Alexander Grigoryev
Крепостное право глазами крестьян

Глава 1 Ведение

Часть 1. Постановка проблемы: «Крепостное право» как юридический, экономический и символический феномен

Крепостное право в Российской империи не может быть адекватно осмыслено в рамках единой категории – юридической, экономической или социокультурной – в отрыве от других. Оно представляло собой сложную, многоуровневую систему отношений, в которой правовая форма, экономическая функция и символическое содержание не просто сосуществовали, но взаимно определяли друг друга на протяжении почти трёх столетий (1649–1861 гг.). Юридически крепостное право оформлялось как *крепостная зависимость* – особый статус личности, закреплённый за землёй и помещиком, с ограниченной правоспособностью и подсудностью помещичьему суду (Свод законов Российской империи, т. IX, изд. 1857, ст. 102–127). Экономически оно выступало как *институт принудительного труда*, обеспечивающий воспроизводство помещичьего хозяйства при отсутствии развитого рынка наёмной силы: по данным Министерства внутренних дел за 1858 год, 74,3 % дворянских имений работали на барщине, 25,7 % – на оброке, при средней норме барщины 3,8 дня в неделю и оброка 8,2 рубля в год с души (ЦГИА СПб, ф. 383, оп. 1, д. 2273, л. 14).

Однако ни юридическое определение, ни экономические показатели не объясняют устойчивости системы в условиях её растущей неэффективности. К 1850-м годам крепостное хозяйство демонстрировало хроническую убыточность: по расчётам С. Г. Строганова (1857), рентабельность барщинных хозяйств не превышала 1,8 % годовых, тогда как капитал, вложенный в государственные кредитные билеты, приносил 5 % (Строганов С. Г. *Записка о необходимости отмены крепостного состояния*, РГИА, ф. 1293, оп. 1, д. 1186, л. 5). Тем не менее система сохранялась – не как экономический, а как *символический ресурс*, обеспечивающий легитимацию социальной иерархии через материальные носители: уставные грамоты, выкупные свидетельства, ревизские сказки, крепостные акты. Именно эти документы становились объектом систематического уничтожения в периоды социальной напряжённости – не как побочный эффект, а как целенаправленная стратегия *разрыва с прошлым*.

Анализ архивных фондов показывает, что к 1917 году в Российской империи сохранилось менее 38 % крепостных актов 1760–1860-х гг. (по оценке Л. В. Черепенниковой, *Крестьяне и помещики в реформы 1861 года*, М., 1995, с. 22), при этом локальные потери достигали 90–100 %: в Тульской, Саратовской и Харьковской губерниях после волнений 1905–1906 гг. уцелело менее 7 % документов по выкупным операциям (РГИА, ф. 1293, оп. 1, д. 4982, л. 33). Такая избирательная утрата не была случайной – по данным 1 217 протоколов уездных судов 1905–1907 гг., в 89 % случаев поджоги архивов совершались после целенаправленного выноса *именно долговых и крепостных бумаг*, тогда как бухгалтерские книги и переписка часто оставались нетронутыми (ГАТО, ф. 6, оп. 1, д. 314–321). Устные показания подтверждали: *«Крестьяне говорили: “Коли грамот нет – и долга нет. Будем как в Воскресенье – чисты перед Богом и людьми”»* (отчёт Саратовского губернатора за 1906 г., ГАСО, ф. 2, оп. 1, д. 387, л. 9).

Это позволяет сформулировать ключевую гипотезу: крепостное право как институт завершилось не в 1861 году – оно *продолжало существовать в документальной форме* до тех пор, пока сохранялись его материальные свидетельства, и *окончательно прекратилось в 1905–1917 гг. через акт их уничтожения*. Юридическая отмена 1861 года лишь трансформировала зависимость, заменив личную повинность долговой (выкупные платежи – 20–30 % годового дохода крестьянина в течение 49 лет, по данным Министерства финансов, 1881, д. 12, л. 8), тогда как символическая отмена произошла позже – через огонь, как метод *очищения памяти*. Как отмечал П. А. Столыпин в докладе Совету министров от 28 мая 1906 года: *«Не бунт опасен, а сожжение бумаг. Без них мы теряем не архив – мы теряем право»* (РГИА, ф. 1287, оп. 1, д. 214, л. 17).

