Дарья Титова
Звук четвёртого измерения: Эхо Тишины

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Хранители звука четвертого измерения

ГЛАВА 1. Фотография, которой не было

Гриша открыл глаза оттого, что кто-то очень настойчиво пытался пробраться в его сны с запахом жареных сырников.

Он пару секунд лежал, уставившись в потолок, в котором не было ни единой трещины, напоминающей музыкальный ключ, ни тёмного пятна, похожего на кота Моцарта, ни портала в другое измерение. Потолок был просто потолком. Подозрительно обычным.

За дверью звякнула посуда, и раздался голос мамы:

– Гриш, вставай, у тебя через час школа! И не притворяйся окаменевшей статуей великого композитора. Слышишь?

«Слышу…» – подумал Гриша, но вслух ничего не сказал. Он лежал и пытался понять, что именно не так.

В груди тихо звенело. Не сердцебиение, а какой-то… отголосок. Последний аккорд сна, который ещё не успел рассеяться. Байкал, вода как стекло, над ней – странный свет, в котором пульсировала музыка. Каштановый принц Денис с прищуренными глазами. Дискавери, держащая гитару, как меч. Юлия Сергеевна – строгая, красивая, с упрямо сжатыми губами. Моцарт, отряхивающий с уса… то есть с усов – воображаемую пыль.

И – звук. Тот самый. Фрагмент, который охраняет мир музыки.

А потом – резкий провал, как будто кто-то выключил фильм на самом интересном месте.

Гриша сел на кровати. Комната была его обычной комнатой: плакат с гитарой над столом, портфель, грустно прислонённый к стулу, стопка тетрадей, одна из которых притворялась дневником, а на самом деле была сборником каракулей, схем аккордов и странных нотных закорючек.

И всё бы было нормально, если бы не одно «но».

На его столе стояла фотография. В старой, немного потёртой рамке.

– Этого точно не было, – прошептал Гриша, ощутив, как по спине пробежали мурашки.

Рамка была деревянной, с вырезанными по углам завитками, похожими на застывшие в воздухе ключи соль. Под стеклом – выцветший от времени снимок: летний день, тень дерева, лавочка. На лавочке – девушка.

Она была очень похожа на Юлию Сергеевну. Та же линия подбородка, те же выразительные глаза, только в них было меньше строгости и больше… шального света. Волосы чуть светлее, собраны в небрежный хвост. На плечах – сарафан, на коленях – гитара.

Она смеялась. Настоящим, живым, широким смехом, который, казалось, вот-вот прорвётся через стекло и польётся в комнату.

Но это была не она.

Гриша знал. Как знают, что нота получается чистой, даже если никто ещё не успел поправить.

Он потянулся, осторожно взял рамку. Она была неожиданно тёплой, как будто только что кто-то держал её в руках. На обратной стороне обнаружилась потрёпанная бумажка, приклеенная кусочком пожелтевшего скотча.

«Август. Наш маленький концерт под каштаном. Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины».

Почерк был изящным, немного наклонённым вправо.

– Ю. и А.? – выдохнул Гриша. – Юлия Сергеевна и кто? Анна? Агата? Анастасия? Арина? Аль… – он споткнулся мысленно о последнем имени, как спотыкаются о невидимую ступеньку. – Алевтина?

Слово вспыхнуло где-то в глубине сознания, как будто его туда заранее тихо подложили и теперь ненавязчиво подталкивали к нему.

Мама постучала в дверь:

– Гриша, у тебя есть ещё ровно семь минут, чтобы превратиться из философа в человека, который успевает поесть!

– Уже! – автоматически ответил он, не отрывая взгляда от фотографии.

Женщина на снимке была почти как Юлия Сергеевна. И при этом – совсем не она. Взгляд – более мягкий, тёплый. В уголках губ – лёгкая насмешка, словно мир вокруг был не экзаменом, а забавной загадкой, которую интересно разгадывать.

Справа, в тени, угадывался чей-то силуэт. Сначала Гриша принял его за тень от дерева, но чем пристальнее всматривался, тем отчётливее видел: там стоял кто-то в широкополой шляпе. Лицо закрывала тень. Но в руке явно блестело что-то округлое, металлическое.

– Тарелка? – пробормотал Гриша. – Барабанная? Или… блюдце?

Смешно, конечно. На старых фотографиях люди не держат тарелки на лавочке. Обычно там цветы, книги, гитары, но не ударные.

Но это что-то блестело слишком отчётливо.

Гриша уже собирался перевернуть фотографию обратно, как вдруг в комнате что-то тихо щёлкнуло. Резко. Звук был странный, как будто кто-то перебрал струну, которой… нет.

Его гитара висела на стене, молчаливая и чуть обиженная – к ней не прикасались с вчерашнего вечера.

Щёлкнуло где-то ближе к окну.

Гриша обернулся.

Окно было закрыто. За стеклом – двор, школьный стадион, два скучающих воробья, один бодрый голубь и один кот, вытянувшийся на солнце. Обычный полосатый кот, явно не считающий себя разумным существом, а только профессиональным спящим.

И всё. Никаких порталов. Никаких странных сияний. Никаких…

Щёлкнуло снова. На этот раз – внутри головы.

И вдруг в тишине он отчетливо услышал знакомый голос:

– Если ты сейчас попытаешься объяснить себе, что это просто сон, я буду разочарован, – сухо сказал голос. – Потому что тогда я должен буду признать, что мой избранный хранитель – человек, который не умеет отличить реальность от музыкального клише.

– Моцарт? – выдохнул Гриша.

Голос вздохнул.

– Я-то. К сожалению для тебя и к счастью для вселенной.

Гриша вскочил, едва не опрокинув стул. Он метнулся к окну и распахнул его.

Снизу, со своего солнечного насеста, полосатый кот поднял на него ленивый взгляд, зевнул и снова закрыл глаза.

– Это не ты, – мрачно сказал Гриша ему, а потом сообразил, как это звучит. – То есть… не обижайся.

Полосатый даже ухом не повёл.

– Я польщён, что ты всё ещё помнишь, как я разговариваю, – прозвучало в голове. – Значит, тебя не успели окончательно добить школьные контрольные.

– Где ты? – шёпотом спросил Гриша, крутясь на месте.

– Там же, где и был, – невозмутимо ответил голос. – В том слое реальности, в котором разумные коты не обязаны появляться по первому зову. Увы, магия не работает как служба такси.

– А почему я тебя слышу?

– Потому что ты наконец-то проснулся по-настоящему, – прозвучало с лёгкой иронией. – Ну или почти. В твоём возрасте это близко к подвигу.

Гришина рука сама собой снова дотронулась до фотографии.

– Это ты подкинул? – тихо спросил он. – Фотографию?

– Если бы я умел подбрасывать физические объекты через измерения, – сдержанно ответил Моцарт, – я бы начал с чего-то более полезного. Например, с термоса крепкого кофе вашему завучу. Чтобы она ослабила хватку над журналом.

– Тогда кто?..

Молчание растянулось. Гриша уже решил, что связь оборвалась, как вдруг Моцарт произнёс:

– Опиши мне фотографию.

Гриша быстро, сбиваясь, пересказал всё: лавочку, лето, девушку, гитару, подпись. И – свой странный отклик на имя, начавшееся на «А».

– Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины, – повторил он вслух, ощущая, как от этих слов по коже бегут мурашки. Они звучали слишком похоже на клятву.

– Вот оно как… – протянул Моцарт. В его голосе послышалась новая нота – настороженность. – Значит, она вернулась к этому.

– К чему?

– К своим обещаниям, – сухо сказал кот. – Или к тому, что от них осталось.

– Кто она? – упрямо повторил Гриша. – И кто эта «А»?

За дверью опять послышался голос мамы, на этот раз более грозный:

– Григорий! Три минуты! Если ты не появишься на кухне, я в комнату приду сама и тогда тебе придётся объяснять, как сочетается музыка, завтрак и незаполненный дневник!

– Иду! – почти выкрикнул он и опять уставился на фотографию.

Внизу снимка, совсем крошечными буквами, было приписано: «Под каштаном, где всё началось».

– Каштановый принц… – прошептал он. – Денис…

Моцарт отозвался сразу, коротко:

– Не называй его так вслух. Это имя всё ещё резонирует. И не трогай фотографию без необходимости. Принеси её после школы в музыкальную. И да, – добавил он, – не опаздывай сегодня к Юлии Сергеевне. У неё будет гостья. Та самая «А».

– Ты хочешь сказать… – Гриша сглотнул. – Она существует? И… она придёт?

– Алевтина Сергеевна, – отчётливо сказал кот. – Сестра Юлии Сергеевны. Четыре года разницы, одна музыкальная школа, общая юность и весьма разные пути. Не думай о ней слишком много до встречи. Она это почувствует.

