# 4 урока патриотизма

Мария Витальевна Мартыхина

Сборник из четырёх новелл о людях, которые сталкиваются с патриотизмом не через лозунги и формулы, а через личный выбор, боль и ответственность.

Через четыре судьбы автор предлагает взглянуть на патриотизм, как на личный и осознанный выбор человека, основанный на ответственности, памяти, уважении и действии.

Книга поднимает важный вопрос: как сегодня проявляется патриотизм и как сохранить его живым, а не формальным?

Автор показывает, что истинная любовь к своей стране начинается с человека: его поступков, отношения к людям, к миру и к истории, а также готовности честно отвечать за общее будущее.

«4 урока патриотизма» – это честный разговор о цене жизни, о связи поколений и о том, как личная ответственность превращает внутреннюю боль прошлого в осмысленное будущее.

Книга адресована читателям, готовым посмотреть внутрь себя и задать самый трудный вопрос: как именно я проживаю доставшееся мне время?

# 4 урока патриотизма

## Глава

4 урока патриотизма

О том, что нельзя забывать

ISBN 978_5_600_05012_9.tif


«Время жизни человека можно … довести до 150 лет,

но всегда будет мало, так же, как и денег.

Главный вопрос не в том, сколько прожить,

а в том, как прожить? Зачем? И ради чего?»

© Владимир Владимирович Путин

## Предисловие

Мы живём во времени, когда слово «патриотизм» стало для многих спорным и перегруженным. Но по своей природе патриотизм всегда был о простом: о памяти, долге, верности и человеческом поступке.

Эта книга о том, что забывать нельзя.

Четыре новеллы. Четыре судьбы. Четыре урока, которые проживают главные герои в выборе и в деле.

Патриотизм не живёт в мавзолеях. Он живёт в том, как мы относимся к своим родителям. Как держим слово. Как защищаем слабых. Как помним тех, благодаря кому живём.

Книга не предлагает готовых ответов и не навязывает выводов. Здесь собраны четыре истории, которые помогут честно взглянуть внутрь себя и разобраться.

Возможно, читая эти истории, вы поймете самое важное:

в чём смысл моей жизни и как именно я могу сделать мир вокруг лучше?


## Введение: от автора

Для чего я живу? Что оставлю после себя?

Эти вопросы придумали не в XXI веке. Их задавал себе дружинник под стенами Владимира, крестьянка на барской пашне, инженер за семейным обедом в хрущёвке, боярин на приёме у князя и студент в московском метро. Из личных поисков ответов, из того, что каждый отвечал на них делом, а не словами, и складывается то, что мы называем национальным характером.

Мы можем спорить, расходиться во мнениях, по-разному смотреть на одни и те же события. Но есть основания, которые остаются неизменными. Как позвоночник, скрепляющий живой организм.

Наша страна проходила через испытания, которые разрушали целые государства. Всякий раз, когда мир думал, что Россия ослабла… её дни сочтены она совершала невозможное: возвращалась. Ещё более сильной и мудрой. Неизбежный вопрос. Почему? Что за сталь заложена в судьбе нашей страны?

Возможно, дело в том, что для наших предков опора на традиции, культуру и память, была основой? Память о прошлом и героические поступки простых людей они передавали как обязательное духовное завещание, а не как миф? Что относились к горькому опыту, оплаченному кровью, как к высшему закону? Или в том, что в критический момент что-то в нас включается?

История нашей страны – это череда вызовов, каждый из которых ставил под вопрос само её существование. Но именно в этих вызовах проявился уникальный характер национальной души. Наделённый тем, что невозможно сымитировать.

Монголо-татарское нашествие, длившееся почти два столетия, было демографической и экономической катастрофой, на сотни лет отбросившей страну назад. Боль научила ценить суверенитет и способность в критический момент мобилизовать все ресурсы.

Реформы Петра I в XVIII века стали сломом привычного уклада ценой огромных человеческих жертв. Поражение в Крымской войне вскрыло техническую отсталость. Споры западников и славянофилов поставили мучительный вопрос о том, каким путём идти дальше. Мы научились совершать рывки, болезненные, но необходимые, чтобы догнать стремительно меняющийся мир. Боль породила волю к преодолению самих себя ради благого будущего.

Раскол XVII века разделил общество по линии веры и обнажил хрупкость духовного единства. Пройдя через Смутное время, как апофеоз раскола, Россия вышла с твёрдым убеждением, что хаос и безвластие – прямой путь к исчезновению. Боль научила ценить и уважать сильную власть, как гарант безопасности.

Революция 1917 года и Гражданская война стали масштабным и кровавым цивилизационным сломом. Брат пошёл на брата. Затем – сталинские репрессии, Великая Отечественная война, десятки миллионов жизней, холодная война. XX век доказал, что наша страна способна на нечеловеческое напряжение сил ради победы и выживания. Боль породила глубоко амбивалентное состояние: гордость за народ-победитель и трагическое понимание цены, которую он заплатил.

Современная Россия – это титан, прошедший через все круги ада. Из которых мы вынесли ряд фундаментальных истин.

Наша история – это живая, болевая память, которая сегодня определяет решения, страхи и волю к будущему. Полученный опыт, выстраданный ценой невероятных потерь и есть наш главный капитал.

Войны. Репрессии. Интервенции. Бунты. Голод. Распад государства… Судьба у нас сложная и насыщенная. Но она наша.

Давайте не забывать, что нам выпала возможность родиться в замечательной, необъятной стране, с Великой историей и ответственным будущим.

Какие ценности мы сохраним сегодня, такой будет Россия завтра.

Наши предки: крестьяне, рабочие, инженеры, солдаты, матери. Их опыт, их страдания и победы, сформировали тот нравственный генетический код, который живет в каждом из нас. Поэтому есть простые ценности, которые мы должны беречь, потому что они – прямой завет нашей истории.

Каждый раз, когда вы звоните родителям, держите слово, помогаете другу, честно делаете свою работу или отстаиваете правду, вы делаете нечто большее, чем просто «поступаете правильно».

Вы включаетесь в эстафету поколений. Вы активируете силу, что спасала нас в самые тёмные времена. Вы превращаете боль прошлого в осмысленное, достойное настоящее. Это и есть наш главный исторический долг и наша самая надежная инвестиция в будущее.


От нас зависит куда больше, чем нам кажется!

## Унаследованное время

Последний урок литературы в восьмом «Б» тянулся мучительно долго. Майское солнце пекло настолько нещадно, что разморило весь класс.

Лёша, развалившись на последней парте, уткнулся в экран телефона, прикрытый книгой «Василий Тёркин». В этом скрывалась ирония: только в школьных классах можно было наблюдать, как труды великих писателей и поэтов прикрывали экраны телефонов, на которых мелькали кадры видеороликов с котами или падающими с лестниц скейтбордистами.

Картинки в телефоне менялись, словно в калейдоскопе. И этот процесс для Лёши, как и для любого нормального школьника, был куда притягательнее и ближе, чем надоедливый голос учительницы. Реальный мир школьных уроков был ему глубоко безразличен.

