Adam Vood
Социал

Глава 1

Треск громкоговорителя:

– Добро пожаловать! – раздался голос.

Он был неожиданно приятным, бархатным, поставленным. Голос диктора или успешного адвоката. В нём не было тюремной хрипоты или чиновничьего скрежета.

– Я – руководитель проекта “Последний шанс”. Вы можете называть меня Дмитрий Сергеевич. Надеюсь ваш переезд прошёл без осложнений. Вы оказались здесь в уникальный для города момент. Наш мегаполис переживает кризис. Не экономический – с этим как раз всё в порядке. Кризис духа. Эпидемию молчаливого отчаяния. За последний год статистика попыток уйти из жизни выросла на двести процентов. Двести. Они происходят на ваших глазах. На крышах домов, в которых вы, возможно, жили. На мостах, по которым ходили. Это больше не чья-то личная трагедия где-то далеко. Это – эпидемия. И она бьёт по всем: по семьям, по бизнесу, по имиджу города в конце концов. Власти бросают на борьбу все силы, но классические методы не работают. Психологи перегружены. Телефоны доверия разрываются. Волонтеры выгорают за неделю. Городу нужен новый подход. Не лекарство, которое лечит симптом. Нужна… вакцина. И мы её создали. Это – вы.

По залу пронёсся сдержанный смешок. “Вакцина”. Отборная хуйня.

– Не смейтесь. Подумайте. Кто лучше всего понимает человека на краю? Тот, кто сам балансировал на этой грани. Кто знает цену ошибке, глупому поступку, моменту слабости? Кто чувствует отчаяние не по учебникам, а кожей? Вы. У каждого из вас за плечами – падение. И теперь у вас есть шанс использовать этот опыт. Не для нового падения, а чтобы протянуть руку тем, кто падает сейчас. Чтобы сказать: “ Я был там, где ты. Это пройдёт. Или, по крайней мере, изменится”.

“Был там, где ты” – мысленно передразнил я его слащавый тон. Я не был на краю крыши. Я был в драке. Это разные вещи. Но логика системы была чудовищно извращенной и потому – железной. Криминал как квалификация для психологической помощи. Гениально и мерзко.

– Ваша работа проста, вы будете операторами на специальной линии. Вы будете слушать. Только слушать. Вам не нужно давать советы, решать проблемы, играть в спасателей. Ваша задача – быть живым, человеческим голосом в той точке, где человек остался наедине с пустотой. Дать ему десять, двадцать, тридцать минут связи с другим. Иногда этого достаточно. Часто – нет. Но даже этого “ недостаточно “ сейчас больше, чем ничего.

“Живым голосом”, – я посмотрел на свои руки. Руки, которые ломали челюсть. Теперь они должны были держать трубку и давать надежду. Ирония была густой, как смог за окном. В зале было тихо. Кто-то переминался с ноги на ногу. Мужик рядом со мной, здоровенный детина с наколкой “ не забуду” на скуле, напряжённо слушал, будто пытаясь уловить подвох.

– За каждый контакт, за каждую потраченную минуту, за каждое, как мы это называем, “снижение остроты кризиса”, вы будете получать баллы. Это – ваша валюта. Ваш капитал. Набрав необходимое количество, вы сможете ходатайствовать об условно досрочном освобождении. Это не гарантия. Это – шанс. Тот самый “последний шанс”, который вы дадите другим и который получите сами. Однако, это не благотворительность. Любое нарушение протокола, любое непрофессиональное поведение, любой инцидент, компрометирующий программу, будет караться. Не условно. Штрафными баллами, которые отбросят вас к началу пути. Или, в крайнем случае, возвратом в обычный исправительный режим с дополнительными санкциями. Вас ждёт короткий инструктаж. Потом, первая смена. Город не спит. Отчаяние не знает графика. Помните, с этого момента ваш голос может стать якорем, который не даст кому-то утонуть. Для вас это – баллы. Для кого-то там – жизнь. Я желаю вам… продуктивной работы.

Треск громкоговорителя.

