греческого друга и помощника, сына епископа из Алеппо, стал распорядителем стола. А симпатичный мальчишка сперва помогал вместе с Алесандром, разливая пучеро по плошкам. А потом Базилио достал из-за пазухи дудочку из черного дерева с серебряным мундштуком, похожую на блокфлейту, присел на камешек, и стал наигрывать весёлые мелодии популярных плясовых песенок. А затем передал флейту мальчику, который сперва неуверенно, а потом все ловчее и звонче стал на ней играть.

Тут сходу подключился Базилио, отстукивая ритм ложкой на керамической плошке. Гвардейцы через пару минут запели. Песенки были, скажем так, не совсем приличные. То и дело встречались припевы, типа: «А девица, подняв юбку, говорит: «Давай!», или «В неё копейщик копьецо без промаха вонзил» с вариантом, что мечник возил в подружку «свой длинный меч». И, что примечательно, от подобных песенок краснели из всех присутствующих только принц и мальчишка флейтист.

Впрочем, какой мальчишка? Я не сразу разобрался, меня гульфик в заблуждение ввёл. Но была это та самая Агата, которая со вчерашнего дня моя служанка. А одежда на ней, – тот костюмчик мальчика-пажа, что пошил маэстро для Анны Розы, перед нашим приездом в замок графа. Только шоссы, которые висели на Анне Розе мешковато, обтягивали ножки Агаты как влитые. Ох! Мы ведь договаривались с Базилио, что он её оденет в платье служанки гостиницы. Но с момента, когда я понял, кто это, меня самого шибануло похотью. Аж покраснел. Ну, то есть почувствовал, как щеки горят и дыхание затруднилось.

И это было совсем некстати. Из мозгов вылетели все планы дальнейших занятий с принцем, всякие методы втереться в доверие. Я встал с травы и отошел к роще. Нужно было прийти в себя. Отошел чуть подальше, чтоб заодно и отлить излишки жидкости. И тут до меня дошло: какая, к хренам, похоть? Это чувство было совсем другое. Чувство опасности.

Ох, как я рванул к месту стоянки. При этом, сорвав барет, еще умудрялся крутить им в воздухе. Заметил моё ненормальное поведение первым хефе Карлос. Он скомандовал, и гвардейцы, всё бросив, рванули к своим лошадям. Когда я добежал до своего коня,

они уже прикрыли принца корпусами своих. Еще через пару вздохов принц тоже был на коне. Я сказал, утихомиривая дыхание: «Принц, возможно там, за поворотом дороги опасность. Я не знаю, что там, или кто там… Шум… слышал. Но, на всякий случай, Вы с гвардейцами и сеньором де Карденас заедьте, будьте добры, поглубже в рощу, и двигайтесь осторожно поближе к городу. И я махнул рукой в сторону Гранады. Дон Карлос, если позволите, пусть проедет со мной вперёд, но держится поближе к опушке, меж деревьев. А сеньор Александро и Базилио со слугой остаются здесь, и изображают отдыхающих путешественников. Это будет приманка. На всякий случай. Есть опасность, или нет, не знаю. Но, как говорят у нас в Толедо: «Бог помогает лишь тем, кто сам не зевает». Быстро одел кольчугу, вскочил на коня, натянул тетиву и сказал: «Сеньор де Куэрво, поехали!»

Я поехал по дороге, а хефе гвардейцев скрылся в тени деревьев.

Перед самым поворотом дороги чувство опасности усилилось. И я инстинктивно повернул коня влево, поближе к опушке рощи.

Уже заехав за первые деревья, в просветах, увидел, не очень вдалеке, метров за 500 примерно, отряд. Впереди отряда, шагах в ста, трусѝл на муле монах. Ну, монах как монах, ряса коричневая, капюшон тоже. Капюшон накинут на голову. Начало августа, полдень, жара. Ладно, бывает. Может, он солнца боится? А вот что на ногах – видно плохо. Должны быть сандалии, но ряса скрывает ступни. Смотрим дальше. В отряде человек двадцать. Или больше. Те, что сзади всё время перемещаются. Не наёмники, не воины. Сброд. Одеты кто во что. То же с доспехами и оружием. Но всё же, насколько вижу, кольев или, там, мотыг нет. Пеших нет. У всех, кроме монаха, лошади. Уже у двоих за спиной видел арбалеты. Луков, или саадаков не видно. Но и наёмников-ландскнехтов среди них нет. И аркебуз не видно.

Первый, вслед за монахом, чуть впереди всего отряда – воин. На плечах плащ, под ним кольчуга. Меч… нет, не видно какой. Сапоги со шпорами. Не мавр. На голове бонет, усы, борода. Этот и есть, вероятно, главарь. Вот отряд остановился метров за 200 от поворота. А монах, хотя и подтянул удила, но едет вперёд. Он от меня шагах в пятидесяти. А вот и твои ноженьки. Ноженьки-сапоженьки. Ты не монах. Ты разбойник, ряженый под монаха. И отряд этот – разбойники. Не банда ли это цыгана, которого вчера повязали? Как там его… Мигель!

Так, монах от поворота дороги вернулся к своим. Он, должно быть заметил стоянку и путешественников. Их там всего трое, одна лошадь и четыре мула. Если я правильно рассчитал, сейчас монах поедет вперёд, к отдыхающим путешественникам. Будет их отвлекать. А человек пять-шесть, по одному, по два, между деревьями будут подкрадываться, а потом набросятся. Во тут-то, между деревьями, я их и положу… Жаль, что стрел у меня только пятнадцать. Но, может повезёт, и хоть один из этих пяти-шести будет лучник? Мне ведь всего стрел шесть-семь не достаёт.

А остальная банда будет ждать с той стороны поворота. Тут мне на плечо ложится тяжёлая рука. Дон Карлос подкрался. Думал, наверно, я не слышу его и его лошади.

Я говорю, снизив голос почти до шёпота: «Хефе, я вас слышал всё время. Это не мавры, не наёмники. Просто бандиты. Но и они опасны. Вы сейчас так же, крадучись, двигайте к нашей приманке. Монах, который к ним сейчас едет, не монах. Тоже бандит. Они справятся и сами. Но лучше Вы проследите. А то случайности разные бывают. И ехать Вам лучше вот так же, за деревьями, не выезжая на дорогу. Монах этот, похоже, у них разведчик, и очень хитрый, и осторожный. Дон Карлос развернул лошадь и скрылся за деревьями. Благо, подлесок у этой рощи хорошо порос травой, а кроны шелестят листвой. Так что и ход коня не слышен, если специально не прислушиваться.

А я слез с коня, привязал его и прислушиваюсь все время. Даже меч всунул в петлю на седле, чтоб не мешал и не шуршал о кустики.

Ага, как я и думал, от отряда разбойников отделились пятеро. Они съезжают с дороги в подлесок, чуть проехав вперёд. Деревья их скрывают от меня, но и так понятно: спешились и привязали коней. Тем лучше. Первые двое сразу начинают движение. Остальные, переговариваясь, не спешат, спорят, кто останется с конями. От меня до первых из них шагов пятьдесят. Подпускаю еще поближе, и бью стрелами в голову. К счастью, троица увлеклась спором, и ничего не слышит. А отряд, тем временем, тоже съезжает с дороги. До них метров двести. А чего? Жарко на солнце. Отлично!

Наконец троица спешивается, и двое движутся в мою сторону. Ну и я прошел к ним навстречу шагов двадцать. Двое мне видны неплохо, а вот третий как раз стал привязывать лошадей. Молодец! Проживёшь на пару секунд дольше. Делю два выстрела. Первый получил стрелу в висок, и падает молча. Второй успевает вскрикнуть. Тот, что привязывал лошадей, как раз высовывается из-за них и прислушивается. Ну, извини! И я стреляю снова. Что особо обидно, нет времени их хорошенько обобрать. Нужно отвести лошадей поглубже в рощу, и там привязать. Ну и трупы оттащить чуть дальше. А среди этих передовых, лучника, к сожалению, нет.

Снимаю с тел три кинжала, которые, если что, можно метнуть. Два, – в сапоги. Один на пояс сзади. Подхожу к крайним деревьям на опушке. Ага, рядом с дорогой два всадника осталось. Наблюдают. Остальных не видно. Иду осторожно поближе к разбойникам. И, – кому бы рассказать? Разбойники, слезли с коней, отдыхая в тени, и пили вино! Не лимонад, или, скажем, молоко, а вино! Пьют из кувшинов, смеются, спорят до крика. Как я понял, это главарь их ведёт в город развлечься. Уже из-за бабы двое поругались. Но вот один из разбойничков снял пояс с тесаком и повесил на круп лошади. Покряхтывая и широко расставляя ноги, он отошел как раз в мою сторону, развязал завязки и спустил штаны, потом ловким движением выпростал из-под шнурка передок подгузника, и ухватив свой хобот, стал поливать кустик перед собой. А потом операция по заправлению подгузника так его увлекла, что я спокойно подошёл сзади, и перерезал горло. Оказывается, Мисаил и так умел. Но после этого меня затрясло. Вот ведь странно, – думал я отстранённо, – я, за 95 лет прошлой жизни не убивший никого, и даже не дравшийся по-настоящему, попав в это время умертвил уже с пол сотни человек. Причем вооруженных. И ни разу не дрогнула рука, не кольнула совесть. А тут зарезал очередного, и трясёт, как школьницу перед потерей девственности. Приходил в себя я, наверно, минут пять. Пришлось даже достать из потайного кармана бутылочку с аква витой, глотнуть. А потом выполнить несколько дыхательных упражнений под мантру «Я и мир едины». Наконец, всё прошло, руки не тряслись, дыхание выровнялось. Обругал себя дурнем, что фляжку абсента не взял с собой. Дальше я стал обходить эту банду по кругу, выглядывая очередных отделившихся от толпы. Таких нашлось всего трое. И каждый получил по стреле в голову. Резать я уже не рискнул. И третий из этих троих был арбалетчик. Более того, он свой арбалет, закреплённый ремнём через грудь, не снимал. А к арбалету сбоку крепились два болта. Я стал возиться с натягиванием. Совершенно идиотская система: на ремне закреплен крюк, которым натягивается тетива. А спереди у арбалета железная штука, вроде стремени. Нужно одну ногу всунуть в это стремя, согнуться, а потом крюк зацепить за тетиву, натянуть, распрямляясь, и зафиксировать тетиву в выступе на стержне. При нажатии на курок стержень освобождает тетиву. Короче, я минуты три возился, прежде чем приготовил к выстрелу один болт. А потом главарь выехал на дорогу, и приказал всем следовать за ним. Ждать было нечего. Я не знал, как правильно целиться из этой машинки, потому выстрелил в спину ближайшего ко мне разбойника, который уже садился на коня метрах в пяти впереди. Болт пробил человека насквозь, и вонзился в загривок лошади. Дикое ржание, рывок, лошадь врезается в следующего всадника, а тот еще в одного. Шум, ругань. Ну, под этот шумок я подстрелил еще семерых, и остался совсем без стрел. А на дороге вокруг главаря уже кружились десяток разбойников. Корил я себя, что не попытался собрать стрелы после упражнений. Корил, что не взял запасной тул. Но что делать?

Я не стал, как в какой-то комедии, изображать толпу стражников, чтобы напугать разбойников. Это жизнь, а не театр и не видеостори. Просто потихоньку поехал сквозь рощу туда, где оставались баронет Алесандро, Базилио и переодетая Агата. И молился в душе, чтобы Базилио разобрался с лжемонахом, а не наоборот.

Там, где дорога делает поворот я, настороженно прислушиваясь, въехал в подлесок и выехал к дороге. Первый взгляд назад. Нет, там разбойников не видно. А дорога там видна аж до вершины горки, примерно на лигу (6 км.). Значить, испугались и с дороги убрались. Взгляд второй на стоянку у ручья. Там видны люди, примерно десяток. Тот, в переливающейся парче- Алесандро, в блестящих кирасах – принц и хефе гвардейцев. И он уже поднял копьё с квадратным флажком. Ну и красно-желтые гвардейцы, конечно. То есть принц не уехал.

А где же разбойники? В голову приходит только один вариант. Разбойники вернулись в рощу. Они могут там прятаться, или они могут пробираться вперёд, и неожиданно напасть на принца и его охрану. Выскакиваю на дорогу, и нахлёстывая коня скачу к стоянке. Рукой с баретом опять верчу над головой.

О, среагировали! Впрочем, всё так же стандартно: принца взяли в «коробочку». Ну и для чего я тратил время, их учил? А вот Базилио молодец. Он выставил мулов и лошадку поближе в роще, а сам и девочка спрятались за ними. А где монах? Ага на земле связанный лежит. Спелёнан, как младенец. Я подскакал и сказал: «Разбойники где-то в роще. Среди них один или два арбалетчика. Поэтому, Ваше высочество, прошу Вас, ради спокойствия королевы, Вашей матери: Вам следует отсюда уехать. Возьмите сеньора Алесандро, дона Карлоса, мальчика, Базилио и двух гвардейцев, и двигайтесь по дороге к городу. Всего в одной лиге за рощей гостиница. Она за хорошим забором и там наёмники и слуги. Там граф Алонсо Дезире, он всё организует.

А я с двумя гвардейцами и сеньором де Карденас будем прикрывать Ваш отход. Да, уж простите за такую просьбу, оденьте свою кирасу на спину мальчику, и посадите его на коня сзади себя. Он будет прикрывать Вашу спину от арбалетной стрелы». Принц скривил физиономию, будто я просил его о чем-то неприличном. Но хефе гвардейцев сказал ему несколько слов, и он, кивнув, снял доспех и передал его Базилио. А Базилио ловко пристегнул кирасу на спину Агате и подсадил её на лошадь сзади принца.

Когда они двинулись по дороге, я сказал оставшимся: давайте свяжем мулов одной веревкой. На одного из них грузим пленника. Всё внимание на рощу. Если разбойники выскочат оттуда, мы становимся за мулами. Препятствие слабое, но в бою и мгновение много значит.

Потом мы потихоньку потрусили вслед за первой группой. Они были от нас примерно в полукилометре. Так мы проехали до конца рощи. Я уже было вздохнул с облегчением, когда из-за деревьев вылетела стрела и вонзилась в спину одного из мулов. Раздались крики, и из-за деревьев выскочили разбойники. Было их десяток, как я и ожидал. Это было многовато для нас, но шансы были. Я подскочил к телу монаха и заорал: «Назад, или я его убью!» Но разбойники не отступили. А, может, и за собственными криками не расслышали. Но я монаха убивать не собирался. Я просто обрезал верёвку, которой тот был привязан к мулу, и столкнул тушку на землю. Какое-никакое, а препятствие.

И вот разбойники в десятке шагов и пытаются объехать мулов. Разделились, и четверо объезжают с одной стороны, четверо с другой. Один остался на месте. Вот уже первая схватка один на один. Гвардеец наносит мечом замысловатый удар, срубая противнику руку и тут же начинает теснить второго разбойника корпусом коня, из-за чего тот мешает еще одному из банды. С той же стороны невысокий де Карденас, обогнув своего первого противника на пол корпуса, наносит ему удар по затылку своей саблей. Голова того падает ему на грудь. С моей стороны гвардеец высокий и широкоплечий, и меч у него дуручный. Он просто вышибает своего противника из седла первым ударом. Но зато его разворачивает боком ко второму, и тот наносит укол своим бастардом по раскрытому боку. Гвардейца перекашивает. Мой противник крупней меня, но у меня конь выше, так что я, привстав в стременах, наношу удар сверху вниз, разрезая остриём лицо и, продолжая движение меча, ударяю по правой руке с мечом того, кто только что ранил гвардейца. Мой меч очень хорошей стали и качественно заточен. А у разбойника защиты на руке нет. Кость я ему не перерубил, но тот падает, выронив меч. И тут словно смерч налетает на разбойников сзади.

Я как-то упустил из виду принца и его сопровождение, сосредоточившись на приближающихся разбойниках. А вот командир гвардейцев четко оценил обстановку, и развернувшись, примчался к нам на помощь. Четыре удара его двуручника – и четверо разбойников валятся на землю. Но потом его удар отражен. И я узнаю главаря. У того видно рука не слабей. Клинки замирают и вновь удар и чуть не секундная пауза. Моего противника, добивает раненый в бок гвардеец. А я вытаскиваю из сапога кинжал и кидаю в главаря. Тот кинжал отбивает мечом, чуть отвлекаясь от хефе, и тут же длинный меч гвардейца бьёт ему в подмышку. На этом разбойники кончаются. Ну что сказать? С одной стороны дон Карлос оставил принца, которого обязан был охранять. Но кому я об этом буду кляузничать, когда он, очевидно, спас мне жизнь. Без него разбойники бы нас если и не убили, то покалечили бы точно. Тут подъезжают принц и его команда.

И Хуан с улыбкой мне говорит: «Какое поучительное занятие у нас получилось, сеньор Леонсио! Вы научили нас ценить лучников. Но и сами получили урок, как ценить мечников». Он засмеялся, разворачивая коня. И вдруг раздался глухой звук удара и Агата за спиной принца высоко вскрикнула. Из её спины торчит арбалетный болт. Первым среагировал хефе. Он заорал: «Арбалетчик! Стефан, Яго, взять его!» Два гвардейца поскакали в сторону рощи.

А к Агате бросился Базилио. Она уже начала падать, но карлик ловко подхватил её, сходу перевернул и вырвал болт из кирасы. Ну да, рост у карлика невелик. Но сила… Потом он прижал девочку к своей груди, кинжалом срезал ремни, которыми крепилась кираса. Чуть отстранившись, мощным движением распахнул и сорвал с одной руки котарди. Только пуговицы посыпались. Агата была в белой рубашке, и на спине, примерно на ладонь выше поясницы, расплывалось красное пятно. Тут уж я решил вмешаться. Крикнул: «Базилио, дальше я! Держи так!»

Из одного кармашка вытащил бутылочку с аква витой, из другого обернутый провощенной бумагой «перевязочный пакет». Осторожно распоров кинжалом на спине девочки рубашку, обильно залил рану аква витой, наложил подушечку и, обмотав тело перевязочной лентой, закрепил её двойным узлом. Запахнув рубашку, а потом надев на вторую руку и запахнув котарди, сверху перевязал запасной тетивой.

И я, и Базилио все манипуляции делали так, чтобы своим телом максимально прикрывать не характерные для парней выпуклости Агаты. Да и были они не очень выдающиеся. В это время гвардейцы уже вернулись. Один из них вытирал тряпкой кровь с клинка. Гвардеец, которого разбойник ударил в бок, отделался, видимо ушибом. Под коттой у него хорошая кольчуга с поддоспешником.

Я попросил у Алесандро на время покрывало, которое тот раньше использовал как подстилку. Когда Базилио сел на своего конька, я уложил покрывало перед ним, и умостил сверху Агату, чтобы Базилио мог её поддерживать.

Я сказал: «Простите, Ваше Высочество, за наши сегодняшние занятия. Если Вы не возражаете, мы заедем ненадолго в гостиницу. Я лишь помогу разместить раненого слугу, и возьму кое-что с собой. Но в Альгамбру мне придётся приехать вместе с Вами. Я должен отчитаться и принять кару за то, что подверг Вашу жизнь опасности».

Принц лишь кивнул.

Примерно через четверть часа мы подъехали к гостинице.

Я предложил Хуану заехать и выпить чаю или кофе, но тот отказался.

Агату, приняв у Базилио, я отнёс в комнату к сестричке. Я сказал Анне Розе, что в спину девочке попала случайная стрела, но ничего не повредила, и все в порядке.

Сестричка хотела меня и Агату допросить с пристрастием. Но я сказал, что девочке нужны тишина и покой, а я сейчас присоединюсь к картежу принца, который ждёт у ворот гостиницы. Сестричка сразу посерьёзнела, и молча приняла мои распоряжения о дальнейших действиях. На самом деле панцирь неплохо сдержал арбалетный болт, и рана на спине Агаты была глубиной не более двух сантиметров. Но это ж средневековье! Базилио я сказал: «Я сейчас еду во дворец. Королева может сильно разозлиться за сына. Казнить не казнит, но в темницу посадить может. А там, в роще и возле – двадцать трупов. Нужно собрать трофеи, да и лошадей. И лучше сегодня, а то мало ли кто захочет лапу наложить. Причем лошади и имущество того десятка, что за рощей, ближе к гостинице это добыча гвардейцев. Впрочем, двое – это заслуга молодого Де Кантанилья. Если меня посадят в темницу – доставишь их в Альгамбру, хефе гвардейцев дону Карлосу Куэрво. Ну, и графу Алонсо всё расскажешь».