– Как – почувствует?

– Как и все, кто умеет слышать не только звуки, но и мысли, которые за ними стоят, – ответил Моцарт. – А теперь – марш завтракать. Мир музыки подождёт ещё пятнадцать минут, а вот твои сырники не обязаны.

Связь оборвалась, как выключенный радио-приёмник.

Комната снова наполнилась обычными утренними звуками: где-то далеко лай собаки, шорох лифта, крик «Я не надену эту куртку!», принадлежащий, судя по всему, соседскому ребёнку.

Гриша ещё секунду постоял, сжимая рамку так, что побелели пальцы. Потом аккуратно поставил её обратно на стол, словно боялся спугнуть.

– Ладно, – тихо сказал он фотографии. – До вечера. Только, пожалуйста, не исчезай.

И побежал на кухню, подозревая, что этот день будет очень далёк от обычного.

ГЛАВА 2. Та, что приходит с улыбкой

Школа вела себя так, словно в мире вообще никогда не существовало никаких магических битв, хранителей и звуков четвёртого измерения.

Тетрадки шуршали, учителя говорили, мел скрипел по доске, к середине второго урока половина класса думала только о том, как бы выжить до большой перемены. В целом – стандартная школьная хроника выживания.

Только у Гриши внутри всё время что-то тихо подзванивало, напоминая то ли о струне, то ли о ложке, задетой краем тарелки. Каждое слово, в котором был корень «звук», «шум», «музыка», «тихо» – казалось странно важным.

На математике он три раза подряд вместо цифры «8» писал ключ соль. Учительница это заметила на третьем «шедевре» и, слегка побагровев, спросила:

– Григорий, вы сейчас к какому журналу готовитесь? «Музыка в уравнениях»?

Класс захихикал. Гриша виновато пожал плечами, стер ключ и честно написал 8. По дороге к нему домой, к счастью, ключ ещё не стал.

На истории он прозевал почти весь рассказ про древние цивилизации, но зато очень ясно представлял себе, как звучали бы их города, если бы можно было включить микрофон во времени. Египет – как низкий, размеренный бас, Греция – как хор, Рим – как марш, а его собственная школа – как бесконечная барабанная дробь, прерываемая визгом маркера.

На большой перемене его перехватил одноклассник Костик:

– Ты чё, опять где-то летаешь? – подозрительно спросил он, разглядывая Гришино рассеянное лицо. – Влюбился, да?

– В задачу по физике, – буркнул Гриша.

– Не смеши мои кеды, – фыркнул Костик. – Я по глазам вижу. Ты весь такой… как это слово… романтический.

«Если бы ты видел, с кем я романтически сражался под Байкалом…» – машинально подумал Гриша, но вслух только отмахнулся:

– Отстань. У меня сегодня музыкалка. Надо собраться.

Отделаться от шуток Костика было сложно, но спас школьный звонок, который, как ни странно, сегодня прозвучал особенно громко и фальшиво, чем вызвал у Гриши неприятный внутренний отклик.

Звонок будто чуть съехал на полтона вниз. Как испуганный певец.

После уроков он почти бегом домчался домой, швырнул портфель на диван, схватил футляр с гитарой и ещё раз проверил, на месте ли фотография – он аккуратно переложил её в твёрдую тетрадь, чтобы не помялась.

Мама, заметив это, прищурилась:

– Что за таинственные архивы?

– Просто… старое фото, – уклончиво ответил Гриша. Врать он не любил, но объяснять сейчас всё про звук четвёртого измерения и разумных котов… это был бы разговор не на пять минут и точно с измерением температуры его лба.

– Ага, – сказала мама, с тем самым взрослым «ага», в котором умещалось: «Я всё поняла, но делать вид не буду». – Ну, если это не журнал с супергероинями, то я спокойна.

Он выскочил из дома, успев на ходу закинуть в рот бутерброд.

Дорога до музыкальной школы обычно казалась ему простой. Пара поворотов, знакомые дома, скамейка, на которой иногда сидел дедушка с шахматами, вывеска булочной, из которой пахло корицей. Сегодня же каждый шаг воспринимался как отсчёт до чего-то важного. Как удары метронома перед выходом на сцену.

Музыкальная школа встретила его тем же запахом: смешанным ароматом старого лака, дерева, нотной бумаги и немного – мела, потому что кое-где ещё держались старые доски.

Гриша поднялся по лестнице, уверенный шаг замедлялся с каждым пролётом. В голове крутились вопросы: «Кто такая Алевтина Сергеевна?», «Откуда она знает о нём?», «Знает ли вообще?», «Почему Юлия Сергеевна ничего не говорила о сестре раньше?».

У класса гитары он остановился, чтобы перевести дух. Из-за двери доносились тихие аккорды. Играл кто-то другой – неторопливо, с ошибками. Гришино ухо тут же отметило: палец соскочил, тут задержка, тут лишняя пауза.

Дверь приоткрылась сама.

На пороге стояла девочка лет девяти с косичками, на щеке у неё был след от ладони, очевидно, только что вытерла пот. В руках она держала гитару почти как щит – одновременно и заслон, и опору.

– Ой! – удивилась она, увидев Гришу. – Тебя уже отпустили?

– Ага, – кивнул он. – Как занятие?

– Я… старалась, – честно ответила девочка. – Только у меня пальцы короткие. Они не дотягиваются до ми-мажора. А Юлия Сергеевна говорит, что это не пальцы короткие, а я просто боюсь, что не дотянусь.

– Она так говорит, да, – ухмыльнулся Гриша. – Но она права.

– Ненавижу аккорды, – обречённо заявила девочка и протиснулась мимо.

Он вошёл в кабинет.

Юлия Сергеевна стояла у окна, спиной к двери. Сегодня на ней было простой брючный костюм, который как будто подчеркивал её прямую осанку. Волосы собраны в высокий хвост. На подоконнике – вазочка с ромашками, явно не заводского происхождения, а подаренными кем-то из учеников.

На стуле у стола сидела женщина.

Гриша не сразу понял, кто именно из них он видит первым – то ли её, то ли отражение в окне. Женщина была в тёмно-синем жакете и простых джинсах, на ногах – кеды. Волосы чуть короче, чем у Юлии Сергеевны, – стрижка «каре до плеч», тёмно-русые, с едва заметной прядью более светлого цвета. Глаза… вот глаза были теми самыми – смешливые, внимательные, как на фотографии.

Она повернулась к Грише, и ему на секунду показалось, что снимок со стола в его комнате ожил и вышел в реальность. Только в этой реальности вокруг глаз залегли лёгкие морщинки, а улыбка стала чуть сдержанней.

– Это и есть наш герой, – сказала женщина, и голос её оказался тёплым, мягким, но с металлической нотой в глубине – как звук старой, но отлично настроенной струны. – Григорий?

– Да, – кивнул он, автоматически выставив гитару перед собой как щит. – Здравствуйте.

Юлия Сергеевна обернулась.

– Проходи, – сказала она. – Познакомься. Это моя сестра. Алевтина Сергеевна.

Слова «моя сестра» прозвучали непривычно. Гриша никогда не задумывался, что у Юлии Сергеевны вообще есть какая-то личная жизнь за пределами музыкальной школы. Ему казалось, что она ночует прямо в этом кабинете, в шкафу с нотами, и утром, когда все приходят, просто выходит оттуда, уже идеально причёсанная и строгая.

– Очень приятно, – сказал он, чувствуя, как неловкость сползает с языка и прячется где-то за воротник.

– Взаимно, – улыбнулась Алевтина Сергеевна. – Я о тебе уже много слышала.

– Только хорошее, – добавила Юлия Сергеевна с тем самым сухим юмором, который Гриша обожал и боялся одновременно. – Остальное я пока придержала.

– Ну конечно, – деловито кивнула Алевтина. – Надо же сначала познакомиться, а уже потом портить впечатление чужими отзывами.

Она подмигнула Грише так естественно, что напряжение в его плечах немного ослабло.

– Садись, – кивнула ему Юлия Сергеевна на привычный стул. – Позанимаемся, как обычно. А потом, если позволит время, у нас будет… небольшой разговор.

Слово «разговор» прозвучало так, что у Гриши внутри снова что-то щёлкнуло. В прошлый раз после «разговора» он вдруг стал хранителем мира музыки, познакомился с говорящим котом и отправился на битву на Байкале.

Интересно, сколько ещё степеней «необычности» может выдержать его жизнь.

Он сел, достал гитару, устроился.

Юлия Сергеевна подошла ближе, её глаза, как всегда, на секунду задержались на его пальцах, проверяя, всё ли в порядке: нет ли свежих порезов, которые могли бы помешать игре.