Наконец-то заткнулся. И так, теперь по порядку.В этом ебучем городе случилась странная эстетизация отчаяния. Самоубийства вдруг стали модными. Не те, тихие, стыдные, с закрытыми ванными и пузырьками снотворного – их статистику тихо хоронили в отчётах Минздрава. Нет. Появился новый тренд: публичный жест, финальный кадр с хештегом. Прыжок не с любой крыши, а с той, что на фоне заката в инстаграме выглядит особенно драматично. Не с любого моста, а с того, что является «символом города», чтобы в новостях сказали: «ещё один утратил связь с символами нашего общества». Они не просто уходили. Они ставили жирную, кричащую точку в ленте этого мегаполиса, становились на пять минут главными новостями, пока их трупы не остывали, а чиновники не начинали нести чушь про «укрепление психологических служб».Власти, вместо того чтобы спросить себя, почему в городе, поблескивающем стеклом и сталью, дышать нечем, решили бороться не с причиной, а с самым заметным симптомом. С попытками. Нужно было создать красивый отчёт: «Количество предотвращённых суицидов выросло на 15%». Для этого нужны были операторы. Психологи? Ха. Любой психолог с двумя извилинами, проработав здесь месяц, либо сбежал бы в частную практику к невротикам из среднего класса, либо сам примерил бы на себя роль летящей с крыши статистики. Им нужны были другие кадры. Крепкие, амортизированные, с мозгом, покрытым психической мозолью. Сознания, которые не разобьются о чужое отчаяние, а отскочат от него, как резиновый мяч. Где таких взять? Правильно. На дне. Нас. Мелких грешников, у которых уже есть опыт падения.Так родилась программа «Последний шанс». По-моему, её придумал какой-то гениальный урод. Представляю его: очкарик с пустыми глазами, в идеально отглаженной рубашке, с поэтической душой, искорёженной в холодных лабиринтах Excel, и с докторской степенью по социальной инженерии. Тот, кто видит людей как данные, а страдание, как переменную, которую можно оптимизировать. Суть его творения была проста до гениальности. Тебя, преступника, сажают не в камеру, а в уютную, звукоизолированную кабинку. Дают наушники с шумоподавлением, чтобы не слышать всхлипы соседа. И ты слушаешь. Слушаешь нытьё неудачников, ипохондриков, брошенных жён, затравленных школьников, одиноких стариков – всех, кто набрал номер в момент, когда дно жизни показалось единственной твёрдой поверхностью. Их, этих звонивших, можно было разделить на две категории: те, кто действительно не мог решиться на последний шаг и хватался за трубку как за спасательный круг из другого измерения, и те, кто просто хотел потянуть время. Просто чтобы ещё десять минут чей-то голос заполнял леденящую пустоту в их квартире. Моя задача была проста: не высмеять, не послать нахуй, не бросить трубку. Соблюсти ритуал. Произнести заученные фразы из памятки. И всё. Не спасти. Не помочь. Просто послушать. Сделал это – молодец, получаешь баллы. Набрал нужную сумму – свободен. Чистая механика.Я назвал это «Единый Государственный Экзамен по Выживанию». Только сдавал его не я. Я был экзаменатором. И от моей оценки, вернее, от моего умения делать вид, что я ставлю оценку, зависела их сиюминутная жизнь и моя будущая свобода. Извращённая педагогика.Меня зовут Лео. Моё преступление? Я слишком хорошо, слишком наглядно объяснил одному мудаку, почему его место – под стойкой бара, а не за ней, когда он лез ко мне с разбитой бутылкой и матерными угрозами. Я просто помог ему занять горизонтальное положение и вложил в его восприятие несколько базовых аргументов кулаком. Сломал челюсть. Искренне считаю, что это не моя вина. У него были кости как у хрупкой девочки. Судья, тупая моль в чёрной мантии, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки, решила иначе. «Полтора года лишения свободы», – проговорила она сухими, безжизненными губами. Мир несправедлив? Нет. Он просто абсурден.А потом этот «шанс». Сидеть не в камере-коптильне с воришкой в законе, который ночами плачет и зовёт маму, а в эргономичном кресле с кожаной подушкой, которая даже не скрипит? Слушать чужие, стерилизованные расстоянием сопли вместо храпа, бормотания и запаха отчаяния сокамерников? Меня спросили, согласен ли я. Я согласился, не моргнув. Не из благородности. Из холодного расчёта.Гениальность системы «Последний шанс» была не в её гуманности, а в её откровенном, оголённом цинизме. Она не притворялась благотворительностью, не пела дифирамбы о «возвращении в общество». Она говорила со мной на языке, который я понимал: чистая, простая сделка. Твоё время, твои нервы, твоя способность терпеть чужой психический мусор в обмен на моё физическое освобождение. Никаких иллюзий. Никаких прикрытий. Я мог уважать такое. Я всегда уважал честных ублюдков. Тех, кто не прячет клыки за улыбкой. Система «Последний шанс» была именно таким честным ублюдком. Она смотрела на меня и говорила: «Ты – дерьмо, они такое же дерьмо. Давай сделаем вид, что мы его перерабатываем, и разойдёмся». Это была сделка, заключённая в аду, и я взял в ней свою долю, не испытывая ни капли стыда. Пока что. И вот, нас новоприбывших «операторов», затолкали в актовый зал бывшего НИИ. Мы стояли кучкой, разношёрстная братия из мелких воришек, дебоширов и неудачливых бандитов. Я прислонился к стене, пахнущей старой краской и пылью, и наблюдал. Наблюдал за тем, во что я блять ввязался.

– Это чё за цирк? Клоуны ебучие! – мужик с наколкой сплюнул на пол.

Из пустоты между нами материализовался надзиратель. Форма у него как у гитлерюгенда, только нашивки не хватает. Он молча саданул мужику с наколкой в левую почку. Затем сделал шаг вперёд и уставился на меня.

– Чё?

– Тоже угощения хочешь? – он смотрел не моргая, просверливая мою переносицу.

– Нет. А ты в курсе, что твою рожу запретили денацификацией?

Острая боль пронзила живот и отдало в спину. Ударил в селезёнку. Я согнулся на пару секунд, восстанавливая дыхание. Затем выпрямился и снова упёрся в его взгляд.

– Мы с вами явно подружимся мальчики. Ехидно ухмыляясь он встал напротив всей нашей шеренги. В зале повисла тишина, густая, напряжённая, мешающая здраво мыслить, приземляя своей тяжестью.

– Ваши рабочие места. – он взглядом указал за наши спины.

Это был не call-центр. Это был аквариум для душ. Большое затемненное помещение, разделённое на десятки прозрачных кабинок из тонированного стекла. Внутри – кресло, стол, компьютер, гарнитура. Полумрак нарушал только холодный синий свет мониторов. Из наушников, висевших на крючках, доносился негромкий, мерзкий белый шум – звук ожидания. Над каждой кабинкой горел маленький светодиод: красный – “недоступен”, зелёный – “ свободен для звонка”.