Мы обнялись, и я пошел сдаваться. Только саадак оставил в своей комнате, да взял литровую бутылку моего Абсента и по флакончику оглупина и ДМТ.

Лжемонаха нагрузил на круп коня один из гвардейцев.

До Альгамбры мы ехали почти час. Улицы Гранады были полны народа.

Я попросил хефе доложить о происшествии, сдать разбойника кому положено, и сообщить, что я прошу удостоить меня аудиенции с Королевой, или с Беатрис де Бобадилья, маркизой де Мойя.

Ждал я домике, где отдыхали гвардейцы, заступающие на охрану замка. Ждал долго. Уже стемнело, когда зашел гвардеец и позвал меня за собой.

Маркиза Беатрис полулежала на подушках в курительной комнате. Примерно такая же была у графа Алонсо в его замке в Валенсии. Перед ней невысокий столик с несколькими примитивными наргиле. То есть теми, у которых трубка прямая, из бамбука. Ей прислуживала негритянка. Наверно, это граф их тут приучил, а сам у турок нахватался. Маркиза указала мне на коврик напротив себя. Спросила: «Знаешь, что это?» Я ответил: «Я курил у графа Алонсо». Тогда она приказала: «Асква (исп. Уголёк), разожги!» И негритянка умяла зелёный комок в чашку наргиле, накрыла его сеточкой, сверху уложила кусочки угля и разожгла его лучинкой.

Я опустился на подушки, и втянул воздух с ароматным дымком. Да, они используют примерно одинаковую смесь: перечная мята с коноплёй и мелиссой.

Беатрис сказала: «Лео, я тебя просила вовсе не о таком. Объясни, зачем ты потащил принца за город?» Я рассказал о пикнике, где должна была прислуживать симпатичная девица, переодетая в мальчика. Потом только оставалось случайно раскрыть маскарад. Прямо как в одной из плутовских новелл. В Гранаде и рядом с ней полно войск. Кому могло прийти в голову, что разбойники совсем страх потеряют? Беатрис горько усмехнулась: «Мальчик! Войска эти хороши в лагере, где их железной рукой держат офицеры. А когда они выходят из лагеря – это разбойники и есть. Королева сперва очень сердилась. Потом решила, что принцу даже на пользу посмотреть не только на придворных, но и на «народ». Она сама ходила смотреть, как пытают и допрашивают разбойника. Потом по её приказу приехал алькальд из города. От него королева узнала, что главаря именно этих разбойников ты и схватил. И теперь не знает, то ли тебя награждать, то ли наказывать. Тебе ещё повезло, что Фернандо она в дела воспитания сейчас не допускает. Тот бы сам тебя зарубил. Езжай пока. Я еще поговорю с Изабеллой. Говоришь, «плутовская новелла»? А что, неплохо. Небось это твой карлик придумал?» Я кивнул. Беатрис продолжала: «Кстати, Домитила о нём спрашивала. Ты ему скажи, чтоб он женщину не разочаровал. Вот прямо сегодня и скажи. А сейчас езжай. И во дворце не показывайся. Я за тобой пошлю, когда понадобишься»

Я вернулся в гостиницу расстроенный. Сестричка и Агата спали. У них была одна, но достаточно широкая кровать.

Я нашел Базилио, и сказал, что ему предстоит весёлая ночь. Он, в свой черед сообщил, что лошадей нашли всего 20, плюс мул, на котором был лжемонах. Оружия, доспехов и всяких прочих вещей – полная телега. Причём, очень неплохие трофеи. Видно, бандиты везли еще и награбленное в город продавать. Завтра к полудню в гостиницу заедет купец чтобы всё купить. Торговаться с ним будет хозяин гостиницы. За всё хозяину гостиницы – десятая часть. Потому что и лошадей, и оружие тоже собирали его люди. Получим деньги, и половину отдадим хефе гвардейцев.

Пришлось найти еще бутылку, и обеспечить Базилио хересом, с которым тот и отправился навещать Домитилу.

А я пошел к графу.

«Папаша» (папаша то он не мне, но он этого, надеюсь, никогда не узнает) сидел в приёмной комнате своего блока. Выглядел он не очень. Комнату освещали два шандала-пятисвечника, так что было светло и хорошо видно. И я увидел, что лицо у графа отёчное, взгляд тусклый, пустой. А тело периодически сотрясает дрожь. Он сидел в кресле, но не в привычном халате, а в чем-то меховом. И пил вино из хрустального стаканчика. Рядом со столом стоял его секретарь, дон Педро де ла План, и, похоже, глядел на графа с жалостью. А на столе лежала папка с бумагами и несколько свитков.

Все мысли у меня из головы выветрились мгновенно. Я хотел посоветоваться. Вообще было много вопросов. Но тут с тоской подумал, что, по нынешним временам, любая болезнь может этого человека сгубить за несколько дней. А он ведь мне нравился. При всём цинизме и расчётливости, он был из лучших людей в этом серпентарии.

Я сказал: «Добрый вечер, падрино! Добрый вечер, сеньор де ла План! Простите, что мешаю Вашей работе, но я вижу, что Вам, падрино, нельзя работать. Никакие богатства и связи здоровья не заменят. Я ведь говорил Вам, что кое-что в делах здоровья понимаю. Так вот, Вам срочно нужно бросить все дела и ложиться в постель. Только скажите, давно ли заболели, и отчего?» Граф молчал. Такое впечатление, что он меня и не слышал. Был в себя погружён.

За графа ответил его секретарь: «Граф повёл себя сегодня крайне неосмотрительно. Он устроил тренировочный бой с капитаном гвардейцев, и затем разгорячённый, облился холодной водой из фонтана, выпил ледяной воды, да потом стал на сквозняке. Уже через час его стала пробирать дрожь, но он всё храбрился, и только когда стало темнеть поехал домой. И отказывается ложиться в постель, как я его ни просил».

Тон у дона Педро был как у няньки, укоряющей малого дитятю.

Я подошёл поближе, и пощупал лоб и горло больного. Ну, как и ожидалось: температура высокая, но не потеет. Миндалины воспалены.

Я сказал: «Дон Педро, речь уже идёт о жизни. Пожалуйста, позовите сюда хозяина гостиницы, а я побежал за лекарствами».

У меня уже был неплохой набор трав. Я взял всё, чтобы сбить воспаление и, конечно, кувшин с самым крепким раствором спирта. Когда вернулся, хозяин гостиницы Жермен переминался с ноги на ногу, а граф угрюмо смотрел на вышедшего из повиновения секретаря.

Я сказал: «Месье Жермен! Графу нужно тепло. Пожалуйста, распорядитесь принести сюда жаровню и два листа железа. На одном листе железа жаровня будет стоять, во избежание пожара. Как установить второй лист я покажу тем, кто жаровню принесёт. Далее, у Вас есть несколько молодых служанок. Нужна такая, чтоб согреть постель графу. Но не ублажить естество, а именно телом согреть. То есть нужна чистая, в смысле хорошо помытая, и не распутная, но готовая помочь больному человеку. Далее: вот три пакетика с травами. Каждый рассчитан на куартильо воды (пол литра). Все должны завариваться отдельно. То есть мне нужна здесь кастрюлька чуть больше куартильо, и три кувшинчика на куартильо каждый. И еще нужны два больших куска чистого мягкого полотна. Итак, жаровня с углём и полотно нужны прямо сейчас же, кастрюльку и кувшинчики пусть принесет служанка, когда жаровня уже будет установлена. Всё ли понятно?» Жермен всё понял и пошёл выполнять. А мы с доном Педро отвели графа в спальню.

К счастью, спальня графа была устроена так же, как и моя. Так что жаровню удалось установить на лист железа под одной из двух бойниц, создав из второго листа экран, который отдавал в комнату тепло, прикрывая от окиси углерода. Я сразу поставил завариваться потогонный сбор с ивовой корой, малиной, шиповником и липовым цветом. Затем пришла служанка. Я видел её на кухне гостиницы. Молодая девица, явно ирландского племени: рыжая, как огонь. Спрошу у тех, кто не знал или забыл: 15-век, Испания, суеверия. Как должна выглядеть молодая ведьма? Ко всему, её лицо рябое от веснушек, да еще изрядно обезображено оспой. Вероятно потому у мужиков и наёмников она популярностью не пользовалась. К её счастью, глаза у неё не чёрные, а светло серые, а не то давно бы на костёр попала. Имя у неё красивое: «Энкарнита», что означает «воплощённая». Но звали обычно проще: «Каро» (дорогая), или Кара. На всякий случай переспросил, когда она мылась. Она ответила, что только что, по требованию хозяина вымыла всё тело. У них к кухне, оказывается, присоединена мыльня. Ну, чтоб горячую воду далеко не носить.

Я объяснил Каре что делать. Девица разделась, не особо и стесняясь, и залезла в постель. А граф Алонсо сидел на кровати и смотрел на всю эту суету молча. И, видно было: ему совсем нехорошо. Вода закипела, и я залил первый сбор в кувшинчик, отстаиваться, и тут же поставил второй: с мятой, аиром, зверобоем, календулой, имбирем и ромашкой. Комната уже слегка прогрелась, и мы с доном Педро раздели графа догола, а я растёр его тело спиртом, прикрывая и вытирая тут же чистым полотном. Тут закипел и второй сбор, и я поставил на жаровню третий. А из первого налил полную кружку и напоил папашу. Он кривился, но пил, и по-прежнему молчал. Затем мы уложили его в постель. Девица, по моему указанию, прижалась к его телу, обхватив руками и ногами. А я слегка помассировал активные точки на лице, под ушами, и на ключицах, окуная подушечки пальцев в ментоловую мазь. Не прошло и десяти минут, как граф заснул. Тогда я сказал девице: «Кара, можешь отпустить графа и просто лежать рядом. Он сейчас будет обильно потеть. А ты полотном будешь осторожно, чтоб не разбудить, промокать его лицо и тело. Запомни: ты на боевом посту. Щупаешь рукой, горячий граф, или наоборот. Щупаешь прежде всего лоб, грудь и живот, потом подмышки. Если он спит – осторожней, не разбуди. Если его начнёт бить дрожь, – обнимай, согревай его телом. Если будет очень горячий, беги ко мне в комнату, стучи, зови. За внимательность завтра награжу. Возле жаровни стоит кувшинчик. В нём сбор номер один. Если граф проснётся, сцедишь настой в чашку – чтоб без травы, и поможешь графу выпить».

Дону Педро дал инструкции насчет сбора номер два и номер три.

Вернулся в свою комнату. Помылся. Думал – упаду на кровать и усну. Столько за сегодня случилось. И так это всё может обернуться и удачей, и провалом.

Но сон не шёл. В голове выстраивались цепочки законов, поведенческие схемы, вспоминались простые химические опыты в школе и сотни пациентов. И наконец до меня дошло, что мне не даёт спать. Был в общении с принцем Хуаном какой-то момент. Что-то, что я уже встречал. Какая-то неправильность, связанная с болезнью или чем-то схожим.

Так, принц часто болел. Легко простужался. Ага, а граф Алонсо никогда не простужался, но вспотел, выпил холодной воды и… Не то. Принц часто простужался, и у него расстройства желудка. Мне не говорили, какие, но раз на это обратили внимание, то это скорее не запоры, а диарея. И это уже признак, чтоб мне лопнуть, ОВИ, Общий вариабельный иммунодефицит (Common variable immunodeficiency, CVID) – группа первичных иммунных расстройств, относящихся к врожденным ошибкам иммунитета. И еще что-то…

Вода. Вода с гор. Очень чистая вода. Недостаток йода… Нестабильный менструальный цикл. Ха-ха, эка меня занесло. Там еще был симптом – ага, отёки. Как принц двигал головой. Как будто ему мешало что-то, вроде отёка. Отёк на шее… зоб, базедова болезнь. Черт, опять занесло! Еще… отёк на шее… Ну, вот же оно! Шейный лимфаденит. И, скорее всего, это уже как минимум несколько лет. На самом деле это проблемы с селезёнкой и лимфой вообще. Причины, с вероятностью более 60%, не в инфекциях, а в наследственности. А лимфаденит развивается в иммунодефицит.

Ну, предположим, я прав. И что? Как исправить лимфаденит, если он, – последствие ОВИ, наследственного заболевания?

Где я вам сейчас найду иммуноглобулин?

Конечно, есть вариант гипноза. Мы получали устойчивое улучшение иммунной системы. Но я не гипнотизёр. Тем более сейчас, в юном возрасте с еще не окончательно «мужским» голосом.

А какие у нас еще варианты? Ну, есть еще нищенская трава, Beggarticks (русск – череда). Можно попробовать сделать экстракт. Но это принимать как минимум полгода, чтоб хотя бы какой-то эффект был. Облучение… Ага, тут спектры искать – комм нужен. Уровня минимум регионального. Хотя… Был где-то в Альпах горный курорт Давос. Полтора километра над уровнем моря. Там лечили и туберкулёз, и даже некоторые наследственные болезни, в том числе и солнечными ваннами. Воздух и ультрафиолет.

Что еще? Вода, спорт, сон, отсутствие стрессов… У принца-то? Хотя… Да я его оглупином сделаю вообще нечувствительным к стрессам. Был умный мальчик – станет дебилом. Вот мамочка то обрадуется! Шучу.

Так, а ведь мы и так в горах. Ну, почти. И тут наверняка есть места повыше, чем Гранада. Если туда принца на весь летний сезон… Да еще травками попоить. Да свежими кисломолочными. Да творожком. И без стрессов, которые как раз мамаша и обеспечивает. Ну не испортиться же принц за три месяца? И еще бы гипноз. Но не с моим ломающимся голосом. Только найти кого-то… Это уже похоже на план…

И я заснул.

2 августа 1492 года, Гранада. Четверг: пациенты, как чистить кожу, покупка стрел, трофеи, Де Мендоса: осмотр и исповедь, сплетня, покупка зелий, книг, шёлка, граф выздоравливает, бытовые заботы.

Я заметил, что в этом времени и в новом теле мне, обычно, для полного отдыха достаточно 5-6 часов сна.

Вот и в этот раз: заснул я явно за полночь, а проснулся с рассветом. Почистил зубы порошком, умылся и оправился. Оделся в потрепанную дорожную одежду. В пику графу, который с утра надевает парчовый халат с шелковой подкладкой и меховой оторочкой, я мечтаю о пижаме. И даже знаю из чего заказать себе удобную куртку и штаны. Представьте, в это время уже есть фланель, очень мягкая и плотная ткань. Привозят её из Франции. Ею пользуется, в основном, мелкое чиновничество и бедное дворянство. Вельможи предпочитают шёлк. Ну а я, – бедный дворянин. Есть-то фланелька есть, но у меня всё нет времени поискать портного, который бы сшил не то, что предписывают мода и цеховые ограничения, а именно то, чего желает заказчик. Но я их еще приучу тут к культуре!

Первой я навестил сестричку и Агату. Анна Роза была в скромном дорожном платьице, а Агата в камизе, одной из сестричкиных. Вообще камизы, которые произошли от древних туник, были традиционными, то есть с рукавами, без всяких украшений и без ворота, длиной до щиколоток у женщин, и с короткими рукавами до средины бедра у мужчин. Но с начала XV века камизы дворянок стали усложняться, украшаться вышивкой и аппликациями, рукава то сужались, то расширялись, то снабжались манжетами.

Чтоб осмотреть рану пришлось Агату раздеть. Девочка, услышав приказ задрать камизу, ничего не возразила, но слёзками глазки у неё наполнились. Пришлось её успокаивать, что мне нужно лишь рану осмотреть. Я пришел со слойками из стерильной ткани, аква-витой и экстрактом подорожника. Рана оказалась, как и ожидалось, чистой, и явно начала подживать. Всё же людские организмы сейчас весьма жизнестойки. Если бы не городская скученность и отсутствие санитарии, эпидемии не были бы так смертельны. Наложил повязку с экстрактом подорожника, и зафиксировал её тканевой лентой и кожаным ремешком. Разрешил одеться, и потребовал, чтобы без моего разрешения сегодня из блока выходила пореже, и только осторожно, на часок погреться на солнышке. Ни в коем случае не бегала и не прыгала.

Узнав, что Агата умеет читать и немного писать, попросил сестричку с ней позаниматься чтением по молитвеннику и счетом, а Агату, – рассказать Анне Розе про Гранаду и окрестности.

Далее я зашел ко второму пациенту – графу Алонсо Дезире.

В приёмной его блока за столом сидел дон Педро, и что-то писал. Увидев меня, явно обрадовался, но палец к губам приложил и вышел со мной на балкон. Он сказал, что граф ночью сильно потел и спал беспокойно. Когда он проснулся первый раз, Кара дала ему, как я и просил, чашку со сбором номер один. Когда проснулся второй раз, и даже стал о чём-то кричать, сам дон Педро дал ему выпить чашку сбора номер два. И надел на него ночную рубашку. Третий раз граф проснулся недавно утром. Он уже не был горячим, но Дон Педро дал ему выпить еще чашку подогретого сбора номер два, помог сходить помочиться и переодеть ночную рубашку на свежую. Граф почти сразу заснул. Слуги сменили уголь в жаровне, подожгли, и третий кувшинчик со сбором номер три стоит возле жаровни и греется. Я всё же зашёл посмотреть на папашу. Граф лежал, раскинувшись, и собрав на себя почти всё покрывало. А Кара, выставив голую попку, жалась с краешка кровати. Она взглянула на меня. Я сказал шёпотом: одевайся и выйди. А сам подошёл к графу. Отёки прошли, дышал граф глубоко и ровно. Лоб был прохладным. Очень крепкий организм! Вышел в приёмную и позвал Кару с собой. Когда вошли в наш блок, я попросил ее подождать. Сначала дал ей два реала. Сказал, что это – за дежурство с графом. Затем дал ей ступку, и четыре абрикосовых косточки. Сказал, что нужно разбить, вытащить зернышки, а скорлупки истолочь, чтоб был совсем мелкий порошок. Пока она трудилась, забрал из комнаты графа два кувшинчика и кастрюльку и спустился в кухню. Попросил в один кувшинчик налить стакан кислого молока, во второй насыпать овсяных зёрен. Когда вернулся, Кара уже извлекла зерна и дробила скорлупки. Я спросил у неё, умеет ли она хранить секреты. Когда она заверила, что ей и некому выбалтывать, я потребовал, тем не менее, поклясться душой, что мой секрет она сохранит. А потом рассказал ей, как из косточковой пудры и овсяного киселя изготовить примитивный пилинг, а из скисшего молока и растолченных сушеных фруктов приготовить скраб. И что делать дальше: на солнце нагреть кожу лица, намазать пилингом, когда хорошо высохнет, счистить с помощью скраба и затем смыть тёплой водой. Через 2-3 дня повторить процедуру. Оспины и пигментные пятна должны от этих процедур сильно уменьшиться. Потом она вновь подойдет ко мне, и я дам ей хороший крем для кожи, чтобы та выглядела еще лучше.

При этом, сказал я, нужно непременно молиться, повторяя все молитвы, особенно Богородице. Я объяснил, что средство это очень простое, но помогает лишь тем, к кому будут благоволить силы небесные. Я ж не дурачок: надеяться на свои дилетантские знания в косметической химии. Я же психиатр, а наша работа на грани между доказательной медициной и шаманством. Химия – на 30%, электроника – 30%, психологические игры -30%, остальное, – удача. Так что вера, особенно такая незамутнённая, как в Испании XV века, совсем не лишняя составляющая успеха лечения. Поверит – так и отшелушивание пойдёт эффективно, усилиться лимфодренаж, и пойдёт клеточное обновление. А как она верила! Хочу сказать, девица готова была тут же отдаться мне из благодарности. Но я, при всей своей бессовестности, попользоваться случаем не захотел. Это как у ребёнка конфетку отобрать. Сам от себя не ожидал такой высокой моральности.

