# Холод

Лариса Цветкова

По роковой случайности, по нелепой стечению обстоятельств, она оказалась по ту сторону дверей, которые закрываются на ключ. Эта книга – её голос. Пронзительный, отчаянный и предельно честный рассказ от первого лица о том, что скрыто от посторонних глаз за стерильными стенами психиатрической больницы.

Это не просто история лечения. Это путешествие в ад, где лекарством становятся унижение, где крик души называют симптомом. Героиня ведёт читателя по лабиринтам коридоров, наполненных холодом не только физическим, но и душевным. Она описывает абсурд и жестокость системы, равнодушие одних и молчаливое страдание других.

Это исповедь о борьбе за своё «я», о страхе потерять рассудок среди тех, кто должен его вернуть. О леденящем холоде изоляции, бесправия и отчаяния, который проникает глубже любой болезни. Книга, от которой невозможно согреться, – тревожное свидетельство о хрупкости грани между «нормой» и «диагнозом» и о цене, которую приходится платить, когда эта грань стирается.

Прозвище: Холод


Иногда время не лечит. Оно замораживает боль, как в леднике. И с каждым годом этот лед становится только прочнее, а холод от него – только острее. Проходят месяцы, годы, а воспоминания о том периоде до сих пор леденят кровь. Это был не просто стресс. Это было медленное, методичное уничтожение всего, что держало на плаву.


Все свалилось разом. Обрушилось всем своим весом, не оставив ни щели для воздуха, ни надежды на просвет.


Самым страшным был звонок. Вернее, его отсутствие. Тишина в трубке, когда на том конце должен был быть голос сына. Он был там, на фронте, в том аду, до которого я не могла дотянуться. Мозг, измученный ожиданием, начинал генерировать кошмары сам. В голову лезло всё самое чудовищное, что только может представить материнское воображение. Каждая минута молчания была пыткой.


А потом добавилось второе кольцо ада. Возбуждение уголовного дела. «Превышение пределов необходимой самообороны» – эта казенная фраза до сих пор отдается горькой издевкой. Два хулигана, председатель кооператива, я… и газовый баллончик в моей руке. Средство защиты, которое превратили в орудие моего обвинения. Это, наверное, и добило. Последняя капля. Ощущение полной, тотальной несправедливости. Мир перевернулся с ног на голову: жертву сделали преступником.


Тогда и родилось это тихое, навязчивое желание – уйти. Не навсегда. Нет. Просто выключиться. Уснуть и ничего не помнить. Ни тревоги, ни страха, ни этого давящего чувства безысходности.


Этим отчаянным побегом и стала та лишняя доза лекарства. Я не думала о конце. Я думала только о сне. О долгом, глубоком сне, без сновидений.


Потом – скорая, чужие голоса, капельницы. Состояние было тяжелым, свинцовым. Сквозь пелену я слышала вопросы врача. «Почему? Зачем?» Я отвечала правду, единственную правду, что у меня оставалась: «Я просто хотела уснуть».


Но настоящий ад начался потом.


Меня перевели в другую палату. «Наблюдательная» – так она называлась. Комната без окна. Прямоугольник бетона, освещенный тусклой лампой дневного света. На двери – решетка. Не символ, не намёк. Настоящая, железная решетка, которая с лязгом захлопывается за твоей спиной.


Холод был собачий. Он пробирался под тонкую больничную простыню, заставлял тело цепенеть. Меня положили на жесткую койку, приказав не вставать. Каждое движение отслеживалось бдительным взглядом санитара. Даже самая естественная, самая унизительная нужда требовала его участия – он молча подставлял судно.


И вот я лежала там. На холодной клинке, под решетчатой дверью, в полной тишине, нарушаемой только шагами дежурного. Мать, чей сын пропал без вести на войне. Женщина, превращенная в уголовницу за попытку защититься. Человек, лишенный самого малого – права на собственное тело и достоинство.


В тот момент я поняла, что есть худшие вещи, чем смерть. Хуже – это холод. Холод снаружи и холод внутри. И ощущение, что ты в клетке, из которой нет выхода.


Тот ад имел свою хронометрию. Он длился двое суток. Сорок восемь часов, которые ощущались как бесконечная буевальная пытка. Не физическая, нет – моральная, нацеленная на растление самого чувства человеческого достоинства.


Санитары, эти мелкие божки в белых халатах, вели себя как оккупанты на завоеванной территории. Они говорили надменно, громко, их хохот резал слух, а запах дешевого табака, которым они курили прямо в коридоре, висел в ледяном воздухе едкой тучей. Я, не выдержав, сделала замечание. Тихое, из последних сил: «Нельзя курить, мне плохо».


Это была искра, упавшая в бочку с порохом. Мгновенно прибежал дежурный врач. Его лицо было перекошено не врачебным участием, а чистой, немотивированной яростью. Он не разбирался, не спрашивал. Он сходу начал орать, слюнявя слова:

«Кто курит?!Кто говорит?! Ты ненормальная? Будешь тут выдумывать – в психушке сгниешь, поняла?!»