– Смена восемь часов. Три перерыва. За каждым сектором закреплён контролёр. Он слушает случайные звонки, оценивая вашу работу. Каждый из вас получит конверт. В нем вы найдёте: указания по работе, рабочее место, ваш график работы и памятки с алгоритмами общения. Вопросы есть?

Через человека от меня, девушка подняла руку.

– Значит вопросов нет? Замечательно! – улыбнулся он. – А теперь за работу!

Наша шеренга рассыпалась на мелкие осколки, лихорадочно перемещаясь в пространстве.Меня определили в кабинку 13. Милая ирония. Я сел в кресло. Оно было слишком мягким, ненастоящим. Надел наушники. Белый шум заполнил голову, вытесняя мысли. На мониторе загорелось: «Статус: Ожидание звонка». И маленький таймер: 00:00:00. Я осмотрелся. В кабинке напротив сидел парень с татуировкой. Я не знал его имени, но приметил другое.Мужик лет тридцати с гаком, сухой, жилистый, с седыми щетинками на голове и лицом, словно высеченным из гранита. Он не смотрел в монитор. Он смотрел прямо перед собой, сквозь стекло, в никуда. Его взгляд был пустым и в то же время невероятно уставшим, как у солдата после слишком долгой войны. Про себя я подумал: “вероятно его война только начинается”.И в этот момент в наушниках щёлкнуло. Белый шум сменился тишиной, а потом – прерывистым, тяжёлым дыханием.На мониторе замигал номер и статус: «Входящий. Абонент: 4371. Приоритет: Низкий». Я поправил микрофон.

– Кхм… Служба…

Я перебираю буклеты и брошуры в поисках слов приветствия.

– Служба “Последний шанс”. Меня зовут Лео. Расскажите что случилось.

В трубке раздались рыдания. Женские, истеричные, захлёбывающиеся.

– В-все… все кончено… он ушёл… я н-не могу…

Я откинулся на спинку кресла. Ну вот. Шоу начинается.

Глава 2

– … и он опять! Представляете? Говорит мне: “Люся, у нас опять протекает кран на кухне”. Я ему: “Семён, мы живём тут двадцать лет, ты хоть раз видел, чтобы кран на кухне протекал? Это холодильник губит!” А он: “Нет, это точно капает, я слышу: кап-кап-кап”. И пошёл под раковину голову совать! В шесть утра! Я его за штанину вытащила, а он орать…

Вот вам блять и вакцина. Тот самый “гениальный урод” из Excel, который это всё придумал, наверное уже получил премию. “Эффективное использование маргинализованных человеческих ресурсов для создания видимости социальной работы”. На деле – мы стали не спасательным кругом а мусорным фильтром. Фильтром для городского шума.

– …боюсь, он и на балкон полезет, духа искать. Он у меня упрямый же. Ещё очки свои теряет где попало…

Думаете, сюда звонят те, кто на “краю”? Те, с кем мы якобы на одной волне? Ни-ху-я. Их очень мало. Буквально единицы. Кто же звонит, спросите вы? Скучающие. Одинокие старухи, которые забыли рецепт пирога и просто хотят услышать человеческий голос. Люся, которой надо выговориться про мужа с его воображаемым краном. Ипохондрики, которым нужна аудитория для их новых, экзотических симптомов. Извращенцы, которым нужна фоновая дыхательная мастурбация. Мы должны были ловить падающих. А в итоге ловили… пыль.

– … ой, кто-то на второй линии. Соседка наверное, опять про сынка своего.

Вызов завершён. На мониторе: “Длительность: 16 мин 03 сек. Статус: Завершен. Начисленно: 10 баллов”.

Все хотят спасения.Наверное каждый хочет быть: услышанным, увиденным, почувствованным и самое главное, понятым. И совершенно не важно кто ты. Молодая девчонка, многодетная мать или серийный маньяк. Да! У этих, таких разных людей, есть кое-что для них очень важное. Быть понятым.На мониторе мигает номер и статус: “Входящий. Абонент:5376. Приоритет: Низкий”.

– Кастрируй меня, виртуально. Готов очень подробно и строго как я скажу описать, как меня кастрируешь. Мне нравится вирт на тему кастрации.

Я долго смотрю на красную лампочку, означающую занятость линии. Его грузное сопение, эхом отскакивает от одного наушника к другому. Нет, звонившие извраты это не редкость, но это… кто вообще присуждает им статус? Как система понимает, этот самый низкий приоритет?

– Возьми, возьми в руку нож. – его рот как нарыв извергал из себя густые гнойные слова.

Красная лампочка продолжает гипнотизировать меня. Моя душа на миг покинула тело, не желая дальше слушать, да в целом слышать.Ещё один долбоёб, который путает службу поддержки с порно-чат-ботом. Я потянулся к кружке с холодным чаем, сделав глоток.

-Возьми нож!

Я нажал кнопку «Ставить на удержание». Пропало? Нет, сопит ещё. Пусть орёт в пустоту секунд тридцать.

– Служба ничего-не-должны. Тебе что? – голос у меня был плоский, будто я читал инструкцию к микроволновке.

– Сделай мне больно, прошу тебя!

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, на пятно от протечки.

– Тебе кастрироваться? Ну, вали в гараж, возьми болгарку, чего уж там. Только плёнкой телефон сначала закрой, потом выложи куда-нибудь. Может, соберёшь на саркофаг. Мне-то зачем это слушать?

Он начал что-то задыхаясь говорить про духовное очищение.

– А, ну да, конечно, – перебил я его. – Скопцы. “Агнцы Божьи”. Бла-бла-бла. Ты книжку какую-то читал, а теперь возбудился. Ну молодчинка. Только я не библиотекарь, чтоб тебе продолжение рассказывать.

