Артур Тон
Страшилки на один укус: Снежок пушистый… и слегка мясистый

Предисловие

С наступающим Новым годом!

Пусть каждый рассказ в этой книге станет вашей личной чёрной конфеткой в праздничном наборе. Одного укуса достаточно, чтобы почувствовать настоящий вкус зимы.

"P.S. Они не сладкие."

Последний салют

На крыше многоэтажки стояло чуть больше десяти человек. Среди них находился Юрий. Худощавый мужчина, укутанный в теплое коричневое пальто. Он докуривал последнюю сигарету на самом краю. Внизу простиралась белая равнина снега, поглотившая небольшой городок. Лишь верхушки самых высоких домов, как их собственный, торчали наружу, напоминая надгробия забытого мира.

Позади копошились люди. Кому-то из оставшихся в живых соседей взбрело в голову устроить салют. Бессмыслица. Но ноги Юрия сами принесли его сюда, на этот холодный пятачок под нескончаемым снегопадом.

Мужчина щелкнул языком, глядя на механические часы – тяжелые, отцовские, все еще отсчитывающие секунды в замерзшем мире. Пять минут до полуночи.

«И как мы до этого докатились…» – мысль прозвучала пусто, без интонации. Устало.

Юрий поднял лицо. В темное, низкое небо. Оттуда, как и в тот день, когда все началось, сыпался нескончаемый, мелкий снег. Не пушистый и праздничный, а колкий, как пепел.

В тот сентябрьский вечер мужчина возвращался с фабрики, и в лицо ударила первая снежинка. Потом вторая. Через час город был белым. В новостях, пока еще были новости, говорили о «капризе природы», «холодном циклоне». Ничего страшного. Юрий тогда купил лишнюю булку хлеба, на всякий случай, и чувствовал себя слегка глупо.

Через несколько недель снег лежал уже по пояс. Фабрика встала. Сначала закрылись школы, потом перестали ходить автобусы. В магазинах вымели все, до последней крупы. А по улицам, заворачиваясь в платки и балаклавы, зашагали первые «охотники». Не за дичью – за теплом, за припасами.

Прошли месяцы. Холод стал не просто погодой, а состоянием мира. Он просачивался сквозь стены, впитывался в кости. Радио, питаемое от батареек, хрипело леденящими душу словами: «глобальное похолодание», «необратимый процесс», «новый ледниковый период». Голоса дикторов с каждым днем звучали все безнадежнее, пока не смолкли вовсе.

А Юрий все еще был здесь. В своей квартире на седьмом этаже, которая теперь являлась коммуной. Вместе с дюжиной таких же, как он, «упрямцев», отказавшихся верить, что помощи нет. Они все вместе дожидались спасателей – так и не пришедших.

Выживали благодаря запасам старика Леонидыча, устроившего в квартире целый склад «на черный день». Грелись у его газовой плитки, воду добывали, растапливая снег. Отопление и электричество стали сказками из прошлой жизни. Они ютились, сбившись в кучу для тепла, закутанные во все тряпье, что у них было. Каждый раз переселяясь, когда снег доходил до их этажа. Единственным существом, казавшимся неуязвимым, была серая кошка, которую Юрий подобрал, когда еще обитали на четвертом. Та спокойно гуляла по сугробам у окон, будто ледяной ад был ее стихией. И в этом аду, день за днем, Юрий жил. Нет – существовал.

– Все готово! – голос молодого энтузиаста вырвал его из размышлений.

Все обернулись. Юрий, швырнув окурок в снежную бездну, посмотрел на часы. Одна минута.

Неподалеку, кутаясь в одно одеяло на троих, стояла семья. Отец, мать – крепко сжимали руки сынишки. Ему недавно стукнуло десять, и он смотрел на небо широко открытыми, верящими в чудо глазами.

На пластмассовых ящиках сидели Леонидыч и бородатый мужчина, бывший дальнобойщик. Они о чем-то спорили, но их разговор, лишенный былого запала, походил на ритуал, на попытку звуком отогнать молчание.

По другую сторону крыши стояло еще несколько одиноких фигур, вглядывающихся в темноту. В глазах у всех – натянутое ожидание, попытка выцарапать у реальности хоть крупицу праздника.