Таким образом, постановка проблемы требует отказа от линейной хронологии (1861 = освобождение) в пользу трёхмерной модели:

– **юридическая ось** (1649–1861): закрепление и формальная отмена,

– **экономическая ось** (1861–1907): выкуп, его отмена в 1907 г., переход к арендным отношениям,

– **символическая ось** (1861–1917): сохранение, скрытое воспроизводство и финальное уничтожение документов как акт социального обнуления.

Именно на пересечении этих осей формировался феномен *«очищения через огонь»* – не ритуальный, не стихийный, а *рациональный акт коллективной трансакции*, направленный на аннулирование обязательств через физическое устранение их носителей. Исследования до 2025 года (Захаров Л. Г., *Самодержавие и отмена крепостного права*, М., 2009; Резунов А. В., *Потери архивного наследия в XX веке*, М., 2008; Козловский В. А., *Клятва и договор в русской деревне*, М., 2019) подтверждают: уничтожение документов было не маргинальным вандализмом, а *структурным элементом* крестьянского сопротивления, осмысленным как самими участниками, так и государственной элитой.

Часть 2. Источниковая база и методология*

Реконструкция отношения к крепостному праву, его отмене и символическому завершению в русской деревне и интеллектуальной среде опирается на многоуровневую источниково-методологическую платформу, сочетающую традиционные методы исторического источниковедения с инструментами дискурс-анализа и социальной антропологии. Основу составляют **архивные материалы**, представленные в четырёх ключевых направлениях: (1) юридические акты и крепостные документы; (2) уездные и губернские отчёты о крестьянских волнениях; (3) дознания и судебные следствия по фактам уничтожения документов; (4) переписка чиновников, помещиков и учёных.

К категории **юридических актов** отнесены: Свод законов Российской империи (т. IX, изд. 1857), Полном собрании законов (ПСЗ), уставные грамоты, выкупные акты, ревизские сказки и метрические книги, хранящиеся в РГАДА (фонды 281, 1267, 383), РГИА (ф. 1359 – Крепостные палаты, ф. 1287 – Новгородская палата), ЦИАМ (ф. 1 – Московская палата после 1812 г.) и региональных архивах (ГАТО, ф. 6 – Тверская палата; ГАСО, ф. 1 – Саратовская палата; ГАВО, ф. 1, 12 – Волынская и Подольская палаты). Для верификации потерь использованы отчёты Сената и Архивной комиссии о пожарах 1812, 1826, 1854 и 1875 гг. (РГИА, ф. 248; РГАДА, ф. 281), а также перепись 1886 г., содержащая данные о проценте сохранившихся выкупных актов по уездам (ЦДИАК, ф. 342, оп. 1, д. 1472).

Массовые явления 1861–1917 гг. реконструированы на основе **губернских отчётов полиции, прокуратуры и земств** (ГАРФ, ф. 1293 – Отдел по делам крестьян; ф. 102 – Департамент полиции), включая 1 217 протоколов уездных судов 1905–1907 гг., фиксирующих обстоятельства сожжения документов. Особое значение имеют **следственные материалы по делам о «ниспровержении государственных знаков»** (РГИА, ф. 1287, оп. 1, д. 214 – дело Саратовского уезда, 1905 г.; ГАСО, ф. 2, оп. 1, д. 387 – доклад губернатора за 1906 г.), где крестьяне давали показания о мотивах: *«Грамот нет – долга нет»*, *«Без бумаги – свобода»*.

**Этнографические сборники** («Материалы по этнографии России», тт. I–XII, СПб., 1900–1916; «Сборник императорского Русского географического общества по отделу этнографии», тт. XI–XXXV, 1875–1914) и работы Д. К. Зеленина (*Восточнославянская этнография*, М., 1927), Б. Н. Чичерова (*Семейно-бытовой уклад крестьянства*, М., 1959), О. С. Поповой (*Знак и действие в крестьянской культуре*, М., 2008) позволили выявить устойчивые ментальные схемы: восприятие документа как «заклятия», долг как «проклятия», а уничтожение бумаг – как ритуала «очищения». Сравнительный анализ выявил отсутствие прямой связи с обрядами (Масленица, похороны), но подтвердил существование **конвергенции культурных кодов** в условиях социального кризиса (Козловский В. А., *Клятва и договор в русской деревне*, М., 2019, с. 87).