Еще раз спустился на кухню, взял кувшин молока, свежий хлеб, поднялся в наш блок и позвал девочек перекусить. Словно почувствовав угощение, зашел Базилио. Выглядел он, как ленивый кот, переевший сметаны. То ли Домитила его ушатала, то ли он и еще с кем-то гульнул, но завтрак энтузиазма в нём не вызвал. Он лишь сказал, жмуря глаза: «Странные слухи ходят во дворце. Принц сражался с сотней мавров, которые спустились с гор, чтобы напасть на Их величества. Почти всех порубил, но тут один из мавров пустил стрелу, которая летела ему прямо в сердце. И вот, представьте (!) принца своей грудью прикрыла девица-рыцарь, которая сражалась с ним рядом. Ну, положим, перепутать задницу с грудью перепившие гвардейцы ещё могли. Но как они перепутали юношу с девушкой?»

Агата покраснела так, что, казалось, от неё пар идёт. Анна Роза недоумевающе посмотрела на неё, потом на Базилио, наконец, на меня. Потом в глазах у неё появилось понимание, личико скривилось, и она с обидой спросила у меня: «Мис… милый братец, ты ничего мне не хочешь рассказать?»

Я пожал плечами и сказал: «Сестричка, принц Хуан выехал на прогулку. Я был в его свите. Я ведь вчера вечером тебе рассказал. На природе проголодались. Базилио и Агата подвезли нам немного еды. Но несколько местных дурачков захотели показать свою удаль, и напали. Гвардейцы из охраны принца с ними разделались. Один из придурков пустил стрелу, и та поцарапала Агате поясницу. Вот и вся история. И, кстати, ты же утром видела: ранка небольшая, уже заживает. Но гвардейцы чего только не наболтают. Не обращай внимания. Эй, Базилио! Ведь к полудню должен приехать купец. Я вполне доверяю месье Жермену, но тебе стоит хотя бы поприсутствовать при торге. А перед этим хоть пару часов вздремнуть. Я же пойду к графу. Он умудрился вчера простудиться, и это могло весьма плохо кончиться. Но обошлось. Ему уже лучше. И будет ещё лучше, если я с ним посижу рядом. Да и посоветоваться есть о чём».

Я взял слуховую трубочку, да и пошёл.

Папаша уже проснулся, но лежит в кровати. Глаза живые, взгляд острый, как всегда. Дон Педро ему что-то рассказывает. Я поклонился, пожелал доброго утра, и попросил разрешения его осмотреть. Граф благосклонно кивнул.

Пощупал лоб, миндалины, проверил пульс. Всё в целом нормально, но глаза покрасневшие, и пульс для не встававшего с постели частит. Послушал трубочкой лёгкие – чисто. А вот в бронхах слабые хрипы. Простучал грудь и спину. Нет, не хороший отзвук. Попросил дона Педро принести горячего молока и мёда. А пока он ходил рассказал графу про наши вчерашние приключения. Ну и про слухи во дворце. Тот рассмеялся, но потом закашлялся. Да уж. Организм крепкий, но в поддержке нуждается. Потом с доном Педро зашла кухарка, занесла поднос с кувшином молока, плошкой мёда и стопкой свежих лепёшек. Молоко было горячим, как я и просил. И хотя граф морщился, но уступил и стал пить.

А я объяснил: «Падрино, вам сейчас кажется, что болезнь ушла. Но это не так. Те трубочки, по которым воздух идёт в лёгкие, частично забиты выделениями, мокротой. Горячее молоко им помогает очиститься. А после Вы выпьете еще настой трав, который поможет всему организму бороться с болезнью. Вы уж простите, но один день Вам придётся провести в постели. Никого принимать Вы тоже не можете. Не послушаете меня, и через 2-3 дня Вы сляжете уже на неделю. Так что сейчас отправьте письма с извинениями всем, кто рассчитывал с Вами встретиться. Пусть потерпят денёк.

Я еще минут двадцать заговаривал графу зубы, а потом взял кувшинчик со сбором номер три, налил в чашку, и накапал туда немного макового экстракта. И опять граф кривился, но пил. Дон Педро как раз закончил писать письма с извинениями, и граф их подписал.

После чего я вновь проделал массаж активных точек с

ментоловой мазью. Граф заснул. Куда б он делся?

Осмотрел свою одежду. Зелёный бархатный костюм уже, увы, утратил лоск. Во дворец в таком ходить не стоит. Потеряешь лицо. Пришлось идти вниз и выспрашивать, кто умеет стирать бархат. Одна из служанок вызвалась, но сказала, что для бархата нужно особое мыло. Дал ей два реала, она заверила, что этого достаточно, но стирать нужно в несколько этапов, так что готов костюм будет лишь через день.

До полудня оставалось еще пару часов. А я сообразил, что стрел-то у меня про запас осталось всего полтора десятка. То есть я почти безоружен. Я прямо-таки ощутил свою беззащитность. Быстро переодевшись в походную одежду, поскакал в город.

Если взглянуть на Гранаду с высоты птичьего полёта, то сейчас город похож на морскую звезду с пятью лучами.

Один луч, который указывает на юго-восток, – это Дворец. Там как бы сердце Гранады.

Другой луч указывает на северо-восток. В нескольких кварталах здесь живут вперемешку новые христиане, – мориски и мораны, и старые христиане-испанцы. Жители центра города называют его презрительно «кола» (хвост). Возможно потому, что до прихода испанцев здесь селились христиане, принявшие ислам, а может из-за лошадиного рынка, который был здесь когда-то. На самом его кончике наша гостиница.

Широкий луч, свисающий в направлении юга и юго-запада – «земля между реками» Моначиль и Хениль, район Сайдин. Там сейчас, в полуразрушенных халупах, ютится всякий сброд. Царство нищих, калек и воришек. Если появляются в городе, их просто прогоняют плетьми, потому что убивать нельзя, большинство носит на шее хоть и дряной медный, но крестик. А к работе не годны, так что и на галеры, или на каторгу их не пошлёшь. Многие из них называют себя «цыгане». Только это вряд ли. Говорят они на смеси арабского и испанского. Там же разрушенная летняя резиденция матери последнего эмира Гранады Боабдиля. Луч на Северо-западе тонкий пока. Там город слился с местечком Картуха. Сейчас там живут монахи-картезианцы из Севильи. Они намерены построить новый монастырь, и собирают деньги на строительство. Ну а толстый живот в центре и короткий отросток на западе, – это старинный мавританский Аль-Байсин. Мавров здесь еще много, но много и испанцев.

Я спешу именно туда. Там есть хорошая оружейная лавка. Хозяин – крещёный араб, то есть мориск. Хороший мужик и добрый мастер. Зовут его Кабир (большой). Он такой и есть. Захожу в лавку. Здесь лишь мальчишка лет десяти. Прошу по-арабски: «Позови отца» Через минуту заходит человек-гора. Я моложе, он старше. Говорю ему первым «Ас-саля́му але́йкум!» Он отвечает: «Ва ‘аляйкуму-с-саля̄м!» Далее я прошу показать мне хорошие луки и лучшие боевые стрелы. Мой лук хорош, но я уже чувствую, что мне будет по руке более тугой. Кабир приносит три лука. Один «английский» – просто хорошо обструганная длинная палка из тиса. Как раз моего роста. Ну не совсем палка, пластинка. И некие ложбинки на концах для фиксации тетивы. Зато и стоит он 10 реалов. Мне не интересен.

Второй лук, арабский, – частично клееный. Он, как и мой, считается «средний».

Натянуть такой лук, это всё равно что поднять от плеча вверх гирю 20 килограмм. И, понятно, поднять очень быстро, 10 раз за 10 вдохов. Мисаил с 10 лет, как и многие из его городских сверстников, часами поднимал молотки и молоты, качая силу рук. И вытаскивал голыми руками гвозди, забитые в доску, качая силу пальцев правой руки.

Этот лук, немного утолщенный в середине, утончающийся к «крыльям», с наклеенной изнутри (на животе) костяной пластинкой. Я сгибаю лук, чтобы ощутить его упругость. Кабир говорит: десять золотых. Это совсем малая цена для такого лука. По упругости он почти как мой. Но мой всё же лучше. Далее я смотрю на настоящий шедевр. Но на всякий случай спрашиваю цену. Кузнец, улыбнувшись говорит: сто флоринов. Столько стоит полый доспех, или дом. И – да, этот лук того стоит. Но я качаю головой: «Может, попозже», – говорю с сожалением, и напоминаю про стрелы. Кабир внимательно осматривает меня, раскрывает вертикальный ящик, где стоят они, воткнутые в войлок. Выкладывает на прилавок стрелы точно под меня: от основания среднего пальца до мочки уха. По три штуки трёх видов: чуть потолще, с округлым чуть синеватым наконечником – бронебойные, с ромбовидным наконечником – для массового боя, и чуть потоньше, с почти плоским наконечником с серебристым отливом, – дальнобойные. Бронебойные, естественно, чуть тяжелей. Оперение прямое, жёсткое, какой-то хищной птицы. Все древки из одного вида дерева. Лёгкие, мелко- и прямослойные. Все стрелы идеально ровные. Цена на штуку – 12 мараведи. Цена половинки курицы с гарниром в трактире. Торговаться нет смысла. В других лавках дешевле, да качество не то. Не удержался, взял боевых три десятка и десяток бронебойных. Бронебойные, кстати, со ста метров пробивают обычную кирасу. А дальнобойные, как говаривал мой дед, «одни понты». В качестве оплаты предложил ему взять, кроме денег, три кинжала со стальными лезвиями. Кинжалы неплохие, хотя и закалка, и заточка не идеальны. Но Кабир это может поправить. Он кивает, и я добавляю десять реалов и прошу: «Заверни!» Это особая услуга. Стрелы втыкаются в толстый войлок одна к одной, так, чтобы не мять оперение. Перед хвостовиками с этой же целью пропускается шнур, и затем накрываются таким же куском толстого войлока. И, наконец, всё это помещается в войлочный же мешок. И это стоит реал. Благодарю, кланяюсь и, забрав мешок со стрелами, ухожу. Очень довольный возвращаюсь в гостиницу. А там уже «обмывают» сделку. За столиком во дворе, в тени оливы, сидит месье Жермен, напротив, – весёлый лысый толстяк к забавной кучерявой бородкой, рядом – Базилио и десятник Генрих. Пьют вино, заедая чесночной колбасой «чоризо» и лепёшками.

Базилио, заметив меня, когда я заводил лошадь в конюшню, подошёл и доложил: «На всех, за вычетом процента Жермена, 500 флоринов. На триста, – три векселя на контору Сантанхеля, и 200 золотых. Доля гвардейцев и того франта 200 флоринов, чуть поменьше. Уж больно хефе повредил ценный доспех главаря, и гвардейцы кольчугу на арбалетчике попортили. То есть гвардейцам сто пятьдесят и тому франту пятьдесят флоринов. Я думаю, тебе бы лучше отвезти самому и сейчас. И, раз уж ты будешь во дворце, попроси гвардейца отвести тебя к Великому кардиналу. Он ведь тоже, наверняка, слышал про эти дела. Так что навестишь старичка, передашь ему какую-нибудь лечебную гадость с самым отвратным вкусом. Все святоши обожают лечиться всякой гадостью. Можешь даже исповедоваться и прощения грехов попросить. Ты ж кучу христианских душ дьяволу без проповеди отправил. Ну а старичок наверняка за тебя перед королевой заступится. Одень тот серый жиппон и высокие сапоги. И глаза почаще опускай дóлу. Святоши это любят, по своему отцу знаю. Только перо не забудь со шляпы снять. Лучше добавь белую траурную ленту. Как раз будет к месту».

А я подумал: «Почему бы и не да? У Беатрис де Бобадилья одни планы, у королевы другие, у короля Фердинанда третьи. Что мне до них, а им до меня? А мне вот старичку помочь – и для души полезно, и, глядишь, для тела пригодится. Я зашел к сестричке, и попросил у неё небольшой отрезок белой ленты. Потом, повозившись минут пятнадцать, пришел опять, и попросил приделать это к шляпе, чтоб похоже было именно на траурный знак.

Не понимаю. Я-Шимон проделал десятки хирургических операций, завершая их узелком на операционном шве. Я-Мисаил каких только узлов не вязал! Да даже будучи Леонсио Дези я привязывал десятки раз лошадь к коновязи. А завязать шёлковую ленточку так и не смог. Чудеса! А у сестрички эта операция заняла несколько секунд. При этом Агата стояла в сторонке и хихикала. Обидно!

Итак, я отправился во дворец. К сожалению, приходится туда ехать через город. Прямой дороги нет. Между северо-востоком и юго-востоком Гранады скалистые уступы, за которыми «Нечестивая гора». Которая, если я правильно помню, через сотню лет станет Сакраменто, «Святой горой».

Ну да ладно, чуть больше получаса, и я уже у Окраинных ворот (Puerta del Arrabal) Альгамбры. Отсюда ближе всего к казармам гвардии. Хотя, чтобы пройти через ворота, пришлось спешиться.

По моей просьбе вызвали дона Карлоса Куэрво.

Хефе подошел ко мне с несколько нервным выражением на лице. Наверно, ему досталось за то наше приключение. Хотя он проявил и героизм, и сообразительность, да и результат был неплохой. Но чтобы начальство, да не поругало за успехи, если им за эти успехи никаких наград не досталось? Такого точно не было с тех пор, как само понятие «начальник» появилось.

Короче, старый вояка от встречи со мной добра не ждал. Тем сильнее было его удивление, когда я вручил ему вексель и маленький мешочек с монетами. А узнав сумму, он даже растерялся. Растерянность чуть снизилась, когда я объяснил, откуда эти деньги, и уточнил, что пятая часть из них – доля сеньора Альфонсо де Карденас. Тут хефе сообразил сделать расчет, и сказал, что я ведь тоже двоих завалил. Я пояснил, что у меня свои трофеи, да и вообще вся эта неприятная история на моей совести. И, если бы не его помощь, нас всех там бы порубили или застрелили. Успокоил, короче его совесть. И тут же попросил об услуге: помочь попасть к кардиналу де Мендоса.

Я рассказал хефе, что начал лечить кардинала, но так потом и не смог к нему попасть, чтобы еще раз осмотреть.

Дон Карлос подумал немного, потом сходил в казармы, видимо с кем-то посоветовался, и сказал, что до покоев кардинала он меня проводит. Но там на месте всё решают монахи. А чем я рисковал? Согласился, конечно.

Меня повели темными и светлыми коридорами, и я бы совсем потерял ориентацию, но изредка меж колонн видел башню Арсенала. Наконец очередная арка вывела в недлинный сводчатый коридор со всего двумя дверями. У одной из них стоял столик, а вокруг на простых табуретах сидели три доминиканца. К счастью, один из них был мне знаком. Ну, не совсем – он помогал кардиналу в хамаме. И почти наверняка меня запомнил. Я подошёл к нему и сказал: «Брат Паблиус, помните меня? Меня зовут Леонсио Дези де Эскузар. Я помогал кардиналу в хамаме. И сейчас я хотел бы его осмотреть, чтоб определиться с дальнейшим лечением. Это возможно?»

Тот монах, вероятно, меня вспомнил, и шепнув что-то своим товарищам, зашел в двери, мягко притворив их за собой. Минут через пять он вышел, кивнул, и попросил снять оружие и показать, что у меня в сумке. Я снял пояс с мечом, кольчугу, выложил два кинжала и раскрыв сумку, показал слуховую трубку, линзу, мешочек с травяными сборами, флакончики с аква-витой, экстрактами, и настойками. Монах осмотрел всё, взял сумку, и предложил мне пройти. За дверью оказался коридорчик с нишей, в которой, в темноте, сидел на табурете еще один монах. Но какого ордена без света было не разобрать. Затем мы прошли в небольшую залу. В передней части стоял канцелярский стол с креслом, и жались, меж двух колон, два шкафа, забитые свитками и гроссбухами. Там, за толстой книгой, с пером в руке, сидел типичный чинуша в коричневом камзоле, и с таким важным выражением лица, что я сразу понял: хозяйственник. Чуть дальше располагался длинный стол, за которым сидели два мальчика и парень постарше, все в серых мантиях, и что-то усердно списывали с книг, лежащих перед ними. Этакий кабинет-канцелярия. Далее была дверь на балкон с колоннами, частично увитыми виноградной лозой и с видом на горы. Лишь в конце залы была еще одна дверь, у которой сидела дама в тёмно-коричневой рясе, в белом головном платке и черном покрове кармелитки.

И, только пройдя эту дверь мы оказались в личной комнате кардинала. На возвышении – кровать с балдахином, частично прикрытая шелковой ширмой с цветными рисунками. Там видна еще одна дверь, вероятно вход в санблок. Слева почти на пол стены большое окно, выходящее в небольшой зеленый садик. А у правой стены, как бы в нише, алтарь, десяток икон и большое распятие на стене. Сам кардинал сидел в кресле возле окна и читал небольшую книгу. Он был в бархатном халате поверх белой рубашки, и расшитых бабушах. Седые волосы в беспорядке, а лысина блестит, как полированная. Взглянув на нас, он поманил меня ладонью, и захлопнул книгу, заложив её закладкой. Выглядел Мендоса много лучше, чем в последнюю нашу встречу. Я, поклонившись, попросил разрешения поцеловать его руку, а кода он позволил, сказал: «Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство)! Позвольте осмотреть Вас и прослушать». Он в ответ спросил: «Ты ведь тот юноша, что помогал мне в хамаме. А еще мне доложили, что ты первый определил мою болезнь подсказал, как лечить. Откуда такие знания в столь юном возрасте?»

Я ответил: «Ваше высокопреосвященство! Я вам рассказывал, что жил в Толедо. Так получилось, что отец мой, рыцарь Леонардо Дези, всё время был на войне, а здоровье мамы Катерины, после рождения моей младшей сестры, было очень слабым. Поэтому мы жили в доме еврея, лекаря Ицхака, снимая полдома. Это было девять лет назад. И мама находилась под надзором этого лекаря. А еврей Ицхак был знатным лекарем. Его и к Вашему высокопреосвященству вызывали, когда случился пожар, и ожоги получили и Вы, и несколько Ваших слуг» Кардинал кивнул: «Припоминаю этот случай. Мой камерарий тогда посоветовал мар Ицхака, потому что наш постоянный лекарь уехал по делам. Он сказал, что лекарь сей хоть и жаден, но учён. И его лечение помогло, хотя некоторые мои помощники ворчали, что негоже… Впрочем, то неважно. Так продолжай!» И я продолжил: «Я ухаживал за мамой, когда от нас ушла служанка. Так-то, по дому убиралась и готовила еду служанка мара Ицхака. Так получилось, что Ицхаку я понравился. Сперва он учил меня латыни, еврейскому и арабскому, давал мне читать разные книги, а потом обсуждал, что там написано о болезнях и их лечении. Книг у него было много. А у меня неплохая память. И я много читал. Потом, когда приходили больные, он стал меня допускать как помощника, при осмотрах, и даже самому позволял проводить осмотр, и рассказывал о разных лекарствах и способах лечения. И я помогал ему готовить и мази, и тинктуры. Вот так я у него стал учеником. Его ученик к тому времени сам стал лекарем, и уехал. Вот, собственно, и всё». Кардинал спросил: «А этот лекарь Ицхак, он жив сейчас?» Я ответил: «То мне не ведомо. Отец приехал и забрал нас неожиданно, мы даже не попрощались толком. Но, незадолго до того, мар Ицхак с несколькими другими евреями обсуждали: нужно принять христианство, или уезжать из Испании. Никто из них не был фанатиком, но и менять веру они не очень хотели. И очень боялись инквизиторов. По слухам те по любому доносу тащат на костёр. И чем все их споры закончились – не знаю». Де Мендоса посмотрел на меня, пристально, словно в душу заглянуть хотел, и, чуть сощурившись, и спросил: «А ты как считаешь, они должны были поступить?» Я ответил тотчас же, не задумываясь: «Переходить в иную веру, чтобы сберечь своё добро? Это же предательство! Я уважал мара Ицхака за его знания и умения, и за его доброе отношение к нам. Отец не всегда вовремя присылал деньги за дом и наше содержание, но мар Ицхак ни разу не пытался нас выгнать, и кормил всегда одинаково. Но если бы он перешёл в нашу веру неискренне, я бы его уважать перестал».

Кардинал тяжело вздохнул: «Молод ты еще, жизни не знаешь. Но выучил тебя твой учитель неплохо. Так что приступай к осмотру!» и тут же добавил, обращаясь к стоящему рядом доминиканцу: «Скажешь секретарю, чтоб проверили насчет лекаря, еврея Ицхака, и мне доложили». И опять обернулся ко мне: «Начинай!»