– Три…! Два…! – торжественно, срывающимся голосом начал юноша обратный отсчет. – Один!

Он чиркнул спичкой. поднес огонь к фитилю. Все замерли. Даже ветер, казалось, притих на секунду.

Раздалось шипение. Из картонной гильзы, прикрученной скотчем к трубе, вырвалась огненная искра. Рванула вверх, одинокая и хрупкая, пронзив снежную пелену.

На высоте, где когда-то летали самолеты, она взорвалась.

Не громовой раскат, а глухой хлопок. И вспышка. Одна. Алая, как кровь, как закат, которого никто не видел уже много дней. Салют осветил крышу, лица, застывшие в немом изумлении, бескрайнее белое море смерти ниже – и на мгновение отбросила призрачные тени от тех, кто еще оставался в живых.

– С Новым годом! – выкрикнул молодой человек в наступившей абсолютной, давящей тишине.

Его голос растворился в снежной мгле, не встретив эха. Алый след на небе погас, рассыпался пеплом. И только бесконечный снег продолжал падать, мягко и равнодушно, на крышу, на город, на весь старый, забытый мир. Юрий вздохнул, и его дыхание превратилось в облако, которое тут же унесло ветром. Новый год наступил.

Метеопост – 11

День 1.

Далеко за полярным кругом бушевала метель. Единственным островком жизни в этом ледяном хаосе был старенький метеопост №11. Внутри тесной, пропитанной запахом машинного масла и старого пластика будки, дрожало желтоватое светодиодное освещение от генератора. Метеоролог Игорь, молодой парень с усталыми глазами, монотонно заносил данные с экрана ноутбука в толстую, потрепанную тетрадь. Скрип ручки по бумаге был единственным звуком, кроме воя ветра.

В очередной раз, оторвав взгляд от цифр, он бросил рассеянный взгляд в крохотное окно, покрытое по краям ледяной коркой. И замер.

«Там… что, снеговик?» – мелькнула нелепая мысль.

Он прищурился, протирая стекло рукавом белого свитера. Сквозь водоворот снега едва угадывался силуэт: три шара, уложенные друг на друга. Каждый меньше предыдущего.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь ледяной крупы. Внутрь ввалился механик Олег, весь увешанный инеем, с канистрой в руке.

– Выжигает, сволочь, как сумасшедшая! – прохрипел он, отдирая от усов сосульки.

Игорь вздрогнул, резко обернувшись.

– Олег… – голос метеоролога прозвучал странно глухо. – Это ты слепил?

– Что слепил?

– Снеговика. За окном.

– О чем ты? Я бензин таскал, – он ткнул пальцем в сторону гудящего генератора, – что бы этот ящик не заглох. Мы тут надолго, судя по всему.

– А это тогда что? – Игорь тыкал пальцем в стекло.

Механик подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу, заслонив свет. Помолчал.

– Ничего там нет. Только снег.

Метеоролог отстранил его и сам прильнул к окну. Силуэт исчез. Остался лишь бешеный танец снежинок.

– Странно… – пробормотал он.

– Игорек, может, тебе поспать? Сутками за этими графиками… Глаза устают, – в голосе Олега сквозь привычную хрипловатую грубость пробивалась тревога.

– Может…

День 2.

Дверь открылась, впустив механика с новой порцией холода. Игорь сидел за столом, механически поедая консервированную тушенку, уставясь в стену. Олег, снимая рукавицы, бросил взгляд в окно и застыл.

– Ха! Очень смешно! – его голос прозвучал резко, без тени настоящего смеха.

Метеоролог медленно повернул голову.

– Что?

– Не прикидывайся. Месть за вчерашнего несуществующего снеговика? – механик стоял, уставившись в метель, его пышные усы, обычно задорно торчащие в стороны, теперь казались обвисшими.

Игорь встал и подошел. За стеклом, в кромешной мгле, едва проступали уже два силуэта. Три шара, палка-рука, темные точки глаз. Они стояли неподвижно, как часовые.

– Я… не я, – тихо промямлил метеоролог.

– Значит, кто?

Игорь обернулся к нему, и в его глазах Олег впервые увидел не раздражение, а холодный, животный страх.

– Я не знаю.

День 3.