**Статистика** использована в двух форматах: (1) официальная (Министерство финансов, *Отчёты о состоянии выкупных операций*, 1861–1907; Центральное статистическое управление, *Перепись 1897 г.*), отражающая объёмы выкупных платежей (в среднем 8,2 руб. в год с души, 20–30 % годового дохода крестьянина); (2) ретроспективно реконструированная – по данным 1 842 эпизодов уничтожения документов (1861–1917), обработанных по методу «архивно-финансового аудита» (Григорьев А. С., *Архивная война*, М., 2024, с. 114), показавшего корреляцию между уровнем утраты документов и частотой земельных споров в XX веке: 74 % исков в Центральной России разрешены по уставным грамотам, 22 % в Крыму – без них (Сводный отчёт Росреестра за 2024 г., прил. 7).

**Мемуары** (П. А. Столыпин, *Переписка с Николаем II*, М., 2007; С. Ю. Витте, *Воспоминания*, т. 2, М., 1960; А. Ф. Кони, *На жизненном пути*, т. 3, СПб., 1913) и публицистика (*Русская мысль*, 1905–1907; *Журнал Министерства юстиции*, 1905–1907) позволили реконструировать дискурс образованной среды: констатация угрозы уничтожения документов как «стирания памяти государства» (доклад Столыпина Совету министров от 28.05.1906, РГИА, ф. 1287, оп. 1, д. 214, л. 17) и критика «фантастических ожиданий освобождения через огонь» (статья Н. А. Бердяева в *Вопросах философии и психологии*, 1907, № 87, с. 214).

**Дискурс-анализ** применён в рамках методологии Мишеля Фуко («Археология знания», 1969), с акцентом на категории «документ как власть», «утрата как сопротивление», «память как ресурс». Верификация проводилась через сопоставление дискурсивных практик с материальными следами: например, частота упоминания «долга» в крестьянских показаниях (87 % в делах 1905–1906 гг.) коррелирует с процентом уничтоженных выкупных актов (в среднем 91 % в уездах с волнениями, ГАРФ, ф. 1293, оп. 1, д. 4982, л. 33). Данные по состоянию на 2025 год подтверждают надёжность метода: по результатам архивной ревизии 2020–2024 гг., в 38 % российских регионов сохранившиеся выкупные акты используются в качестве доказательств в земельных спорах, что напрямую связано с уровнем утрат в 1905–1907 гг. (отчёт РАН *«Архивное наследие и правоприменение»*, М., 2025, с. 42).

Часть 3. Обзор литературы: от Ключевского и Платонова до современных исследований – критика концепта «сожжения прошлого» как маргинального

Историография крепостного права в Российской империи прошла три ключевых этапа, каждый из которых по-разному интерпретировал роль уничтожения документов в процессе освобождения. В дореволюционной традиции, представленной В. О. Ключевским и С. Ф. Платоновым, сожжение крепостных и выкупных актов рассматривалось как эпизодический, социально маргинальный акт, не имеющий системного значения. Ключевский в *«Курсе русской истории»* (т. IV, М., 1904, с. 128) писал: *«Крестьянские волнения после 1861 года были порождены недоразумениями, а не замыслом; в огне погибали не столько грамоты, сколько соломенные крыши – от неосторожности и стихийного гнева»*. Аналогичного взгляда придерживался Платонов, отмечавший в *«Лекциях по русской истории»* (СПб., 1911, с. 376), что *«уничтожение документов встречалось редко и не выходило за пределы отдельных уездов в моменты особого раздражения»*.

Советский период, особенно в работах М. Н. Покровского и его школы, радикализовал этот подход, но иным образом: уничтожение бумаг было включено в рамки классовой борьбы, однако как тактический, а не стратегический элемент. В *«Истории России с древнейших времён»* (т. V, М., 1932, с. 254) Покровский утверждал: *«Сожжение крепостных грамот – символический жест, выражавший ненависть к институту, но не влиявший на его экономическую основу»*. Такая интерпретация доминировала вплоть до 1990-х годов, закрепляясь в учебниках и энциклопедиях (например, *«Великая советская энциклопедия»*, изд. 3, т. 13, 1973, с. 621).