Я проверил пульс, осмотрел язык и ушные раковины, через линзу радужку и веки, пальцы и ногти. Оттенки желтизны еще сохранялись. Но это были явно остаточные явления. Потом я попросил его обнажится по пояс. Мендоса позвал монаха, который всё время стоял шагах в трёх от нас. Оказывается, рубашка на кардинале была в духе того времени, то есть вообще не расстёгивающаяся. Так что монах помог старцу снять халат, потом снять рубашку, и из соображений какого-то целомудрия обернул её вокруг чресел. Мне в голову сразу закралась крамольная мысль: «Как же Мендоса заделал троих детей при таком целомудрии?» Но дело я своё делать продолжал. Осмотрел ключицы и подмышки, уши, простукал грудь, продавил живот, прослушал с помощью трубочки легкие и бронхи. Потом прослушал еще со спины. И решил бы, что все очень неплохо, и пациент на пути к выздоровлению. Но в силу психиатрической привычки провёл пальцами по краям спины сверху, снизу и по бокам. Так выявляется, через чувствительность, нервная реакция. И неожиданно реакция оказалась нарушенной. Тогда я проверил на реакцию грудь, живот, плечи, руки. И определил характерные реакции нарушений нервной проводимости, и даже ослабленность реакции на сжатие руки. Некое нервное расстройство, неясного происхождения. Человек ведь устроен очень рационально. Все части организма как-то друг с другом связаны. И все видимые реакции о чем-то сигнализируют. Бледная кожа это не просто отсутствие загара, но, зачастую и проблемы с селезёнкой. А злое выражение лица не только реакция на плохого человека, но и дисфункция желудка.

А вот такие признаки туннельного синдрома, – это невропатия, в том числе подагра, которая характеризуется отложением в различных тканях организма кристаллов уратов в форме моноурата натрия или мочевой кислоты. В основе возникновения лежит накопление мочевой кислоты и уменьшение её выведения почками.

Я попросил кардинала помочиться в прозрачный сосуд. А потом попросил брата Паблиуса одеть кардинала, и стал подробней расспрашивать про мочеиспускание, ощущения, приостановки и выход камней: когда, как, с какими последствиями. Ну и, конечно, про боли и тошноту. Короче, по крайней мере три признака указывали не только на камни в желчном пузыре, но и на камни в почках. А кардиналу-то больше 60 лет. Что тут будешь делать? Попросил бумагу и стило. Монах принёс через минуту.

Напряг память, вспомнил «Морена». Записал: Корень «Rubia tinctórum». Потом вспомнил совершенно дебильную рекламу минеральной воды, и небольшой скандал в сетях из-за этого. Как же называлась та вода? Что-то связанное с Пиноккио… Кажется, Карабас? Нет, Кабрас. Солан де Кабрас. В рекламе говорилось о древнем источнике, так что он уже, вероятно есть. В горах Куэнко. Записал. Вспомнил еще одну ягоду: брусника. Тоже записал: Vaccinium vitis-idaea. Эх, а как насчёт многосоставного бальзама? Нет, слишком сложно. И парнẏю не устроишь. А как в хамаме? Можно, наверно. Не повредит наверняка. И записал: хамам. Потом попросил вызвать писца и записать установленные признаки, диагноз и рекомендации. Через минуту прибежал тот парень из канцелярии, что был постарше с крошечным столиком о двух ногах, закреплённом ремешком на шее. К столику была прикреплена чернильница и зажатая деревянной планкой стопка бумаги. Я начал: «Су Эминенсия (Ваше Высокопреосвященство)! У Вас было обострение желчно каменной болезни, – и я перечислил признаки, и изменения на сегодняшний день. – И оно благополучно лечится. Но эта болезнь у Вас не сама по себе. Она часть общего расстройства организма, выражающегося еще и в мочекаменной болезни». Я вновь приостановился, потом перечислил все обнаруженные признаки проблем с нервными реакциями, и мочеиспусканием и с уратами. Затем продолжил: «В свое время великий медик Гиппократ сказал: «Мы есть то, что мы едим». К сожалению, приходится добавить: и то, что мы пьём, и то, что мы делаем. Чтобы облегчить организму борьбу с этими недугами, Вам придется серьёзно менять образ жизни. Во-первых, это касается еды. Следует исключить из еды копчёности, острые и солёные блюда, жареное мясо, жареное тесто, пиво, кофе и крепкий чай. И это не на неделю, а на многие месяцы». Я говорил, а писец тут же записывал. Писал он мелким почерком, но очень быстро, успевая за моей речью. Когда он вопросительно на меня взглянул, я продолжил: «Чтобы усилить кровоток, и вообще укрепить организм, необходимо много гулять на свежем воздухе. Под «гулять» я имею в виду двигаться, ходить, но не сидеть. Не менее двух часов в день, но лучше – три. А лучше всего: час по утренней прохладе и два часа вечером.

Вечером, по возможности каждый день, тёплая ванна, погружаться в воду по грудь. От четверти до получаса. Вода должна быть не очень горячей, но такой, чтобы тело ощущало тепло. Сидеть в течении дня нужно поменьше. Если устали – лежать лучше, чем сидеть. Все знают о Вашей любви к книгам. Мне неприятно Вас огорчать, но на ближайший год я очень не рекомендую Вам сидеть при чтении книг. Среди ваших помощников наверняка найдется хороший чтец. Будет неплохо, если он будет читать, а Вы – прохаживаться рядом. Есть одно упражнение, очень полезное для Вашего организма: подтягивание или растягивание. Например, подтягивание на планке. Ноги при этом не должны отрываться от земли. Планку могут держать Ваши помощники. А при растягивании Вы становитесь спиной к помощнику, руки вверх держите на планке. А помощник, придерживая планку, наклоняется вперёд. Начните с двух-трёх раз в день, по утрам, и доведите до десяти раз. Однако это не дóлжно делать через силу». Я снова сделал перерыв для писца, затем продолжил: «Далее: здесь я написал латинские названия двух растений. Корень травы «Rubia tinctórum» – натереть мелко, и заваривать как чай, заливая закипевшей водой. Листья ягодного кустарника Vaccinium vitis-idaea и перетёртые ягоды заваривать так же. Отвары настаивать ночь, затем пить стакан каждого отвара в день. Лучше – установить такой порядок: одного настоя стакан утром и другого, – вечером. Ваш лекарь должен контролировать состояние здоровья хотя бы раз в неделю, проверяя наличие в моче уратов. Если камни, или песок, или растворённые ураты вышли с мочой, в приёме отваров делаете перерыв, чтобы организм отдохнул.

Далее. В горах Куэнки, на восток от Мадрида есть поселение, или остатки поселения под названием «Солан де Кабрас» О нём еще древние римляне писали. Местные должны знать. Там целебный источник бьёт из скалы. Если Ваши люди найдут – очень хорошо. Вам там придется построить купальню. Хотя бы 7-10 дней, раз в году, а лучше два раза в году принимать тёплые ванны. Дважды в день, не менее получаса. И пить ту целебную воду вам можно, но понемногу, и под наблюдением врача. Но Вам нельзя пить сырую воду из ручья, из реки, даже дождевую. Кроме той целебной воды. Воду нужно вскипятить, и дать остыть. Пить очень горячую, или очень холодную вредно. Можно пить воду с красным вином, разбавляя один к четырём. Вино и само, если оно не креплёное, можно пить: не более стакана два-три раза в неделю. Есть умеренно, не наедаясь до полной сытости. Пить любые жидкости, включая вино и лекарственные настои не менее двух и не более четырёх куартильо в день. Посещать хамам желательно не реже раза в неделю, а лучше два раза. Водные процедуры полезны вообще, а для Вашего организма – особо. Очень хорошо, если банщик в горячую воду будет добавлять экстракт хвои. Но срок пребывания в горячей воде нужно тщательно контролировать: десять минут – максимум.

Теперь о работе. Сидеть, как я говорил, для организма вредно. Но, положим, два раза в день по полчаса – допустимо. В прочее время пусть пишет секретарь, которому Вы диктуете, прогуливаясь рядом.

Если Ваши обязанности, как священника, заставляют организм напрячься: Велигия, например (всенощная), то необходимо и перед этим, и после этого хорошо отдохнуть. Вам нужен хороший сон, потому в спальной комнате должен быть свежий воздух, без сквозняков. Перина на постели допустима не чаще раза в неделю. В остальное время лучше всего толстый войлок, накрытый хлопковым или льняным покрывалом. Вообще, старайтесь носить рубашки из хлопка. Лучше всего хлопковые ткани из китайского Зайтина. Это дорогая ткань, но она не раздражает кожу. Желательно нательное бельё менять каждый день. У нас в Толедо говорили: Ваша рубашка – лучшая защита от поветрия и других заразных болезней. Любой храм в Испании, продавая Ваши рубашки, сможет больше денег тратить на больных и увечных.

Кроме того, Вам приходится встречаться с плохими, или просто неприятными людьми, или выслушивать неприятные новости. Непременно после этого поговорите с родными, близкими, или просто с людьми хорошими. Тогда плохие ощущения не смогут портить здоровье. Ибо бодрость духа помогает одолеть любую хворь».

Я увлёкся, забыв о писце. Закончить захотел, чуть добавив в речь патетики: «Поверьте, Ваше высокопреосвященство, в нашей стране очень много зависит просто от того, что Вы пребываете если не в здравии, то, по крайней мере, не в болезненном состоянии. И я говорю не только о королеве, которая переживает. Я говорю о тысячах и тысячах испанцев, и о принявших христианство маврах и евреях. Потому молитесь и о ниспослании Вам здоровья. Не из себялюбия, но ради тысяч людей, для которых это важно. Очень надеюсь, что мои рекомендации Вам помогут».

Кардинал слушал меня внимательно. Следил, что писец записывает, и, кажется, даже успевал читать, глядя со стороны. Жестом отпустил писца. Как только писец вышел, я поспешил сказать: «Есть еще одна рекомендация. Но о таком должны знать только доверенные люди» И я посмотрел на монаха. Мендоса сказал: «При Паблиусе можешь говорить всё» Тогда я сказал: «Мой учитель, лекарь великих знаний, считал, что пожилым людям, особенно с внутренними нарушениями организма, очень полезно тепло человеческого тела. Он сам, когда умерла жена, а ему тогда уже было 60 лет, спать ложился со своей служанкой. Эти рекомендации были полезны многим его пациентам. Но должен сказать, что по юности моих лет он меня не посвящал в то, допусти́м ли в таком возрасте coitus и coitus reservatus». Сказал на латыни. Ну не мог же я кардиналу ляпнуть на народном Кастельяно «follar»! И я добавил: «Об этом Вам стоит посоветоваться с Вашим лекарем».

Мендоза покивал, но ничего про свой сан не сказал.

Затем он спросил, глядя на мою шляпу, которую я бросил на пол, когда он вставал для осмотра: «У тебя кто-то умер?» Всё же великий человек велик и в мелочах!

Я опустился на колени, и склонив голову зачастил: «Простите, Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство), господин кардинал!

С этого я должен был начать. Я грешен! И должен был, прежде чем лезть к Вам с советами, попросить отпущения грехов. Я убил несколько христиан. Простите!» Кардинал положил руку мне на голову, и переспросил: «Это было вчера, за городом?» Я подтвердил. Кардинал еще спросил: «На принца напали разбойники?» Я ответил: «Нет. Тех, кого я убил, когда уже напали, я не считаю. Я начал убивать, когда они еще не напали, а только собирались. Сейчас всё объясню. Я должен был показать принцу действия лучников. Мы выехали за город, там дорога идёт возле рощи. У меня в колчане было двадцать стрел. Пять я потратил во время тренировки. А потом услышал подозрительный шум. И я попросил принца скрыться в роще, а сам поехал посмотреть. Дорога делает поворот за рощу, за поворотом был отряд. Больше двадцати человек, все мужчины и все с оружием. Они остановились, и главарь послал вперёд разведчика. А когда разведчик увидел наших, то послал еще пять человек, чтоб напасть. Ну, я их застрелил. Но они собирались напасть, так что это тоже не считается. А потом они, в смысле разбойники, заехали в рощу, чтоб не торчать на дороге. Их было почти два десятка, а у меня в колчане оставалось только десять стрел. Ну и я испугался. Ведь если они решат напасть, я смогу застрелить только десяток. А тут главарь с дороги стал звать всех. И я сразу стал стрелять. То есть главарь, конечно, послал бы их напасть. Но я начал стрелять раньше. И убил десятерых, а пока они разбирались, – как да что, я вернулся, и мы все поехали в город. Вот. А это всё оказались христиане. Потому я и одел траурную ленточку. В общем, грешен, отче! Я прошу Вас снизойти, исповедовать и отпустить…»

К чести кардинала следует сказать, что тот отнёсся к моему рассказу серьёзно, по всем правилам провёл исповедь, и грехи отпустил, лишь указав: «Грех твой не убийство, а слабая вера. Бог привел тебя покарать разбойников. И если б были среди них чистые, Господь бы их сохранил!»

Мне же велел непременно прийти в воскресенье на мессу в дворцовую церковь Санта-Мария-де-ла-Альгамбра, обязав, после мессы, когда будут собирать дары, пожертвовать на вдов и сирот 100 реалов. И добавил, обратившись к монаху, что всё так же стоял рядом: «Побеспокойся!»

Между прочим, 100 реалов большая сумма по этим временам. Для юного идальго, сироты – вообще невероятная. Правда, мой костюм из зелёного бархата стоит раз в пять дороже.

Потом один из монахов отвел меня к казармам гвардейцев, где оставался мой конь. Там меня и встретил Альфонсо де Карденас.

Он сказал: «Сеньор Леонсио Дези, Принц Хуан хотел бы с Вами встретиться и поговорить». Парень был смущен, голос выдавал неуверенность. Я ответил: «Сеньор Альфонсо, если Вас не затруднит, наедине прошу впредь обращаться ко мне просто по имени и на ты, без церемоний. Мы ведь сражались бок-обок, не так ли?» Тот ответил с готовностью: «Хорошо, Леонсио! Я рад. Тогда и ты обращайся ко мне наедине по имени и на ты. Но как насчет принца?» Я сказал: «Передай принцу мои извинения. Мне запрещено появляться во дворце до мессы в воскресенье. Я нарушил запрет только ради исповеди у Великого кардинала. Я могу что-то сделать для принца за пределами дворца?» Альфонсо сказал, чуть покраснев: «Ну, принц хотел бы узнать о твоём раненом слуге, который спас его от стрелы арбалетчика. Он жив? Как его рана?» Я ответил: «Все хорошо. У принца была хорошая кираса, и стрела не проникла глубоко. Так что рана уже заживает» Альфонсо покраснел еще больше, снизил голос до шёпота, и спросил: «Леонсио, это была девушка? Принцу показалось…». И он замолчал. Я казал: «Об этом нельзя говорить. И ты не говори принцу. Но – да, это девушка. Там особая история. Мачеха хотела её продать главарю разбойников, но нам удалось её отбить. Она сейчас камеристка моей сестры. Но принцу не нужно такое знать. Понимаешь, королева Изабелла сердится за то, что я подверг принца Хуана опасности. Я не оправдал её доверия, и, возможно, она ушлёт меня в моё имение. Сестра поедет со мной, и Агата тоже. Оставлять их тут без защиты я не могу. Кстати, Альфонсо, раз уж ты здесь, зайди к дону Карлосу де Куэрво. У него твоя доля от трофеев после нашей стычки. Ну, вы там разберётесь. А сейчас, прости, мне нужно побыстрее уезжать, пока королеве не доложили, что я нарушил её запрет. Прощай!»

И я спешным шагом ушёл в конюшню. Шел и улыбался. Как-же, как же! Парень шестнадцати лет да не проболтается? Тем более, что молчать слова не давал. Сплетни полетят, как пожар по сухостою. Завтра к полудню о том, что отбитая у разбойников девушка спасла принца, закрыв собой, будут болтать все. Фердинанд, как пить-дать, вызовет де Куэрво. Тот скрывать ничего не будет. И я рискую вызвать гнев короля за то, что подверг принца опасности. Но, во-первых, я приставлен к Хуану королевой, и все претензии король должен бы предъявить Изабелле. Да не станет этого делать, потому что, во-вторых, он отказался от воспитания Хуана. А в-третьих потому, что он сам отважный воин, в этом ему не откажешь. Да, и, в-четвёртых, история эта носит характер уже не военный, а какой-то романтический, что наверняка Фердинанду импонирует.

Немножко неудобно перед кардиналом Мендосой. Этот момент с девицей я ему не рассказал. Но на исповеди он ведь сам мне никаких вопросов о служанке не задавал. А что до плотского греха, то тут я совершенно чист. Хотя об этом немного и сожалею. Вспомнил девицу Энкарниту, и, заехав в Аль Байсин, вновь стал обходить лавки аптекарей. Мне нужен экстракт из шпината, миндаля, или что-то еще, с ощутимым содержанием гиалуроновой кислоты. Это для женщин. Пигментные пятна под жарким испанским солнцем не редкость. А для мужчин мне нужны еще средства для перевязки и мягкой дезинфекции, дезодорирующие и противовоспалительные. Лето в Испании – жаркая пора. Мы с сестричкой росли, можно сказать, на улице, в нормальных условиях. Не изнежены, как благородные сеньоры, моемся и купаемся каждый день, и каждый день отдаём в стирку нательное бельё. Но раздражения всё равно появляются.

К моему удивлению, лавка мориска в конце дня в четверг открыта. Сообразил, что соседи настучат в инквизицию, если заметят хоть незначительные признаки соблюдения мусульманских обычаев. Скупился у него и у морана. А вот лавка француза была закрыта. Эта часть квартала, выходящая на сливную канаву, состоит трёх улиц, втекающих в неё, и называется «Бакалея». На ней целая галерея лавок с бакалейными товарами. «Бакал» арабское слово, означающее сушеную траву или пряность. Вот в этих магазинчиках и лавочках пряности, кофе, чай, приправы, а также орехи, рис и изюм. А в одной из лавок посуда, и, что особо порадовало, стеклянные бутылки. Стекло было простое и мутноватое, но почти прозрачное. А главное, несколько разных объёмов, в том числе так нужные мне куартильо (пол литра). Я таких купил сразу дюжину.

И словно ветерком от крыла Фортуны повеяло: книжная лавка. Захожу в полуподвал. Очень мило. Ни одной книги. А зачем на вывеске книга нарисована? Старичок-сморчок, бровастый и носатый, смотрит как на таракана. Впрочем, здесь тараканов просто игнорируют. Ну, как на клопа. Я и вправду не похож ни на студента, ни на писаря. Но пытаюсь с ним заговорить на «умные темы». Не верит. Тогда я прямо спрашиваю: «Какие книги по медицине у тебя есть?» А он посмотрел на меня с интересом и с недоверием. Потом во взгляде проявилась хитреца. Кого он видит? Юного дворянчика, с мечом и в кольчуге. Такой и на испанском, по его мнению, должен читать по складам. И он мне говорит со знакомым греческим акцентом, с каким иногда Базилио говорит, кривляясь: «Список на греческом книги великого медикуса древнего Востока Авиценны. Но это дорого, юноша. Десять флоринов». Подумаешь! Что не пойму сам, Базилио поможет перевести. Требую: «Покажи!» То, что он показывает – не книга. Так, тетрадочка листов на пятьдесят. Ну, я разозлился. Достал кинжал и с размаху воткнул в стол рядом с его рукой. Старик задрожал, а я сказал, сильно понизив голос, почти шипя: «Ты над сеньором посмеяться вздумал? Обманывать? Мне альгвасила звать, или самому тебе нос обрезать? Здесь и десятой части ни одной из книг «Канона» нет. Знаешь, старик, я передумал. Я не трону тебя. И альгвасила звать не буду. А позову доминиканцев. Как раз от них еду. И один из моих знакомых служит в трибунале Святой инквизиции. В твоей лавке не обманом пахнет. В ней пахнет ересью». Вот тут старика проняло. Наверняка рыльце в пушку. Его заколотило крупной дрожью. Он упал на колени и почти навзрыд заговорил… с еврейским акцентом: «Сеньор! Сеньор! Простите! Я оговорился. Можете забрать эту книгу просто так!» Я усмехнулся: «Нет, так просто не отделаешься. Тащи сюда сейчас всё, что есть у тебя по медицине. Всё! И на всех языках, особенно на греческом, арабском и иврите, да хоть на китайском. Если я увижу что-то, достойное внимания – считай, ты заново родился!» Через полчаса я вышел из лавки с той тетрадочкой, которая оказалась переводом части второго тома Ибн Сины, Небольшой книгой на арабском «Трактат о составе лекарств» Галена и приличным трактатом на иврите о болезнях крови, основанном на том же «Каноне». Заплатил мошеннику 5 флоринов. Но оно того стоило. Теперь мне намного легче будет ориентироваться в современных названиях минералов и трав.