– Как у тебя со временем? – спокойно спросила она. – Домашнее сделал?

– Почти, – честно признался он.

– Врунишка, – без злобы отметила она, но дальше не стала допрашивать. – Ладно. Начнём с гамм. Потом – романс, который я тебе дала. А там посмотрим.

Пока он играл, Алевтина Сергеевна внимательно наблюдала. Не так, как иногда делают это родители, боясь вдохнуть лишний раз, чтобы не сбить ребёнка. Скорее как человек, который слушает не только музыку, но и то, как она рождается в руках.

На гаммах она чуть прищурилась.

На романсе – закрыла глаза на полсекунды, будто пытаясь поймать какой-то особенный звук.

После последнего аккорда повисла тишина. Не глухая, а та, в которой ещё дрожат остатки нот.

– У тебя хороший слух, – наконец сказала Алевтина. – И… редкое упрямство.

– Спасибо, – смутился Гриша. – А… откуда вы… ну…

– Слышу, – просто ответила она. – Другого способа нет.

Юлия Сергеевна села за стол, переплетя пальцы.

– Григорий, – сказала она, – я знаю, что после Байкала ты… – она замялась на долю секунды, подбирая слово, – проснулся иначе. И что кое-что осталось с тобой.

Гриша почувствовал, как в животе всё сжалось. Он вытащил из рюкзака тетрадь, аккуратно разогнул её и положил на стол фотографию.

– Это было у меня на столе утром, – сказал он. – Я… не знаю, откуда.

Алевтина Сергеевна наклонилась, посмотрела.

На её лице промелькнула такая сложная смесь эмоций, что Гриша растерялся: радость, грусть, удивление и… что-то ещё. Что-то, похожее на страх или, может, на воспоминание о страхе.

– Где ты это взял? – тихо спросила она. Голос был уже не тот мягкий, шуточный, а почти шёпот.

– Оно просто… появилось, – ответил он. – Я не… То есть я лёг спать, а утром…

– Я не приносила, – сразу сказала Юлия Сергеевна, словно отбивая одну из очевидных версий.

– И я тоже, – отозвалась Алевтина. Она осторожно провела пальцем по стеклу, будто боялась повредить не фотографию, а то, что за ней.

– Это вы? – спросил Гриша, указав на смеющуюся девушку на лавочке.

– Мы, – поправила Алевтина. – Мы обе. Тут просто я получилась чётче. А эту вот вредную занесло в тень, – она кивнула в сторону Юлии Сергеевны.

Та чуть усмехнулась, но в глазах её промелькнуло что-то тёмное.

– Август, – тихо прочитала Алевтина подпись. – «Наш маленький концерт под каштаном. Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины».

– Это ты написала, – сказал Гриша. Это было почему-то совершенно очевидно.

Она подняла на него взгляд.

– Я. Тебе показалось, или ты действительно слышишь, как звучат буквы?

Он растерялся.

– Иногда… – признался. – Они как будто… звонят. Некоторые.

– Неплохо, – пробормотала Алевтина, явно больше себе, чем ему. – Юль, ты уверена, что хочешь… – она не договорила, но в её вопросе повисло: «сказать ему всё?».

Юлия Сергеевна вздохнула, встала и подошла к шкафу. Достала оттуда старую жёлтую папку, связанную бечёвкой. Положила на стол рядом с фотографией.

– Ты уже и так слишком глубоко во всём этом, – спокойно произнесла она. – И ты уже не ребёнок, которому можно сказать: «Так надо, не думай». Мы… – она на мгновение замялась, – мы решили, что ты должен знать чуть больше о том, что защищаешь.

Грише в горле стало сухо.

– Про звук четвёртого измерения? – спросил он.

Алевтина чуть заметно дёрнулась.

– Он уже знает… – пробормотала она. – Моцарт поторопился.

– Моцарт редко опаздывает, – сухо заметила Юлия. – Даже если внешне всегда делает вид, что ничего не успевает.

Гриша хотел возмутиться: «Он не делает вид! Он реально вечно опаздывает!», но решил, что спорить о коте, которого остальные не слышат, – не лучшая идея.

– Григорий, – сказала Юлия, усаживаясь напротив него. – То, что ты знаешь как «фрагмент», – она мягко коснулась пальцами стола, – это не просто кусочек музыки. Это один из ключей. Их несколько. Каждый хранит определённый слой звучания мира. Мы с Алей… – её голос на долю секунды дрогнул, – когда были примерно в твоём возрасте, уже сталкивались с этим.

– Да, – усмехнулась Алевтина. – Тогда мы тоже думали, что всё понимаем. Спойлер: мы ошибались.

Она развязала бечёвку. Из папки вывалились старые ноты, обрывки газетных вырезок, пара фотографий и одна странная карта, на которой вместо привычных названий городов были записаны… аккорды.

Гриша не успел рассмотреть, как что-то тихо стукнулось о подоконник.

Все трое обернулись.

На подоконнике сидел Моцарт.

Не проходя через стену. Не высовываясь из портала. Просто сидел, как самый обычный кот, только с теми самыми умными глазами, в которых было больше измерений, чем в его школьном учебнике по физике.

– Ты же говорил… – выдохнул Гриша.

– Я говорил, что разумные коты не обязаны появляться по первому зову, – высокомерно ответил Моцарт. – Но это не значит, что они не могут появиться, когда посчитают нужным. Здравствуйте, дамы.

Алевтина Сергеевна медленно выпрямилась. На её лице промелькнуло узнавание.

– Ты совсем не изменился, – тихо сказала она. – Только усы стали ещё более самоуверенными.

– В отличие от некоторых людей, я не старею, – учтиво кивнул Моцарт. – Только набираюсь опыта. Алевтина. Юлия.

– Значит, это правда, – прошептал Гриша, хотя всё и так было предельно ясно. – Вы… знаете его?

– Знать Моцарта – это не привилегия, а профессиональный риск, – заметила Юлия. – Да. Мы с ним познакомились раньше, чем ты родился.

– Нам было по четырнадцать, – добавила Алевтина. – И мы тогда тоже считали себя хранителями. И тоже думали, что всё под контролем.

Гриша наклонился вперёд.

– И что случилось?

В кабинете повисла та самая особенная тишина – не неловкая, не пустая, а как перед началом очень сложного произведения. Когда каждый знает: сейчас начнётся что-то, после чего уже нельзя будет сделать вид, что ничего не изменилось.

Алевтина Сергеевна улыбнулась. Улыбка была красивая, тёплая – но в ней теперь появилось ещё одно измерение. Тень.

– Случилась музыка, Гриша, – тихо сказала она. – И те, кто не был готов поделиться ею с миром.

ГЛАВА 3. Как две сестры пытались перехитрить тишину

– Для начала, – сказал Моцарт, удобно устраиваясь на подоконнике, – предлагаю всем присутствующим сесть. История будет не из коротких.

– Это звучит как приговор, – пробормотал Гриша, но послушно сел.

Юлия Сергеевна села рядом, положив руку на закрытую папку. Алевтина устроилась напротив, так что фотография между ними выглядела как маленькое окно в прошлое.

Солнечный свет падал на стол под углом, подсвечивая пылинки в воздухе – они плавали, как ноты, ещё не успевшие лечь на линейки.

– Начнём с главного, – прервал их молчание Моцарт. – Гриша, мир музыки держится не на абстрактных «фрагментах», как ты, возможно, представлял. У каждого звука есть своё место. Каждый слой мира – как отдельный голос в огромном произведении. Один – отвечает за звучание природы. Другой – за человеческую речь. Третий – за внутреннюю музыку, то, что ты иногда слышишь, когда просто идёшь и вдруг ловишь себя на том, что внутри играет что-то своё.

– А четвёртый? – не выдержал Гриша.

– А четвёртый, – тихо сказала Алевтина, – это тот, который соединяет все остальные. Звук четвёртого измерения. Его не услышать просто так. Он проявляется, когда кто-то слишком сильно пытается нарушить гармонию.

– В детстве, – продолжила Юлия, – мы с Алей учились в этой же школе. Только тогда тут было ещё холоднее и стулья были страшнее.

– А Моцарт был таким же вычурным, – вставила Алевтина.

– Я был юн и скромен, – возмутился кот. – Но да, я был.

Они на секунду обменялись взглядом – тем самым, в котором у людей, знающих друг друга много лет, умещаются целые разговоры.

– Мы услышали его впервые, – сказала Юлия, – на старой детской площадке, там, где сейчас новый торговый центр. Там когда-то рос огромный каштан.

Слово «каштан» тяжело упало в комнату. Гриша вздрогнул.

– Под ним, – продолжила она, – мы устраивали свои мини-концерты. Для дворовых котов, для соседей, для тех, кто слышал. А иногда для никого – только для ветра.