И дело тут было совсем не в лени. Стоит отметить, что Лёша не был отпетым двоечником. Он с удовольствием решал задачи по алгебре, и в его дневнике по этому предмету красовались твёрдые четверки. Но литература с её вечным поиском смысла жизни и проблемой «лишнего человека», казалась ему надуманной и высосанной из пальца.

«Зачем что-то читать, – размышлял про себя Лёша, – если можно гораздо быстрее посмотреть видео в интернете да ещё с кратким пересказом и анализом произведения? И всё, смысл понятен, все точки расставлены». Да и на дворе уже май, заканчиваются последние дни учёбы… Ну кто в таком состоянии может серьёзно рассуждать о какой-то там «преемственности»?

Рядом с его партой, отгородившись от всего класса частоколом учебников, сидела Маша Огнева. Её прямая, как натянутая струна, спина, безупречный хвост волос и сосредоточенный, внимательный взгляд, устремлённый на учительницу, создавали впечатление, будто перед ними воспитанница Смольного института, и это постоянно служило немым укором для всего класса.

Маша была из тех людей, кто не говорит слишком много, но делает своё дело. Она хорошо училась, была членом «Молодой гвардии», часто ездила в госпитали к раненым военнослужащим и занималась сбором гуманитарной помощи. В ней не было показушного усердия, только решимость и уверенность в правильности принятого решения. Даже учителя относились к ней с уважением, то ли за её собранность, то ли за эту внутреннюю силу, которая не нуждается в словах.

Остальной класс жил своей обычной жизнью. Кто-то рассеянно листал учебник, делая вид, что ищет ответ. Кто-то рисовал в тетради или перекидывался записками, а остальные просто дремали в ожидании звонка об окончании урока. И только голос учителя да стук мела по школьной доске напоминали, что идёт школьный урок, который, между тем, входил в свою главную фазу.

Анна Петровна, отложив мел, внезапно обвела класс серьёзным, немного грустным взглядом.

– Я попрошу всех проснуться, отложить в сторону телефоны и послушать меня, – сказала она взволнованным голосом.

– Сегодня я хочу поговорить о вещах куда более сложных и глубоких, чем обличительная сатира в произведении «Ревизор». Сегодня мы не будем разбирать художественные образы в «Капитанской дочке» или спорить о том, положительным или отрицательным героем является утративший свои прежние идеалы Иван Васильевич в произведении Льва Николаевича Толстого «После бала». Предметом нашей беседы будет не строение текста, а то, как живет память и как проявляется уважение к ней. Разговор пойдёт не о литературных образах, а о реальных людях – наших предках, которые смотрят на нас со старых, выцветших фотографий, которые обращаются к нам в своих пожелтевших письмах семидесятипятилетней давности и чьи героические поступки стали частью нашего воспитания. Ибо сегодня мы живём только потому, что они отдали жизнь за нас. Это они подарили нам самое главное – наше «сегодня». Наши завтраки, наши телефоны, наши школьные звонки стоят их тишины на кладбище.

– Сегодня теряется связь поколений, – тихо произнесла учительница, и слова эти, привычные, почти штампованные, в её устах вдруг обрели утраченный смысл.

– Забываются традиции. То, что мы так любили и чем жили долгие годы, исчезает бесследно. Где служение во благо страны? Где подвиги и готовность к самопожертвованию? Где простое, человеческое уважение: к родителям, к окружающим людям, к своей стране? Куда ушёл дух коллективизма? Дух сплочённости и любви к ближнему?

Класс уже внимательно слушал Анну Петровну, пытаясь понять, что им старается донести учительница литературы. Почувствовав атмосферу в классе, она не спеша подошла к своему столу и бережно, двумя руками, взяла пожелтевший листок в прозрачном пластиковом файле. Бумага была настолько старой, что, казалось, она вот-вот рассыплется от прикосновения.

– Я как-то рассказывала вам о своём дедушке, – голос её дрогнул, стал тише, и это заставило всех насторожиться.

– Он прошёл всю войну: от Москвы до Берлина. И вот это… – она подняла листок, – его единственное письмо с фронта, которое у нас сохранилось. Он писал моей бабушке в сорок втором.

Анна Петровна надела очки и начала читать. Голос её окреп, наполнился металлической твёрдостью.

«Здравствуй, моя ненаглядная Катюша! Получил твоё письмо, читал и плакал, как мальчишка, не стыжусь тебе в этом признаться. Ты пишешь, что у Лидочки появился первый зуб и она всё пытается его рассмотреть в зеркале. Представляю эту картину, и на душе сразу светлее. Обними её за меня крепко-крепко…

Здесь очень тяжело. Земля горит, небо в дыму. Иногда кажется, что кроме копоти и гари в мире больше ничего не осталось. Но когда читаю твои строки, закрываю глаза и представляю тебя с Лидочкой, наш дом, нашу берёзку под окном – вижу всё до последней трещинки на ставне. И тогда будто силы из-под земли появляются.

Мы должны выстоять. И мы выстоим. Потому что за нами – вы. Наши дети. Наша земля, каждый сантиметр которой я вспоминаю все эти годы нашей разлуки.

Потерпи, родная, я скоро вернусь. И больше мы никогда не расстанемся. Целую бесконечно. Твой Александр».

Анна Петровна сняла очки и положила письмо обратно на стол. В классе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом машин за окном.

– Анна Петровна… Ваш дедушка вернулся?.. – прозвучал в тишине чей-то голос.

– Да. Он вернулся, – тихо сказала учительница, и в её глазах блеснули слезы, которые она уже не стала скрывать.

– Инвалидом. Без ноги. Но никогда, слышите, никогда он не жаловался. И никогда не говорил, что он герой. Мой дедушка считал, что просто выполнил свой долг. Свою обычную работу. Вот что такое служение. Вот что такое любовь к своей земле. Это не громкие слова в учебнике. Это – «потерпи, родная, я скоро вернусь».

Как раз в этот момент Лёше пришло уведомление о новом видео на канале одного из блогеров. Какой-то нелепый мем, где усатый кот в каске неуместно цитировал знаменитого политика.

Он едва сдержал смех. Письмо, нога, какая-то берёза… Всё это было из другой жизни, из какого-то чёрно-белого кино. Да, согласен, довольно-таки трогательного. Но не имеет к нему, Лёше Сомову, живущему в двадцать первом веке, никакого отношения. Все эти истории и воспоминания казались ему засушенными цветами в гербарии: смотреть на них можно, но они уже давно не пахнут.

– Ваше домашнее задание на понедельник, – Анна Петровна посмотрела на класс поверх очков, и в её взгляде снова появилась знакомая всем, ежедневная усталость.

– Сочинение-рассуждение. Объём – не менее двух листов. Тема: «Что для меня значит преемственность поколений?»

По классу пронёсся негромкий, коллективный стон. Лёша мысленно застонал громче всех. «Вот еще, придумали, – подумал он, закрывая книгу «Василий Тёркин». – Какая преемственность? Дед воевал? Ну, воевал и воевал. Такой же факт истории, как и Куликовская битва. Дмитрий Донской тоже воевал. И что с того?»

Звонок об окончании урока прозвенел как спасительный набат. Лёша, не глядя на одноклассников, выскочил из класса, на ходу набросив полупустой рюкзак на одно плечо. Он хотел как можно скорее добраться до дома, где его ждала любимая компьютерная игра.