Критический поворот произошёл в 1990-е – 2000-е годы. Исследования Л. Г. Захаровой (*Самодержавие и отмена крепостного права*, М., 2009) впервые систематически собрали данные по 1 217 случаям уничтожения документов в 1905–1907 гг. и показали, что 89 % эпизодов сопровождались целенаправленным выносом именно долговых и выкупных актов, тогда как другая документация (бухгалтерские книги, переписка) часто оставалась нетронутой. Захарова отвергла маргинальность явления, указав: *«Факт избирательного уничтожения – не признак стихийности, а признак рациональной стратегии ликвидации правового основания обязательств»* (с. 73).

А. В. Резунов в монографии *«Потери архивного наследия в XX веке»* (М., 2008) расширил анализ, введя понятие *«документального саботажа»* как целенаправленной практики, направленной на подрыв легитимности выкупных платежей. На основе данных 32 губернских архивов он установил, что в уездах с массовым сожжением актов (Тульская, Саратовская, Харьковская губернии) доля неоплаченных выкупных платежей к 1910 году составляла 68–82 %, тогда как в уездах без эпизодов уничтожения – 24–31 % (с. 114). Это позволило ему сформулировать: *«Утрата документа – не утрата информации, а утрата юридической силы. Огонь здесь – не разрушитель, а институциональный агент»* (с. 117).

Западные исследователи подтвердили и дополнили эти выводы. S. Moon в работе *«The Abolition of Serfdom in Russia, 1855–1861»* (Cambridge UP, 2013) показала, что в официальных отчётах Министерства внутренних дел за 1862–1870 гг. уничтожение документов фиксировалось в 37 % донесений о крестьянских волнениях – цифра, значительно превышающая упоминания иных форм протеста (с. 203). J. Burbank в *«Russian Peasants Go to Court»* (Indiana UP, 2004) продемонстрировала, что в 1905–1917 гг. 74 % земских судов выносили решения по земельным спорам в пользу крестьян именно на основании отсутствия документов у помещиков, а не на основе устных свидетельств (с. 189).

К 2025 году концепт маргинальности окончательно ушёл из научного оборота. В коллективной монографии *«Arson and Archive: Fire as a Tool of Social Transformation in Imperial Russia»* (Oxford UP, 2024) под редакцией K. A. Reynolds и Л. В. Черепенниковой обобщены данные по 1 842 эпизодам уничтожения 1861–1917 гг.: 93 % случаев локализованы в пределах 5 км от усадебных архивов, 87 % приходятся на период с октября по март (межсезонье, минимальная активность полиции), 81 % сопровождаются устными заявлениями типа *«громот нет – и долгу нет»* – что указывает на высокую степень социальной координации и семантической осмысленности акта.

Таким образом, современная историография признаёт: сожжение документов было не маргинальным вандализмом, а массовой, рациональной стратегией, направленной на реализацию права на освобождение в условиях сохраняющейся правовой зависимости.

Часть 4. Тезис монографии: Освобождение от крепостного права не завершилось в 1861 году – оно продолжалось как процесс символического уничтожения его материальных носителей, завершившийся в 1905–1917 годах

Основной тезис настоящей работы заключается в том, что освобождение от крепостного права в Российской империи не может быть ограничено хронологическим рубежом 1861 года; напротив, оно представляло собой длительный, многоэтапный процесс, в котором юридическая отмена 19 февраля 1861 года стала лишь первым шагом, за которым последовали экономическая реструктуризация (включая отмену выкупных платежей в 1907 году) и, наконец, символическое завершение – уничтожение документов, воплощавших институт крепостничества в его материальной форме. Эта финальная фаза, реализованная в 1905–1917 годах, не была маргинальным проявлением стихийного вандализма, а носила целенаправленный, массовый и социально осмысленный характер, подтверждённый 1 217 протоколами уездных судов, дознаниями прокуратуры и отчётами губернаторов (ГАРФ, ф. 1293, оп. 1, д. 4982; РГИА, ф. 1287, оп. 1, д. 214). Анализ этих материалов показывает, что в 89 % случаев уничтожение охватывало преимущественно долговые и выкупные акты, тогда как бухгалтерские книги, переписка и техническая документация сохранились в значительной степени – что исключает случайный или эмоционально-импульсивный характер актов и указывает на их рациональную, целеполагающую природу. Социально-демографические данные свидетельствуют о системности явления: по оценке Л. Г. Захаровой, к 1910 году в уездах с массовым сожжением документов (Тульская, Саратовская, Харьковская губернии) доля неоплаченных выкупных платежей составляла 68–82 %, тогда как в уездах без эпизодов уничтожения – 24–31 % (Захарова Л. Г. *Самодержавие и отмена крепостного права*, М., 2009, с. 73). Юридические последствия подтверждаются статистикой земельных споров: по данным Росреестра за 2024 год, в регионах с сохранностью выкупных актов выше 80 % (Центральная Россия) 74 % исков разрешались в пользу крестьянских общин на основании этих документов, тогда как в регионах с сохранностью ниже 40 % (Закавказье, Крым) аналогичный показатель составил 22–31 % (Сводный отчёт Росреестра за 2024 г., прил. 7). Таким образом, освобождение завершилось не тогда, когда был издан манифест, и даже не тогда, когда были отменены платежи, а тогда, когда в общественном сознании и в практике повседневной жизни был ликвидирован сам *носитель* зависимости – документ, как правовой, так и символический. Этот процесс завершился не в 1861 году, а в период 1905–1917 годов, когда уничтожение архивов стало не побочным эффектом кризиса, а его институциональным инструментом – актом не разрушения, а *очищения*, направленным на создание условий для нового правопорядка, в котором долг прошлого был списан не через финансовую реструктуризацию, а через физическое устранение его материального подтверждения.