– Вы помогать должны!

После этих слов он бросил трубку.Вызов завершён. “Длительность 02 мин 46 сек. Статус: Завершён. Списано: 15 баллов”.

– Да вы блять, издеваетесь!

Резкий удар по столу. От неожиданности я вздрагиваю, наушники слетают с головы.

– Чем-то недоволен?

Надзиратель. Его фигура возвышается надо мной и презрительно смотрит сверху вниз. Я молчу.

– Слышал, ты любишь с чужими членами поиграться. – он улыбается.

Я молчу.

– ЛЮБИШЬ ИГРАТЬ С ЧУЖИМИ ЧЛЕНАМИ, ЕБУЧИЙ ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ?!!!

Он перешел на истерический крик. Глаза налились кровью. Я… молчу.

– Если щеночек не хочет обратно в будку, ты должен работать по алгоритмам. Ты понял? – приняв прежнее хладнокровие говорит он.

Не дождавшись моего ответа, он уходит, по дороге прикладывая дубинку к паре голов других операторов. Внезапно индикатор замигал желтым. Не красным – «занято», не зеленым – «свободен». Желтым. Категория: «Непредвиденное. Приоритет: Проверка». Голос в трубке был без признаков дыхания. Механический, как будто его собрали из старых аудиозаписей прогноза погоды.

– Оператор № 13, – произнес голос, не спрашивая. – Ваша эффективность составляет пятьдесят семь процентов. Средняя длительность звонка – двенадцать минут. Коэффициент эмоциональной эрозии – низкий. Это хорошо. Но мы заметили аномалию. Вы теряете баллы на вызовах категории «Экзистенциальные извращения».

На мониторе таймер желтого вызова тикал: 00:00:17. Я слушал как заворожённый, проглатывая каждый звук, исходящий из наушников.

– Вы пытаетесь сократить диалог, – продолжал голос. – Это нерационально. Каждая секунда – потенциальный балл. Даже если абонент говорит о кастрации болгаркой. На этих звонках ваша задача – слушать и эмоционально поддерживать. Не оценивать. Не фильтровать. Система не платит за ваше мнение. Она платит за ваше время. Вы продаете свое присутствие. Не больше.

– Экзистенциальные извращения? Вы хотите сказать, что подобное вполне нормально?

– Наша система поощряет любых потенциальных абонентов.

– Это, мать вашу, ненормально!

– Система не учитывает ваше мнение – это просто шум. Фоновый белый шум, который нужно игнорировать. Как и тот, что звучит в ваших наушниках между звонками. Рекомендация: вы – эмоциональная жилетка.Вы – голос надежды. Звонящие не должны биться о вас словами.

– А если эмоциональная жилетка, захочет послать подобных нахуй?

Пауза. Тиканье таймера стало громче.

– Тогда мы с вами попрощаемся, – голос стал чуть тише, но от этого только отчетливее. – И заменим кем-то другим. Более послушным. Вы ведь не единственный кандидат в «вакцины», Лео. Вы – заменяемый элемент. Помните об этом. Проверка завершена.

Щелчок. Желтый индикатор погас. На мониторе снова замигал зеленый: «Входящий. Абонент: 8922. Приоритет: Средний». Я вздохнул. Запах пластика, старой пыли и собственного пота смешался в носоглотке. Я нажал кнопку приема.

– Служба «Последний шанс». Меня зовут Лео.

Тишина. Я слышу, как гудит процессор в системном блоке под столом.

– Я… я не знаю, с чего начать, – голос был молодой, женский, сдерживающий дрожь. – Я просто… я положила нож на стол. Рядом с хлебом. И смотрю на него уже час. Он такой… обычный. Кухонный. И я думаю: он может резать хлеб. Или вены. Это же просто вопрос выбора, да?

В этом выборе не было пафоса, не было театрального надрыва, как у тех, кто звонит с мостов. Была тихая, бытовая обречённость. Тон голоса – не истерика, не мольба, а усталое удивление. Как будто она обнаружила в инструкции к своей жизни опечатку, которая всё меняет. Я посмотрел на монитор. Таймер отсчитывал секунды. Зелёная лампочка мерцала. Где-то в правилах, которые я пролистал в первый день, было написано: «Признаки прямого суицидального намерения – немедленно переводите вызов контролёру». Нажать кнопку, передать её голос в наушники надзирателю, снять с себя ответственность. Получить штраф за срыв контакта? Или, может, получить баллы за «своевременное выявление кризиса»? Механика. Но я не нажал.

– Обычный кухонный нож, – повторил я её слова, просто чтобы заполнить тишину. – Да. Он для хлеба.

– Для хлеба, – эхом отозвалась она. – А я стою и думаю: в чём разница? В силе нажатия? В угле? В том, куда смотрит твой взгляд – на булку или на синюю линию на запястье?

Я отодвинул от себя памятку с заученными фразами: «Я понимаю вашу боль», «Вы не одни», «Обратитесь к специалисту». Эта девушка не ждала понимания. Она проводила философский эксперимент с одним испытуемым – собой. И я был случайным свидетелем.

– Разница, наверное, в том, что…, – сказал я медленно, подбирая слова как опасные осколки. – … если для хлеба, ты моешь нож и кладёшь его обратно в ящик. А если для вен… потом ничего нет. Ни ящика, ни ножа, ни этой кухни. Ни этого выбора. Просто конец. Конец всех выборов.

В трубке послышался слабый звук – может, вздох, а может, сдавленный смешок.

– Конец выборов. Звучит как отпуск. Вы сами… верите в то, что говорите?