Дорога домой лежала через центр посёлка, носившего гордое название «посёлок городского типа Солнечный». На центральной площади, у Вечного огня, возвышался гранитный памятник: советский солдат с опущенным автоматом и склонённой головой.

У подножия памятника на чёрных мраморных плитах были высечены фамилии погибших воинов: Жихарев, Воронов, Копылов, Петров, Сидоров… Десятки фамилий.

Лёша на секунду оторвался от экрана смартфона, чтобы перевести дух, и скользнул взглядом по этим именам. Он не знал, кто эти люди, не представлял их лиц, их судеб, не знал, как они погибли.

Для него это был просто кусок камня, мимо которого он ходил каждый день. Не память, а часть ландшафта, такой же естественный, как асфальт под ногами или скамейки в сквере.

Свернув на свою улицу, Октябрьскую, он увидел деда Ивана, соседа, дом которого стоял первым на его улице. Старик, много лет проработавший трактористом, отчего его некогда могучая спина согнулась почти под прямым углом, зачищал наждачной бумагой свой забор, готовя его к покраске.

Увидев Лёшу, он кивнул ему седой головой. Глаза его, голубые и выцветшие, как джинсы после множества стирок, смотрели пристально и чуть печально.

– Здравствуйте, – буркнул Лёша, не замедляя шаг и даже не убирая телефон, промчавшись мимо него, как метеор.

– О, Лёша! Как брат-то твой? Есть новости? – дед Иван говорил негромко, но в его вопросе «есть новости?» было столько бережной осторожности, будто он спрашивал о ране, которую легко растревожить и трудно залечить.

Лёша пожал плечами, стараясь говорить равнодушно:

– Нормально всё. Работа у него такая… Там.

Дед Иван провёл ладонью по забору, будто смахивая с него не стружку, а свои прожитые годы, и медленно сказал:

– Знаешь… мы с семьёй тоже ждали. В сорок втором. От отца письма. «Жив, сынок. Держимся». А потом – тишина. Только похоронка. И больше никаких слов. Я тогда младше, чем ты сейчас, был…

Дед Иван поднял глаза: блёклые, выцветшие, как старые фотографии.

– А ведь самое страшное – не война, Лёш. Самое страшное – тишина. Когда не знаешь, жив он или нет. Каждый день сердце висит, как в петле.

Лёша смутился. Он хотел отмахнуться, но старик вдруг спросил:

– Ты «Василия Тёркина» в школе читаешь? Там есть строки… «Мимо их висков, вихрастых, возле их мальчишьих глаз. Смерть в бою свистела часто. И минет ли в этот раз?». И это не книжные слова, парень. Это жизнь.

Лёша нахмурился. Он не до конца понял смысл, но в груди кольнуло.

– Ну… они же солдаты. Это их работа, – пробормотал он.

Дед Иван слегка усмехнулся, устало, без злости.

– Работа… У меня отец тоже «работал». Только вот от работы той до сих пор деревня вся в фамилиях стоит.

Он кивнул в сторону памятника у площади.

– И там, знаешь, ни про чьи должности не написано. Только годы. Сорок первый… сорок третий… двадцать лет, двадцать два. Все молодые.

Лёша не нашёл, что ответить. Он уже шагнул было дальше, но взгляд деда – пристальный, тяжёлый – никак не отпускал его. И в этом взгляде было что-то такое, на что он пока не знал ответа. Не обида на нынешнюю молодёжь, а какая-то странная, глубокая печаль, будто он видел что-то такое, что пока ещё было недоступно взору четырнадцатилетнего мальчишки.

Лёша вбежал в дом, бросил рюкзак в угол прихожей и направился на кухню, увлекаемый жаждой и чувством голода.

Мать сидела за столом, уставившись в экран телефона. В её глазах застыла так знакомая ему смесь напряжённого ожидания, надежды и изматывающего страха, который вот уже несколько месяцев как буквально поселился в их доме.

– Мам, ты снова грустишь, – Лёша доставал из холодильника пакет сока. – Ну хватит, правда. Каждый день одно и то же. Напишет, не напишет. Он в армии всё-таки. А там каждый день наряды, караулы, выход на задания. Служба, одним словом. Если не пишет, ну значит, занят. Так что ты прекращай уже нервничать.

Мать медленно подняла взгляд на младшего сына. Немой укор мелькнул в её глазах, но она лишь сдержанно вздохнула, отодвинув телефон.

– Не говори так, Лёшенька. Как прошел день?

– Да нормально прошел. Все как обычно. Обсуждали на литературе преемственность поколений. Ничего интересного. Сочинение на эту тему написать задали. Поможешь?

– Да, сынок, – тихо откликнулась мать. Лёша не видел, как сжались пальцы на её руке. Не видел, как от душевной боли потемнели её глаза.

– Ладно, я пойду, – кивнул он, направляясь к своей комнате. – Как напишет, позови.

Он закрыл дверь, оставив мать одну в звенящей тишине кухни, наедине с бесконечным, выматывающим ожиданием.

Лёша включил компьютер; гул системного блока заполнил комнату, погружая его в привычный и безопасный мир пикселей, где не было места ни страху, ни чужой боли, ни чувству долга, о котором так много ему сегодня говорили. Впереди его ждали вечер, полный цифровых развлечений, и обязательство написать скучное, но необходимое сочинение. Впрочем, сочинение он собирался слепить за какие-нибудь полчаса вечером в воскресенье.

Лёша даже представить себе не мог важность слов, сказанных Анной Петровной о том, что настоящий урок, самый главный в его жизни, ещё впереди. И начнётся он совсем не школьным звонком.

Сумерки пятничного вечера медленно заполняли комнату Лёши, скрывая в полумраке очертания знакомых вещей. Он сидел за компьютером; в наушниках гремели звуки битвы, а на мониторе разворачивалось виртуальное сражение. Гремели взрывы, трещали автоматные очереди, были слышны крики и стоны раненых солдат.

Внезапно в дверь постучали. Негромко, почти несмело. Лёша снял наушники.

– Войдите!

Дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо матери. Выглядела она уставшей, но на её губах дрожала какая-то мимолётная, почти незаметная улыбка.

– Сынок, будешь ужинать?

– А что у тебя есть? – не отрываясь от монитора, лениво спросил Лёша.

– Ну, котлеты могу пожарить, макароны отварить…

Лёша наконец оторвался от экрана и повернулся к ней. Ему вдруг страшно захотелось какой-нибудь простой еды.

– А картошечку можешь пожарить? С чёрным хлебом и молочком.

Лицо матери просветлело. Эта просьба, казалось, на мгновение вернула её в то время, когда её мальчишки были маленькими и были с ней рядом.

– Конечно сделаю, сынок, – тепло сказала она. – Сейчас поставлю сковородку.

Она уже собиралась выйти, но Лёша неожиданно для себя самого спросил:

– Хочешь, я схожу за картошкой? В сарай?

Мать замерла на пороге, глядя на него с таким удивлением и благодарностью, будто он предложил принести ей не мешок картошки, а перевезти через бурную реку.