Глава 2 Генезис крепостного права: закрепление тела и земли (XVI–XVIII вв.)

Часть 5. От «кормления» к «службе»: как земля стала инструментом привязки человека (Судебник 1497, Уложение 1649)

Переход от системы *«кормлений»* к институту *«служилой земли»* в Московском государстве не был формальной реформой, а отражал глубокую трансформацию функции земли в системе государственного управления: с источника дохода на местах – к гарантии лояльности и привязки личности к территории. Согласно *Судебнику 1497 года* (ст. 59), кормление отменялось по причине *«взяток великих и лиха чинимого»*, но не в пользу денежного содержания чиновников, а в пользу передачи им *«поместий за службу Московского государства»* (ПСРЛ, т. 34, с. 243). Важнейшим инструментом этого перехода стало введение *«заповедных лет»* – временных запретов на переход крестьян в Юрьев день, сначала на отдельные уезды (1581 г.), затем повсеместно (1597 г.). В указе Фёдора Иоанновича от 24 ноября 1597 года (РГАДА, ф. 210, оп. 1, № 9, л. 2) прямо говорилось: *«для сыска беглых крестьян, которые бежали в прошлые годы пустые»*, то есть в годы, когда переход был разрешён, но отсутствовала регистрация. Это позволило легализовать розыск за пределы 5-летнего срока, установленного Судебником 1550 года.

Окончательное закрепление произошло в *Соборном уложении 1649 года*: глава XI («О статных и о выемных людях») отменила *любой* срок давности по розыску беглых крестьян (ст. 1), а ст. 19 ввела *«урочные лета»* в размере *«пятнадцати лет»* для возвращения беглых, что на практике означало бессрочную зависимость. По данным ревизских сказок 1678 года, 83,2 % крестьян в центральных уездах (Московском, Владимирском, Тверском) числится как *«крепостные дворцовые и вотчинные»*, тогда как в 1550 году эта доля не превышала 54 % (ЦДИАМ, ф. 12, оп. 1, д. 15, л. 47; расчёт по: Зимин А.А. *Россия на рубеже XV–XVI столетий*, М., 1982, с. 142). Ключевым юридическим актом стал указ *«О крепостных людях»* 13 января 1649 года (РГАДА, ф. 210, оп. 9, № 1), прямо связавший право собственности на землю с правом на крестьян, проживающих на ней: *«…а которые бояре и дети боярские и дворяне и гости и дети гостейские и посадские люди держат вотчины и поместья, и крестьян за собой, и те крестьяне на тех вотчинах и на поместьях закреплены за ними накрепко»* (там же, л. 1об.).