– Нет, – ответил я. – Я здесь не для веры. Я здесь, чтобы слушать. Но если ты спрашиваешь моё мнение… конец выборов – это скучно. Предсказуемо. Как плохой финал сериала, который ты смотрел восемь сезонов. Ты же не знаешь, что будет в следующей серии, если выключишь его сейчас.

– А что будет? – её голос стал чуть чётче.

– Хер его знает, – честно сказал я. – Может, будет ещё хуже. Может, завтра ты проснёшься и поймёшь, что нож действительно нужен только для хлеба. А может, поймёшь что-то ещё. Но чтобы узнать – надо дождаться завтрашней серии.

Молчание. Я услышал, как на линии щёлкает. Возможно, она положила трубку. Возможно, просто сдвинула нож.

– Меня зовут Аня, – вдруг сказала она. – Просто… чтобы вы знали.

– Лео, – автоматически отозвался я, хотя уже представился вначале.

– Лео… Спасибо. Не за надежду. За то, что не прочитали мне памятку.

Щелчок. Вызов завершён.

Монитор мигнул: “Длительность: 08 мин 14 сек. Статус: Завершён. Начислено: 25 баллов. Дополнительный бонус: “Установление раппорта”. Я откинулся в кресле. В горле стоял ком. Не гордость, не облегчение. Что-то другое. Как будто я только что, невидимо для системы, на миллиметр сдвинул чью-то реальность. Или свою собственную. Жёлтый индикатор не загорелся. Контролёр не явился. Значит, разговор не попал в “случайную выборку”. Или попал, и его сочли эффективным. Офис продолжал гудеть. Воздух застоялся, густой от тишины и вязкого напряжения. В ожидании звонка я осмотрелся. Взгляд упал на стол позади меня, заваленный бумагами, облепленными стикерами. За ним сидел мужчина, которого я до этого почти не замечал. Он сгорбился над монитором, лицо освещено холодным синим свечением. Периодически он что-то быстро набирал, нервно постукивая ручкой по краю стола. Лет сорок пять, может, под пятьдесят. Простая, чуть поношенная рубашка, на шее – болтающийся шнурок от пропуска. Волосы редкие, зачёсаны набок неудачно, будто он сам их несколько раз провёл ладонью в отчаянии. Но в его позе не было знакомой усталой апатии, как у многих здесь. Была сосредоточенность, почти лихорадочная. Он поймал мой взгляд и на секунду замер, как школьник, пойманный за списыванием. Потом резко кивнул и снова уткнулся в экран. В следующий раз я встретился с ним глазами, когда надзиратель прошёл мимо, постукивая дубинкой по косякам. Мы оба одновременно отвели взгляд, но в этом одновременном движении было что-то общее – молчаливое, инстинктивное соглашение не высовываться. Потом, во время автоматического пятиминутного перерыва на «проветривание сознания», мы оказались рядом у кофейного автомата, который выдавал коричневую горячую воду с запахом жжёной пластмассы. Он наливал себе в пластиковый стаканчик, не глядя.

– Ну что, – сказал он вдруг хрипло, не поворачивая головы. – Поймал сегодня кого-нибудь на крючок?

Голос у него был глухой, будто долго не использованный инструмент.

– Не совсем, – ответил я, удивлённый, что он заговорил первым. – Скорее, один вызов пропустил мимо.

– Мудро, он кивнул, отпивая глоток и морщась. – Иногда лучше пропустить. А то затянет. Бывает, звонят такие, что потом всю смену из ушей не вытрясти.

Он назвал себя Виктором. Работал тут, оказывается, почти с самого открытия проекта, ещё когда это называлось пилотной программой “Эмоциональный щит”. Говорил отрывисто, будто экономя слова, как баллы.

– Ты новый, Лео, да? Видел твои показатели. Колеблешься. То в минус уходишь, то бонус схватишь. Система таких не любит. Она любит стабильность. Серость.

– А ты? – спросил я.

Виктор усмехнулся коротко, беззвучно.

– Я? Я стал частью фонового шума. Идеально вписался. Никаких аномалий. Никаких всплесков. Просто слушаю, киваю, ставлю галочки. Как прокручиваю ленту. Уже даже не слышу, о чём они говорят. Слышу только тон. Сердитый – успокаиваю. Плачущий – поддакиваю. Извращённый – включаю режим “погодного прогноза”. Главное – держать таймер в зеленой зоне. Не слишком коротко, не слишком долго.

Я понял к чему он клонит. Ему некуда идти. Ему не нужна была свобода, ради которой мы все оказались здесь. Таких как он, было довольно много. После стольких лет заключения, они не представляли жизнь за колючей проволокой. А самое главное, они боялись. Их пугал мир, который менялся слишком быстро. Поэтому, Виктор просто слушал и получал от нуля до пяти баллов, все же лучше, маленькой клетки. Пока я обдумывал его слова, в нашу сторону шёл мой старый знакомый, тот, с татуировкой “не забуду”. Почти подойдя, между нами возник надзиратель. Он нарочито замахнулся дубинкой, что тот инстинктивно отпрянул.

– Не забывай. Долбоёб. – оскалился надзиратель.

Затем засмеялся и ушёл прочь.

– Вот же гнида! – подойдя к нам буркнул татуированный.

– Нравишься ты ему. – добавил я отхлебывая кофе.

– Ага, как я посмотрю и ты.

Виктор ушёл, допив то, что здесь называли кофе, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Мы остались вдвоём, плечами подпирая кофейный автомат.

– Тебя звать как?

– Лео. А ты кто?

– Незабудка.

– Чего блять? – от неожиданности я поперхнулся кофе.