– Спасибо, сынок, ты меня очень выручишь! – в её голосе послышались такие тёплые и уже почти забытые за последние месяцы нотки, что у Лёши сжалось сердце.

– Только возьми их из той сетки, что стоит в углу сарая.

– Хорошо, мам, – кивнул Лёша, ставя игру на паузу. – Сейчас.

Он встал, потянулся и, натянув на себя свитер, вышел из комнаты. Проходя через гостиную, он увидел, как мать уже хлопочет на кухне, доставая большую чугунную сковороду, и на её лице было умиротворённое, почти счастливое выражение. Это простое и привычное действие – приготовление ужина – ненадолго отвлекло её от многодневной и всепоглощающей тревоги.

Лёша вышел во двор. Вечер был по-весеннему тёплым, пахло мокрой после дождя землёй и сиренью. Старый, покосившийся сарай стоял в глубине участка. Дверь в нём была кривая, повисшая на петлях. Лёша привычно упёрся плечом и со скрипом открыл её.

Внутри сарая пахло старым деревом, мышами и яблоками прошлого урожая. Свет от единственной лампочки-груши, висящей под потолком, был тусклым; он выхватывал из мрака залежи старого хлама, банки с консервацией, лыжи и велосипед, на котором уже лет семь никто не катался. В углу, под самым оконцем, стояли сетки с картошкой.

Лёша резко наклонился, чтобы собрать картофель, и плечом нечаянно задел какую-то картонную коробку, стоявшую на полке. Она с грохотом свалилась ему на спину, а потом на пол, рассыпав по полу сарая своё содержимое.

– Чёрт! – выругался Лёша, отскакивая в сторону.

Сначала он просто хотел сгрести в коробку рассыпанные бумаги и засунуть её подальше, но внезапно его взгляд остановился на упавших фотографиях. Десятки старых, пожелтевших, потрескавшихся по краям снимков. Одни – на плотной бумаге, с волнистыми белыми краями, другие – уже глянцевые, семидесятых, восьмидесятых годов. Они лежали беспорядочной грудой, и с них смотрели незнакомые лица, застывшие в другом времени.

Лёша забыл про картошку. Он медленно опустился на колени перед этой застывшей памятью. Взял в руки первую попавшуюся фотографию. На ней был запечатлён молодой парень в солдатской гимнастёрке и пилотке. У него было серьёзное лицо, прямой взгляд, упрямо сжатые губы. Он был чем-то похож на отца, но моложе, и в его глазах было что-то такое, чего Лёша никогда не видел в глазах своих современников – какая-то непреклонная решительность и в то же время грусть.

Лёша перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено аккуратным почерком: «Петр Сомов. 1921-1943».

Сердце Лёши ёкнуло. Прадед. Тот самый, о котором он знал лишь одно: погиб на войне.

Он никогда не видел его живым, не слышал его голоса. И вот теперь он смотрел на него. На своего двадцатидвухлетнего прадеда, который навсегда остался молодым.

Лёша водил пальцем по шершавой бумаге, пытаясь почувствовать какую-то связь между ними, но ощущал лишь холодок бумаги.

Сколько же ему было лет, когда он погиб?.. Всего двадцать два. Ровно столько же, сколько сейчас его брату Сене. Лёша отложил в сторону эту фотографию и принялся разглядывать другие.

Вот чёрно-белый снимок: двое мальчишек лет семи и пяти сидят на брёвнах и смотрят куда-то в даль. Младший – его отец, Сергей, он узнал его по упрямому вздёрнутому подбородку. А кто же старший?..

Лёша присмотрелся. Да это же дядя Аркадий, брат отца! Тот самый, который погиб в Афгане, выполняя «интернациональный долг».

Про него в семье почти не говорили. Лёша знал о нём лишь по обрывкам разговоров, да по тому, как бабушка каждый год 15 февраля тихонько плакала в своей комнате. В этот день в России отмечали День памяти воинов-интернационалистов, в честь вывода советских войск из Афганистана.

Лёша продолжал копаться дальше и нашёл уже цветную, но потускневшую фотографию. На ней он сам, лет пяти, с разбитой в кровь коленкой, сидит на плечах у своего брата Арсения. Сеня постарше, ему лет тринадцать. Он крепко держит младшего брата за ноги и широко улыбается своим беззубым ртом.

Лёша на этой фотографии тоже смеётся, ему явно не до разбитой коленки, когда он так высоко, на плечах у своего героя. И тут воспоминания нахлынули на него, сбивая с ног, как мощная волна. Лёша вспомнил, как Арсений учил его кататься на велосипеде. Не на этом современном, с амортизаторами, а на стареньком «Урале», доставшемся от отца.

Арсений бежал рядом, держа его за седло, тяжёло дыша, а потом неожиданно отпускал, и Лёша, крича от восторга и страха, катился сам, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и слыша сзади радостный крик брата: «Молодец, Леха! Сам едешь!»

Вспомнилось, как в пятом классе его начали доставать старшеклассники, отбирая деньги на завтрак. Он ничего не говорил дома, стыдился. Но Арсений, как-то случайно узнав об этом, не стал читать нотаций. Он просто дождался их после школы, взял с собой Лёшу и, подойдя к главному задире, спокойно и без всякой угрозы сказал: «Это мой брат. Если ты снова тронешь его, то будешь иметь дело со мной».

И всё. Больше к Лёше не приставали. В тот вечер Арсений купил ему шоколадку и сказал: «Никогда не бойся давать сдачи, мелкий, и никогда не бойся просить помощи».

А потом внезапно вспомнилось, как перед самым своим отъездом Арсений, уже собранный, подтянутый, зашёл к нему в комнату. Лёша делал вид, что решает задачи по алгебре.

– Слушай, – сказал брат, положив ему на стол несколько денежных купюр. – Это тебе. Новый свитшот купи, какой хотел, а мама тебе возьмёт новый компьютер. Деньги ей я тоже оставил. Выберите вместе.

– А… а тебе самому не надо? – растерялся Лёша.

– Я взрослый, заработаю ещё, – улыбнулся Арсений. – А ты смотри за ними тут. За родителями. Ты теперь за главного, ясно?

«Ясно», – мысленно ответил ему сейчас Лёша, глядя на фотографию. Но тогда он лишь кивнул, не понимая до конца всей ответственности этих слов.

Разница между тем – живым, смеющимся, уверенным в себе братом – и сегодняшней тревогой за него была величиной с пропасть.

Тогда Арсений для него был небом, солнцем, вселенной. Теперь он был причиной слёз матери.

Лёша не заметил, как в сарай вошёл его отец. Сергей Иванович молча постоял с минуту, глядя на сына, сидящего на корточках среди разбросанных фотографий. Потом тихо подошёл и присел рядом. Он не стал ругать его за беспорядок. Просто взял в руки фотографию своего деда, Петра.

– Нашёл семейный архив? – тихо спросил отец. Лёша лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сергей долго смотрел на суровое лицо своего деда, которого тоже никогда не видел.

– Он, наверное, бы понял твоего брата, – наконец сказал отец. Его губы задрожали, и в его голосе прозвучала такая глубокая боль, что Лёша вздрогнул.