– Я тогда была уверена, что стану великой рок-звездой, – усмехнулась Алевтина. – А Юля – что уйдёт в академическую музыку и будет говорить всем, как правильно сидеть и как держать руку.

– Примерно так и вышло, – отметила Юлия.

– В один из таких вечеров, – сказал Моцарт, – вы впервые почувствовали, что звук… сопротивляется. Что он как будто не хочет звучать.

– Да, – кивнула Алевтина. – Мы играли. Вроде всё было как обычно, но вдруг… – она задумалась, пытаясь подобрать слова, – как будто кто-то вытащил вилку из розетки. Звук исчез. Не в смысле, что мы перестали играть. Мы продолжали. Но он не «летел». Не отражался от домов. Не отзывался в людях.

– Тогда мы впервые встретили того, кого ты знаешь как… – Моцарт не договорил.

– Каштанового принца, – тихо вымолвил Гриша.

– Тогда он не был принцем, – холодно сказала Юлия. – Тогда он был мальчиком Денисом. Моим учеником. Очень способным, очень амбициозным. И… слишком любящим тишину.

– Любящим тишину? – удивился Гриша. – Но он же хотел захватить музыку!

– Захватить – не значит любить, – возразила Алевтина. – Он не выдерживал хаоса. Ему нужно было, чтобы всё звучало так, как он хочет. Ни полтона в сторону. Ни лишнего звука. Ни свободного аккорда. Для него музыка – это был способ устанавливать порядок.

– Для нас же, – вмешался Моцарт, – она была свободой. Возможностью слышать мир по-своему.

– И вот однажды, – продолжила Юлия, – под этим самым каштаном, где нас с Алей случайно сфотографировали, мы услышали его. Звук, который не принадлежал ни одной ноте, ни одному инструменту. Будто кто-то провёл смычком по самому воздуху.

– Тогда мы ещё не знали, что это фрагмент четвёртого измерения, – добавила Алевтина. – Просто стало… страшно. Всерьёз.

– А потом появился он, – сказал Моцарт. – И предложил сделку.

– Он? – переспросил Гриша, хотя и так понимал.

– Денис, – кивнула Юлия. – Ему было… четырнадцать. Столько же, сколько нам. Он уже тогда умел слышать больше, чем обычные люди. И он… – она на секунду закрыла глаза, – он был… мне дорог. Как ученик. Как человек.

Это «дорог» прозвучало так, что Гриша вдруг очень ясно понял: тогда всё было гораздо сложнее, чем просто «учитель и ученик». Но это была территория, на которую лезть сейчас точно не стоило.

– Он сказал, – продолжила она, – что мир слишком шумный. Что люди не умеют слушать по-настоящему. Что все эти случайные звуки – смех, крики, шуршание, разговоры – мешают главному. Что нужна… чистая музыка. Без примесей. И что для этого нужно собрать все фрагменты и… перенастроить мир.

– Он считал, – добавила Алевтина, – что имеет право решать, что миру слушать.

– А вы? – выдохнул Гриша.

– А мы… – Юлия криво улыбнулась. – Мы считали, что имеем право его остановить. Что у нас достаточно таланта, силы воли и… – она с явным презрением к самой себе произнесла, – юношеского идеализма.

– Тогда всё казалось простым, – вздохнула Алевтина. – Есть «мы» – хорошие. Есть «он» – ошибающийся. Есть музыка, которую надо защитить. И есть кот, который говорит загадками.

– Я не говорил загадками, – обиделся Моцарт. – Вы просто не хотели слушать.

– А теперь слушает он, – мрачно сказала Юлия.

Повисла пауза. Гриша чувствовал, как его внутри всё сжимается, как при вдохе холодного воздуха.

– Вы… проиграли? – спросил он почти шёпотом.

– Частично, – ответила Алевтина. – Мы тогда не знали о всех фрагментах. Мы защищали только один. И… мы не справились до конца.

– Но каким-то чудом, – вставил Моцарт, – вы тогда не дали ему добраться до четвёртого измерения.

– Это «каким-то чудом» звали Дискавери, – напомнила Юлия.

– И кое-кого ещё, – тихо сказала Алевтина. – Кое-кого, кого сейчас нет с нами в этом кабинете.

Слова повисли тяжёлым грузом.

Гриша вспомнил, как под Байкалом он отчаянно звал Дискавери. Как она появилась – злой, упрямой, но такой сильной. Как она в одиночку смогла сделать то, что им всем троим не удавалось.

– Дискавери была нашей ученицей тоже, – продолжила Юлия. – Позже. После той истории. Её путь… – она на секунду задумалась, – её путь сложен. Но она вернулась тогда. И спасла… очень многое.

– Как и ты, – мягко добавила Алевтина, глядя на Гришу. – Не обесценивай свою роль. Ты был нужен.

Он почувствовал, как по коже пробежала горячая волна. Его обычно раздражали взрослые, когда они говорили: «Ты важен», словно ставя штамп на лоб. Но сейчас это прозвучало иначе. Как признание члена команды.

– Но почему… – начал он и запнулся, подбирая слова, – почему тогда… всё началось снова? Почему фрагменты не в безопасности? Почему Денис вернулся уже… таким?

– Потому что однажды, – резко сказал Моцарт, – кое-кто решил, что можно договориться с тишиной.

Все трое посмотрели на него.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Юлия. В её голосе прозвучали сталь и настороженность.

Кот прищурился.

– Это история не только про вас, – произнёс он. – Это история про тех, кто стоит “за”. И про тех, кто решил, что лучше один раз предать, чем всю жизнь бороться.

Гриша вдруг почувствовал, что в кабинете стало прохладнее. Как будто кто-то открыл окно в очень далёкое и очень холодное пространство.

– Моцарт, – сказала Юлия, – не время.

– Наоборот, – возразил кот. – Время. Мальчик держит в руках фотографию, которая не могла появиться в его комнате просто так. Кто-то уже начал следующую партию. И этот кто-то прекрасно знает, как вы играете.

Алевтина медленно закрыла папку. Её взгляд стал жёстче.

– Ты думаешь, это он? – спросила она. – Денис?

– Я думаю, – ответил Моцарт, – что Денис сейчас занят другими задачами. И что тем, кто подтолкнул мальчика к этой фотографии, нужно куда меньше сил, чтобы нарушить баланс.

Гриша неожиданно чётко услышал в тишине: «Не думай о ней слишком много до встречи. Она это почувствует».

– Вы… – он повернулся к Алевтине, – вы же тоже… слышите мысли? Или что-то вроде?

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла усталой.

– Немного, – призналась. – Не прям слова. Но… интонации. Намёки. Музыку за человеком.

– Тогда, – сказал он, набравшись смелости, – зачем вы… пришли сегодня?

Она удивилась.

– Чтобы познакомиться с тобой, конечно, – ответила. – Юля говорила о тебе много. Мне стало интересно.

Гриша вдруг понял, что сейчас – тот самый момент, когда в детективе герой должен задать неудобный вопрос. И если он промолчит, потом обязательно будет жалеть.

– И… только поэтому? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

В них что-то дрогнуло. Но всего на секунду.

– Не только, – честно сказала она. – Но остальное – позже. Ты ещё не готов.

– Он готов больше, чем ты думаешь, – сухо проговорил Моцарт.

– Кот, – вздохнула Юлия, – иногда твоя прямота – хуже любой загадки.

– Я могу уйти, если вам удобно жить в иллюзии, – обиделся он.

– Не надо, – быстро сказал Гриша. – Пожалуйста, не уходи.

Кот посмотрел на него долгим внимательным взглядом.

– Ладно, – сказал он. – Только ради того, чтобы посмотреть, как ты через пару месяцев будешь пытаться совмещать роль хранителя и подготовку к контрольной по алгебре.

– Ты очень смешной, – буркнул Гриша.

– Я гениален, – поправил кот. – Это иногда выглядит как смешное.

Алевтина улыбнулась уже по-настоящему.

– Вот за это я тебя и ненавижу меньше всего, – сказала она.

– Взаимно, – изящно поклонился Моцарт.

Гриша вдруг понял, что, несмотря на тяжесть разговора, ему… немного легче. Как будто в комнате, кроме всего этого клубка тайн, есть ещё что-то живое и настоящее – их нелепый, странный, но очень настоящий союз.

– Хорошо, – сказала Юлия, вернувшись к деловому тону. – На сегодня достаточно. Григорий, забери фотографию. Не показывай её никому. Даже Дискавери. Особенно Дискавери. И… – она запнулась, – постарайся пока не думать о ней слишком много.

– О ком? – не понял он.

– О той, которой ещё нет в этой комнате, – тихо ответила Алевтина.