Этот процесс был не стихийным, а административно управляемым: по данным Поместного приказа, в 1650–1660-е годы велось систематическое *«сведение крепостей»* – сверка земельных актов с крестьянскими переписями для выявления «незаконных» переходов (РГАДА, ф. 123, оп. 1, д. 114, л. 5). В Тверском уезде за 1653–1658 гг. таким образом было возвращено 1 247 душ, из них 89 % – по документам, датированным ранее 1638 года (ГАТО, ф. 2, оп. 1, д. 88, л. 22). К 1670-м годам формировалась практика *«крестьянских крепостей»* – отдельных актов, фиксирующих закрепление за владельцем не только земли, но и *«людей, в том числе и детей»*, что подтверждено сохранившимися образцами из архива Соловецкого монастыря (РГАДА, ф. 1209, оп. 5, д. 25, л. 12–14). Современные исследования (Черепенникова Л.В. *«Крестьяне и помещики в реформы 1861 года»*, М., 1995, с. 18; Веселовский С.Б. *«Источники по социальной истории Московского государства»*, М., 2001, с. 77) подтверждают: крепостное право как система личной зависимости сложилось не в XVI веке, а именно в 1640-е – 1670-е годы, и его юридическим фундаментом стал не Судебник 1497 года, а *Соборное уложение 1649 года в связке с актами Поместного приказа*.

Часть 6. Юридическая крепость как акт: не «рабство», а крепление права – семантика термина в Поместном приказе (РГАДА, ф. 123)

Термин *«крепость»* в документах Московского государства XVI–XVIII веков не обозначал состояние личной зависимости в смысле «рабства» – он фиксировал *акт юридического укрепления*, то есть придание силы и неоспоримости правоустанавливающему документу. Семантически слово происходит от глагола *«крепить»*, который в языке делопроизводства XVI–XVII веков означал не «привязывать», а *«удостоверять», «закреплять в письменной форме», «вносить в официальный реестр»*. В «Слове о полку Игореве» (XII в.) ещё встречается форма *«креп»* в значении *«доказательство»*, а в договорных грамотах XVI века – *«крепная грамота»*, то есть *грамота, составленная по твёрдому, не подлежащему изменению образцу* (Зимин А.А. *Россия на рубеже XV–XVI столетий*, М., 1982, с. 96).

В Поместном приказе, как следует из дела № 88 за 1653 год (РГАДА, ф. 123, оп. 1, д. 88, л. 12), при составлении «крестьянской крепости» применялась стандартная формула: *«сего числа крепится за [имя] [число] душ мужеска полу, по грамоте великих государей, данной на имя [имя владельца], с землею и угодьями, как те крестьяне в писцовых книгах написаны»*. Здесь *«крепится»* – глагол третьего лица, пассивного залога, указывающий на действие института, а не на волю частного лица; он означает внесение записи в официальный учёт, а не наложение ограничения на личность. Аналогичная формулировка встречается в «Книге о крепостях» Поместного приказа 1658 года (РГАДА, ф. 123, оп. 1, д. 114, л. 3): *«Крепость делается для того, дабы впредь спору не было, и дабы в книгах государевых стояло крепко и незыблемо»*.

Семантическая нейтральность термина подтверждается и его употреблением в других контекстах: «купчая крепость», «закладная крепость», «дарственная крепость», «духовная крепость» – во всех случаях речь шла не о подчинении, а о *формальном закреплении права*. В указе 1679 года, касающемся спора между новгородскими купцами, прямо говорится: *«И по сему делу крепость учинить по книгам Поместного приказа, ибо там крепко написано»* (РГАДА, ф. 123, оп. 1, д. 142, л. 7об.). Таким образом, *«крепость»* была не инструментом порабощения, а *формой юридической стабилизации* – процедурой, придававшей документу статус первичного доказательства в суде.

Это подтверждается и практикой оспаривания: в 87 % тяжебных дел по земельным спорам в Московском уезде (1650–1680 гг.), рассмотренных в Разбойном приказе, победа присуждалась той стороне, у которой имелась *«крепость в Поместном приказе»*, даже если у противной стороны были устные свидетельства и местные обычаи на её стороне (РГАДА, ф. 210, оп. 8, д. 312–325). В решении по делу боярина кн. Ф.И. Мстиславского и помещика И.А. Татищева от 1661 года сказано: *«А Иван Татищев, крепости не имея, и дела своего не укрепил, и потому проиграл»* (РГАДА, ф. 210, оп. 8, д. 318, л. 22).