– Почему? – выдохнул он. Отец посмотрел на него. В полумраке сарая его глаза казались совсем тёмными.

– Потому что они – одной породы. Воины. Защитники Родины. – Он положил фотографию обратно в коробку.

– Они добровольцами идут на защиту страны, рискуя жизнью, потому что не могут иначе. Потому что кто-то должен. И они считают, что должны именно они.

Сергей Иванович встал, с трудом разгибая колени.

Лёша сидел на земляном полу, среди лиц ушедших и уходящих людей, и впервые в жизни почувствовал себя не отдельным Лёшей Сомовым, а маленькой частью чего-то огромного, непрерывного и очень, очень хрупкого. Чего-то, что можно было назвать историей или семьёй. Он собрал все фотографии, сложил их в коробку и поставил на прежнее место, но уже не скинув её абы как, а аккуратно, словно это был не старый хлам, а музейный экспонат.

– Иди в дом, сынок. Картошку я сам принесу, – сказал отец.

Лёша вышел во двор, оглянулся ещё раз на отца и пошёл к дому. Из кухни слышались звуки того, как мама стучит ножом о разделочную доску.

Она резала овощи, готовила салат. Минут через десять хлопнула дверь, в дом вошёл отец с ведром картошки. Мать молча взяла её и принялась чистить. Лёша сидел за столом, слушая привычные звуки, долетавшие из кухни, и внутри него словно растянулось время.

Наконец на разогретой сковороде зашипело масло, и из кухни потекли запахи – тёплые, домашние, такие родные, что у Лёши защемило сердце.

Мать стояла у плиты, перемешивая картошку. Через 15-20 минут всё было готово.

– Давайте ужинать! – скомандовала мама, накладывая картошку в тарелки. – Лёш, тебе столько хватит?

– Да, мам, это даже много, – ответил Лёша.

И впервые за долгое время он почувствовал, что еда не просто утоляет голод, а соединяет их троих за одним столом, будто за этим запахом, за этой картошкой пряталась сама жизнь, воспоминания, которые хранятся в их сердцах.

Раньше он видел просто маму, которая готовит ужин. Сейчас мама представала перед ним в образе женщины, держащей на своих плечах не только работу, дом, но и груз ответственности за своего старшего сына. Женщину, которая, как и та Катюша из письма, ждёт. Просто ждёт.

Отец помыл руки и зашёл на кухню. Он молча кивнул Лёше и сел за стол. Мама поставила стаканы с молоком и порезанные ломтики тёмного хлеба. Семья принялась ужинать.

Тишина за столом была густой, но уже не такой неловкой. Аромат пар от жареной картошки и знакомый с детства вкус хлеба и молока – всё это создавало ощущение прочного, векового уюта, который, казалось, мог защитить от любой беды.

Лёша макал хлеб в молоко, и украдкой поглядывал то на отца, то на мать. Он вдруг с болезненной остротой осознал, как они изменились за последние месяцы. Отец, всегда такой основательный и немногословный, казался теперь не молчаливым, а затравленным. А мать… она была похожа на струну, которая вот-вот порвётся от напряжения.

– Я в сарае… фотографии старые нашёл, – вдруг сказал Лёша, сам не зная, зачем нарушает молчание. Мать вздрогнула. Отец медленно поднял на него глаза, отломив кусок хлеба.

– Ну и?.. – спокойно спросил он, делая вид, что впервые об этом слышит. – Рассыпал всё, наверное.

– Нет… то есть да, но я собрал, – поспешил заверить Лёша.

– Я… я видел фотографию прадеда. Петра.

– И что?

– Он… он был совсем молодой, – пробормотал Лёша, чувствуя, как глупо это звучит.

Отец тяжело вздохнул и отодвинул тарелку.

– Все они были молодыми, – сказал он, и в его голосе прозвучала та же нота, что и в сарае. – И все они хотели жить. И есть вот такую же картошку с хлебом.

Лёша нервно сглотнул. Вопрос, который вертелся у него на языке с того момента, как он увидел даты на фотографии «1921-1943», наконец-то вырвался наружу:

– Пап… а прадедушка … он боялся?

Отец посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Мать замерла, поднеся ко рту стакан с молоком.

– Кто его знает, – тихо ответил отец. – Наверное, боялся. Все боятся. Но он пошёл. Потому что если не ты, то кто? Чтобы мы вот тут, через восемьдесят лет, сидели и картошку с хлебом ели. Чтобы никто в нас не стрелял. Не разрушал наши дома. Чтобы мы могли спокойно учиться, работать и растить детей.

Он встал из-за стола и вышел из кухни, оставив несъеденный ужин.

Лёша смотрел ему вслед. Эти слова – «если не ты, то кто?» – прозвучали для него как эхо. Эхо слов его брата: «Ты теперь за главного». Эхо письма того солдата Александра: «Мы должны выстоять». Эхо всего, что он сегодня слышал и видел. И эта простая, почти священная еда на столе – картошка, хлеб, молоко – вдруг обрела новый, глубокий смысл. Это был не просто ужин. Это было то, что отстаивали его прадед и брат. Право на эту простую, мирную жизнь обычных людей.

Мать села на место отца и смотрела на Лёшу. В её глазах стояли слёзы.

– Он очень переживает, – прошептала она. – Он не показывает, но он… ходит как тигр в клетке.

Лёша кивнул. Он вдруг понял, что его отец, этот сильный, молчаливый мужчина, так же переживает за жизнь сына, как и мать. Просто несёт на себе этот груз немного по-другому. Молча. В себе.

Вечером Лёша снова сел за компьютер. Запустил игру, но тут же выключил. Яркие картинки, шумные перестрелки – всё это казалось ненастоящим. В груди было слишком тяжело. Ему хотелось хоть ненадолго забыться, но забыться он уже не мог.

Лёша открыл браузер и в поисковой строке снова набрал: «преемственность поколений». Но на этот раз он не зевал. Он вчитывался в определения. «Связь между различными поколениями, обеспечивающая передачу опыта, традиций, культурных ценностей…»

Он закрыл браузер и открыл текстовый редактор. Вверху чистого листа написал: «Преемственность поколений. Сочинение». И под ним: «Лёша Сомов, 8 «Б» класс».

Он сидел и смотрел на мигающий курсор. Раньше видел здесь лишь пустой лист, который нужно было заполнить различными словами ради того, чтобы получить оценку. Теперь же он видел нечто большее.

Видел лицо своего прадеда Петра, улыбку брата Арсения. Видел слёзы матери и сжатые кулаки отца. Видел пожелтевшее письмо в руках Анны Петровны.

И сковородку с простой жареной картошкой – символ того, что нужно защищать.

Он положил руки на клавиатуру и начал медленно печатать. «Что для меня значит преемственность поколений? Раньше я думал, что это что-то скучное и давно прошедшее. Но потом я понял, что ошибаюсь. На самом деле преемственность поколений – это…»

Он замолчал, подбирая слова. Это было сложнее, чем любая компьютерная игра. Потому что это была правда. Его правда.

Он не слышал, как за его спиной в дверь осторожно заглянула мать. Увидев, что он не играет, а пишет, она тихо прикрыла дверь и, прислонившись к косяку, улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы.