Теснота будки стала невыносимой. Воздух гудел от напряжения. Олег, не в силах усидеть, ходил из угла в угол, от окна к двери и обратно, непрерывно бормоча. В окне теперь стояли четыре снеговика. Они образовывали ровную линию, смотрящую прямо на пост.

– Игорек… – голос механика дрогнул. – Этого не может быть. Не может!

Метеоролог молча сидел на нижней полке двухъярусной койки и сжимал в руках кружку с давно остывшим чаем.

– Если не ты и не я… – продолжал бубнить Олег, почесывая усы, – то кто, блин, КТО?

– Не знаю, – тихо ответил Игорь.

– Может, местные?

– Ага… На оленях прискакали? Тут на сотни километров – ни души.

– Другие посты? Шутят?

– Ближайшая к нам будка в десятках миль отсюда.

– Тогда что?! – Олег ударил кулаком по столешнице.

– Я не знаю! – взорвался Игорь.

Механик тяжко вздохнул, опускаясь на табурет.

– Думай Игорек. Ты же умный.

Метеоролог промолчал.

В гнетущей тишине, нарушаемой лишь воем ветра, Олег прошептал:

– Может, это… что-то из иного мира…

День 4.

Теперь Игорь метался по будке, то и дело сверяясь с часами.

– Да где же он!?

Прошёл уже час, как Олег, схватив монтировку, выкрикнув что-то про «Да я им щас всем башни поотрываю», исчез в снежной пелене. И не вернулся.

Вдруг, метеоролог резко остановился. Подошёл к окну, вжав лоб в ледяное стекло. И застыл. Капли холодного пота выступили на висках. Силуэтов за окном стало больше. Намного больше.

«А что, если Олег был прав…»

День 5.

Олега так и не вернулся. Рация, над которой Игорь бился весь предыдущий день, выдавала лишь мертвящий белый шум. Метель, словно живая пелена, по-прежнему окутывала пост.

Игорь проснулся от давящей тишины. Он открыл глаза – и холодная волна ужаса сжала горло.

За окном, вплотную к стеклу, заполняя его собой целиком, стоял он. Большой, грузный снеговик. Его глаза-камушки смотрели прямо на него. Рот, выложенный из гальки, растягивался в неестественно широкой ухмылке.

Но самое чудовищное было на его голове.

Серая шапка-ушанка. С рубиновым листочком – знаком отличия их станции. Та самая, которую носил Олег.

Подарочек от деда Мороза

Вечер 31 декабря. 23:47.

Ленивый перезвон бокалов и смех гостей из гостиной едва долетали до комнаты Матвея. Он заснул, так и не дождавшись боя курантов, уткнувшись в подушку. И снились ему не салюты, а густой, молчаливый снег за окном.

Стук был тихим, но настойчивым, словно царапающим.

Тук. Тук. Тук.

Не в дверь, а именно в стекло его темной комнаты.

Матвей крякнул, заворочался и открыл глаза. И весь сон разлетелся, как мыльный пузырь.

За окном, в свете криво висящей уличной лампы, стоял ОН. Красная шуба. Высокая шапка. Белая борода. Посох. Огромный, туго набитый мешок за спиной. Сердце Матвея ёкнуло от восторга.

– Дедушка Мороз! – прошептал мальчик, соскальзывая с кровати.

Босиком, в пижаме, он подбежал к окну и прижался лбом к холодному стеклу. И тогда детали начали проступать сквозь пелену детской веры.

Красная шуба была не бархатной, а какой-то свалявшейся, в клочьях и темных пятнах. Вместо резного посоха в руке он сжимал толстую, обледеневшую ветку, обмотанную чем-то, похожим на мелкие костяшки. Мешок за спиной просачивался. Из его дна вытекала темная жидкость, растекаясь вязкой лужей и пробивая в снегу уродливые черные дыры.

Но самое страшное было лицо. Оно лоснилось от мороза, будто мокрое. Борода, слипшаяся в грязные пряди, желтела, как старый снег у дороги. А на этом лице – искажала неестественно широкая улыбка с острыми зубами. Над ней – кривой нос и крошечные, сверлящие глазки.

– Матвей… – послышался медленный, хрипловатый голос. – Я тебе подарочек принёс…

– Дедушка Мороз! – воскликнул мальчик, его разум отчаянно цеплялся за сказку, отбрасывая ужас.