На одной из лавок в этой галерее увидел над дверью искусно вырезанный силуэт крылатого быка.

Казалось бы – ересь, телец, которому поклонялись. Но нет. Крылатый бык – один из символов святого Луки. А в это время «гильдией Святого Луки» назывались несколько торгово-ремесленных объединений Юга Италии, связанных с шелковым ткачеством и торговлей.

Так что зашел, и не зря. Шелковые ткани дороги, но всё относительно. Шёлковые ткани, которые вывозят арабские купцы из китайского Зайтина примерно равны по цене их весу в золоте. То есть один эстадаль (примерно 11 кв. м.) весит в среднем 185 кастельяно (860 грамм) и стоит (в зависимости от плотности, цвета, узорности) от 100 до 250 флоринов. А шелк итальянских мануфактур, хотя и уступая немного в яркости и узорности, стоит почти втрое дешевле. Я-то точно знаю, что уже через 20-30 лет цена на китайский шелк упадёт втрое, а цена на итальянский – в два раза. Но хорошее нижнее бельё нам с сестричкой, да и Базилио, и Агате нужно уже сейчас. И я купил белую мягкую шелковую ткань, похожую на атлас, на 8 флоринов. Сделаю сестричке рисунки, и пусть она вместе с Агатой шьёт всем нам трусы.

Вечер.

В Аль-Байсине вечером общая расслабленная атмосфера. Многие в конце дня, когда прохладный воздух веет с гор и чуть стемнеет, идут друг к другу в гости. Женщины выходят на балконы или присаживаются у окон. Да, это уже характерный элемент испанской архитектуры 15 века: на всех более-менее приличных улицах балкончики на уровне второго этажа, или хоть одно широкое окно. А мужчины выходят на улицы, естественно, полюбоваться на дам. Или стаканчик вина выпить в таверне. То есть «таверна» – заведение для среднего класса, где можно и покушать, и выпить, и со знакомыми посидеть. Кабаки для бедных назывались «попѝна», или «аустерия» (это названия ещё со времён Древнего Рима), – чад, шум, пьянка и драки. Но их еще называли «таберна», как бы насмехаясь над порядочностью. Были еще гостиницы «посада» – обычно двухэтажные, с продажными девками. Впрочем, в бедном квартале и таверна могла быть и кабаком, и бардаком. Но Аль-Байсин всё же квартал (а, точнее, район) более благопристойный. Некоторые жители выходят вечером даже просто подышать воздухом. Почти все настроены доброжелательно. По крайней мере такое я наблюдал в Мадриде и уже несколько дней в Гранаде. А вот в еврейском квартале Толедо такого не было.

Лавки, едва чуть темнеет, закрываются, зато таверны держат двери открытыми. И публичные дома, которых вроде и нет, но эту роль выполняют те же таверны. Названий у улиц почти нет. Ну, то есть, наверно, есть у местных чиновников. Но люди называют как придётся. Я знаю в Гранаде только улицу под названием: «Королевская дорога», которая петляет по Аль-Байсину, доходя через пол города до Дворца. В основном она совпадает с водосливными канавами. Над многими лавками на этой улице фонари. Ну не совсем фонари, а небольшие масляные светильники.

Длинный день был, однако. Я вернулся в гостиницу уже почти в темноте. Тем не менее успел проведать еще двух пациентов. Агата сказала, что рану совсем не ощущает. Ну и я повязку снимать не стал. Завтра проверю. Папаша в постели, чувствует себя хорошо. Обсуждает какие-то дела с секретарём. Я их прервал, осмотрел и прослушал графа, и сказал, что ужин у него должен быть лёгким, лучше всего рыбным. Перед сном ему следует выпить чашку разбавленного водой один к одному горячего красного вина с мёдом и корицей. А завтра хорошо бы сходить в хамам. Напомнил о том, что кто-то явно желал ему зла. Так что про осторожность и про охрану забывать не след.

Потом в десять из полулитровых бутылок засыпал разные вещи: в основном корочки цитрона и лимона, сушёные ягоды можжевельника, В две, – полынь со смолой мастикового дерева и с тростниковым сахаром. Залил все это самым крепким самогоном, примерно 65-70 процентов. Потом посмотрим получится ли что-то дельное.

А перед сном я зашёл к девочкам в спальню, выложил перед ними шёлк, и растолковал, как сшить трусики и шортики-брэ (потому что на верёвочках), и ночнушки-камизы для них, и трусы для меня. Потом с сестричкой и Агатой по очереди читали молитвы по молитвеннику, а после я им рассказал сказку про Али бабу и 40 разбойников. Конечно, в самом мягком варианте, где Марджина напоила разбойников маковым соком, а стражники посадили их в зиндан.

Когда девочки удалились в спальню, я поработал с оружием и снаряжением. Осмотрел свой серый «наёмничий» наряд. Нормально, можно еще хоть полгода носить. А «багрового франта» я вообще еще не одевал. Не та у меня роль. И придется приобрести еще комплект походной одежды, а нынешний отдать в стирку. Хотя… что там с папашей Агаты? Нужно навестить Геласия. Помнится, в каком-то музее видел я куртку: комбинация ткани и

кожи…

Голова потяжелела, и я уснул.

3 августа, Гранада. Пятница: ибер, майор, беседа с Базилио, выкуп в 100 золотых, старейшина Гаргорис, кожевенник, граф выздоровел, крыша.

Хотя вчера лёг спать поздновато, но проснулся еще перед рассветом. Лишь край неба чуть посветлел. Я был бодр как-то по- особому, будто ждало впереди что-то радостное.

Уже с первых дней пребывания в этом времени стал замечать за собой некую особую чувствительность. Что-то неясное, предчувствие неприятностей или опасности, или просто неожиданное желание что-то сделать, или обратить на что-то внимание. Дело было в новом теле, или это можно было отнести на тот самый удар молнии, который и отправил мою суть, мою душу, в это тело? Да какая разница!

И вот теперь что-то толкало меня из гостиницы. Я чувствам доверился, но кольчугу под котарди надел. Взял лук и колчан, кинжалы, и оседлал своего жеребца. Понесло меня не в город, а по дороге на Эль Фарге. Километрах в трёх от гостиницы на этой дороге к ней подходит другая, которая огибает гору «Импио» исп. нечестивая. Потом через пол века, эта гора станет «Сакраменто», то есть Святой горой.

Дело в том, что с захватом испанцами Гранады мавры и цыгане, а потом, нередко и евреи, бежали из города, и в пещерах на склонах этой горы устраивали себе жильё. Через пол века пара мошенников придумали ловкую аферу, и удачно её провели, якобы найдя в одной из пещер «подлинные» свинцовые таблички известного «святого». Потом на этой горе целое аббатство выстроили.

Но пока место это пользуется самой плохой славой. По дороге вокруг Импио можно доехать до Альгамбры, не толкаясь на узких городских улочках. Впрочем, сейчас по дороге навстречу мне спускался небольшой караван. Впереди, на небольшой лошадке, ехал типичный горец: в овчинной шапке мехом наружу, с «римским» профилем, и, главное, со снисходительным взглядом. Мой товарищ в путешествии по горной дороге Архен научил меня приветствию иберов. Вот я горцу и сказал, подняв правую руку ладонью вперёд: «Йютат!» Тот поднял руку так же, но ответил что-то другое. Говорил он очень громко. На поднятой руке обнажилась татуировка в виде двух переплетенных змей. Я сказал ему уже на Кастельяно: «Меня зовут Леонсио. Хочу знать, как дела у моего хорошего знакомого Архена». Горец рассмеялся: «Я Ханго. А ты тот самый маленький кастильский лучник, что обещал моему побратиму Архену платить за хамон серебром?» Я нахмурился и спросил: «Неужели об этом уже кричат по всем горам?» Горец ответил: «Не сердись, маленький кастилец. Моё имя означает «громкий», я не кричу, это у меня голос такой. Но про серебро за хамон весть дошла до всех, кого она касалась. Так что наберись терпения. Всё, что дозреет в этом и в следующем году уйдет другим людям. Горы не любят суеты».

Я сказал: «Хорошо, Ханго. Теперь ты знаешь меня, а я знаю тебя. Скажи, есть ли что-то, чем я могу помочь побратиму Архена?»

Если чутьё вывело меня на встречу с этим здоровяком, что-то это должно значить. Ханго, помявшись, говорит: «Не знаю, сможешь ли ты помочь. Один мой родич, Торо его зовут, попал в беду. Подрался в кабаке, и убил местного. Ему грозят галеры. Может, еще не поздно что-то сделать. Скажу честно, он тот еще забияка, и, возможно, сам во всём виноват. Но у него семья, отец и мать, уже старики, жена и трое детей. Мы, конечно, не дадим им с голоду помереть. Но мы и сами не богаты. Мне бы хотя бы точно узнать, что там да как. Может можно на решение судьи как-то повлиять».

Да, конец XV века удивительное время. Есть масса как писанных законов, еще со времён Древнего Рима, «фуэро», указов королей и местных властей, так и те же «Партиды короля Лансеро» и решения кортесов. Но есть еще и решения местных властей, трактовки легистов, обычаи, церковные законы. Разобраться в этой мешанине нереально. Так еще и вершат суд, даже первичный, самые разные судьи. Скажем, в Толедо (как знаю я-Мисаэль) есть суд из трёх судей по праву Городского Совета, суд алькальда, Трибунал Священной Эрмандады, Трибунал Священной Инквизиции, церковный суд, Королевский судья, судья графства. И дело об убийстве может попасть в силу случайных обстоятельств на рассмотрение к любому из этих судов. Подозреваю, что в Гранаде дела обстоят не лучше.

Спрашиваю у Ханго, как зовут его родича, когда случилось убийство, и где он намерен остановиться в городе. Оказывается, в Гранаде, в Аль-Байсине, живёт другой его родич. У него Ханго пока будет жить. А я обещаю, что постараюсь хоть что-то выяснить.

Оба едем в Гранаду. Я – в гостиницу, он, – дальше, в город.

Примерно через час я с десятником наёмников Генрихом, сестричкой и Агатой едем в город. Базилио я тоже попросил поехать с нами. Всё же в Гранаде он ориентировался куда лучше меня.

Мне с Базилио предстоит нарыть информацию о родиче горца. Сестричка хочет кое-что поискать из женских прелестей: какие-то ленточки-бантики, и что-то еще, насоветованное донной Кларой, камеристкой донны Констанцы, сестры графа.

Поскольку чиновная братия – все мздоимцы, проще всего было бы пустить в ход серебро. Но кроме реалов беру еще две бутылки: шикарную хрустальную, на полтора куартильо, с «Абсентом».

И небольшую, чуть попроще, с пол куартильо, с синим ликёром.

Сначала заезжаем к кожевеннику Геласию. Он уже полностью оформил документы, и стал владельцем лавки. Но в лавке его нет, вместо него подросток, арапчонок. Мастерскáя у Геласия где-то недалеко, на берегу ручья, а может водоотводной канавы. Мне Базилио показал направление. Там часть квартала очень старой застройки. Но сейчас мальчишка из лавки побежал за Геласием, и довольно быстро его привёл. Геласий даже фартука не снял. И воняет от него несносно. Кожи ведь обрабатываются в чанах, где среди прочих реактивов и моча, и навоз. Появлению дочки очень обрадовался. А я еще раз подумал, что король из Геласия, если б не запах, вышел бы куда представительней, чем Фердинанд.

Дом у кожевенника большой, но лавка занимает бо́льшую его часть.

В лавке барьера нет, лишь полки с образцами товара по стенам, есть несколько закрытых кладовок, и у стены немалый стол и 6 табуретов.

Вход с улицы именно в лавку. Но сзади есть и второй вход и небольшой дворик при нём. Этот тип городских домов в Испании очень распространён. Девочки и Генрих оставили своих лошадей в садике за домом.

Я объяснил Геласию, что у нас еще есть дела, а ему оставляем Агату, Анну Розу, чтоб по лавкам походили, и Генриха для охраны. Кроме того, в подарок я оставил Геласию полулитровую бутылку хереса, в который я, как сделали во дворце, добавил корицы, гвоздики и процентов 10 спирта. Получилось градусов под 20, как «Бейлис крим херес», только резковато. Пусть развлекаются с Генрихом. А мы с Базилио поехали к дому майора (старосты) верхнего квартала «баррио дель альта».

Это верхняя часть одного из холмов, на которых расположен Аль-Байсин. Хотя Аль-Байсин называют тоже «баррио» (квартал), но он делится на четыре части: Нижний баррио – вдоль реки Даро. Есть еще Южная часть, которая ближе ко Дворцу. Там меньше домов, но больше особняков, и улицы пошире. Этот квартал называют сейчас «светлым», потому что на его улицах больше всего светильников. Но основная часть Аль-Байсина, квартал, называемый «Морено» (тёмный, или чёрный), это еще два холма. Там до прихода испанцев жили берберы. Их и сейчас в том квартале немало. В этой части Аль-Байсина и церковь Сан Сальвадор, и еще два оплота: Святой Эрмандады и алькальда. Каждый из оплотов окружен стеной с угловыми бастионами. Через век это всё будет разрушено, а камни пойдут на новые дворцы.

Так вот, сейчас мы подъезжаем к дому майора. Со стороны улицы похожий на прочие, он, как и многие дома в Гранаде, имеет вид квадрата с пáтио внутри. Вот в патио и провел нас слуга. Майор, Перес Лансеро, принял нас в увитой виноградом беседке посреди дворика. Был он в уже знакомой одежде: арабской абе и вязаной шапочке. Посреди беседки – мраморный фонтанчик, а вокруг сиденья-банкетки.

Я поприветствовал его: «Сеньор Лансеро, рад вновь видеть Вас во здравии!» Он ответил вежливым приветствием. У майора широкое лицо с седой бородкой просто лучилось добротой и простотой. Вот кого-то напоминает… Но я уже видел его в деле, так что добротой не обольщался.

Когда я ему рассказал о проблеме с горцем, старик несколько раз щелкнул языком, и рассказал:

«Её величество Изабелла уже лет пять как начала наводить порядок в правосудии. И когда Насриды кончились, они, совместно с Фердинандом ввели глав городских магистратов «Коррехидоров» (Capítulos de Corregidores). Вся власть, и судебная, и административная, и полицейская – в одних руках. Руки эти называются «Коррехидор Гранады, его светлость виконт Андреас Кальдерон». Он у нас нынче и главный алькальд, и мэр, и главный судья. Виконт, хотя не из грандов, но шишка важная. К нему без серьёзного повода, или по такому мелкому делу, даже я не могу прийти. Но его секретарь, – не вельможа, лишь скромный идальго. И, если дело только чтобы разузнать что да как…» Тут майор замолчал и многозначительно сощурился. Ну, понятно. Я кивнул Базилио, и тот из сумки достаёт бутылку поменьше. Говорит: «Это бальзам из Катая, доступен только грандам». Хе-хе! Он и грандам то недоступен! А «Абсент» вообще доступен только их королевским величествам.

Тут сеньор Перес Лансеро просит нас подождать, даёт слуге распоряжение подготовить нам кофе, и обещает вернуться через час.

Кофе у майора вполне… Я поделился с Базилио своим пониманием, что за болезнь у принца. И как её можно если не вылечить, то уменьшить шансы на смертельный исход. Базилио возразил, что королева ни за что не отпустит сына даже на месяц. А уж на три месяца – и вовсе нереально.

Я предложил подключить Великого кардинала. Базилио предложил ответить на два вопроса: чем развлекать принца вдали от людей и на кого я намерен оставить сестричку.

Тут до меня стало доходить, что вопросы стоит решать не наобум, а хотя бы представляя, о чем вообще идёт речь. Стукнув мысленно себя кулаком по лбу, решил поговорить о другом. Я спросил: «Базилио, друг мой, а как у тебя складываются дела с великолепной Домитилой. Не забыл ли ты, что у тебя неплохой запас товара, который должен вызывать писк восторга у дам, чья молодость осталась далеко позади? Помнишь, бутылочки с белесоватой густой жидкостью? Домитила, кажется мне, вполне могла бы помочь тебе нелепую беловатую слизь, так напоминающую кое-что этим дамам, превращать в желтые, приятно звенящие, кругляшки». Базилио, чуть поморщившись, сказал: «Там всё не так просто. Хамам то дворцовый, то есть королевский. Обслуживание в хамаме бесплатное. Им пользуются либо короли и их ближайшие родственники, либо их личные гости. И несколько высших вельмож, все мужчины. Домитила не может там что-то продавать, или даже предлагать. Это будет умаление чести их величеств. Ни я, ни мои ммм… знакомые тоже торговать ничем таким не могут. Для этого нужно быть членом гильдии аптекарей, или лекарского товарищества святых Косьмы и Дамиана. Никакие купцы, кроме христиан не смеют продавать средства, которые могут быть использованы, как лечебные. А купцы-христиане должны состоять в компаниях, получивших особые королевские патенты. Но и эти обязаны их продавать только членам лекарской гильдии, или аптекарского товарищества. Даже мой знакомый, известный тебе рыбак императорской крови, не рискует ввозить в Испанию, к примеру, смолу камфорного лавра». Я даже усмехнулся: «Базилио, ты ли это говоришь? Мне ли тебя учить? Ни аптекари, ни лекари, ни цирюльники не имеют ничего общего со священным искусством алхимии. Некий алхимик, в глубокой пещере на Нечестивой горе пытается выделить золото из козлиного ммм… молока, и заодно производит это чудодейственное средство от головных болей у перезревших дам. Но, впрочем, дело твоё. Кстати, Беатрис Бобадилья, если я не ошибаюсь, свои боли глушит, покуривая кальян, в котором мята смешана с коноплёй. Подозреваю, что и королева прибегает к тому же средству. И это, к сожалению, может плохо сказаться на её здоровье».

Время летело почти незаметно, и вот он, майор! Улыбка добрая-добрая. Вспомнил я: это же Оленцéро, или Олентсеро (Санта Клаус у басков). Тот тоже в барете, с доброй улыбкой, фляжкой хорошего вина. Правда, у Оленцеро еще и трубка. А табак пока в Испанию не привезли. Майор, присев на банкетку, подождал, пока и ему принесут кофе. Отпил, помолчал солидно, и сообщил: «Дело вашего горца не выдающееся, и еще не рассмотрено. Коррехидор лично рассматривает только дела дворян. По каждому из остальных дел его второй секретарь составляет обвинение, и передаёт соответствующему судье, из назначенных сеньором коррехидором. Такие, как дело вашего горца, каждые две недели, по три десятка зараз, рассматривает специальный судья. Специально отбирают убийц, грабителей и членов банд из тех, кто покрепче телом. И всех без особого разбора осуждают к 10 годам гребцами на галеры. Десять лет там никто не выживает.

Этого вашего горца будут судить на второй или третий день после воскресенья. К сеньору Кальдерону, если ты не король и не гранд, идти бесполезно. Он, конечно, тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо, но по поводу таких вот убийц крайне строг. И есть особое указание насчет отбора гребцов на галеры. Они очень нужны флоту.

Но выход есть. Всех грешников этих содержат в Алькасабе. А дела их пока находятся у сеньора Брисеуса. Это и есть второй секретарь коррехидора. У него не только сами дела, но и libro mayor (гроссбух) учёта.