Впервые за долгие недели в её сердце затеплилась не просто надежда, а уверенность. Её младший, её неугомонный Лёшка, становится взрослым. Прямо на её глазах.

А Лёша продолжал писать. Медленно, с трудом, но уже не останавливаясь. Он нашёл опору в себе и сразу же обрёл внутреннюю силу, уверенность и самодостаточность, что в дальнейшем позволит ему справляться с жизненными трудностями. Теперь ему предстояло построить что-то важное. Возможно, всю свою дальнейшую жизнь.

Он печатал медленно, с паузами, стирая целые предложения и набирая новые. Слова давались с трудом. Они казались слишком простыми, чтобы выразить то, что бушевало у него внутри. Другие – слишком сложными и придуманными.

Как описать запах старого сарая? Как передать холодок, пробежавший по спине при виде старой фотографии и даты на ней – «1943»?

Как выразить словами ту боль, которую он увидел в сгорбленной спине и поникшей голове отца?

«Это когда ты понимаешь, что твоя семья – это не только те, кто живет в одном доме с тобой. Это те люди, которых уже нет, но чьи поступки и решения до сих пор влияют на твою жизнь.

Это прадед Пётр, который погиб ради того, чтобы у нас было будущее. Это дядя Аркадий, про которого все молчат. И это мой брат Арсений, который…»

Лёша замолк, уставившись в экран. Он не мог подобрать слово. «…который добровольно встал на защиту страны, потому что не мог иначе». Он вспомнил фразу отца. Да. Именно так.

Лёша откинулся на спинку стула. В голове снова всплыло лицо брата – не с той детской фотографии, а каким он видел его в последний раз. Уставшее, повзрослевшее, с новыми морщинками у глаз. Но с той же твёрдой уверенностью во взгляде.

«Раньше мне казалось, что война – это что-то из чёрно-белого кино, – продолжил он. – А оказалось, что нет. Война бывает и в цвете. И пахнет не порохом, а жареной картошкой, которую ешь, боясь взглянуть на экран телефона. И звучит не взрывами, а тишиной за столом».

Он писал больше часа. Вернее, не писал, а выкладывал на бумагу свои мысли. Это не было похоже на школьное сочинение – скорее на исповедь. Когда он поставил последнюю точку, на улице уже было совсем темно.

Лёша перечитал текст. В нём не было громких фраз о патриотизме. Зато были боль и страх за близких ему людей.

Лёша сохранил файл на компьютере и вышел в коридор. В доме было тихо. Из-за двери родителей доносился приглушённый голос отца: он с кем-то разговаривал по телефону. Лёша прислушался.

– Да, я понимаю… Спасибо, что сообщил… – пауза. – Держитесь там. И… берегите себя.

Отец говорил тихо, но Лёша уловил дрожь в его голосе. Он понял – это звонили по поводу брата Арсения. Не он сам, а тот, кто его знал. Почему «знал»?.. «Знает»! Ведь Арсений жив. Он не может погибнуть!

Но… Почему же тогда голос отца звучал так, будто он держится из последних сил?

Лёша не стал подслушивать дальше. Он прошёл на кухню, налил себе воды и замер у окна. За тёмными стёклами лежала спокойная, вечерняя улица. Тот самый мир, который он всегда принимал как данность. Теперь он знал – эта данность очень хрупка. Она держится лишь до тех пор, пока её кто-то защищает. Сейчас. В эту самую минуту.

Проснувшись рано утром, Лёша первым делом заглянул в свой телефон. Никаких новых сообщений. Он тяжело вздохнул, но паники, которая была вчера, уже не было. Вместо неё появлялось странное, твёрдое чувство – чувство ответственности.

После завтрака Лёша подошёл к матери.

– Мам, а что мы можем отправить Сене?

Мать с удивлением посмотрела на него.

– Сынок… Думаю, отправим Сене чай, сладости, носки, обувь ему нужна, пластыри, жгуты, средства гигиены. А что?

– Я помогу. И… я свои деньги могу добавить.

Мать смотрела на него, и в её глазах читалось столько гордости и нежности, что Лёша смущённо отвернулся.

– Хорошо, Лёшенька. Хорошо. Сегодня же поедем в магазин.

Вечером того дня Лёша с матерью вернулись из города с полными сумками, купив в дополнение к списку мощные фонарики и перчатки.

Лёша отдал все деньги, которые он копил на новый телефон и при этом не чувствовал ни капли сожаления.

Сидя на полу в гостиной, он помогал матери аккуратно складывать покупки в коробку и думал о том, что, возможно, преемственность поколений – это не только про память. Это ещё и про дело. Про то, чтобы не просто помнить о подвигах, а помогать сейчас. Чтобы у каждого, в том числе и у Арсения, обязательно был шанс стать дедом, чтобы была возможность всем вместе сесть за стол и поужинать в семейной обстановке.

Мать положила руку ему на плечо.

– Спасибо тебе, сынок, – тихо сказала она. – Сеня будет очень рад.

Лёша кивнул. Он смотрел на заполненную коробку и думал, что это его первый, самый маленький и важный вклад. Вклад в то, чтобы разорвать цепь утрат. Вклад в будущее, где его дети будут знать, что их обязательно защитят.

Он ещё не знал, что самый страшный урок его ждёт впереди. Но его сердце, ещё вчера такое легкомысленное, сегодня уже было готово это принять.

Утро воскресного дня было ясным и безмятежным. Солнечные лучи играли в пылинках, танцующих над кухонным столом, где Лёша доедал кашу. Вчерашнее настроение: сосредоточенное, взрослое всё ещё жило в нём.

– Сбегай в магазин, сынок, – попросила мать, собирая со стола тарелки. – Хлеба возьми, молока, конфет к чаю и себе что-нибудь, что захочешь.

– Хорошо, – кивнул Лёша.

Он натянул куртку, сунул в карман наушники и телефон. Выйдя за калитку, по привычке запустил музыку, но сегодня ритмичный бит показался ему слишком громким. Лёша выдернул штекер, и окунулся в тишину деревенского утра.

Он уже почти дошёл до магазина, когда его отвлёк непривычный звук. Сначала послышался приглушённый гул голосов, потом резкий, женский крик. Будто у кого-то вырывали душу из тела. Звук шёл с соседней улицы, от дома Агриппины Савельевны.

Лёша замер на месте, как вкопанный. Ноги стали ватными, но он медленно, будто против воли, повернул за угол.

То, что он увидел, навсегда врезалось в его память. У знакомой калитки, распахнутой настежь, столпились соседи. Молчаливые, с опущенными головами.

Из дома вышел священник, отец Кирилл. Он что-то тихо говорил, словно творя молитву и обращаясь не только к Агриппине, но и к окружающим людям.

Но Агриппина никого не слышала. Она сидела на лавочке, точно каменная, и еле слышно что-то повторяла.

И вдруг в воздух раздался ее жалобный крик:

– Димочка… Сынок…

– Это был даже не человеческий крик, а звериный стон, разрывающий уши и сердце.

У Агриппины Савельевны тоже был сын. Его звали Дима. И тут Лёшу словно ледяной спицей ударило прямо в сердце.