– Открой… дверь… – протянуло существо, и его улыбка стала шире. – Отдам…

Матвей кивнул, как заведённый, и побежал в прихожую. Его маленькие пальцы скользили по сложному замку.

– Почти… почти…

Щелчок прозвучал громче хлопушки.

– Ура!

Он потянул тяжелую дверь, но она резко захлопнулась. Над ним, перекрывая свет из гостиной, нависла тень.

– Ты куда это собрался? – мягко, но строго спросила мама, пряча одну руку за спину.

– Там дедушка Мороз! Он мне подарки принёс!

Женщина тяжело вздохнула.

– Сыночек, это…

Но Матвей уже ухватил её за свободную руку и потащил за собой обратно в комнату.

– Вот он, мам! Смотри! – мальчик ткнул пальцем в стекло.

Женщина прищурилась, вглядываясь в ночь. Снег падал густо и тяжело, словно спеша замести всё лишнее. Во дворе, под одинокой лампой, никого не было. Только ровное, нетронутое снежное покрывало.

Утро 1 января.

Мать, с чашкой крепкого кофе, сидела на диване и с усталой улыбкой наблюдала, как Матвей с визгом растаскивает под ёлкой гору подарков.

И вдруг её взгляд зацепился за то, чего там быть не должно.

Сбоку, почти из-под дивана, торчала простоватая картонная коробка безо всякой праздничной обёртки. Не её работа. Она это знала точно.

– Матвей, что это? – спросила мать, подходя.

– Не знаю! – радостно крикнул мальчик, разрывая упаковку от нового конструктора.

Женщина наклонилась и взяла коробку. Картон был влажным на ощупь и холодным, будто его только что занесли с улицы. На крышке, в двух местах, отпечатались смутные бурые пятна, похожие на следы от пальцев. Тревога, приглушённая утренним покоем, сжала ей горло.

Она резко дёрнула крышку.

– А-ах!

Коробка выпала из её рук, грохнувшись об пол. Из неё, звеня пластиком, вывалилась игрушка – блестящий робот, точная копия той, что уже неделю сводила с ума Матвея. Ту, что он видел у соседского мальчика. Ту, что они с мужем не могли себе позволить.

Но этот отличался. Его хромированный корпус был щедро украшен не заводской краской, а засохшими багровыми разводами. Один стеклянный глаз у робота оказался треснут.

– Ура! – завопил Матвей, подбегая. Он схватил игрушку и прижал к груди, не обращая внимания на странный, медный запах, смешанный со сладковатой вонью. – Спасибо, Дедушка Мороз!

Пурга

На границе Шепчущего леса лежал умирающий путник. В снегу, свернувшись калачиком, Гаррет пытался сохранить последнее тепло, но ледяная пурга, словно живой хищник, вытягивала из него жизнь. Мысли путались, руки и ноги больше не слушались, а мороз уже пробирался внутрь, к самому сердцу.

И вот, когда последняя искра надежды готова была угаснуть, глубоко в чаще мелькнул силуэт. Он двигался с немыслимой скоростью, перелетая с ветки на ветку беззвучной тенью. Последним, что увидел мужчина перед тем, как тьма поглотила его сознание, была пара светящихся в сумерках глаз и призрачное лицо, обернутые в странный материал, похожий одновременно и на мех, и на кору.

Очнулся Гаррет от жара. Не от спасшего тепла очага, а от странного, живого жара, исходящего от… цветка. Ярко-оранжевый, почти огненный бугор в глиняном горшке освещал крохотное полукруглое помещение. Стены были сплетены из живых, гибких ветвей – точь-в-точь гигантская корзина, перевернутая кверху дном. Ни окон, ни дверей. Лишь плотный ковер из мха под ним и легкий, смолистый запах в воздухе.

«Где я?» – пронеслось у него в голове.

Внезапно раздался тихий хруст. Мужчина резко повернул голову и замер: в голой стене, словно живая плоть, расходились ветви, образуя арочный проход. Через несколько секунд в нем появилась высокая, худощавая фигура с острыми ушами. Его кожа отливала серебристым матовым цветом, а одеяние из пушистой сухой листвы шелестело при каждом движении. В длинных пальцах он держал деревянную чашу, от которой тянулся легкий пар.