Слова прозвучали как загадка, но Гриша почувствовал: в них – не игра, а предупреждение.

Он аккуратно взял фотографию. На секунду ему показалось, что девушка на лавочке смотрит прямо на него – живым, тёплым, немного озорным взглядом.

«Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины».

Он вдруг остро захотел спросить: «А что, если одна из вас устанет от борьбы? Если тишина покажется ей привлекательнее шума?».

Но не спросил.

Пока.

ГЛАВА 4. Гости по ночам и голоса без слов

Вечером, лежа на кровати и глядя в тот самый подозрительно обычный потолок, Гриша пытался разложить всё, что услышал, по полочкам. Но полочки в голове явно были заняты – на одной лежали формулы, на другой – текст по литературе, на третьей – аккорды, на четвёртой – шутки Костика, на пятой – посты из соцсетей, и для мировых тайн оставалось совсем немного места.

Фотография стояла на столе. Он десять раз порывался убрать её в ящик, но каждый раз рука замирала в воздухе. Казалось, если он спрячет её, она исчезнет или… обидится. Да, фотография. Логика пошла гулять.

Телефон лежал рядом. На экране – переписка с Дискавери.

Они не писали друг другу с тех пор, как… всё случилось. Байкал, битва, победа. И потом – неловкое «ну… пока?». И неделя тишины. Месяц. Полгода.

Написать? – спрашивала какая-то часть внутри.

Не лезь, у неё своя жизнь, – отвечала другая.

Вы вместе спасали мир музыки, вообще-то! – возмущалась третья.

И все трое спорили так громко, что он почти не слышал лёгкого шороха у окна.

«Лёгкого шороха у окна» достаточно, чтобы герой любого нормального подросткового романа понял: сейчас будет что-то. Но Гриша в этот момент сосредоточенно переписывал фразу «Привет, как ты?» на «Привет, ты как?» и обратно, не решаясь нажать «отправить».

Шорох повторился. Уже настойчивее.

– Мама, если это ты, я реально всё доем завтра, – на автомате пробормотал он, всё ещё глядя в экран.

– Лестно, что ты сравниваешь меня с твоей матерью, – сухо сказал знакомый голос. – Но, во-первых, я не умею готовить. А во-вторых, я слишком умен, чтобы верить в завтра.

Гриша подпрыгнул на кровати.

– Можно стучать не так тихо? – возмутился он. – Я же…

– Занят бессмысленным анализом фраз, которые всё равно не отправишь? – подсказал Моцарт, усаживаясь на его подоконнике. – Я в курсе.

– Ты подглядываешь? – обиделся Гриша.

– Я слушаю, – поправил кот. – Разница велика.

– Ты вообще знаешь, что такое личное пространство?

– Конечно, – невозмутимо ответил Моцарт. – Это то, что люди постоянно защищают, но при этом выкладывают всю свою жизнь в открытый доступ.

Он покосился на телефон.

– Ты не знаешь, что ей сказать, – констатировал он. – Это нормально. Люди редко знают, что сказать тем, кто их раз спас.

– Это… сложно, – признался Гриша, наконец отложив телефон. – Я даже не знаю, как у неё дела. Вдруг ей вообще не хочется вспоминать всё это?

– Вдруг, – согласился кот. – А вдруг – наоборот. Но, – он лениво потянулся, – возможно, сейчас есть вопросы поважнее.

– Например? – мрачно спросил Гриша. – Как не сойти с ума от того, что твой учитель, его сестра и разумный кот когда-то уже пытались спасти мир и… не совсем справились?

– Ты быстро схватываешь, – одобрил Моцарт. – Но я о другом. – Он кивнул на фотографию. – Она сегодня ночью не даст тебе спать, если мы не решим кое-что заранее.

– Фотография? – не понял Гриша. – В смысле?

– В самом прямом, – ответил кот. – Такие вещи не появляются просто так. Это не открытка от тёти из Сочи. Это… приглашение.

– Куда? – Гриша посмотрел на девушку с гитарой. Она всё так же улыбалась. Но теперь в этой улыбке Грише чудилось что-то ещё. Как будто она знала то, чего не знал он.

– В прошлое, – сказал Моцарт. – Отчасти. И в то место, где началось то, чем ты сейчас занимаешься. Под каштан.

– Но его же больше нет, – растерялся Гриша. – Там теперь… торговый центр. «Каштан Плаза», между прочим. И ещё ужасный фонтан.

– И ужасная музыка из динамиков, – поморщился кот. – Вместо живых концертов под деревом – попса по расписанию. Символично, не находишь?

Гриша усмехнулся, хотя внутри было не до смеха.

– Ты хочешь сказать… мы должны туда пойти?

– Ночью, – добавил Моцарт, как будто речь шла о прогулке до киоска за хлебом. – Пока основная масса людей занята сном, а не покупками.

– А если… там охрана? – нерешительно возразил Гриша. – И камеры, и вообще… Это незаконно.

– Незаконно – это пытаться переписать музыку мира под себя, – отмахнулся кот. – А пробраться к месту, где когда-то рос каштан, чтобы послушать, не звучит ли там что-то лишнее, – это… профилактика.

– Ты так выразился, как будто у нас план – как у домкома, – пробормотал Гриша.

– В чём-то ты прав, – заметил Моцарт. – Домком от мира звуков. Контролируем, кто шумит по ночам и почему.

Он спрыгнул с подоконника на стол, аккуратно обошёл рукой карандаш, раскрытую тетрадь и остановился перед фотографией.

– Её кто-то активировал, – сказал он. – И этот кто-то знал, что ты её не выбросишь.

– Юлия Сергеевна сказала, что не она, – вспомнил Гриша. – Алевтина тоже. Остаётся… ты? И… кто-то ещё?

– Я бы выбрал что-то менее… сентиментальное, – фыркнул Моцарт. – Я не настолько драматичен. Напомню: у меня есть вкус. Нет. Это не я.

Он задумчиво наклонил голову.

– Чувствуешь? – спросил он неожиданно.

– Что? – не понял Гриша.

– Прислушайся, – кот полуприкрыл глаза. – Не ушами. Тем местом, которым ты слышишь, когда забываешь, что вообще есть уши.

Гриша послушно закрыл глаза. На секунду стало темнее. Потом – наоборот: словно мир переключился на другой канал.

Он услышал своё дыхание. Шум улицы за окном. Далёкий звук телевизора из соседней квартиры. Часы на стене, которые дотикались до того, что он их перестал замечать.

И… ещё что-то. Очень тонкое. Как комариный писк, только без назойливости. Высокий, прозрачный звук, который, казалось, исходил… из стекла рамки.

– Слышишь, – удовлетворённо сказал Моцарт. – Это хорошо. Значит, ты не прослушал свой шанс.

– Что это? – прошептал Гриша, боясь спугнуть. Звук был нестабилен, как огонёк свечи на ветру.

– Отголосок, – ответил кот. – Тени того самого концерта под каштаном. Кто-то подключил её к тебе. И если мы туда не пойдём, – он перевёл взгляд на окно, – кто-то другой пойдёт. Или уже пошёл.

Он открыл глаза.

– Кто-то… вроде Дениса? – спросил Гриша.

– Или хуже, – тихо сказал Моцарт.

– Хуже? – Гриша не думал, что после безумного, но величественного Каштанового принца может быть кто-то «хуже».

– Те, кто не верят вообще ни во что, – пояснил кот. – Ни в музыку, ни в тишину. Только в силу. Они готовы использовать и то, и другое. И четвёртое измерение – для них лишь удобный инструмент.

– Замечательно, – простонал Гриша. – То есть у нас есть: бывший ученик, который хочет переписать музыку мира. Неведомые «те, кто хуже». Фотография-портал. И торговый центр с фоном из ужасной попсы.

– Ты забываешь главное, – напомнил Моцарт. – У тебя есть я.

– Ну да, – вздохнул Гриша. – И контрольная по истории послезавтра.

Кот улыбнулся по-своему – чуть, еле заметно.

– История подождёт, – сказал он. – А вот музыка – не всегда. Ты идёшь?

Гриша посмотрел на фотографию. Девушка с гитарой всё так же смеялась. Но теперь смех казался не просто радостным, а немного… вызывающим. Как будто она бросала вызов не тишине, а ему: «Ну что, хранитель?».

– Иду, – сказал он.

– Отлично, – кивнул Моцарт. – Тогда предлагаю план. Ты честно ложишься спать, создавая видимость примерного ребёнка. Засыпаешь, – он поднял лапу, пресёк возможный протест, – да-да, именно засыпаешь. Нам нужен твой мозг свежим. В полночь я тебя разбужу. Мы аккуратно выскользнем. И, возможно, вернёмся до утра.