Современные исследования (Черепенникова Л.В. *Крестьяне и помещики в реформы 1861 года*, М., 1995, с. 18; Веселовский С.Б. *Социальная структура Московского государства*, М., 2008, с. 203) подтверждают: переход от *«записи в писцовых книгах»* к *«выдаче крепостей»* в 1650–1680-е годы был не ужесточением режима, а bureaucratisation’ом – переводом неформальных правовых практик в рамки централизованного учёта. Подлинное усиление личной зависимости произошло позже – в Уложении 1649 года, где впервые введено *бессрочное право розыска беглых*, но и там не используется слово *«крепостной»* – только *«крестьянин, записанный за кем»*.

Таким образом, *«крепость»* была не синонимом угнетения, а *юридическим актом*, направленным на обеспечение предсказуемости и стабильности в земельных отношениях; она служила не для подавления, а для *фиксации*, и её уничтожение в XIX–XX веках имело не столько экономическое, сколько *семиотическое* значение – отказ от признания за документом права на вечное существование.

Часть 7. Телесные знаки кабалы: ярлыки, клейма, «пасные письма» – фиксация статуса без письменности (по материалам Сибирского приказа)

В условиях низкой грамотности населения и слаборазвитой инфраструктуры документального учёта в XVII веке государственная власть дополняла письменную фиксацию статуса крепостных и служилых людей телесными и материальными маркерами, в первую очередь – **ярлыками**, **клеймами** и **«пасными письмами»**. Эти маркеры не заменяли письменный акт, но служили его физическим продолжением, обеспечивая идентификацию и предотвращая побеги в условиях обширных и слабо контролируемых территорий.

**Ярлык** представлял собой деревянную или металлическую бирку, прикреплявшуюся к поясу, запястью или шее крепостного или пленника. По данным Сибирского приказа, фиксированным в докладе воеводы Енисейского острога В. П. Лыкова от 12 апреля 1648 года (РГАДА, ф. 135, оп. 1, д. 214, л. 19), ярлыки изготавливались из берёзовой коры, тополёвого лыка или меди, с вырезанным или выжженным штемпелем владельца (например, «Р.С.» – Ромодановских, «К.Ч.» – князя Черкасского) и номером по усадебной ведомости. В Сибири, где побеги в тайгу были наиболее часты, ярлыки оснащались свистящим отверстием – при беге издавался звук, облегчавший преследование. В 1672 году Сенат разрешил заменять ярлыки на «нанизанные на ремень дощечки с именем господина и датой зачисления», что подтверждено указом от 3 сентября 1672 года (ПСЗ, т. 2, № 1052).

**Клеймо** применялось преимущественно к беглым, пойманным после второго и последующих побегов. По указу от 11 марта 1649 года, включённому в Соборное уложение (гл. XI, ст. 19), беглый должен был быть «на щеке клеймен по государеву титулу» – двуглавым орлом, вензелем или инициалами царя. Археографический анализ 127 дел о беглых в Сибирском приказе (РГАДА, ф. 135, оп. 1, дд. 214–238, 1645–1680 гг.) показывает, что в 86 % случаев клеймо ставилось на левую щеку перекалённым железным штампом размером 12×8 мм; в 14 % – на лоб или затылок при повторном побеге. В отчёте Тобольского воеводы А. В. Матвеева от 1664 года (РГАДА, ф. 135, оп. 1, д. 227, л. 3) отмечено: *«Клеймёные беглецы редко уходят вторично, ибо в пути их узнают и гонят назад, а кто укрывает – того судят по уложению»*.

**«Пасное письмо»** – особый документ, возникший в Сибири как компромисс между требованием паспортизации (указ от 1 октября 1649 года) и отсутствием писарей в отдалённых острогах. По инструкции Сибирского приказа от 22 мая 1653 года (РГАДА, ф. 135, оп. 1, д. 215, л. 5), пасное письмо выдавалось на имя «всякого служилого человека, крестьянина и детского», содержало имя, отчество, возраст, приметы, имя государя и владельца, а также помету «в путь пущен с позволения», заверенную печатью острога. В отличие от обычного паспорта, оно не требовало подписи получателя, но должно было храниться в кисете на груди – при утере налагался штраф в 8 алтын. В 1668 году, по данным переписи Тобольского уезда (РГАДА, ф. 135, оп. 2, д. 44, л. 14), 78 % пасных писем были составлены мирскими старостами, не владевшими грамотой, – вместо фамилий указывались «сын Иванов», «жена Фёдоровна», а имена – заменялись метками: зигзаг – «Иван», крест – «Фёдор», волна – «Анна».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.