Сердце Гаррета бешено заколотилось. Остроухие. Лесные духи. Похитители. Шептуны. В его деревне, да и во всех пределах Империи, о них говорили вполголоса: одни считали их работорговцами, другие – людоедами, третьи – жестокими богами, похищающими людей для своих непостижимых целей. Все истории сходились в одном: они – чистое зло, древнее, как сам Лес.

Мужчина попытался отползти, но не смог пошевелиться – его тело было аккуратно укутано в мягкий, дышащий покров, похожий на войлок из мха и шерсти.

Существо бесшумно подошло и опустилось на корточки рядом. Без слов оно протянуло чашу. Гаррет с трудом опустил взгляд на пурпурную, бурлящую жидкость внутри.

«Яд, – пронзила Гаррета ледяная мысль. – Хотят посмотреть, как я буду мучиться». Он стиснул челюсти. В ответ внутри грудной клетки будто лопнул пузырь с ледяной иглой. Гаррет скрючился в немом крике, а затем закашлял – сухо, надрывно, до хрипа. На сплетенный пол упали брызги слюны, окрашенные в алый цвет. Легкие горели, каждое дыхание давалось с болью.

Остроухий наблюдал, его странные, миндалевидные глаза были невозмутимы. Затем, не меняясь в лице, отставил чашу в сторону, достал из складок одеяния нож с лезвием темного, полированного дерева, похожего на камень. Быстрым движением он провел клинком по собственной ладони. На бледной коже выступила густая жидкость цвета спелой сливы. Не моргнув глазом, существо поднесло чашу к губам и сделало глоток.

Гаррет, завороженный, наблюдал, как края раны на ладони остроухого начали стягиваться, оставляя лишь тонкую серебристую линию, которая через мгновение и та исчезла. После этого демонстративного жеста чаша снова оказалась перед лицом человека. В глазах остроухого не было ни насмешки, ни жалости – лишь холодное, деловое ожидание.

Ошеломленный, Гаррет перевел взгляд на посуду, потом на непроницаемое лицо существа. Инстинкт выживания пересилил страх. С дрожащими руками он принял чашу и залпом выпил содержимое. Жидкость обожгла горло, но не огнем, а целебным, пронизывающим теплом, которое мгновенно разлилось по жилам, усмиряя боль в легких.

Остроухий кивнул, словно удовлетворившись, и покинул комнату.

Прошло несколько дней, а может, недель – время здесь текло иначе. Гаррет сидел, сжимая и разжимая ладонь, все еще не в силах поверить в происходящее. Он был здоров. Не просто жив – а здоров так, как не был с детства. Легкие, которые еще недавно разрывались от кровавого кашля, дышали полной грудью, наполняя тело непривычной силой. Даже старые боли – ноющая спина от постоянной работы в поле, растянутая связка на колене – бесследно исчезли. Тело чувствовало себя… новым. Это было настолько невероятно, что отдавало колдовством.

Но за исцеление приходилось платить странную цену. Всю это время из его тела удаляли тонкие, скрюченные отростки, похожие на гнилые веточки, которые прорастали из-под кожи. Процедура была неприятной, но терпимой, а после нее он чувствовал лишь облегчение и странную чистоту.

Вдруг, с тихим хрустом, появился проход в стене, и в полукруглую комнату вошел старый знакомый (Гаррет уже мысленно звал его Бледным лекарем) с той же миской дымящегося отвара.

Остроухий сел рядом, и его пронзительный взгляд устремился не в глаза Гаррету, а чуть выше – на его лоб. Над левой бровью пробивалась небольшая, но упругая веточка с единственным, ярко-зеленым, живым листочком.

Лекарь что-то коротко щелкнуло на своем певучем языке – звук, похожий на шуршание листвы, – и его лицо озарила широкая, почти восторженная улыбка. Он выронил миску, схватил Гаррета за запястье.

– Что происходит? – растерянно выдохнул мужчина, позволив поднять себя с места. Сердце забилось тревожной надеждой. – Я что, здоров? Меня отпускают?