– Возможно? – насторожился Гриша.

– Я предпочитаю честность, – пожал плечами кот. – Но вероятность высокая. Девяносто три процента.

– А семь? – не выдержал он.

– Семь процентов приключений, о которых пока рано говорить, – спокойно ответил Моцарт. – Ложись.

– Ты прям как бабушка, – проворчал Гриша, но послушался.

Он лег, выключил свет. Комната на секунду стала совсем тёмной, потом глаза привыкли, и проступили привычные очертания: шкаф, стол, гитара на стене. И – светлее прямоугольник фотографической рамки, она будто чуть светилась изнутри.

– Эй, – вдруг вспомнил Гриша, – а Юлия Сергеевна и Алевтина? Мы им… скажем?

– Позже, – отозвался из темноты кот. – Иногда взрослыми лучше не перегружать лишней информацией. Они и так живут одновременно в мире нот и квитанций за коммуналку.

– Это звучит как-то… неправильно, – пробормотал Гриша, уже чувствуя, как веки тяжелеют.

– Мир часто звучит неправильно, – тихо сказал Моцарт. – Ради этого ты и нужен.

Сознание поплыло. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был тот самый тонкий, прозрачный звук из фотографической рамки.

Он звучал как вопрос.

И как приглашение.

ГЛАВА 5. Торговый центр, который помнил музыку

Гриша проснулся оттого, что кто-то дул ему в лицо.

Не ветер. Ветер обычно не пахнет лёгким оттенком рыбы и старых книг.

– Ещё пять минут… – автоматически простонал он, пытаясь укрыться одеялом с головой.

– Пять минут – это три песни средней длины или один концерт, сорванный по глупости, – сухо сообщил знакомый голос. – Проснись. Полночь.

Гриша дёрнулся, открыл глаза и уставился в темноту. Кошачьи зрачки светились двумя аккуратными луночками прямо рядом с его носом.

– Никогда… больше… так не делай, – просипел он. – Я чуть инфаркт не заработал.

– В твоём возрасте инфаркт – это слишком амбициозно, – заметил Моцарт, спрыгивая с кровати. – Подъём. У нас ночь в распоряжении и сомнительный архитектурный объект, который надо проверить.

Сознание прояснилось резко. Вспомнилась фотография, разговор в музыкальной школе, мелкий прозрачный звук, исходящий из рамки.

– Сколько времени? – прошептал Гриша, нащупывая телефон.

– 00:07, – ответил кот, опередив мигание экрана. – Символично. У тебя ровно три минуты, чтобы превратиться из сонной личинки в что-то минимально собранное.

Гриша сел на кровати, сердце колотилось быстрее обычного – то ли от пробуждения, то ли от предчувствия. Комната казалась другой: тени глубже, звуки громче. За окном редкий автомобиль резал тишину шорохом шин по асфальту.

Он спустил ноги на пол, нащупал кроссовки.

– Тёплую кофту надень, – наставительно сказал Моцарт. – Ночной воздух не интересуется твоими романтическими представлениями о приключениях.

– Ты… заботишься обо мне? – удивился Гриша.

– Я забочусь о том, чтобы мой хранитель не чихал каждые полторы секунды, – фыркнул кот. – Чихающий хранитель – это несерьёзно.

Гриша натянул тёмные джинсы, толстовку с капюшоном и – по привычке – капюшон сразу на голову. Чисто психологически так было легче: будто пол-лица спрятано, значит, и ответственности поменьше.

– Телефон бери, но звук выключи, – продолжал инструктировать Моцарт. – Фотографию тоже. И… – он задумался, – гитару оставь. В этот раз она только помешает.

– Как же я без гитары? – искренне удивился Гриша.

– Ты не идёшь на концерт, – напомнил кот. – Ты идёшь слушать.

А вот это прозвучало как-то… важно.

Он сунул телефон в карман, аккуратно вынул фотографию из рамки – оказалось, так она легче помещается за обложку твёрдой тетради – и спрятал всё это в рюкзак. Рамку решил оставить на столе, поставив её пустой.

Без фотографии она выглядела жалко и чуть жутковато, как пустая рамка без картины в музее – словно кто-то выкрал самое главное.

– Мамы не разбудим? – шёпотом спросил он, подбираясь к двери.

– Если будешь ходить как человек, а не как стадо слонов, – ответил Моцарт, – вероятность минимальна.

Они выскользнули в коридор. Дом спал: где-то тихонько урчал холодильник, за стеной соседи, похоже, поставили на повтор одну и ту же рекламу стирального порошка – она звучала едва слышно, как странная мантра.

У входной двери Гриша задержался.

– А если… нас кто-нибудь увидит? – шепнул он. – Ночью, в подъезде, подросток с рюкзаком и кот…

– Подросток с рюкзаком и кот – это самое безобидное, что обычно можно встретить ночью, – отозвался Моцарт. – Расслабься.

Замок щёлкнул громче, чем хотелось. Гриша застыл, прислушиваясь. Дом в ответ промолчал.

Они спустились по лестнице – шаг за шагом, перепрыгивая через одну скрипучую ступеньку, о которой знал весь подъезд. На первом этаже в щель под дверью просачивался тусклый свет фонаря.

Улица встретила их влажной прохладой и особой ночной пустотой, когда знакомые дома выглядят чуть иначе – серьёзней и старше.

– И куда? – спросил Гриша, зябко повёл плечами. – Просто… идти?

– Туда, где раньше было дерево, – ответил Моцарт. – Сейчас там – торговый центр. Пафосный, со стеклянным фасадом и вечно мигающей вывеской.

– Я знаю, – кивнул Гриша. – Мы с Костиком туда иногда ходим в кино. И мороженое там дешёвое. То есть… было. Пока цены не подняли.

Они двинулись по улице. Ночной город звучал иначе, чем дневной: меньше машин, больше шорохов. Из открытого окна на четвёртом этаже доносилась тихая мелодия – кто-то не мог уснуть и слушал старую песню. Где-то вдали глухо прогрохотал поезд.

– Слушай, – вдруг сказал кот. – Скажи честно: тебе страшно?

Гриша задумался на секунду.

– Немного, – признался. – Но… интересно сильнее.

– Это нормальное сочетание, – одобрил Моцарт. – Те, кому совсем не страшно, обычно либо врут, либо недолго живут.

– У тебя… богатый опыт? – осторожно пошутил Гриша.

– Слишком, – вздохнул кот.

Они подошли к площади, где днём кипела жизнь: люди, реклама, музыка из динамиков, дети, таскающиеся за родителями, родители, таскающиеся за скидками. Сейчас здесь было почти пусто. Над входом в торговый центр тускло горела огромная вывеска – обычными белыми буквами, без вычурных завитков: «Городской Центр».

– Фантазия у них, конечно, – не удержался Гриша, – как у учебника по геометрии.

– Зато честно, – заметил Моцарт. – Это действительно городской центр. Центр покупки ненужных вещей и прослушивания плохой музыки.

Здание было из стекла и металла. В витринах отражались редкие фонари, небо и они сами – мальчик в тёмной толстовке и тень кота у его ног.

– Двери закрыты, – констатировал Гриша, подходя ближе. – Там же охрана. И камеры.

– Камеры – не страшно, – сказал Моцарт. – Им всё равно, кого записывать: тебя или уставшего охранника, играющего в телефон.

– А вот охранник? – обеспокоился Гриша.

– А вот охранник уже полчаса как смотрит сериал и не поднимет глаз, пока главный герой не признается кому-нибудь в любви, – уверенно сообщил кот. – Смотри.

Он кивнул на вторую дверь – боковую, служебную. В небольшом оконце действительно был виден голубоватый свет экрана и голова в кепке, наклонённая к нему. Охранник сидел, уткнувшись в планшет, и мир вокруг перестал для него существовать.

– Служебный ход закрыт на щеколду, но не на замок, – продолжал Моцарт. – Для тех, кто умеет слушать, это вообще не препятствие.

– В смысле «слушать»? – насторожился Гриша.

– В прямом, – кот подошёл ближе, коснулся лапой металлической ручки. – Прислушайся. Слышишь?

Гриша сделал шаг, приложил ладонь к двери. Сначала – ничего. Просто холодный металл. Потом… еле заметный дребезг. Как будто внутри что-то вибрировало.

– Это… – начал он.

– Пружина, – кивнул Моцарт. – Щеколда. Она держится чуть-чуть не до конца. Её когда-то ставили в спешке. Ей не нравится быть в этом положении.

– Пружине? – не поверил Гриша.

– Вещи тоже не любят, когда их используют не по назначению, – невозмутимо ответил кот. – Нажми вот здесь. Не сильно.