Если в книге вместо записи «asesinato malicioso» (преднамеренное убийство) окажется «accidente» (несчастный случай), и соответствующее обвинение передадут в суд, то дело будет рассматривать судья по мелким преступлениям. Такое дело рассматривается без свидетелей, без документов и даже без альгвасила. Только ваш горец сам должен перед судьёй признать вину в драке и согласиться заплатить штраф в пятьдесят реалов, причем эту сумму кто-то должен за него внести тотчас…» Он закончил фразу с такой интонацией, что я продолжил: «А Вы, сеньор Перес Лансеро, на помощь вдовам и сиротам передадите пожертвование в сумме…» Старик согнутыми большим и указательным пальцами обозначил латинскую букву «С», то есть 100. Я достал из кошеля на поясе серебряный реал, но майор, улыбнувшись, достал из-за ворота и показал золотой крестик. Тогда я, подняв прямые указательный и большой пальцы, обозначил латинскую большую букву «Л», то есть 50. И опять улыбка, и указательный палец, указывающий вверх. Ну, понятно. Сэкономить не удастся, потому что и секретарю нужно делиться. Я спросил: «Завтра с утра я могу вновь Вас навестить?» Старик кивнул, и добавил: «Сразу после этого Ваш человек должен посетить того горца, и четко ему объяснить, что нужно сказать: «Мол, ссора была, но драки не было. Он только оттолкнул пьяного, который к нему полез. А тот запнулся через лавку, да головой об стол ударился». Завтра же с утра я дам жетон для прохода в Алькасабу». Мы распрощались.

Мне предстояло заплатить 100 флоринов за совершенно чужого мне убийцу, оказав услугу другому чужому мне человеку.

Почему я согласился? А потому что чувствовал: это правильно. Наверно, я был похож на несчастного игрока, который, проиграв почти всё в казино, делает последнюю ставку в уверенности: «Вот теперь мне точно повезёт!» Может быть и так. Но то, что со мной произошло не могло быть набором случайностей. Это была череда совершенно невероятных счастливых, или не очень, совпадений, которые тащили меня с непонятной мне целью. И как же было остановиться на таком чудесном пути? Я был полон решимости идти по этому пути до конца.

Выехав от майора, стали мы с Базилио петлять по Аль-Байсину. В некоторые улочки заезжать было невозможно: грязь, мусор и экскременты по брюхо лошади. Но и там жили люди. Нет, скорее не люди, скелето-подобные зомби. И кто там был ребенком, кто взрослым, а кто стариком – не понять. И это в самом центре Гранады! Впрочем, таких мест именно в центре, все же было немного. И то потому, что уже три недели не было дождя. В дождь потоки воды смывают большую часть грязи и мусора в реки и уносят к морю. Через Гранаду протекают две реки: Даро и Хейниль. Но на территории всех районов пару десятков то ли притоков, то ли ручьёв и сточных канав, прокопанных вдоль улиц, которые в дождь заполняются водой, а то и выходят из берегов. И уж сколько трупов людей и животных выносят поднявшиеся воды никто не считает!

Наконец, как раз возле реки Даро, мы нашли приметный дом аж в три этажа. Было два входа, один – в сапожную лавку, или мастерскую. Второй – в лавку, где над дверью была нарисована головка сыра. От соседних домов справа и слева его отделяют узкие переулки, – телега не проедет. Фасад еще более-менее, но двухэтажные домики, которые пристроены за ним, похоже, сохранились еще с доримских времён. Сложенные из камня, неоштукатуренные, они производят впечатление стен старой крепости. Наружу не смотрят окна, только камень, и сверху серая черепица крыши. Но под самой крышей чернеют проёмы, вроде чердачных отдушин, или бойниц. Дверей тоже нет. Лишь в конце переулка становится ясно, что это замкнутый квадратом немалый двор. И въезд с тыла, в мощные дубовые ворота. Вот это и оказалось подворье общины горцев-иберов.

Я спешился и ударил в ворота несколько раз деревянным билом, прикреплённым сбоку. Последовало перекрикивание с охранником с той стороны ворот. Через пару минут ворота приоткрылись, и к нам вышел Ханго. Он поднял руку в приветствии, я ответил тем же. Потом наших лошадей взял под уздцы паренёк лет двенадцати, и увел к коновязи у одной из стен. А Ханго повёл нас к отдельно стоящему строению в углу двора. Большая резная дверь, за ней небольшой зал с помостом. На помосте, обложенный подушками сидел почти брат-близнец старичка майора. Только вместо барета – мохнатая шапка, и вместо абы – тоже что-то мохнатое. Но седая борода и улыбка Санта-Клауса на месте. А еще, – перед этим сыном гор куриться чашка с угольками, и таким знакомым запахом: мята с коноплей. Не удивительно, что табак, который привезут из Америки вот-вот, завоюет этот мир всего за пол века.

Ханго сперва сказал что-то на непонятном мне языке старичку, а потом перешел на испанский: «Сеньор Леонсио, позвольте представить Вас старейшине моего рода, почтенному Гаргорису».

Я поклонился, дедушка-ибер мне покивал. А потом сказал на чистом Кастельяно: «Сеньор Леонсио, давай хоть ты уже без этих словесных выкрутасов, которыми меня морочат мои горские дикари: ты сможешь нам помочь с моим бестолковым племянником Торо?»

Я коротко объяснил ситуацию: «Мой знакомый уже решил вопрос с чиновником. И нужно внести завтра утром 100 золотых, и потом в понедельник или вторник суду еще 50 реалов. Иначе парень отправится на 10 лет на галеры. А там редко выживают больше 5 лет».

Старик покачал головой: «До завтра я смогу собрать не больше пятидесяти золотых». Потом он оценивающе взглянул на меня, и спросил: «Сможешь одолжить на время остальное?»

Я сказал: «Если дело только во времени, я могу одолжить тебе 50 флоринов. Через сколько ты сможешь отдать?» Гаргорис, склонив голову, задумался, потом сказал: «Через неделю, максимум через 10 дней». Потом посмотрел на меня пристально, и вдруг крикнул звонким голосом: «Эдерета!» Откуда-то из-за занавесей сбоку вошла женщина в коричневом платье до пола, ярко расшитой жилетке и тёмном платке, скрывающем волосы, но с открытым лицом. Старик сказал: «Кофе мне и гостям» Потом, обернувшись ко мне, продолжил: «Да, так что требуется от меня?»

Я объяснил, что ему нужно завтра с утра в «баррио дель альта» (верхнем квартале) передать мне 50 флоринов, а спустя небольшое время там же взять у меня жетон, пройти в Алькасабу, добиться встречи с племянником и научить его, что говорить на суде. При этом внушить, что он обязан признать вину и говорить, что раскаивается. На судью глаз не поднимать, отвечать смиренно, как положено раскаявшемуся грешнику. А если он сделает что-то неправильно, то отправиться на 10 лет на галеры, а дядя потеряет из-за него сто флоринов. Ну и жетон потом нужно сразу вернуть. Старейшина покивал головой, и сказал, что сделает всё как надо.

Тут в зал зашёл молодой горец, и откуда-то из дальнего угла, невидимого в тени, перенёс вперёд небольшой, украшенный резьбой столик. А сразу вслед за этим две женщины в платках внесли: одна поднос с даллой и кофейными чашечками, вторая поднос с запотевшим кувшином и чашечками побольше для воды, и вазой с вяленым виноградом. Церемония была вполне мавританской, только слова приглашения звучали на испанском. На испанском, соответственно, мы с Базилио произносили благодарности.

Ну и всё это освещалось добрейшей улыбкой старого ибера.

А я в стиле застольной беседы стал расспрашивать старейшину об округе. Какие горы выше, какие дороги лучше. Это не был целевой расспрос. Так, болтовня, между прочим. Но не совсем «просто» болтовня

Заявляю ответственно: я, в нынешней ипостаси, такой же скептик и циник, как и психиатр Шимон Куперман, 95 лет.

Но и Шимон Куперман не мог отрицать, что во всей ве́домой людской истории просматривалась внутренняя логика развития.

Не то, чтобы «мудрый замысел Творца», а просто очевидный вектор: «от простого к более сложному», «от комочков слизи к млекопитающим», «от палки-копалки к космическим кораблям»

Это ведь только кажется, что молния бьёт куда попало.

Меня не оставляла догадка про связанность всех событий с момента того удара молнии. И какая разница, что всему причина: некий общий закон развития, или дедушка с нимбом, сидящий на облачке?

Я участвую в этой лотерее и надеюсь пусть не сорвать джек-пот, но просто остаться в выигрыше!

Потому и задавал вопросы, и – «Бамц!» – получил (несколько неожиданно) кое-какие важные сведения:

Оказывается, мой лен «Эскузар»: и замок, и деревни, – знаком старейшине горцев. Он находится совсем рядом, лигах в шести-семи от Гранады! Правда, дорога туда непростая. Есть кружная дорога примерно в 30 лиг. Для торгового каравана, – два, а то и три дня пути. Хотя два пеших горца с небольшим грузом могут по горным тропкам добраться от Гранады за световой день.

Там был замок на горе, а вокруг три небольших деревеньки. Сейчас на замок это не похоже. Стены осыпались, но одна башня еще стоит. Есть вокруг горы и повыше. В замке живут трое: управляющий, – ветеран из военных. Еще его жена и служанка. Крестьяне там бедные, выпасают коз. Управляющий берёт оброк мясом и шерстью. Место дикое. Сборщиков налогов, и вообще чиновников, там и при арабах не видели, и последний год тоже. Примерно в четырёх лигах оттуда живёт семья горцев. Они свободные, не ленники. У них касерия (ферма), разводят овец, коз, свиней. И лес рубят. Зимой там чужим не выжить, а летом неплохо.

Я спросил, а что вообще там в окрестностях особенного, необычного. Улыбка пропала. Старик прищурился, словно я у него что-то тайное выспрашивал. Я поднял руки, демонстрируя раскрытые ладони и сказал: «Сеньор Гаргорис! Королева наделила моего отца этим леном, как наградой за воинскую доблесть, а не как наказанием за леность и глупость. Я стал владельцем очень бедного лена. Сейчас это только тяжкая и бесполезная ноша в долгом жизненном пути.

Мне не нужны твои секреты. Но мне важно знать, смогу ли я сделать этот лен богатым и процветающим. Если ты можешь мне в этом помочь, я буду благодарен». Горец допил кофе запил водой, потом вновь стал улыбаться: «Ты прав, сеньор Леонсио. Ты помогаешь моему роду. Мой род помогает тебе. Я хорошо подумаю и порасспрашиваю своих людей. Заранее скажу, что рассчитывать на золотые россыпи тебе не стоит. Мы не очень богатый и сильный род. Наше основное богатство – гордость прошлым. И я думаю иногда, что надо бы нам поумнеть и поумерить гордость». Увы, никаких идей, как стать богаче за счёт лена Эскузар, старый ибер мне не подсказал.

Время шло. К кожевеннику Геласию мы вернулись ближе к вечеру. Девочки уже прошлись по лавкам, и скромно сидели у стола, а Геласий с Генрихом прикончили бутылку хереса, и спорили о преимуществах лучников перед аркебузирами. Я спросил Геласия о котарди, где кожа сочеталась бы с тканью и металлическими вставками. И тут узнал о еще одном извращении средневековья, процветающем в XV веке: оказывается, кожевенник не может тачать сапоги или шить одежду, потому что это могут только члены цехов портных и обувщиков. Доспехи делают только члены цеха бронников. А то, что я хочу, это называется «bergantín» (бригандина). Это такой средневековый бронежилет. Стальные пластины, обшитые тканью, или кожей.

Полный доспех, шлем и кираса используют для защиты тела не только крепость стали, но и конструкцию, которая усиливает сопротивление удару. И главный их недостаток: высокая цена и большой вес. Кольчуга много легче, но хорошо защищает только от режущего оружия. Стрела, топор и шпага могут её проткнуть. Бригандина – компромисс. Она легче и дешевле стальных лат, менее заметна под плащом, или курткой, и лучше защищает грудь и живот от стрелы, кинжала, сабли и шпаги, чем кольчуга.

Но эти цеховые ограничения!

Поскольку заклёпки, которые крепят стальные пластины к покрывающему их бархату, покрывают золотом, бригандины можно делать только с позволения мастера-ювелира. И стоят такие куртки – как полный доспех, то есть от ста флоринов и выше. Тут он мне подмигнул и сказал ту же фразу, что и старейшина района немного ранее: «Но выход есть». Его знакомый, еврей бронник, уехал из Гранады. Соседи (добрые люди) всё, что тот оставил, растащили. Геласий нашел старую бригандину. Позолоченные заклёпки с неё видно срезали раньше. Бархат и кожаную подкладку пришлось выкинуть, вот стальной каркас остался. Там лишь несколько пластин нужно выправить. Так-то он собирался собрать доспех для себя. Но мне, видно, нужнее. Он может договориться с портным, и через несколько дней мне скажет, во сколько мне обойдётся вся работа и материалы. Мы распрощались, и уже на закате вернулись в гостиницу.

Уже в гостинице Анна Роза призналась, что все деньги потратила, купив Агате платье. У девочки, оказывается, и было только одно, и то бандит разорвал. А новое платье совсем недорогое, но очень миленькое. Мы с Базилио сидели в гостиной комнате, и дождались, когда выйдет Агата. Ну, что сказать? Это было действительно миленькое платье. Ткань мягкая – ну не знаю, наверно хлопок, но хорошей выделки. Цвет сине-зелёный, «морская волна» В общем-то простой такой покрой: расширяющаяся книзу юбка почти до пола, верхняя часть с неширокими рукавами чуть ниже локтей, слегка расширяющимися. В верхней части неглубокое, на ладонь, овальное декольте, открывающее ключицы. Девочки показали и тесьму, цвета чуть темнее самого платья которой они собрались все это обшить. Вот и замечательно! Сами себе нашли работу.

Попозже вечером я вновь осмотрел графа. На сей раз всё у него было в порядке. Пульс ровный и хорошего наполнения, тоны дыхания чистые, глаза ясные. На всякий случай напомнил ему про хамам, и что от крепкого алкоголя ему стоит пару дней воздержаться. Мне бы уйти молча, но чёрт дёрнул за язык, и я спросил просто так, из любопытства: «Падрино, рассказывали, что Главный инквизитор постоянно объезжал трибуналы и епархии, чтобы наводить в них страх Божий. Это входило в его обязанности, или он мог управлять, сидя в одном месте?» Граф, чуть подумав, ответил: «Это у него была натура такая. На самом деле он мог сидеть в своём монастыре в Авиле…» И тут папаша прервался, и пристально на меня посмотрел: «Ихито, уж не считаешь же ты, что Великий кардинал…» Я даже руками замахал: «Что Вы, Ваша светлость! Великий кардинал только что начал отходить от тяжкой болезни. Он не здоров, и ему нельзя будет много работать еще хотя бы месяц. Да и вообще, я спросил лишь из любопытства. Мне о таких великих проблемах, как «Кто достоин стать Великим Инквизитором двух королевств?» даже и думать страшно. Для того есть их Величества да Вы. Я только еще раз настоятельно прошу: если не хотите вновь слечь в постель, и надолго: посетите хамам, если можно, то сегодня, или завтра. И хотя бы два дня воздержитесь от крепких напитков. И еще: Великий кардинал обязал меня явиться на утреннюю мессу в воскресенье. Как Вы считаете, падрино, можно ли взять с собой Базилио? Он, напомню, православный, то есть ортодокс» Граф ответил: «Что ортодокс, значения не имеет. Лишь бы не был одет как шут. А на воскресную мессу в дворцовую церковь и я непременно приду».

Потом мы сидели с Базилио и девочками, и обсуждали варианты с посещением мессы всем вместе, с Анной Розой и Агатой, только с Анной Розой, или совсем без девочек.

Конечно, наши юные дамы очень хотели и на людей посмотреть, и себя показать. Ну, и не лишним будет напомнить королеве и её окружении о «королевском чуде».

Но были аргументы и против. Юный принц Хуан мог сделать что-то не то, а гнев королевы обрушится на Агату. Были враги у графа, в чьей свите мы как бы состоим. Кто-то из недоброжелателей мог повредить девочкам.

Наконец, про Агату уже слух наверняка прошёл, и у кого-то из дворян с завышенным самомнением могло возникнуть желание привлечь внимание к себе через популярную простолюдинку. Выверты средневекового сознания иногда поражают воображение.

Взять хотя бы «Авильский фарс», когда группа грандов и епископов «низложила» на полном серьёзе чучело короля Энрико. Это ведь, по большому счёту, был акт колдовства. Да и инквизиция (!) нередко сжигала чучела «еретиков», которым посчастливилось выскользнуть из её лап.

Решили, что если пойдут донна Констанция и донна Клара, то и нашим девочкам явиться можно. Только нужно Анне Розе красные пятна подновить. Девочки удалились в свою комнату. Явно начали готовиться к будущему выходу. Базилио, скромно потупив свои хитрые глаза, попросил у меня хереса. Только не креплёного. Я не стал спрашивать, кого он охмуряет. Не моё дело. А вслед за ним пришел дон Педро, принёс шикарный гранёный графин-штоф и попросил у меня наполнить его каким-либо цветным ликёром для графа. Граф, оказывается, отправляется к придворному вельможе, у которого в особняке есть хамам. Наливая красный «Кампари» в хрусталь, я попросил дона Педро самым убедительным образом внушить графу, что пить ему больше копы (120 гр) этой «огненной воды» никак нельзя. Иначе может заболеть тяжелее, чем было только что.

Уехал Базилио одновременно с «папашей».

А я осуществил давнюю задумку: поднялся на третий этаж, а оттуда на крышу гостиницы.

В Гранаде, которую строили разные народы, и крыши разные. В этой гостинице крыша плоская, с невысоким бортиком. Плоская – не значить – горизонтальная. Есть небольшой уклон от центра к краям, а в бортике отверстия для стока воды. А крыта крыша вроде лиственницей. После достаточно жаркого дня доски совсем не горячие. Я лёг на спину и залюбовался небом. Вот, кажется, подними руку – и дотронешься до его поверхности. Луна в последней четверти, но звёзд столько что почти и не темно. Там, сверху, бесконечный мир. А мы тут, – микробы, копошащиеся у подножия этого мира, со своими «великими» планами так ничтожно мéлки… Но вот ведь чудо: в каждом из нас свой огромный мир. И в некоторых он так велик, что может охватить всё это звёздное небо.

Я любовался небом впервые в этом мире. Я им восхищался, и в душе циника, агностика, бессовестного авантюриста невольно рождались слова благодарности Творцу…

Где-то глубоко в душе формулировалось понимание: мы все, и в этом позднем средневековье, где всё подчинено Божьей воле, и в гладеньком XXII веке, где все подчинены Региональным ИИ, – все мы одинаковы. Точнее одинаково ничтожны, если смотреть снаружи, и одинаково бесконечно велики изнутри.

На бортик крыши с карканьем села ворона, разрушив все очарование ночи. Вот-вот, нечего по небесам лазить! Тут и на Земле дел полно. И я отправился спать.

4 августа. Гранада. Суббота: про волка, козла и капусту, Алькасаба, францисканцы и Сиснерос, заказ плаща, обед с горцами.

Проснулся на рассвете с радостной улыбкой. Я здоров! Я полон энергии! Я молод, умён, удачлив! Меня ждут удивительные приключения, замечательные люди… И не фиг валяться!

Почистил зубы мелом с мятой, ополоснул лицо и торс. Надел свежие трусы (сестричка пошила!), лёгкие хлопчатые штаны и рубашку, войлочные боты, подшитые кожей, и побежал. Только тот, кто ощущал тяжесть не слишком здорового 95-летнего тела, может понять как это замечательно – бежать просто так, не по делу и не ради «здоровья», а потому, что можешь. Побегал я не долго. Но всё же лигу (6 км) в горку, навстречу солнцу, отмотал. Ну и столько же обратно. Вернулся мокрым, обмылся, и спустился в кухню за молоком и хлебом. И бегал я не просто так. Я думал.