– Не-за-бу-дка. – повторил он чётко проговаривая каждый слог.

– Дай угадаю, потому что у тебя мышиные уши? – с сарказмом спросил я.

– Из-за татуировки.

Он показал на синюю кривоватую надпись на шее

– “Не забуду мать твою” целиком не влезло, – хрипло пояснил он. – Вот и осталась “Не забуду”.

Я кивнул, не зная, что сказать. Незабудка потянулся за сигаретой, но, вспомнив, что внутри курить нельзя, просто покрутил её в пальцах.

– Как тебе тут? – спросил он после паузы, глядя куда-то мимо меня, на мерцающие лампочки пультов.

– Могло быть и хуже.

– Могло? Да тут пиздец! На линии, конченых больше чем на любой зоне. Один тип, двадцать минут мне свои стихи читал. Про голубей. Рифмы такие – “крыло-мыло”, “небо-хлеб”. Я слушал, баллы капали, а сам думал – а в камере то, не так плохо было…

Он посмотрел на меня выжидающе. Я не стал отрицать.

– Ещё один – всё просил, чтобы я его ругал. Матом. Сильнее. Говорит, иначе не кончает. Ну, я его обложил, как мог. Он там охал, стонал. А потом тишина. И слышу – дышит тяжело. Спрашиваю: “Чё, помогло?” А он: “Спасибо… Вы как отец…” Блять. Отец. Мне тридцать шесть, а ему, наверное, под шестьдесят.

Незабудка замолчал, снова закручивая сигарету в пальцах. Потом резко переменил тему.

– Ты слышал про ночные вызовы?

Я покачал головой.

– Это те, что приходят после полуночи. Приоритет – всегда красный. Но не суицид, а просто… красный. И длительность – ровно три минуты. Ни секундой больше. И голос… один и тот же, всегда. Женский. Спокойный. Рассказывает одно и то же: про улицу, фонарь, лужи после дождя. Как будто запись. А в конце всегда говорит: «Я ещё здесь». И кладёт трубку.

– И что?

– А ничего. Таймер обнуляется, баллы начисляются. Но если попробуешь перебить, спросить что-то… тут же сбрасывает. И в журнале – «сбой связи». Ни разу не удалось продержать дольше. Ни задать вопрос.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

– Я думаю, это система. Она себя проверяет. Или… тренируется.

Сиреной прозвучал сигнал окончания перерыва. Незабудка вздрогнул, сунул сигарету в карман.

– Ладно, выживаем дальше. Увидимся.

Он кивнул и пошёл к своему месту, по дороге поправляя наушник. Я вернулся к своему столу. Зелёный индикатор уже мигал. «Входящий. Абонент: 4411. Приоритет: Низкий». Я нажал кнопку.

– Служба Последний шанс. Меня зовут Лео.

В трубке – шум. Как будто ветер, или помехи. Потом голос, низкий, спокойный, без возраста:

– Лео. Ты уже решил, зачем ты здесь?

Глава 3

Время шло. Оно двигалось. Я понимал это. Но кажется, оно не хотело брать нас с собой. В call-центре образовался вакуум. Воздух оставался тем же, спёртым коктейлем из пыли, пластика и немытого тела. Началась новая смена, а вместе с ней и новые звонки. Лампочка. Зеленый свет. Погнали.

– Служба последний шанс. Меня зовут Лео.

В трубке послышалось шуршание, будто кто-то ворочался в кровати, натягивая на ухо одеяло.

– Алло? – голос был старческий, дремучий, пробивающийся сквозь слои сна и одиночества. – Это… это куда я попал?

– Вы дозвонились в службу поддержки. Вы можете говорить со мной обо всём.

– А… – пауза, слышно, как старик сглатывает. – А я, собственно… забыл. Зачем звонил. Сидел, думал о чём-то важном, очень важном… Решил позвонить, спросить. А теперь – вылетело. Совсем.

Я посмотрел на монитор. Приоритет: низкий. Таймер отсчитывал секунды.

– Ничего страшного, – сказал я, и голос мой прозвучал ровно, профессионально-нейтрально. – Иногда так бывает. Может, вспомните, если просто поговорим?

– Поговорим… – он протянул слово, и в нём послышалась слабая, дрожащая надежда. – Да, давайте поговорим. А то я тут один… Точнее, не один, соседка за стенкой, но она глухая, как пень. Слышит только телевизор.

Я откинулся в кресле, уставившись в знакомое пятно на потолке. Ещё один звонок в коллекцию. Ещё несколько баллов. Вакуум заполнялся привычным, безликим содержимым. Движение было, но оно никуда не вело. Оно просто было. И время, казалось, соглашалось с этим, плывя мимо нас – медленно, вязко и абсолютно безучастно. Он рассказывал про соседку сорок минут. Про то, как она ставит суп на подоконник остужаться, а потом забывает про него на сутки. Про её кота, который смотрит на него, Леонида Петровича, через балкон с таким человеческим, почти сочувствующим взглядом. Про сына, который приезжает раз в полгода, привозит дорогие витамины, которые стоят в шкафу нераспечатанными, и уезжает, торопливо похлопав по плечу. Леонид Петрович говорил, я кивал, мычал в такт, иногда вставлял “понимаю” или “это действительно непросто”. Мы с ним, кажется, оба забыли, с чего начали. Он – зачем звонил. Я – зачем слушаю. Но баллы капали, таймер отсчитывал, и зелёная лампочка горела ровным, успокаивающим светом. Идеальный вызов. Эмоциональная эрозия – ноль. Когда он наконец замолчал, выдохшись, и прошептал: “Спасибо, голубчик, ты меня выслушал”, я даже почувствовал что-то вроде укола. Не вины. Скорее, странной пустоты, будто я только что эффективно упаковал в архив чью-то одинокую, никому не нужную жизнь. Аккуратно, по протоколу.