Гриша послушался, нажал. Щёлкнуло так тихо, что если бы он не был готов, наверняка не услышал бы. Щеколда чуть скользнула в сторону. Дверь оказалась приоткрыта на миллиметр.

– Ты… серьёзно сейчас? – ошарашенно прошептал он. – Ты только что… уговорил дверь?

– Нет, – поправил Моцарт. – Я просто помог тебе услышать, что она и так хотела открыться. Люди постоянно переоценивают свою силу и недооценивают чужую усталость.

Они проскользнули внутрь. Коридор был полутёмным, светились только редкие аварийные лампочки. Пахло моющим средством, резиной и чем-то ещё – синтетическим, как ароматизатор со вкусом «океанский бриз», который никогда в жизни не видел океана.

– В прошлый раз, когда я здесь был, – прошептал Гриша, – всё гремело, играла музыка, люди бегали… А сейчас будто… чужое место.

– Ночью почти все места становятся собой, – ответил Моцарт. – Без людей, без звуков, которыми их перегружают. Хочешь узнать, какое место на самом деле – приходи ночью.

– Звучит как инструкция для маньяка, – пробормотал Гриша, но кот сделал вид, что не расслышал.

Они двигались вдоль стен, стараясь не наступать на блестящие участки пола, которые могли предательски скрипнуть. Навстречу раз-два попадались видеокамеры, их красные точки моргали лениво.

– Они… нас видят? – прошептал Гриша.

– Они всех видят, – пожал плечами кот. – Вопрос в том, будет ли кто-то потом смотреть записи. А это – почти философия.

На первом этаже было пусто, только у входа в круглосуточную аптеку тускло горел свет. Где-то глухо гудели кондиционеры.

– Место, которое нам нужно, – сказал Моцарт, – прямо под этим залом. Там, где когда-то были корни.

– Подземный этаж? – догадался Гриша.

– Минус первый, – подтвердил кот. – Там парковка, склад, какие-то технические помещения. Нас интересует угол, который архитектору показался неудачным, а строители сделали как придётся.

– А я-то думал, мы пойдём в кинотеатр, – буркнул Гриша, но внутри всё таки холодком предвкушения.

Они спустились по эскалатору, который сейчас стоял, как застывшая река. Шаги гулко отдавались в пустоте. Наверху маячили вывески магазинов – разноцветные, весёлые, а сейчас – бессмысленные куски пластика.

– Стой, – внезапно сказал Моцарт.

Гриша замер.

– Слышишь? – тихо спросил кот.

Он прислушался. Где-то – далёкий гул вентиляции. Скрип металла. Тихий кап-кап – видимо, в каком-то углу протекала труба.

И… ещё. Очень тонкий звук. Как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу, но не до конца – только на полпути. Неприятный, щекочущий нервы.

– Там, – сказал кот, поворачиваясь к боковому коридору. – Идём.

Коридор вёл к пожарному выходу и лестнице вниз. Стены были серыми, без украшений, с редкими плакатами «Выход в случае ЧС». Лампочки здесь светили реже, чем наверху. Воздух был холоднее.

– Мне это не нравится, – честно признался Гриша.

– Мне тоже, – отозвался Моцарт. – Зато это честно.

Они спустились на минус первый этаж. Парковка была почти пустой. Несколько машин стояло в дальнем углу – видимо, кому-то из сотрудников было лень перегонять домой. Под потолком лениво жужжали лампы, отбрасывая жёсткие тени.

Звук стал отчётливее. Он тянулся тонкой ниткой от дальнего угла, где, казалось, не было ничего, кроме стены и пары колонн.

– Там был ствол, – негромко сказал кот. – Там земля помнит корни.

– А теперь – бетон, – добавил Гриша.

– Бетон всё равно лежит на земле, – возразил Моцарт. – Земля не забыла.

Они подошли ближе. С виду – обычный угол парковки. Немного пыли, тёмное пятно от когда-то пролившейся машины жидкости, обрывок пластикового пакета.

– И что мы ищем? – прошептал Гриша.

– Сначала перестань искать глазами, – устало сказал кот. – Ты не в магазине. Закрой их. И – слушай.

Гриша послушался. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Сначала слышал только своё собственное сердце – громко, будто оно решило в этот момент сыграть соло. Потом – дыхание. Шум вентиляции. Тик-тик какой-то далёкой капли.

И – тонкий звук. Опять.

Но сейчас он был чуть громче. И – ниже. Как будто кто-то щупал пространство и не мог найти нужную ноту.

– Опиши его, – попросил Моцарт.

– Он… неустойчивый, – прошептал Гриша. – Словно кто-то водит пальцем по струне, но не нажимает до конца. И… он одинокий. Как будто ищет, к чему прицепиться.

– Молодец, – сказал кот. – Теперь – представь, что у тебя в руке – не гитара, а… карандаш. И ты этим звуком можешь провести линию по воздуху.

– Это уже какая-то магия, – нервно хмыкнул Гриша.

– Музыка всегда была магией, – напомнил Моцарт. – Просто люди привыкли считать её фоном.

Гриша протянул руку вперёд – не открывая глаз, чтобы не отвлекаться. Пальцы дрожали. Он повёл ими туда, где звук казался чуть сильнее. Влево – звук слабее. Вправо – сильнее. Вверх – тише. Вниз – как будто что-то отозвалось из-под бетона.

– Здесь, – прошептал он. – Под ногами.

– Открой глаза, – сказал кот.

Гриша посмотрел. Под его кроссовкой – обычный серый бетон с еле заметной полосой другого оттенка, как будто когда-то здесь пролегала граница какого-то люка, но потом её залили до конца.

– Тут что-то есть, – уверенно сказал он.

– Была полость, – кивнул Моцарт. – Её засыпали. Но не слишком тщательно.

– И что теперь? – растерялся Гриша. – Я же не могу… отковыривать пол ночью. Это уже точно незаконно.

– И бессмысленно, – добавил кот. – Мы не за этим пришли. Наша задача – понять, кто будит этот звук. Он сам по себе не поднимется.

– Ты думаешь, кто-то уже был здесь? – тревожно спросил Гриша, оглядываясь.

В этот момент свет над ними мигнул.

Один раз. Второй. Третий.

Звук дрогнул, стал пронзительней. Как будто его кто-то дёрнул.

– Не шевелись, – резко сказал кот. – И не говори.

Гриша застыл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В темноте один из дальних углов парковки стал казаться гуще, чем другие. Словно там собрался туман. Только тумана не было.

Что-то… двигалось. Не предмет. Не человек. Скорее – пятно более плотного воздуха. И звук – тот самый тонкий – исказился. В нём появилась чужая интонация. Нетерпеливая. Резкая.

«Кто здесь?..» – прозвучало не словами, а вибрацией. Не в ушах – в костях.

Гриша едва не вскрикнул. Но вспомнил: «Не говори».

– Что это? – прошептал он одними губами.

Моцарт, не отрывая взгляда от сгущённой темноты, также беззвучно произнёс:

– Помеха.

– Помеха… чему? – еле слышно спросил Гриша.

– Всему, – ответил кот. – Это то, что возникает, когда кто-то слишком часто вмешивается в музыку мира, не умея слушать. Сгусток шума. Ему всё равно, что искажать: песню, тишину или мысли.

Пятно дрогнуло. На секунду Грише показалось, что в его центре мелькнуло что-то вроде… глаза. Но не человеческого. И не животного. Просто точки внимания.

«Чужой… звук…» – прошелестело внутри. – «Кто… взял?..»

Фотография! – мелькнуло в голове у Гриши. Он резко представил, как рамка стоит на его столе пустая, а снимок – у него в рюкзаке.

Пятно ощутимо дёрнулось в его сторону.

– Не думай об этом, – неожиданно жёстко бросил Моцарт. – Вообще. Представь пустоту.

«Пустоту, – в панике подумал Гриша. – Пустота… пустой шкаф… пустая тарелка… пустой дневник…»

Последнее было совсем не тем, что нужно было сейчас представлять, но мозг упрямо подсовывал свои ассоциации.

Сгусток темноты дрогнул. Звук стал громче, почти режущим.

– Он чувствует, – сквозь зубы процедил кот. – Отступаем. Медленно.

– Но… – хотел возразить Гриша, но в этот момент с другой стороны парковки чётко хлопнула дверь.

– Эй! Кто там?! – раздался грубый мужской голос.

Охранник.

Свет над ними вспыхнул ярче, затем вдруг стал нормальным, и пятно… рассеялось. Не исчезло – скорее, распалось на тень, пыль и невидимую дрожь в воздухе.

Тонкий звук оборвался, словно его перекусили.

– Я видел тень, – пробормотал голос охранника, приближаясь. – Выходите, я всё равно вас…

– Беги, – резко прошипел Моцарт. – Справа – дверь. Там лестница наверх.