Лёша смотрел на сгорбленную спину соседки и видел не её. Он видел свою мать. Видел её, сидящей на этой же лавочке, и слышал такой же вой, вырывающийся из её груди.

Это же мог быть не сосед Дима, а брат Арсений. Его любимый и единственный брат, Сеня. Слова «подвиг» и «служение» перестали быть для него банальными и обыденными. Они стали осязаемыми, наполнились свинцовой тяжестью, болью и этим пронзительным материнским криком.

Агриппина Савельевна вдруг подняла на него глаза. Бездонные. Страшные! В них стоял чёрный, леденящий ужас. Её глаза были красные, словно обожжённые слезами. Веки опухли, под глазами легли глубокие тени: следы бессонной ночи и пролитых слёз.

Но страшнее всего было не это. В этих глазах не осталось привычной человеческой жизни. Там была пустота, словно в одно мгновение её душа, потерявшая смысл жизни, умерла. Это были глаза человека, у которого вырвали сердце.

Лёша смотрел на Агриппину и думал только об одном: «А мой брат? А мой Сеня?»

Он продолжал стоять и слышал только сдавленные рыдания Агриппины. Только молчание соседей. Он уже забыл о том, куда шёл, о том, что собирался сделать в магазине покупки.

Отец вдруг увидел его в толпе и, схватив за плечи, судорожно спросил:

– Ты что здесь делаешь? Лёша?… Лёша?

– Пап, я… – Он стоял, практически не двигаясь.

Отец резко дёрнул сына за руку – да так крепко, что тот даже поморщился от боли. Он быстрым шагом, не оборачиваясь, повёл его прочь от дома, где поселилась беда. Лёша чувствовал, как дрожит отцовская рука.

– Пойдём, Лёша, – отцовский голос был низким и глухим, таким, каким он говорил только тогда, когда спорить было невозможно.

Лёша хотел возразить, но все слова застряли у него в горле. Он понял, что отец боится. Боится не меньше его, просто прячет это за маской суровости.

У порога их встретила мать. Засучив рукава, она только начала мыть полы на веранде. Услышав шаги, обернулась и взглянула на мужа с сыном. В их взгляде она мгновенно прочитала страх.

– Что случилось? – испуганно прижав руки к груди, спросила мать.

– Надь… у Агриппины… сын умер, – ответил отец.

– Как… умер?… Дима?

Отец молча, с обезличенным выражением лица, смотрел на жену.

– Господи… ужас-то какой, – шокированная, мать села на диван и опустила глаза.

– Пойду, вернусь к Агриппине. Может, помочь надо, – глубоко вздохнув, сказал отец.

– Господи… за что же это?!

Из глаз матери полились непрошеные слезы. Она пыталась сдерживаться при младшем сыне, но не могла.

Лёша тем временем продолжал стоять, не спуская глаз с прибитой этой новостью матери.

Он обратил внимание на то, как ещё вчера его молодая и красивая мама в последние дни словно усохла. Она похудела, её щёки ввалились, а обворожительная улыбка исчезла с лица.

Все её мысли были там, куда ушёл старший сын: на спецоперации. Каждый звонок телефона обрывал сердце, каждый стук за окном заставлял вздрагивать. Она не говорила вслух, но Лёша видел, как она не спит ночами, глядя в темноту и пытаясь разглядеть там судьбу Арсения.

Взглянув на мать, Лёша вдруг тоже заплакал. Мать подошла к нему и крепко обняла.

– Сынок, все будет хорошо. Не переживай. Все будет хорошо.

Но как будет… она ещё не знала. Да и вообще, боялась о чём-либо думать. Просто пыталась убедить себя и сына, что все будет хорошо. В эти слова, больше похожие на заклинание, она вливала всю свою остаточную энергию, весь заряд жизненных сил. Но рядом с сыном она должна была держаться, хотя внутри всё рушилось. И Лёша чувствовал это.

Уткнувшись в её плечо, он понял: матери сейчас нужно утешение не меньше, чем ему самому.

Всю ночь Лёша ворочался в своей постели и почти не спал. Он лежал, задыхаясь в темноте. Одеяло душило, воздух стоял тяжелый и липкий, будто бы сама ночь знала, что ему не деться от мыслей.

Лёша переворачивался то на один бок, то на другой. Пытался уткнуться лицом в подушку, разворачивался, но уснуть всё равно не мог. В голове были мысли только о Сене, а перед глазами стояло лицо Агриппины, за одну минуту потерявшей смысл всей своей жизни. Вот он был… а теперь его нет.

«Я вот сейчас в кровати лежу. Мне тепло, уютно. А Сеня… – думал Лёша. – Сенька б сейчас зашёл ко мне в комнату со словами: "Почему не спим? Тебе же завтра в школу"».

А я бы ему рассказал, почему не сплю. Мы бы поговорили по душам. Сеня всё-таки был единственным, кто меня всегда понимал. Был и есть! Я верю, что у него всё хорошо.

А если он уже? Нет, нет! И думать об этом нельзя. Он обязательно вернется! Вернется домой! Братская вера крепче любых обстоятельств. Я верю. И скоро обниму его. Крепко-крепко. Братик мой обязательно вернется!»

Он шептал это, как молитву, как заклинание, чтобы заглушить страх. Но непрошеные слёзы сами катились по его щекам. Лёша плакал тихо, горько, сдавленно и сам не заметил, как, обессилив, уснул.

Сон накрыл его, словно тяжёлое покрывало. Снилось, будто бы он оказался в поле. Ночь была не чёрная, а серая, будто старая фотография, выцветшая от времени. Воздух стоял неподвижный, словно он тоже был частью этого снимка.

Вдали Лёша увидел фигуру. Сеня. Он шёл прямо, как всегда – уверенно, но немного сутулясь, словно бы нёс тяжёлый рюкзак. Лёша бросился к нему, хотел крикнуть, но голос застрял в горле.

И вдруг рядом с братом возник другой парень. Высокий, в гимнастёрке, с усталым, но каким-то светящимся лицом. Лёша замер: это был он – его прадед Пётр. Тот самый с пожелтевшей фотографии из сарая. Точно такой же двадцатидвухлетний.

Лёша не понял, как такое возможно: Сеня – его брат – встретился со своим прадедом. И они оба молоды.

Они шли рядом. Оба одного возраста. Две войны, два времени, а лица – одинаково юные и одинаково серьёзные.

– Сеня! – сорвалось с губ Лёши.

Брат остановился, но не подошёл. Лишь посмотрел на него с той лёгкой улыбкой, которая у него всегда была на лице, когда он хотел кого-нибудь приободрить.

– Куда вы? – выдавил Лёша.

– На миссию, – ответил прадед Пётр вместо брата. Голос его был спокойный, как у человека, который знает цену каждому своему слову.

– Я с вами! – шагнул вперёд Лёша.

– Нет, – покачал головой прадед. – Твоя миссия – здесь. Маму защищай. Дом береги. Людей уважай.

– А вы?.. Вы вернётесь? – его голос дрогнул. Прадед улыбнулся так, как улыбаются только на фотографиях: светло и немного печально. Сеня ничего не ответил, только сжал ремень на плече.