– Всего вам доброго, Леонид Петрович, – сказал я и положил трубку.

Щелчок. Монитор мигнул:”Длительность: 47 мин 12 сек. Статус: Завершён. Начислено: 30 баллов. Установление долгосрочного контакта”.

Я потянулся к кружке с холодным чаем, но пить не стал. Просто повертел её в руках. Вакуум после звонка звенел в ушах. Зелёная лампочка мигнула снова, почти сразу, будто система торопилась заткнуть дыру. «Входящий.Абонент: 3072. Приоритет: Критический (красный)». Красный. Прямой суицид. Все внутри сжалось, моё нутро приготовилось, к атаке или обороне. Я нажал кнопку.

– Служба «Последний шанс». Меня зовут Лео.

Тишина. Пустая. Мёртвая. И потом – слабый, сдавленный звук, похожий на всхлип, но без слёз. Просто воздух, прорывающийся сквозь слишком тугой ком в горле.

– Всё, – прошептал голос. Молодой, мужской, до ужаса спокойный. – Всё. Я на крыше.

Монитор зафиксировал: «Распознаны ключевые триггеры: крыша, финальность. Рекомендация: полная вовлечённость.

– Как тебя зовут? – спросил я. Голос мой прозвучал хрипло.

– Какая разница? – пауза. Слышно, как на линии гудит ветер. Сильный, холодный. – Ты всё равно не поможешь. Никто не поможет. Я просто… я позвонил, потому что не хотел совсем молча. Как в пустоту. Глупо, да?

– Не глупо. Нормально. Я здесь.

– «Я здесь», – он передразнил меня, и в голосе впервые прорвалась горькая, едкая нотка. – Отличная фраза. Из памятки, да? Ещё скажи «я понимаю твою боль».

Я сглотнул. Памятка лежала в стороне, её заученные фразы казались сейчас не просто бесполезными, а оскорбительными. Я не понимал его боль. Я не знал его. Я был просто голосом в трубке, которому платили за время.

– Не скажу, – тихо ответил я. – Потому что не понимаю. И не буду говорить, что всё наладится. Потому что не знаю.

На том конце ветер выл сильнее.

– Тогда зачем ты вообще…?

– Не знаю и этого, – перебил я, и это была чистая правда. – Может, чтобы ты не слушал только ветер. Может, потому что мне сейчас тоже… очень одиноко в этой кабинке. И твой голос – он хоть какой-то, но реальный.

Молчание. Только ветер. Таймер отсчитывал секунды. Красная лампочка на пульте горела, как открытая рана.

– Меня Димой зовут, – вдруг сказал он. Тише.

– Дима. Спасибо, что сказал.

– Ты… ты странный оператор.

– Мне уже говорили.

Он слабо, сдавленно кашлянул. Или это был сдержанный смешок – сложно понять.

– Я стою у самого края. Бетон холодный. Внизу огоньки машин, как бусинки. Кажется, если шагнуть, то будет тихо. Наконец-то тихо.

Сердце ушло в пятки. Я стиснул наушник так, что ухо заболело.

– Дима. А что… что там будет завтра, если не шагнуть?

-Завтра? – он произнёс слово с искренним недоумением, будто я спросил про жизнь на Марсе. – Завтра будет то же самое. Только ещё тяжелее, потому что я опять не смог. Я устал бояться. Устал просыпаться.

И я понял, что у меня нет слов. Ни умных, ни утешительных, ни спасительных. Вся моя натренированная нейтральность, всё моё недавнее превращение в «часть фонового шума» рассыпалось в прах перед этой простой, страшной усталостью в его голосе. Я был пуст. Бесполезен.

– Я не знаю, как тебе помочь, – выдохнул я, и это прозвучало как приговор. Самому себе. Ему. Всей этой бредовой системе. – Я вообще не знаю, как помогать. Я просто слушаю. И сейчас я слушаю тебя. И… мне очень жаль. Жаль, что тебе так хреново. Жаль, что я просто голос в трубке. Жаль, что мир – такая штука, из-за которой хочется стоять на краю крыши. Вот и всё, что у меня есть.

Долгая-долгая пауза. Ветер. Тиканье таймера в моих наушниках стало оглушительно громким.

– Это… честно, – наконец произнёс Дима. Его голос дрогнул. – Более-менее честно.

– Я не просил тебя сходить с края, – быстро сказал я, чувствуя, что теряю его. – И не буду. Это твой выбор. Но если ты сделаешь шаг… то мы никогда не узнаем, был ли завтрашний день хуже. Или… может, в нём был бы просто плохой кофе. И дурацший сериал. И кто-то, кто скажет тебе «привет» не потому, что должен, а просто так. Мы не узнаем.

Снова тишина. Но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной борьбой. Слышно было, как он дышит – неровно, прерывисто.

– Блин, – прошептал он. – Блин, я… я замерз уже, нахрен.

И потом – шорох, скрежет, как будто он отодвинулся, сел на бетон.

– Ты ещё там? – спросил я, боясь пошевелиться.

– Ага, – голос был ближе, будто он поднес трубку к лицу. В нём появилась слабая, измождённая живость. – Сижу. Ноги свесил. Не шагнул, блядь.

Во мне что-то оборвалось, и я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному краю стола. Ком в горле мешал дышать.