Его слова повисли в воздухе, как плевки. «В психушке сгниешь». Откуда такая ненависть? Возможно, ответ прост и циничен: у людей, облеченной самой малой властью, просыпается древний, низменный инстинкт – показать себя богом. Повелителем. Тот, кто вчера был никем, сегодня, захлопнув решетку, может решать твою судьбу, унижать и ломать тебя просто потому, что это в его силах.


В один из редких моментов, когда мне разрешили визит, я умоляла мужа: «Не говори сыновьям, где я. Скажи, что уехала». Я еще наивно рассчитывала, что это ненадолго. Что вот-вот всё прояснится, и я быстро выйду, стерев этот позор из памяти семьи.


Но это было только начало.


Ночь раскрывала все пороки этого места. Привозили сумасшедших. Раньше я даже не догадывалась, насколько страшным и безысходным может быть этот недуг. Их крики, бред, плач – всё сливалось в жуткую симфонию отчаяния. Потоком шли перемещения: то привозили девчонок, напившихся до беспамятства или под наркотическим угаром. Их молодые тела были просто мясом для системы.


Я никогда не забуду одну из них. Девочку с алкогольным отравлением. Ее, голую, за ноги и за руки привязали к койке, поставив капельницу. Она металась на холодной клеенке, беспомощная, как пойманная птица. Потом описилась, и лужа расползлась под ней. А напротив сидел санитар. Не врач, не помогающий, а страж. И смотрел на ее распластанное, беззащитное тело жадными, звериными глазами.


И сквозь свой бред, сквозь спазмы, она прошептала, глядя в пустоту: «Тётенька… мне холодно…»


Этот детский, беспомощный голос перерезал что-то во мне. Я сняла с себя свою старую кофту и, преодолевая слабость, накрыла ее. Этот простой, человеческий жест вызвал взрыв ярости. Сколько слов оскорблений я услышала в свой адрес! «Больная пошла разбираться!», «Сама скоро такая же будешь!», «Щас привяжем и будешь лежать!» – угрозы, что меня тоже приведут к такому же состоянию, сыпались градом.


Сложно сейчас поверить, что это было. Что это не сон, не кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Это было. И это, как оказалось, было только самое начало.


По истечении тех двух суток, когда казалось, что хуже уже не будет, приехали новые санитары. Чужые, безразличные лица. Они назвали мою фамилию, и без лишних слов посадили в скорую помощь. Мы поехали. Молча. В этом молчании был леденящий душу покой, предвещавший новую бурю.


В суматохе посадки мне чудом удалось пронести телефон. Сжав его в потной ладони, я успела набрать мужу и, задыхаясь, выдохнуть: «Меня везут, скорее всего, в психиатрическую больницу…» Больше я ничего сказать не успела. Цепкий глаз санитара выхватил движение. Он рывком вырвал телефон из моих рук. Щелчок разрыва связи был громче любого хлопка. Меня окончательно отрезали от мира. Лишили последней нити, связывающей с реальностью, с родными, с надеждой.


Когда привезли в приемный покой, меня ждал новый виток абсурда. Врач, уставший человек в белом халате, бегло осмотрел меня и молча сунул под нос документ. «Подпишите на добровольную госпитализацию».


«Я против», – прошептала я, чувствувая, как по спине бежит холодок страха.


Он взглянул на меня устало, без злобы, но с такой ледяной, бюрократической жестокостью, от которой кровь стыла в жилах.

«Ну, тогда, будет хуже. Сейчас вы неделю полежите, а если мы вас через суд признаем – полгода минимум поддержим. Решайте».


Это был не выбор. Это была ловушка. «Добровольность» под дулом пистолета. Не имея возможности посоветоваться, узнать свои права, позвать адвоката, под давлением и страхом я подписала бумагу. Моя рука выводила буквы, которые отнимали у меня свободу и, как мне тогда казалось, рассудок.


Позднее, много позже, мне сказали страшную правду об этом месте. Мне сказали: «Тут стать ненормальным – просто». Меня бы накачали такими лекарствами, от которых слюни текли бы рекой, а память отключалась бы настолько, что я забыла бы, как меня зовут. А родным – моим мужу, сыновьям – убедительно и сочувственно сообщили бы, что я просто «свихнулась». Их бы настроили так, что из жалости и растерянности они бы не стали бороться, чтобы вытащить меня. Они бы поверили, что это для моего же блага.


Вот он, совершенный механизм ада. Он не только запирает тебя в клетку. Он заставляет твоих близких, тех, кто мог бы стать твоим спасением, поверить, что ты в ней и должен оставаться. Они, не зная правды, стали бы союзниками моих тюремщиков.


И никто из них не знал, что за стенами этого «лечебного» учреждения разворачивается самый настоящий ад.


После приема врача девочка-медсестра пыталась сгладить ситуацию. Возможно, она-то и видела, что даже капли безумия не было в моих глазах, только ледяной, животный ужас, закованный в молчание. Топорно, будто заученную фразу, она стала объяснять, что в четверг будет комиссия, и мне всего-то три дня придется полежать, и что нет причины так долго меня держать. Тем более из-за температуры, которая неудивительно подскочила после двух ночей на голой клеенке в холодном помещении с вечно распахнутой для «контроля» дверью. Меня перевели в карантинное отделение, будто не тело, а саму мою волю нужно было изолировать.