Я решал задачу про волка, козу, капусту, утлую лодочку и широкую речку. И чем больше думал, тем яснее понимал, что для её решения нужен еще один, дополнительный элемент. Вот что получалось: есть Дворец, Альгамбра. Это один берег. Есть мой замок, а точнее небольшая ферма горцев недалеко от него – другой берег. Есть козёл, – принц Хуан и капусточка для него – Агата. И всё бы просто. Но тут еще есть волчица-королева, которая козла от себя так просто не отпустит. И этот волк (волчица), ежели что, даже за намёк на то, чтоб вырвать козла из-под её опеки, загрызёт перевозчика, то есть меня. Перевозчик для волка не авторитет. А кто авторитет? Кто у нас дрессировщик? Ну был Торквемада. Но я же, идиот, его угробил. Беатрис де Бобадилья и Клара Альварнаэс? Ну да, они советчицы. Но, пожалуй, тут их голос только вторичен. Вот если королева начнёт колебаться, и спросит их мнение – тогда, и только тогда она их услышит. Есть еще Сиснерос и Великий кардинал. И если оба в один голос… Тогда мне обязательно нужно встретиться с Сиснеросом, и как-то его убедить… Но если к кардиналу де Мендосе я могу попасть почти запросто, то как встретиться с Сиснеросом? И тут пришел на ум францисканец, отец Вероний. Уж этот поможет. Нужен только повод. Что там говорил отец Вероний про него? Он любит работать с книгами, глубоко вникая в смысл и рассматривая под различными углами. Любит проповедовать, доносить до людей свои идеи. У него немало друзей и соратников, но он не стремиться их завоёвывать, они сами любят с ним общаться. Любит порядок. И штришок, который завершает картину: он сильно устаёт от пребывания с людьми, но и долго быть в одиночестве не может. То есть – чистый амбиверт, причем, педантичного типа. И понятна теперь его ненависть к иноверцам и еретикам: они ведь нарушают милый его сердцу порядок. Но и как найти с ним общий язык понятно. Есть ключик.

Сначала мне пришлось сходить к дону Педро, который сходу сказал, где нынче подворье францисканцев. Оказалось, прямо на территории Альгамбры, где ранее находился дворец наследников, а в моё время – высококлассная гостиница «Парадор». В бывшем дворце наследников часть помещений используются как жилые, есть часовня, переделанная из одной из башен. Ну и, конечно, служебные помещения. Куда же без них?

А повод? Вот тут и пригодится та самая книга, которую отобрал у мошенника-книготорговца.

После завтрака (хлеб и молоко), снял повязку и осмотрел рану (ранку) Агаты. Молодой здоровый организм. От ранки остался лишь крошечный шрамик, хорошо зарубцевавшийся. А девочка очень милая. Блондинка с рыжеватым оттенком, то есть почти златовласка. Фигурка у неё немного не современная. Сейчас в цене широкие бёдра и мощный зад, а она – как спортсменки моего бывшего мира. Да и грудь для пятнадцатилетней по нынешним временам маловата. Но принцу понравилась, а кто я такой чтобы хулить вкус его высочества?

В этот раз Базилио я с собой не позвал. Просто оделся попроще: скромный служилый идальго. Скромный, но чистый, и оружие и сбруя в хорошем состоянии.

С главой общины иберов Гаргорисом мы встретились, как и договаривались, в конце первой четверти в «верхнем районе», на площади, где сходилось пять улиц. Посреди площади – сильно потрёпанный и неработающий фонтан. Таких останков мавританских времён немало в Гранаде. Поприветствовали друг друга и старик вручил мне мешочек с монетами. Пересчитывать я, конечно, не стал. Сказал только: «Поехали!» До дома майора – всего пару минут на коне. А старейшина района встретил меня всё в той же беседке. Предложил кофе, но я отказался. Он принял у меня два мешочка с золотом, мой и иберский, и сказал: «Сегодня главный по страже, – башелье дон Астигар. Очень недоверчивый. Я лучше сам с тобой поеду». Ему подвели коня, и мы выехали с подворья. Я сказал, что беседовать с горцем будет его старейшина.

Оказывается, старики друг друга хорошо знают. Через полчаса мы с майором и старым ибером подъехали к Алькасабе. Все та же крепостная стена из красноватого кирпича. Хотя часть её – явно более старая, из чуть обтёсанных гранитных глыб. Кое- где щербины, и обновлённая кладка. Видно, мавры знатно меж собой повоевали. Над всей крепостью царит Надзорная башня. Ворота, – заглублённые в стену, из дуба, укреплённого железными полосами. Примерно через час старики выехали за ворота крепости. Я всё это время напряженно строил схемы разговора с Сиснеросом. Сделать из него хотя бы временного союзника было бы уже успехом. А уж втянуть полностью в лечение принца Хуана – это план максимум. Но это, пожалуй, было бы чудом. С другой стороны, у меня в потайных кармашках котарди оба моих чудных препарата, – и ДМТ и оглупин. Каждый флакончик прикрыт комочком хлопка, который, в свою очередь, прикрыт провощенной шелковой тканью, которая сверху прикрыта шёлковым платочком. Если нужно, я без труда беру в руку платок из-за пазухи, чтобы вытереть что-то с усов, бороды, висков, или бровей человека рядом. Вежливая фраза о крошке, или мошке, аккуратное движение и извинение… И вещество из флакона выливается в хлопок, и попадает на лицо собеседника. Я готов работать и с фанатиком веры, и с фанатиком государства, и даже с амбициозным и лицемерным святошей. Вооружён и очень опасен.

Но вот старики выехали из крепости. Только что раздался звук колокола. В дворцовой церкви тоже в полдень звонит колокол. Я попрощался с майором, пообещал заехать к старейшине горцев, и поехал по Верхней объездной дороге, чтобы добраться до Винных ворот. Там, в конюшне, оставил своего коня. Благо, гвардейцы меня уже знали, и вопросов не задавали. А я пошел к подворью францисканцев. Через плечо у меня висела сумка с книгой. Посмотрим, клюнет ли Сиснерос? Дверь в основное здание была закрыта. Пришлось стучать. Открыл монах, которому явно военный мундир был бы более к лицу, чем коричневая ряса. Оглядел меня внимательно, но пропустил без возражений. Я спросил: «Могу ли я увидеть отца Верония?» Привратник ответил: «Он участвует в службе. Но она скоро закончится. Ты можешь подождать здесь». И он кивнул на небольшой садик, усаженный оливами, тянущийся вдоль стены. Я, конечно, с удовольствием посмотрел бы на службу у францисканцев. Но напрашиваться не решился. Сел на траву под оливой, вытащил из сумки книгу, и стал читать заложенный раздел о кровообороте. Я и из университетского курса знал, что Ибн Сина был больше практиком, чем теоретиком. А из этого перевода было видно, что великий учёный все органы, и печень, и селезёнку, и сосуды – всё щупал своими руками, и по многу раз. Так четко он их описывал. Не то, что нынешние «медикусы» Европы, которые о вскрытии трупов могли только мечтать. Видимо, я немного увлёкся, потому что голос, раздавшийся над головой, заставил меня вздрогнуть: «И кто же тут, в обители Святого Франциска, вычитывает еврейские писания?» В голосе не было злобы, скорее любопытство, разбавленное иронией. Надо мной стоял монах в простой рясе, сандалиях на босу ногу, и с таким выдающимся шнобилем, что у меня чуть челюсть не отпала. И вылетели из головы все заготовки. Я лишь промямлил: «Сеньор викарий?» Сиснерос (а это явно был он) скривился» «Я простой монах, без званий и должностей!» Ха, знаем мы таких простых! И я чуть капнул мёду на язык: «Однако как минимум от одного звания Вы не сможете отказаться: «учёнейший». Что интересно, ответил я на автомате. Причём «я» на этот раз – именно та личность, которую знает кардинал де Мендоса: юный сеньор Леонсио Дези де Эскузар, отважный вояка и весьма талантливый ученик великого еврейского лекаря мар Ицхака. А Сиснерос внял. А Сиснерос поверил! Кривая усмешка сменилась на доброжелательную, и колючки в глазах растаяли. Оскара! Дайте мне Оскара!

Поднявшись с земли и глубоко поклонившись, я сказал: «Вы, несомненно, сеньор де Сиснерос. И я искал сеньора викария Верония только для того, чтобы он меня Вам представил. Но раз мы встретились лично, позвольте представиться самому: я Леонсио Дези де Эскузар. У меня возникли вопросы именно в понимании этой еврейской книги. Точнее эта книга – перевод на еврейский с персидского языка. Персом был великий лекарь, ибн Сина, который жил пол тысячи лет назад. Однако, простите, я веду себя невежливо. Скажите, как мне можно к Вам обращаться?» Я намеренно говорил несколько сбивчиво и скороговоркой. Так, я помню, мы, студенты, говорили с профессорами, когда я учился на первом курсе универа. Усмешка у Сиснероса стала ещё шире. Нет, не усмешка. Улыбка. И голос, в котором я услышал обертоны западных коллег по прошлой жизни – психоаналитиков, почти проворковал: «Зови меня Фрай Франсиско» (брат Франциско). И этот «брат» провёл меня в свой кабинет. Точнее в келью. Комната примерно три на четыре метра, пол из простых досок, стены, белённые известью. Крошечное окошко, и очень хорошей работы деревянное распятие с подножием, на котором. с двух сторон лампады, то ли из тёмного стекла, то ли из полупрозрачного камня. Из мебели, – под окошком простой стол со стопкой бумаги и чернильным прибором, два табурета, деревянная лежанка с кассапанкой (сундук-сиденье). А на стене над лежанкой 3 (три!) полки с книгами. Ну и на столе подсвечник на три свечи. Вот тебе и великий Сиснерос! Он сел на табурет и предложил сесть мне. Так получилось, что угол стола скрывал меня от его глаз по пояс. И, что важнее, скрывал мою правую руку. Мы стали «обсуждать» творение Ибн Сины. Ну как обсуждать… Я показывал ему, открывая левой рукой, заложенные страницы в книге, лежащей на столе. И высказывал мнение, что это означает на испанском. Я подобрал именно те отрывки, которые касались, так или иначе, симптомов, которые были, или могли быть у принца Хуана.

Сиснерос хорошо знал иврит. Его не смущали ни описательные нюансы сложноподчинённых предложений, ни достаточно сложные формы глаголов. Только раз его трактовка цвета: «цвет камня «шво» (агат) – была «чёрный и белый». А между тем реальный цвет лимфоузла при шейном лимфадените от красного до голубого. И я не знал, какой он у принца Хуана. Пришлось уточнять, какой камень он понимает под «шво». И потом сказать, что ювелирные агаты есть очень разные, и совсем разных цветов.

Наконец, закончив обсуждение того, что было интересно мне, Сиснерос перешёл к тому, что было интересно ему. И какой вопрос задал «брат» первым, детки? Кто угадает, дам конфетку! Он спросил, когда я исповедовался.

И вполне удовлетворённо хмыкнул, когда я сказал: «Позавчера меня исповедовал его преосвященство кардинал де Мендоса».

Потом он спросил, а не тот ли я молодой идальго, который советовал через отца Верониуса съедать незадолго до сна горсть сушёного чернослива. Я признался, что это именно я, и добавил: «И ещё я советовал перед сном мягкой щеточкой очищать зубы и полоскать полость рта лёгким раствором соды. Мой учитель и в шестьдесят лет имел все зубы невредимыми». Следующий вопрос Сиснероса был о моих познаниях в медицине и иврите, и я рассказал историю, которую ранее поведал Великому кардиналу. Наконец фрай Франсиско спросил, а почему это я заинтересовался таким особым разделом медицины, который обычно интересен лишь коновалам да военным лекарям. Я стал мяться, крутиться на табуретке, менять позу, мямлить, отводить глаза. Даже нагнулся, поправить сапог. А между тем, прикрытый от глаз Сиснероса углом стола, достал флакончик с «Оглупином» и приготовился открыть пробку и напитать клочок хлопка составом. Я очень внимательно, но «ненароком», то есть отводя глаза, следил за собеседником. Потом признался «нехотя», что у одного очень важного человека увидел некоторые признаки, и опасаюсь, нет ли у него «болезни проклятия», о которой писал Ибн Сина в третьей книге своего «Канона». И вот тут-то я увидел истинного Сиснероса. Не монаха, погружённого в свою связь с Богом, не интеллигента, охотника до знаний, нет! Передо мной был будущий Примас испанской церкви, будущий Великий инквизитор Кастилии, будущий стратег и опора короля Фердинанда.

Он положил руку мне на плечо, смотрел прямо глаза в глаза. Его лицо изрезали складки, а взгляд стал стальным. Хотя голос всё так же «ворковал» и обволакивал. И он спросил: «Кто это?» Большой палец моей правой руки упёрся в краешек пробки флакончика. Я чуть приподнял левую руку, как бы закрываясь от взгляда Сиснероса, и сдерживая дыхание, пробормотал: «Принц Хуан». Лицо монаха исказилось болью и страхом. Потом, почти сразу, оплыло, только в глазах явно застыли слёзы. Всё! Это был мой человек. Я аккуратно вернул флакончик в потайной карман, и, выдохнув, рассказал: «Три дня назад Королева Изабелла поручила мне показать принцу Хуану свои умения лучника. До этого я вообще о нём ничего не знал, кроме того, что есть такой наследник у их величеств. Мы познакомились, общались два дня. Этого, конечно, недостаточно. Но когда мне потом рассказали, что принц легко простужается, и у него не всё в порядке с пищеварением, я припомнил и слегка перекошенный рот, и некоторые особые движения головой, как будто затруднённые… И еще, один раз, когда он снял кирасу, он нагибался, и прижал руку к верхней части живота слева, как будто его там кольнуло. Если бы я еще мог его осмотреть…

Если это то, что я думаю, то нужно без промедления принять меры. От болезни проклятия можно спасти. Но, простите, брат Франциско, я не могу Вам рассказывать. Я связан словом. Однако, если я смогу убедиться, сам осмотрев принца, я попрошу кардинала де Мендосу меня от слова освободить. И тогда расскажу всё. Более того, тогда будет необходима и Ваша помощь».

Сиснерос спросил: «А сейчас?»

Я сказал: «Я не знаю, но, наверно, нужно обратиться к Великому кардиналу. Он попросит королеву Изабеллу, и та, возможно, позволит мне осмотреть принца. Завтра по слову кардинала де Мендоса, я обязан присутствовать на утренней мессе. После мессы, если кардинал соизволит меня принять, я и обращусь к нему с этой просьбой.

Благодаря Вашей помощи я готов к осмотру, который и может всё решить. Но сейчас, простите, я уже должен ехать. Меня ждет человек, и эта встреча тоже может иметь значение для будущего лечения, если оно будет необходимо и разрешено».

Когда мы, казалось, закончили, Сиснерос встал и сказал: «Давай помолимся!». Он опустился на колени перед распятием, так, что и мне место осталось. Он начал, а я подхватил: «Deus filiis nostris benedicat…» (Господи, благослови детей наших) Не было в его голосе красоты или особой выразительности. Но звучали такая убеждённость и вера, что на меня, старого циника, почти сошел экстаз. И думал при этом, конечно, не о принце Хуане, а о своей сестричке.

Я уходил с подворья францисканцев в странном состоянии. Сиснероса ли заслуга, или всей атмосферы святости и покоя, царивших на подворье, но я даже застеснялся своей бархатной одежды. И, когда заехал в Аль-Байсин сразу заметил вывеску: шляпа с пером и капюшон с пелериной. Привязал коня, зашёл. В лавке на полке несколько разных фасонов и цветов шляп из ферта и из кожи, а на манекене и вправду капюшон с пелериной. Примерно пол лавки занимает помост, на котором сидят по-турецки старичок и паренёк лет двенадцати, и обстукивают деревянными молотками заготовки шляп на болванках. Когда я вошел паренёк бросил молоток, подскочил, поклонился и пропищал: «Чего сеньор изволит пожелать?». А это не паренёк, девица. Вон и юбка раскатывается, раньше собранная у пояса. Я спросил, показывая на манекен: «А есть вот такое, только пониже, как плащ? Девчонка смутилась, а дедок поднял на меня взгляд: «Сеньору нужен плащ с капюшоном из фетра, из ткани, или из кожи? Для путешествий, или для города, для зимы, или для лета? Запашной, или на застёжках? С отделкой, или нет? С подкладкой, или без?» Я зашел в лавку под влиянием импульса, и не то, чтоб я растерялся, но просто не успел обдумать, а что мне и вправду нужно. Тем не менее я спросил: «Можно посмотреть на готовые изделия?» Старик сказал девочке: «Лиша, принеси мантию почтенного советника Меридоса!»

Девочка вышла, и почти сразу вернулась с черной мантией без капюшона, с широкими рукавами ниже колен, из очень тонкого сукна. Подкладка была тоже чёрной, из тонкой и гладкой ткани.

Да, это была классная вещь! Сукно было такое же, как на рясе Сиснероса. Я спросил: «Сколько стоит эта мантия?» Старик ответил: «Не продаётся! Но Советник заплатил за неё 12 тысяч мараведи. Он заберёт её завтра утром. И у меня больше нет чёрного сукна. В Гранаде больше нет. Если Вы, сеньор хотите, я сошью Вам подобную мантию из темно коричневого сукна такого же качества и за такую же цену за три дня».

Я, подумав пару секунд, сказал: «Из такого же сукна, тёмно-коричневого цвета, с черной подкладкой и капюшоном. Не мантию, а запашной плащ под мой рост и ширину плеч. Без рукавов, но с прорезями для рук. Капюшон должен быть тоже с подкладкой. За ту же цену: двенадцать тысяч мараведи, за три дня». Дедок, побормотав что-то под нос, наверно считая, кивнул. Девочка измеряла верёвочкой мой рост и ширину плеч. Я выдал старичку 20 флоринов аванса. На этом и расстались.

Дело, однако к вечеру. Идет последняя четверть.

Что же, мне повезло, и я приехал на подворье горцев как раз когда они готовились к трапезе. Одно из строений во дворе – столовая, совмещенная с кухней. То есть в самом зале стоят открытый очаг и печь. В печи вмурованы два котла, а над очагом два вертела, на каждом барашек. И над всем этим трудятся женщины. Но вертела с барашками поворачивает смуглый старик с одной рукой. Возможно, это старый слуга, или даже раб. Кто их знает, этих иберов?

Приличный такой стол, думаю, человек на сто. Но сейчас занят он меньше, чем наполовину. Во главе, как и ожидалось, старейшина. Молодой парень, тот самый, который прислуживал при нашей первой встрече (вероятно, – сын старейшины), встаёт и освобождает для меня место, ближнее к нему слева. За столом только мужчины, включая подростков. Подростки – в конце стола, а мой знакомый Ханго, с которым мы обменялись приветствием, сидит четвёртым по левую руку от старейшины. Обслуживают только женщины. Похоже, горцы блюдут патриархальные обычаи со времён древних иберов.

Мыть руки перед едой тут, видимо, не принято.

Женщины разносят миски с супом. Вот те и здрасте! У каждого мужчины своя ложка и свой нож. Ну, у меня один из кинжалов сойдёт за нож. А где взять ложку? А вот, одна из женщин приносит ложку в салфетке. Ложка, кажется, из бука. Но простая, без резьбы.

Спасибо, уважаемый старейшина Гаргорис!

Первое блюдо, – овощной суп. Что в нём? Чечевица, – что-то вроде очень мелкой фасоли. Кроме чечевицы в супе есть несколько видов овощей. Капуста, морковка, и, вероятно, репа. Суп густой и с насыщенным вкусом. Но чуть пресноват. А ни соли, ни специй на столе нет. На стол в блюдах выложены несколько буханок хлеба. Каждый отрезает кусок себе. Причем, я заметил, обычно первым отрезает тот, кто старше. А подростки тянут руки к хлебу, когда старшие уже отрезами.

Такой вот патриархальный уклад.

Если кто закончил есть суп, просто кладёт ложку и женщина уносит миску. Добавки никто не просит.

Второе блюдо не разносят, пока все не доедят суп. Впрочем, это не точно. Старейшина ел не торопясь, и именно он покончил с супом последним. Потом женщины принесли кувшины с вином и с водой, каждому поставив кружку из красной глины. А чуть погодя принесли миски с подливой каждому, четыре больших миски с пшеничной кашей и четыре блюда с луком и какими-то мелко нарезанными травами. А тем временем сын старейшины и еще один мужчина, который сидел вторым от старейшины справа, встали со своих мест и сняли вертела с барашками, положив каждый на бронзовый поднос, который держали женщины. Женщины отнесли подносы в конец стола справа и слева. А мужчины стали барашков разделывать, и куски мяса класть в миски, которые им подносили женщины. Мясо разносили, начиная от старейшины и так далее до конца стола.

Мне было не очень хорошо видно, что досталось старейшине, а мне принесли рёбрышко с куском мяса и жира. Соус был одновременно острым, горьковатым, сладковатым и солёным. И должен сказать, что вполне гармонировал с жирной бараниной. Мне понравилось. Вино тоже было вполне неплохим. Не креплёным и без специй. Но я его всё равно разбавил водой наполовину. Мне предстоял разговор с хитрым старейшиной.