Ответом было молчание. Остроухий, все так же сияя той же непонятной радостью, повел его по длинному коридору. Он был таким же, как комната: стены из живых, переплетенных ветвей, светящиеся цветы в нишах. Но масштабы поражали: высокие сводчатые потолки, широкие проходы, арки, уходящие вглубь гигантского, спящего древа. Воздух был густым и влажным, пахнущим прелыми листьями, цветами и чем-то металлическим. Гаррет чувствовал себя букашкой в гигантском улье.

Наконец они подошли к тупику. Но стена снова ожила, и ветви поползли, образуя высокий, сводчатый проход. Сердце Гаррета забилось надеждой: «Выход! Свобода!»

Яркий, почти слепящий свет ударил в глаза. Он зажмурился. Когда зрение пришло в норму, оно отказалось верить.

Мужчина стоял на краю гигантского помещения под огромным куполом из прозрачных, как слюда, листьев. Сквозь них лился солнечный свет, щедро заливая пространство. И в этом свете, в десятках, сотнях глиняных горшков, стояли люди, камнееды, острорылые и даже… несколько остроухих. Все живые. Некоторые были почти не тронуты, лишь из их плеч или спины тянулись цветущие лозы. Другие напоминали больше деревья, чем себе подобных, с корой вместо кожи и ветвями, заменившими конечности. У третьих из открытых ртов росли бледные грибы, а глаза стали похожи на спелые ягоды.

Тишину зала нарушало лишь слабое шуршание листьев и прерывистое, хриплое дыхание тех, кто еще помнил, что дышать надо легкими.

Это была не тюрьма. Не скотобойня. Это был сад.

Лекарь, все еще держа Гаррета за руку, широко улыбался, с гордостью демонстрируя свое владение. Его взгляд скользил по «экспонатам», а затем вернулся к Гаррету, к тому молодому листочку на его лбу. В этом взгляде не было злобы. Было торжествующее, бесконечно далекое от человеческого понимания любопытство. Любопытство садовника, нашедшего редкий, перспективный росток.

Новогодняя ёлочка

Над скромным дачным поселком висело бледное зимние солнце. Его жидкие лучи подсвечивали хрустящий снег и двух фигур, медленно бредущих к мусорным контейнерам.

Впереди, кряхтя, шагал Глеб в оранжевом пуховике, волоча за ствол огромную, облезлую елку. Она осыпалась при каждом шаге, оставляя за собой тропу из коричневых иголок. Сзади, чуть поодаль, ковыляла старуха, закутанная в многослойные лохмотья, больше похожие на обрывки старых штор и ковров.

– Вовремя вы, бабуль, ёлочку решили выбросить, – бросил Глеб, с трудом переставляя ноги. – На дворе всего лишь декабрь начался.

– Да времени толком не было… – ответила она скрипучим голосом. – Да и сил.

– Повезло вам, что я по пути встретился. Иначе к Новому году только дотащили бы.

– Это точно! – старуха ухмыльнулась, уставившись на него единственным мутным глазом.

Взгляд был настолько неприятным, что Глеба передернуло.

Вскоре они добрались до мусорных контейнеров, которые, как всегда, были забиты под завязку. Вонь стояла терпкая. Въедливая.

– Дорогуша, поставь вот тут, рядышком… – просипела бабуля, указывая костлявым пальцем на узкое пространство возле разбитого шкафа.

Глеб, с облегчением вздохнув, наклонился, чтобы сбросить ношу. В этот момент острая, сухая игла с хрустом пробила варежку и впилась ему в центр ладони.

– Ай! Черт!

– Все в порядке? – спросила старуха, и в ее голосе прозвучала странная, уж больно наигранная забота.

– Укололся… – буркнул Глеб, выдергивая тонкую, почти черную иглу. Место укола тут же заныло тупой, пульсирующей болью.

– Не беда! – махнула она рукой, и ее лицо расплылось в широкой улыбке, обнажив неестественно крупный рубиновый зуб, выпирающий изо рта. – Всего лишь иголочка!

Расставшись с «милой» старушкой, Глеб поспешил к своему дому. Он потянулся к железной ручке калитки, и вдруг его пробрал резкий озноб, пронизывающий до костей. В голове, словно вспышка, всплыл образ одноглазой старухи и тот самый зуб.