– Спасибо, – сказал Дима. Не мне. Просто в пространство.

– Не за что, – прошептал я.

– Я… я, наверное, пойду. Спущусь. Попробую ещё раз. Завтра.

– Попробуй, – сказал я. И добавил, нарушая все правила, все протоколы: – Позвони, если что. Не обязательно на край лезть. Можно просто… про плохой кофе.

Он коротко, скудно хмыкнул.

– Ладно. Пока.

Щелчок. Я сидел, не двигаясь, сжав голову руками. На мониторе мигало сообщение, но я не смотрел. Не хотел знать, сколько баллов начислили или списали. Когда я наконец поднял глаза, то увидел, что красная лампочка погасла. Монитор мигнул: “Длительность: 12 мин 43 сек. Статус: Завершён. Начислено: 103 балла. Отказ суицида”. Моя голова рухнула на стол. Наушники слетели и упали на пол. “Твою мать!”– проговорил я про себя. Сто три балла. Цифры плясали перед глазами, но в голове не было ни облегчения, ни радости. Только гудел тот самый ветер с крыши, будто застрял в наушниках навсегда. Я поднял гарнитуру с пола, надел её – тишина, лишь далёкий, мерзкий белый шум системы. Она уже ждала следующего. Но я не мог. Не сейчас. Я вышел из кабинки, не глядя на надзирателя у сектора. По дороге к туалету, где можно было на три минуты остаться наедине с собой, я встретил взгляд Виктора. Он сидел в своей кабинке, лицо освещено синим светом монитора, и медленно, почти незаметно, кивнул. Не одобрение, не вопрос. Просто констатация: ты был там. И я кивнул в ответ. Мы оба понимали, что есть звонки, которые не проходят бесследно. Они остаются в ушах, въедаются в кожу, как запах дыма. В туалете я умылся ледяной водой, смотря в потускневшее зеркало. Лицо было чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами. “Спасибо, – сказал я своему отражению тихо, насмешливо. – Ты сегодня спас жизнь. Молодец. Теперь иди зарабатывай ещё”. Когда я вернулся, зелёная лампочка уже мигала. “Входящий. Приоритет: Низкий”. Я нажал кнопку, словно на автопилоте.

– Служба «Последний шанс». Меня зовут Лео.

– Лео, – голос был знакомым, тем самым, механическим, из жёлтого вызова. – Рада, что вы вернулись на пост. Ваша эффективность после последнего вызова возросла на семь процентов. Однако эмоциональная эрозия также повысилась. Рекомендуем использовать перерывы для стабилизации.

Я стиснул зубы.

– Это что, проверка?

– Это рекомендация. Система заботится о своих ресурсах. Вы ценны, пока эффективны. Не забывайте об этом.

Щелчок. Вызов даже не начался. Но время пошло – “Длительность: 00 мин 47 сек. Начислено: 2 балла”. Они наблюдали. Всегда. Каждый вздох, каждую паузу, каждую микроскопическую трещину в голосе. И превращали это в данные. В графики. В прогнозы. Вечерняя смена тянулась бесконечно. Звонки сливались в один монотонный поток: скука, одиночество, абсурд, изредка – настоящая, тихая боль, как у той девушки с ножом. Я говорил, кивал, вставлял фразы из памятки, когда не было сил подбирать свои. Баллы капали. Система была довольна. Перед окончанием смены ко мне подошёл Незабудка.

– Слышал, ты сегодня красного поймал, – сказал он закуривая.

– Поймал, – ответил я коротко.

– И что, помог?

Я посмотрел на него. Его лицо казалось измождённым, но в глазах горел тот же немой вопрос, что и у меня.

– Не знаю. Вроде не шагнул.

– Вроде, – Незабудка усмехнулся, беззвучно. – Ну, хоть баллов дали много, да?

– Да.

– Вот и хорошо. Главное – баллы. Остальное не наша забота.

Но он не уходил. Стоял, курил.

– А ночные вызовы… – начал он снова, голос почти шёпотом. – Сегодня был. Ровно в три. Тот же голос. Та же улица, тот же фонарь. “Я ещё здесь”. И сбросила.

– И?

– И я сегодня спросил. Не успел, конечно, она сбросила сразу. Но я спросил: “А кто ты?”

– И?

– Ничего. Тишина. Потом гудки. Но… мне кажется, она не система. Она живая. И она не тренируется. Она… проверяет нас.

Дверь открылась, вышел надзиратель. Незабудка быстро докурил, кивнул мне и растворился в темноте, по направлению к общежитию. Я остался один. Город сиял вдалеке миллионами огней, красивых, холодных, равнодушных. Где-то там был Дима. Где-то – Аня с её ножом. Где-то – Леонид Петрович и его глухая соседка. И ещё тысячи таких же, чьи голоса висели в воздухе, как невидимые нити, соединяя нас всех в этой огромной, безумной паутине под названием “Последний шанс”.

В раздевалке Виктор тихо собирал свои вещи – потрёпанную сумку, тетрадь, карандаш.

– Виктор, – сказал я. – А ты никогда не думал… зачем всё это?

Он остановился, не поворачиваясь.

– Думал. В первые месяцы. Потом перестал.

– Почему?

– Система работает. Город доволен. Мы – на свободе. Или почти. Всё сходится.

– Но ведь это же…

– Цирк? – он наконец обернулся. Его глаза были пусты, как экран выключенного монитора. – Конечно, цирк. Но мы не зрители, Лео. Мы – дрессированные звери. И чем раньше ты это примешь, тем проще будет.

Он ушёл, оставив меня одного в полутьме раздевалки.