Старейшина снова не спешил. Многие уже, закончив еду, попрятали ножи и ложки. Наконец, Гаргорис поднял руку и сказал звонкую фразу на иберском. То ли богов благодарил, то ли предков. Некоторые из мужчин и женщин перекрестились. Пожалуй, половина. Я тоже перекрестился. А старейшина сказал мне: пойдём сеньор Леонсио! Попьём кофе! Мы перешли в ту пристройку, которая, вероятно, была его рабочим местом.

Кофе нам принесли всё те же: сын старейшины (я теперь заметил черты сходства) и женщина в хиджабе. Кажется, Эдерета. Всё тот же обмен любезностями в мавританском стиле, но на испанском.

Наконец, переходим к делам.

Я начинаю: «Уважаемый Гаргорис, может так статься, что мне потребуется приютить несколько человек: вельможу, его священника и десяток слуг. Мне нужно, чтобы они пожили вдали от города, и, лучше всего, на ферме. Они не преступники и не скрываются. Но им нужно побыть подальше от королевского двора и интриг месяц, или полтора. Мой замок, как я понимаю, никак не подходит. Его нужно восстанавливать. Так вот, ты говорил, что недалеко от замка есть ферма. Этим людям нужна крыша над головой и еда. Причем платить они будут серебром, и они не привередливы. Однако, я хотел бы, чтобы слухи об этих людях не гуляли по всей Андалусии. Даже среди горцев. Скажи, сможешь ли ты ТАК помочь моим знакомым?»

Старик молчал минут пять. Я его не торопил. Потом он обронил «Да». И это значило больше, чем письменный договор.

Я сказал: В книге одного еврейского купца о его путешествии по эмиратам Испании, я читал про тёплую солёную воду, которая сочиться меж камней. Якобы старики, которые обмывали тело в той воде, становились молодыми. В той книге не было указано место. Да и страниц в ней не хватало. Однако после тех записей есть и страничка про Гранаду. Скажи, не слышал ли ты об источнике такой целебной воды?» Мы многое обсудили со старым ибером.

В гостиницу я вернулся уже в темноте.

Встретил во дворе меня Базилио, и коротко рассказал о наших делах. Завтра на утреннюю мессу мы едем все. То есть и граф с сестрой и её камеристкой, и дон Педро, и мои девочки, и он, Базилио. Они все уже поели в столовой зале гостиницы. А я, если голоден, должен буду обращаться на кухню. Мой зелёный бархатный костюм приведен в порядок и висит у меня в комнате. Красные пятна у Анны Розы он подновил.

Я сперва зашёл к себе, переоделся, помыл руки, взял слуховую трубочку и пошёл к графу. Дон Педро и «папаша» сидели в приёмном покое и разбирали бумаги. Я поприветствовал их и предложил графу уделить мне четверть часа для осмотра. Выражения лица «Ох, достал уже!» было мне ответом. Впрочем, граф всё же встал и прошел в спальню. Я осмотрел его и прослушал, и уверил, что признаков болезни больше нет. Затем я спросил, какие планы у графа вообще. Он ответил, что сейчас все ждут сообщений из Рима. Поэтому и решение о Великом инквизиторе зависло. И очень многие крайне важные решения пока не могут быть приняты. Папа умирает, а, может, уже умер. Кардиналы срочно съезжаются в Рим. Предстоят выборы нового папы. Наш кандидат – Борха (Борджиа). Для нас это тоже важно. И предупредил, что дамы вчетвером поедут во дворец в специально заказанной карете.

Перед сном я еще почитал Ибн Сину. И еще раз восхитился умом человека, который столь глубоко вник в тайны человеческого организма, не имея ни приборов, ни тысячи лет серьезных исследований предшественников.

5 августа. Воскресенье: месса, осмотр принца и рекомендации, таверна, Маритт, жена портного, «Ах, Лео!», косметика для Кары.

Разбудил меня шум во дворе. Край неба уже посветлел, и наёмная карета уже прибыла. Шикарная, позолоченная. Но кабинка очень маленькая. Вместо рессор кабинка подвешена на ремнях, закреплённых на раме. Ну и четвёрка лошадей, чтобы это золочёное убожество тащить. Как говорил давным-давно вперёд мой дед: «Понты наше всё».

Анна Роза и Агата собрались относительно быстро. Мужчины тоже. А вот сестра графа и её камеристка вышли из своего блока, когда солнце поднялось уже высоко. Нас сопровождал десяток наёмников во главе с Генрихом. Солидная получилась кавалькада.

Ехали через город мы чуть ли не час. Улицы, в основном, узкие. Карет на них почти не было, но прочих повозок и всадников немало. Да и улочки – двум каретам не разъехаться. Так что, хотя наёмники вроде расчищали дорогу впереди, – ехали черепашьим шагом. Доехали мы до башни Правосудия. Башня Правосудия, построена арабами. Над входной полукруглой аркой – мраморная длань, являющаяся коранической эмблемой, потому что пять пальцев руки соответствуют пяти столпам ислама: свидетельство веры (шахада), молитва (салят), пост (ураза), пожертвование (закят) и паломничество в Мекку, по крайней мере, один раз в жизни. Здесь мы спешились, а дамы вышли из кареты. Мы проследовали через проход в башне, а наёмники остались ждать нас снаружи. Церковь Санта Мария де ла Альгамбра это бывшая мечеть. Фасад её метров пятьдесят. Посреди – типичный Михраб, то есть аркообразная полукруглая ниша, украшенная по периметру изразцами, резьбой и надписями из Корана и фланкируемая двумя полуколоннами. Два входа через большие двери справа и слева. Большой зал с куполом заново оштукатурен. И, в общем, из мавританской мечети вышла вполне приличная церковь на две сотни прихожан. Правда, один из минаретов переделали в колокольню, а остальные четыре разрушили непонятно зачем. Здесь внутри не было стульев, но стояли деревянные барьеры. Так что толпа прихожан получилась вполне организованной. Место королевской семьи было тоже отгорожено барьером, возле которого стояли слуги в желто-красном. Вот количество священников производило впечатление. Их было, всех в белом, не менее трёх десятков. Сегодня День Преображения Господня. Это католический праздник. Потому все священники и даже монахи на службе в белом. И было два хора: монахов-францисканцев и детей в белых ризах. Наконец, зашли их величества и высочества в количестве четырёх штук. Старшая дочь величеств, вдовая королева Изабелла оплакивала смерть любимого мужа и на людях не показывалась.

Я посмотрел на них уже профессионально. Фердинанд был самоуверен и спокоен как… как король. Да и на толпу в храме он смотрел… ну, наверно, как хозяин на стадо овец. Королева Изабелла смотрелась задумчивой, чем-то озабоченной, но вполне самоуверенной. В отличие о Фердинанда, которого ничто не беспокоило, королева в уме решала задачу, и, возможно, не одну. Мой вероятный пациент, принц Хуан, гляделся обеспокоенным подростком, каковым, собственно, и являлся. Красивый юношеской красотой, худенький, и, пожалуй, слишком расфуфыренный, он нервно перебирал руками то детали парчовой одежды, то лицо, то висящую на груди цепь. Инфанта Хуана, как и принц Хуан, была почти астеничкой. Она держалась чуть позади родителей, словно прячась в их тени. А вот десятилетняя, с «греческим» профилем, Мария, – её явная противоположность. И вообще, Мария словно накачивала себя энергией от суетящихся священников, разодетых вельмож, от блистающего позолотой алтаря, престола, купола. Впрочем, и она постоянно оглядывалась на мать и отца, которые стояли чуть сзади. А семилетняя Екатерина выглядела улыбчивым золотоволосым ангелом. Я плохо помню историю, и кто там кем стал. Только то, что Хуана осталась в истории, как «безумная». Но мне эти детки нравились.

Потом была служба. Очень торжественная. Вёл её Великий кардинал де Мендоса. Но и другие кардиналы и епископы выходили один за другим чтобы пропеть молитву, канон, или акафист. А я не слушал. Я смотрел на принца Хуана. Я видел его усердие в молитве, и легко утекающее внимание. Конечно, признаки проблем с иммунитетом, вот так, глядя со стороны, не выявишь. Но зато видно, что он увлекающаяся натура. И, как и положено подростку, с легко рассеиваемым вниманием. Король Фердинанд явно высматривал в толпе женщин и девушек. Но мимо нас его взгляд проскользнул не останавливаясь. А вот Изабелла нас заметила, и даже кивнула. Или это мне показалось? Надеюсь, она меня и сестричку не забыла.

Наконец, служба закончилась. Королевская семья удалилась. Я ожидал, что пожертвования начнут собирать сразу, прямо в зале. Но нет. У выхода, где были фонтанчики для омовения рук, стояли группки священников со служками, монахов и монахинь. Некоторые с подносами, некоторые с кружками, а один, в совершенно драной серой рясе и босой, просто сидел на полу, поставив рядом с собой миску. Я пару секунд не мог определиться, кому же жертвовать. Благо, острые глаза лучника помогли: в тени, у одной из колонн, за спиной странного нищего монаха, заметил доминиканца. Одного из тех, кто охранял вход в крыло кардинала де Мендосы. Этому монаху на поднос я и положил мешочек с сотней реалов.

Да, по сравнению с прочими монетками мешочек смотрелся… эпически.

А еще через пару минут, уже за пределами церкви, ко мне подошел другой монах, францисканец, и прошептал, что меня хотел бы увидеть фрай Франсиско. Я сказал Базилио: «Проводи девочек до кареты. У меня тут встреча». Базилио кивнул.

От церкви до подворья францисканцев примерно полтора километра. Можно было не спешить, но я всё же дошёл минут за десять. Перед входом в подворье беседовали несколько монахов. Я пожелал им доброго дня, и хотел пройти внутрь, но один из монахов постарше переспросил: «А тебя, юноша, не Леонсио ли зовут?» Меня немного покоробило, что имя моё на слуху, но я подтвердил. Тогда монах сказал: «Ты тогда постой здесь немного. Фра Франсиско сейчас выйдет».

И вправду очень скоро вышел Сиснерос. В простой мантии францисканца из довольно грубой ткани, он сразу накинул капюшон на голову. Подошел ко мне, перекрестил, и сказал: «Иди за мной, и не задавай вопросов. Всё потом» Мы возвратились к той же церкви. Потом, по тропинкам между куч земли (в некоторых местах шло строительство), а чаще через коридоры и залы, мы пришли в овальный зал, где у больших дверей стояли два гвардейца в доспехах. Сиснерос сказал мне: «Жди здесь!» и открыв двери, прошёл дальше. Ждать пришлось, как мне показалось, довольно долго. Потом он вышел и сказал: «Тебе дозволено, проявляя вежливость и деликатность, осмотреть тело принца. При этом будет присутствовать опытный медикус. Пойдём!» Но я остановил его возгласом: ««Постойте, брат Франсиско! Так дела не делаются. Мне перед осмотром необходимо вымыть руки с мылом и иметь слуховую трубку, увеличительное стекло, несколько клочков хлопка, сосуд с чистой водой, несколько чистых полотняных салфеток, небольшое серебряное или бронзовое зеркало, несколько чистых шнуров, или ремней. Мы ведь хотим знать состояние здоровья человека, а не потешить чьё-то любопытство, правда?»

Сиснерос остановился. Минуту он смотрел на меня, словно Валаам на заговорившую ослицу. У него в голове не укладывалось, что можно возражать против соизволения королевы. И он, кажется, вообще не имел дела с врачами до сих пор. Или имел дело только с шарлатанами.

Неужели и врачи королевы… Нет, я же читал, что у неё был хороший врач – еврей, принявший христианство. Наконец монах вышел из ступора и спросил: «Сколько времени нужно тебе, чтобы всё это привезти?» Я сказал: «Два часа. Но ведь всё это наверняка есть и здесь во дворце. Простые же вещи» Он кивнул, а я добавил: «И место осмотра: нужно, чтобы там было очень много света, не было посторонних, была лежанка с чистым покрывалом, и чтобы кто-то записывал результаты осмотра».

Примерно через полчаса меня привели в подходящую комнату. Четыре окна под потолком давали много света. Напротив окон, – накрытый белым полотном топчан. Рядом с ним стол с миской, кувшином воды, чашкой, пучком хлопка, куском мыла, слуховой трубкой, увеличительным стеклом в бронзе и бронзовым зеркальцем и два витых шнура У стола табурет, накрытый белым покрывалом. В углу за столиком сидел писарь, а рядом на стуле мой монах. Кроме того, там же стояли и еще два стула.

Сиснерос спросил: «Ты готов?» Я кивнул. Он сказал: «Сейчас сюда придёт принц Хуан, его личный лекарь магистр Николас де Сото и профессор медицины из «медицинской школы» университета Барселоны Себастиан де ла Кабальерия. Он здесь по личному поручению королевы Изабеллы. Надеюсь, ты не подведёшь»

Через несколько минут зашли принц Хуан, баронет Алесандро и два мужчины. Оба лет по 40, почти близнецы: очень солидные, оба с «испанской» бородкой, только у одного седина в волосах и залысины, а у другого седина в бороде. Впрочем, один из них смотрел на меня с серьёзным презрением, как на шарлатана, чем и отличался от второго. Я поклонился. Принц мне кивнул. Его лицо выражало печаль и скуку. Видно, не я первый буду заниматься «ощупыванием» его тушки.

Профессор улыбнулся поощряюще, а магистр – явно с презрением.

Я сказал: «Простите, Ваше Высочество. Ваше здоровье беспокоит Вашу матушку. Мне поручено произвести лекарский осмотр. Вначале попрошу Вас присесть». Принц сел на табурет, а я сказал медикусам: «Сеньоры, если у Вас будут вопросы, то прошу Вас задавать их только после окончания осмотра».

Начал я с того, что демонстративно тщательно вымыл руки с мылом и вытер полотном, лежащим на столе. Достал самый короткий из кинжалов, и так же промыл его лезвие.

Начал с осмотра лица и головы: с помощью лупы осмотрел глазные яблоки, попросив принца посмотреть вверх, вниз, вправо, влево. Осмотрел ушные раковины. Кусочком хлопка проверил серу в них. Осмотрел волосы и кожу у корней волос. Продиктовал писарю: «При осмотре… никаких отклонений не обнаружено». Осмотрел и прощупал гайморовы пазухи. Чуть смочив пальцы и извинившись, залез в нос. Спросил у Хуана, часто ли он простужается. Услышав, что пару раз в год, продиктовал писарю, что чихательные пазухи слегка воспалены, и есть подозрение на проблемы с иммунитетом. Я не боялся говорить слова, которые не поймут современные врачи. Мало ли чьи переводы Ибн Сины я читал? Осмотрел зубы, полость рта, язык, горло. Спросил, применяет ли принц полоскания после еды, щетки для чистки зубов и порошки или пасты. Услышав, что применяет изредка ароматные пастилки, сообщил писарю о недостаточности средств гигиены рта и о кисловатом запахе и налёте на основаниях зубов.

Затем попросил Алесандро помочь принцу снять куртку. Под ней была шёлковая белая шемиза до низа таза и с рукавами чуть ниже локтей. Верх у ворота, рукава и низ отделаны кружевом.

Я прощупал пульс на запястье, пульс возле локтя, и затем, извинившись, на виске. Пульс – вполне ровный и хорошего наполнения. Давление вполне среднее. Систологическое 120 на диастологическое 80. Что близко к идеалу, О чем тут же сообщил писцу. И сразу пояснил, что это метод из китайской медицины: среднее, высокое и низкое наполнение пульса. Чушь, конечно, но очень «наукообразная». А для местного учёного повод признать мои «более широкие» знания. Осмотрел руки, ногти, и, нажав кончиком кинжала, а затем пальцем в разных местах, определил тонус кожи как нормальный, вид ногтей как хороший, при отсутствии посторонних включений, наслоений и отёчности.

Затем попросил Алесандро помочь принцу снять шемизу. Отметил бледность кожи, и её пониженный тонус и сказал о том писарю.

Попросил принца чуть поднять голову и прочесть «Отче наш». Отметил некоторое затруднения в подвижности гортани и языка, припухлость шейных лимфатических узлов, асимметричность лица. И, осмотрев кожу на горле с помощью увеличительного стекла, отметил небольшие синеватые и красноватые следы, свидетельствующие, что кровоснабжение лимфатических шейных узлов затруднено. Всё проговорил писарю.

Затем попросил принца Хуана лечь на лежанку, предупредил, что буду продавливать живот, и он может ощутить от этого боль. Хорошо надавив, прощупал увеличение селезёнки, а проведя кончиком кинжала отметил повышенную чувствительность кожных окончаний, что свидетельствует о повышенном гормональном фоне. Прочие ощупывания и прикосновения в районе спины, поясницы и почек показали вполне здоровую реакцию. Переспросил, как у принца с пищеварением, бывают ли поносы и запоры, боли в животе, и насколько часто. Хуан признался в приступах диареи – неожиданных, без всякой причины, и в столь же внезапных запорах. Для писаря сказал, что проблемы с желудком, и пищеварением вообще, связаны, вероятно, с высокой чувствительностью организма к различным видам клетчатки и белков. Увидев на лицах профессора и магистра недоумение, уточнил: к животной и растительной пище. Необходимо увеличить долю в еде растительной пищи, особенно овощей, а также кисломолочных продуктов. И добавил, что если это не окажет воздействие, то следует признать нарушение иммунитета. Попросил Алесандро помочь принцу надеть шемизу, и снять верхние шоссы, туфли и чулки. Чулки -по нынешним временам, это высокие, до колен, А «верхние шоссы»,– это обтягивающие штаны без ширинки и гульфика. Под шоссами на принце были не брэ, а обтягивающие подштаники в духе XVII века, которые назывались «нижние шоссы», хотя обе половинки были сшитыми. Опять же без ширинки, или гульфика. Поскольку рубашка и нижние шоссы вполне прикрывали чресла, проверил нервную реакцию в районе голеней и ступней, и (чисто для зрителей) продемонстрировал пателлярный рефлекс на удар ручкой кинжала под коленную чашечку. Писарю сообщил, что все реакции в пределах нормы. Затем попросил Алесандро прикрыть принца и меня покрывалом от зрителей. Еще раз помыл и вытер руки, снял с Хуана подштаники, и обследовал ягодицы, анус, пенис, яички и общее состояние промежности. Обозначил все как нормальное, за исключением минимального оволосения, а также повышенной возбудимости и чувствительности. Крайняя плоть и уздечка в норме. Попросил принца помочиться, и определил состояние мочи как допустимое, указав на слишком интенсивный цвет. Продиктовал, что следы на коже от завязок и перетяжек выше и ниже колена чрезмерно интенсивны, что явно сказывается на кровообращении. Попросил Алесандро помочь принцу одеться, а сам вновь вымыл руки. И задал вопрос о болях, или неудобствах в яйцах и в районе пениса, а также о периодах возбуждения и спадания возбуждения. После ответа юноши, я отметил для писаря, что развитие мочеполовой системы идёт хотя и чуть замедленно, но в пределах нормы для необрезанных христиан. Затем сказал, что осмотр я завершил, и извинился перед принцем, если причинил ему неудобства. Принц и Алесандро ушли, а Сиснерос, де ла Кабальерия, Николас де Сото и писец остались.

Я обратился к писцу: «Моё заключение: принц Хуан болен. Болезнь называется «Common variable immunodeficiency». Это тот редкий вид болезни, который ученик Ибн Сины со слов учителя назвал «болезнью проклятия». Эта болезнь убивает, но не быстро. Она ослабляет организм, и лёгкие простуды перерастают в воспаление лёгких, поносы и запоры вызывают язвы кишок, а царапины загнивают, и могут вызвать заражение крови.

С этой болезнью бороться очень трудно. Нужно сразу и лечить тело, и укреплять душу. Для лечения тела и души принцу нужно каждый год уезжать от двора на месяц, а лучше на два. Лучшим местом на этот период будет ферма где-нибудь повыше в горах. Там должна быть простая сельская пища, полная свобода от условностей. Хотя бы по получасу в день в несколько десятиминутных заходов необходимо подставлять тело солнечным лучам. Пить воду из горных ручьёв. Принц достиг половой зрелости, и ему необходимы, хотя бы в очень ограниченных количествах, coitus и coitus reservatus.

Духовный отец должен общаться с принцем дважды в день, наставляя и укрепляя дух. Очень важно убедить в помощи Божьей, и Божьей защите. Я знаю не многих священников. Но, из известных мне, лучше всего подходит, – и я поклонился, – фрай Франсиско.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.