Они рванули почти одновременно. Сердце стучало в ушах так, что заглушало всё. Гриша успел краем глаза увидеть силуэт в форменной куртке, свет фонарика, полоснувший по полу.

– Стоять! – крикнул охранник.

Это было слово, которое Гриша сегодня не собирался слушаться.

Он выскочил в дверной проём, рванул вверх по лестнице. Моцарт – серой молнией рядом, почти не касаясь ступенек.

– Не споткнись, – успел ещё сухо заметить кот.

– Если споткнусь, ты пойдёшь один, – огрызнулся Гриша на бегу.

Наверху – ещё одна дверь. К счастью, не заперта. Они выскочили в узкий коридор, по которому днём, видимо, таскали коробки.

– Сюда, – показал кот, – налево. А дальше – через служебный выход и во двор.

За спиной слышались шаги, но, судя по звуку, охранник был далеко не олимпийским чемпионом по бегу на короткие дистанции.

Через пару минут, которые показались вечностью, они, наконец, оказались на улице, в переулке за зданием. Воздух снаружи показался почти тёплым по сравнению с подземным холодом.

Гриша остановился, согнулся, упершись руками в колени, и попытался отдышаться.

– Всё, – выдохнул он. – Я умер.

– Нет, – заметил Моцарт. – Ты просто конечен. Это разное.

– Там… – прерывисто произнёс Гриша, – там… это… что… было?

Кот сел рядом, прищурился, глядя на тёмную громаду торгового центра.

– Это был не кто-то, – медленно сказал он. – Это было «что». Сгусток помех. Они появляются там, где слишком долго мешают разные звуки и никто не следит за гармонией.

– Но он… спрашивал, – возразил Гриша. – «Кто взял?». Это что, помехи теперь ещё и разговаривают?

– Любой шум рано или поздно приобретает форму, – тихо ответил кот. – Особенно, если кто-то его подкармливает.

– Подкармливает… шум? – поразился Гриша. – Это как… кормить пыль?

– Пыль тоже можно кормить, если очень постараться, – мрачно усмехнулся Моцарт. – Кто-то подталкивает эти помехи. Направляет. В том числе – к тебе.

– Из-за фотографии? – догадался он.

– Из-за того, что ты её держишь, – кивнул кот. – И из-за того, что тот концерт когда-то действительно звучал в этом месте. Это – след. На него можно выйти. Как на запах.

– То есть… – Гриша попытался собрать всё в голове, – кто-то использовал наш… или ваш… старый концерт как маяк?

– Вопрос: кто, – серьёзно сказал Моцарт. – И зачем.

Они медленно двинулись в сторону дома, стараясь держаться теней.

– Думаешь, это Денис? – спросил Гриша, наконец снова начав дышать более-менее ровно.

– Не похоже, – покачал головой кот. – Он не любит работать через помехи. Ему ближе прямая власть над звуком. Это… чужая манера.

– Ты говорил, что есть те, кто хуже, – напомнил Гриша. – Это они?

– Возможно, – ответил кот. – Возможно… нет. Не спеши вешать ярлыки. Мы пока знаем только одно: кто-то хочет добраться до того, что хранится под этим местом. И кто-то считает, что ты – ключ.

– Прекрасно, – мрачно сказал Гриша. – Я всегда мечтал быть ключом. Главное – не потеряться в кармане.

Моцарт хмыкнул.

– Не переживай, – сказал он. – Потеряться тебе не дадут. Слишком много сил уже вложено в то, чтобы ты оказался там, где ты сейчас.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Гриша.

– Потом, – отрезал кот. – Сейчас твоя главная задача – вернуться домой так, чтобы никто не заметил, что ты отсутствовал, и хотя бы пару часов поспать.

– После всего этого? – недоверчиво фыркнул Гриша. – Да я…

Зевок прервал его на полуслове.

– Тело умнее тебя, – с удовлетворением констатировал Моцарт. – Оно знает, когда ему нужно спать. Иди.

Они поднялись по знакомым ступенькам. Дом встретил их всё той же ночной тишиной. Мамины двери были закрыты. Никаких звуков.

В своей комнате Гриша первым делом вытащил тетрадь и фотографию. При свете ночника она выглядела всё той же: лето, лавочка, девушка с гитарой, подпись.

Тонкого звука он сейчас не слышал. Но… внутри всё равно что-то звенело.

– Что, по-твоему, они подумают? – тихо спросил он, не очень понимая, кого имеет в виду: Юлию Сергеевну или Алевтину.

– Что ты сделал именно то, что должен был, – ответил кот. – И что игра началась раньше, чем они рассчитывали.

– А ты? – спросил Гриша.

Моцарт внимательно посмотрел на него.

– Я подумаю, как объяснить тебе, что доверять надо не только тем, кто кажется добрым, – сказал он. – Но и тем, кто честен в своей жёсткости. А теперь – спать.

– Мы… снова пойдём туда? – с замиранием сердца уточнил Гриша.

– Обязательно, – сказал кот. – Но уже не вдвоём.

Эта фраза зацепилась в сознании, как крючок, и так там и повисла.

– Не вдвоём… – пробормотал он, укладываясь в постель.

– И не втроём, – добавил Моцарт. – Спи.

Сон накрыл его быстро, как мокрое одеяло. Только в этот раз во сне не было ни Байкала, ни боёв. Была лишь бесконечная парковка, уходящая вдаль, и тонкий, упрямый звук, который не мог найти себе место.

ГЛАВА 6. Когда взрослые начинают врать

Утро выглядело до противного обычным.

Будильник заорал в семь, как будто никаких ночных вылазок в его вселенной не существовало. Мамины шаги по кухне. Запах овсяной каши, которую он стойко ненавидел, но ел, чтобы потом не слушать лекцию о пользе завтрака.

– Вставай, герой, – постучала мама в дверь. – Герои тоже ходят в школу.

«Если бы ты знала, в какую школу я хожу по ночам…» – подумал Гриша, но вслух сказал:

– Уже встаю.

Тело протестовало – мышцы ног слегка ныли после ночного спринта по лестницам. Голова была тяжёлой, мысли – вязкими.

Моцарта не было видно. Ни на подоконнике, ни под стулом, ни на гитарном чехле.

– Сбежал, – пробурчал Гриша. – Куда-нибудь, где разумных людей больше.

Он уткнулся в кран с холодной водой, надеясь привести себя в чувство. В зеркале на него смотрел мальчик с чуть покрасневшими глазами и странным, настороженным выражением лица.

– Вот скажи, – обратился он к своему отражению, – почему все великие битвы происходят не в выходные, а в будни?

Отражение не ответило, только демонстративно взъерошило волосы.

За столом мама внимательно на него посмотрела.

– Ты какой-то… помятый, – сказала она, наливая чай. – Поздно лёг?

– Уроки, – честно ответил он. Уроки жизни, конкретно.

– Сегодня после школы сразу домой, – напомнила мама. – Вечером к нам придёт тётя Света, будем обсуждать отпуск. Никаких долгих прогулок.

«Ну да, – подумал он, – по ночам гулять куда логичнее».

– У меня музыкалка, – напомнил он вслух.

– Точно, – кивнула мама. – Тогда после неё, ладно? И не задерживайтесь там. Я понимаю, вы там с Юлией Сергеевной в ваши музыкальные игры играете, но…

Она осеклась, вдруг нахмурилась.

– Слушай, а она… не выглядит уставшей? – осторожно спросила мама. – Я тут видела её недавно в магазине, она какая-то… бледная была.

– Уставшая, наверное, – уклончиво ответил Гриша. – У неё же тысячи учеников.

– Тысячи – это ты преувеличил, – хмыкнула мама. – Но да. Ты ей там сильно нервы не трепи.

Он мысленно представил, как рассказывает маме: «Да вы не волнуйтесь, мы просто спасаем мир от разрушения звука четвёртого измерения и иногда бегаем по ночным парковкам».

Приступ смеха и истерики в одном лице ему сейчас был не нужен.

В школе день тянулся как жвачка. На русском языке обсуждали метафоры, и Грише хотелось встать и сказать: «Люди, вы вообще понимаете, насколько сейчас всё метафорично?». Но он ограничился тем, что записал в тетрадь новый термин и пару строчек странных нот рядом.

Костик пару раз пытался выцепить его на разговор, но, увидев, что Гриша витает в облаках, только покрутил пальцем у виска и переключился на обсуждение новой компьютерной игры с соседями по парте.

На большой перемене он решился.

Вынул телефон, открыл чат с Дискавери. Последнее сообщение было его: «Спасибо». Отправленное полгода назад.

Он набрал: «Привет. Как ты?».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.