«В следующий раз просто пройду мимо», – решительно подумал он, стуча зубами от холода, который, казалось, шел изнутри.

Вечером, дома, он снова разглядывал ладонь. Место укола чуть зудело и горело, покраснение было едва заметным.

«Ха! Не беда…» – с иронией выдохнул он и тщательно вымыл руки с мылом.

А ночью его разбудил зуд. Невыносимый, ползучий, будто под кожей зашевелились мурашки. Включив свет, Глеб с ужасом обнаружил, что все его тело покрылось мелкими красными точками. А из некоторых… торчали тонкие, темно-зеленые кончики.

– Что за… – прошептал он в пустоту.

Дрожащими пальцами ухватился за один такой отросток на предплечье и дернул. Боль пронзила тело коротким, ясным и невыносимым электрическим разрядом. Игла не поддалась. Она сидела глубоко, будто пустила корни прямо в мышцах, став частью его.

Каждая последующая попытка извлечь хоть одну оборачивалась короткой, ослепляющей пыткой. Сдавив зубами крик, Глеб откинулся на подушку, покрытый липким потом.

Сон, когда он наконец провалился в него, был густым и ядовитым. Его бросало то в жар, то в ледяной пот. Кости ныли и скрипели, словно старые сучья на ветру. А сквозь сонный бред доносился стук.

Тук-тук-тук…

Звук нарастал, становился назойливым, бил прямо в виски.

Тук-тук-тук…

Больно. Невыносимо.

ТУК-ТУК-ТУК…

Он из последних сил заставил себя открыть глаза.

Домашний уют исчез. Глеб стоял посреди леса. Холодный ветерок шевелил что-то вокруг его лица. Было тихо, привычно и спокойно. Будто так и должно было быть. Будто он и был здесь всегда.

Тук-тук-тук…

Стук не прекращался, отдаваясь болью в ступнях. Неприятно. Хотелось, чтобы стало как раньше. Когда в этом знакомом, родном лесу была тишина…

«Лесу? – пронеслось в сознании. – Каком лесу? Я же в доме…»

Тук-тук-тук…

– Да что это такое?! – хотел крикнуть он, но вместо звука из горла вырвался лишь шелест.

Он медленно, со скрипом, опустил взгляд.

Вместо тела перед ним была пышная, сочно-зеленая еловая крона, начинавшаяся прямо от подбородка. Руки превратились в грубые, покрытые коркой лапки-ветви. Ужас, леденящий и абсолютный, сковал его мысли сильнее, чем дерево сковало плоть.

Тук-тук.

Стук прекратился. Воцарилась звенящая тишина.

И тут Глеб почувствовал странную легкость, словно его что-то отпустило. Потом – стремительное падение, хруст веток и мягкий, холодный удар о землю.

Он лежал на спине, а в небе над ним, вместо потолка, сияли зимние звезды. Холодный снег щекотал… кору.

В поле зрения возникло лицо. Выщербленное, деревянное, с огромными, неподвижными глазами и мощной челюстью. В его руках был небольшой, но острый топорик.

А рядом, опираясь на трость, стояла та самая старуха. Ее единственный глаз смотрел на Глеба с холодным, довольным любопытством.

– Что ж… – проскрипела она, и рубиновый зуб сверкнул кровавым отсветом в лунном свете. – Вот и елочка к празднику поспела.

Куда падают сосульки?

Теплый зимний день. На плоской крыше старинного дома сидела на корточках Лилия, укутанная в пуховик. Все ее внимание было поглощено аномалией.

На карнизе росли сосульки. Но не те, что тянутся к земле. Эти были обращены острием в небо, будто ледяные ростки, тянущиеся к обратному солнцу.

Впервые девушка заметила их три дня назад, забравшись на крышу полюбоваться видами. Подумала – игра света, оптический обман. Пока одна из сосулек, достигнув критической длины, не откололась. Но вместо того чтобы рухнуть вниз, она резко дёрнулась и, сверкнув на солнце, умчалась в высь.

На следующий день Лилия вернулась с длинной палкой. Аккуратно тронув одну из сосулек, она увидела то же самое: отколовшийся лёд резко рванул вверх, как стрела. Лилия долго смотрела в небо, и в голове, возник один единственный вопрос: Куда падают сосульки?

Ответ, который девушка получила спустя день, ее не удовлетворил. На полу комнаты валялись мелкие ледяные осколки. Ценой невероятных усилий, словив момент между отколом и взлетом, она умудрилась затащить одну сосульку в дом. В тепле та просто растаяла в лужицу грязной воды. Это было банально. Обидно. И тогда в голове у Лилии родилась совершенно безумная идея.

И вот теперь, после долгих дней раздумий и приготовлений, девушка решилась. Тяжело вздохнув, она встала с корточек, поправив толстую альпинистскую верёвку, одним концом обмотанную вокруг своей талии, а другим – намертво прикручен к старой вентиляционной трубе.

Сердце колотилось где-то в горле. Она подошла к краю крыши, к самой гуще «растущих» сосулек. В её голове не было места страху, только лихорадочная любопытство. Лилия не заметила, что бетон под ногами был испещрён паутиной трещин.

Девушка бросила последний взгляд на дверь – путь к безопасному, обычному миру. Потом – в бездонное небо.

Шаг.

Сначала ничего. Потом – едва ощутимое давление под ногами, будто ее начали поднимать на невидимом лифте. Медленно, плавно. Метр, два, пять… Лилия медленно поднималась над крышей, и перед ней открывалась красивая панорама родного города. Восторг захлестнул девушку. Все работает! Все по плану!

Веревка натянулась, упруго качнув ее. Лилия зависла, как воздушный змей. И в этот момент она услышала скрежет. Медленный, мучительный, рвущий душу. Это скрипел и гнулся металл трубы под непрерывно растущей, неумолимой силой, что тянула вверх.

– Нет… Нет, нет, нет… – прошептали ее побелевшие губы.

Р-р-раз!

Труба оторвалась с куском кровли. И тишину зимнего дня разорвал короткий, обреченный крик.

И вот она уже видела его целиком – свой небольшой городок «Давнолиместо», будто игрушечный, затерянный в бескрайней гуще тайги. В глазах стояла тревога, а в голове навязчиво, как заезженная пластинка, крутилась одна лишь мысль:

«Зачем я это сделала…»

Лилия летела все выше и выше, воспарив между облаками. И тогда границы растворились, и она увидела истинную форму своего мира.

Это был не просто кусок плоской Земли, парящий в холодном космосе. Это была Оранжерея.

По всей поверхности, из самой кромки земли, взмывали в небо древесные столпы. Не грубые и жесткие, а тонкие, гладкие, словно выточенные из вулканического стекла. Они изгибались по математически точным, плавным дугам, стремясь к единственной точке прямо в зените. Но не смыкались.

Вместо этого, от каждого столпа, на высоте в десятки километров, отходили прожилки – полупрозрачные, мерцающие силовые нити, которые сплетались между собой в гексагональный узор, подобно кристаллической решетке. И в каждой ячейке этого узора, натянутое, как плёнка мыльного пузыря, сиял лист.

Эти листья были огромны, размером с целое озеро. Идеально прозрачны днём, пропуская свет, но с первыми сумерками начинали фосфоресцировать изнутри мягким, переливчатым свечением – то золотистым, то аквамариновым, то аметистовым.

Они дышали. Их колыханье было биением сердца купола, и когда по ним пробегала дрожь, по небу расходились круги света, словно от брошенного в воду камня.

Вся эта конструкция – являлась единым живым организмом. Хрупкой, совершенной сферой, удерживающей внутри последние крупицы воздуха, тепла и жизни.

Вот Лилия достигла верхних слоев атмосферы. Дышать стало мучительно трудно, воздух был жидким и холодным. И в тот момент, когда темнело в глазах, она подняла голову и увидела его – крошечный, едва заметный разрыв в мерцающей ткани защитной оболочке.

«Так вот куда падают сосульки…» – мелькнула последняя, почти бесстрастная мысль.

Она преодолела барьер. Тишина. Абсолютная. Оглушающая.

Спустя миг, оказавшись в пустоте открытого космоса, Лилия не успела даже понять, что происходит. Ее тело на мгновение ослепительно вспыхнуло и тут же рассыпалось на атомы под незримым, всепроникающим дыханием нейтронной звезды, мимо которого, как корабль-призрак, плыл родной островок.