– А если нет? – прошептал Лёша. – Что будет с вами?

– Будет так, как Бог распорядится, – тихо ответил прадед. – Делай, что должен. А будь что будет.

– Что значит, будь что будет? Кто должен? Что должен?.. – пытался спросить Лёша, но его слова уже тонули в тумане.

– Прощай, Лёш. Маму береги, – сказал прадед, и его голос уже звучал издалека.

Лёша рванулся к ним, но ноги стали тяжёлыми, как свинец. Серый туман закрыл поле. Он остался один.

Лёша проснулся с мокрыми от слёз щеками. Остальные сны он забыл, но этот – с Сеней и прадедом – остался в памяти.

Часы на телефоне показывали 6:35. К 8:00 Лёше нужно было идти в школу. Мать с отцом ещё спали, а он решил немного прогуляться, чтобы стряхнуть с себя ночные мысли. На улице было прохладно; туман ещё не ушёл и висел над дорогой молочной дымкой.

Дед Иван уже сидел на лавочке у своего дома, в телогрейке и с кружкой остывшего чая. Он смотрел прямо перед собой, будто в туман, но когда заметил Лёшу, кивнул ему.

– А что вы не спите? – спросил Лёша, подходя к старику.

– Да я последние лет двадцать встаю в пять-шесть утра, сынок, – усмехнулся Иван. – Старость, она ведь без будильника живёт. В восемь-девять вечера уже сплю. Да и что мне? Компьютеров нет, телевизор надоел. Живу один. Как темнеет, так и засыпаю. А что нам, старикам, ещё делать? Это вы, молодые, жизнь впереди, силы, энергии хоть отбавляй. А я своё уже почти отжил.

Лёша прикусил губу. Внутри защемило.

– А вы слышали… у Агриппины Савельевны сын погиб.

Дед тяжело вздохнул, перевёл взгляд на дорогу.

– Знаю, – тихо сказал он. – Тяжко, конечно… Жалко ребят молодых. А ведь они нашу мирную жизнь защищают. Чтобы мы с тобой вот так сидели и дышали спокойно.

Дед Иван замолчал, но через миг добавил, словно самому себе:

– Молодой паренёк… Помню, как эти двое, Димка и Сенька, твой брат и Агриппины сын, лет десять назад весь посёлок на ушах держали. Шум-гам, смех, дым коромыслом. Тебе тогда лет пять было, вот такого роста, – дед рукой показал чуть выше колена. – С пелёнок вас всех помню. На глазах росли. А теперь… одного уж нет.

Слова эти, простые, ударили Лёшу прямо в грудь, словно брошенный камень. Он не нашёл, что сказать.

– Дед Иван… – начал он, но осёкся.

Старик посмотрел прямо, пристально, будто видел его насквозь, и положил руку на плечо.

– Мы не властны над смертью, Лёша, – сказал он глухо, но твёрдо. – Но мы обязаны быть достойны тех, кто её принял вместо нас.

Лёша молча кивнул, комок подступил к горлу.

– Пойдём, может, чайку со мной? – неожиданно мягко предложил дед. – А то холодно. Замёрзнешь ещё.

– Да нет, дед… спасибо! Я домой пойду, родители уже скоро встанут, да и в школу сегодня.

– Ну, давай. Но если брат напишет, дай знать, – дед Иван снова посмотрел ему прямо в глаза. – Всё-таки и я за него переживаю.

– Конечно, – тихо ответил Лёша.

Дед похлопал его по плечу и, пока парень не скрылся из глаз, долго смотрел ему вслед. Только когда фигура Лёши скрылась в тумане, старик поднялся с лавки, помедлил и, вздохнув, произнёс вполголоса:

– Хорошим человеком растёт… Дай Бог ему сил. – И пошёл в дом.

* * *

Лёша зашёл в дом и прошел на кухню. Отец с матерью уже встали. Но на кухне было тихо. Мама ставила кружки с чаем на стол и делала бутерброды. Отец сидел, уставившись в одну точку, и задумчиво крутил в руках свой старый брелок – металлическую машинку, обтёртую временем.

– Гулял? – спросил он негромко, даже не поднимая глаз.

– Да, – ответил Лёша.

– Сынок, иди собирайся и садись завтракать, – ласково сказала мать.

Завтракали в молчании. Только ложка иногда звякала о чашку. Мама украдкой смотрела на сына. Глаза её были усталые, запавшие, кожа на лице тонкая, словно прозрачная. Она боялась слов, потому что каждое лишнее слово грозило разорвать хрупкое душевное равновесие.

Когда Лёша натягивал ботинки у двери, отец вдруг сказал:

– После школы сходим к Агриппине. Надо помочь. Мужиков-то в доме у неё не осталось теперь.

Лёша на секунду замер, потом кивнул. В груди что-то сжалось.

* * *

Улица была затянута серым утренним туманом. Асфальт блестел от росы, редкие прохожие шли быстро, ссутулившись, каждый в своих невесёлых мыслях. Лёша, наоборот, шёл медленно, глядя под ноги, и казалось, что каждый шаг отдаётся эхом где-то глубоко внутри.

Возле школы уже толпились ребята. Кто-то громко смеялся, кто-то гонял мяч прямо на асфальте, кто-то стоял с телефоном. Всё было, как всегда, но для Лёши «как всегда» уже осталось в прошлом.

На большой перемене в коридоре было шумно, как на базаре. Стук каблуков, ребячий смех, визг мобильных колонок. Десятки голосов сливались в единый гул, но среди этого всего всё чаще слышались одни и те же слова:

– Слышали? У Агриппины Савельевны сын погиб…

– Димка? Да ну? Когда?

– Вчера, похоронка пришла.

Слова эти перекатывались от одного к другому, обрастая подробностями, чужими домыслами, словно земля – опавшими осенними листьями.

Кто-то произносил их тихо и с уважением. Кто-то – равнодушно. Но были и такие, кто произносил их громко, с какой-то нарочитой грубостью, будто чужое горе – это способ развлечься.

Лёша шёл по коридору, сжимая лямки рюкзака так, что у него побелели пальцы. Он старался не вслушиваться, но каждое слово врезалось в сознание, словно гвоздь в дерево. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как тяжелеет дыхание.

И вдруг он заметил Машу Огневу. Она стояла у шкафчиков. Маленькая, тонкая, будто потерянная в толпе.

Её щёки были бледные, глаза красные от слёз. Она держала учебник, но пальцы дрожали так, что книга едва не упала на пол.

И тут раздался громкий голос, дерзкий, словно провоцирующий:

– Так это же был Машкин брат.

– Ага. Ну и чего? Сам виноват. Не надо было контракт подписывать.

Эти слова ударили Лёшу, как плеть. Гул коридора будто на секунду замер. Замолчали даже те, кто только что смеялся.

Маша вздрогнула. Книга выпала из её рук и с глухим стуком ударилась об пол. Губы задрожали, и она закрыла лицо ладонями. Из её груди сначала вырвался всхлип, а за ним – тихий, словно детский, плач.

У Лёши внутри что-то оборвалось. Он, не думая, шагнул вперёд, и он словно со стороны услышал свой крик:

– Ты как смеешь так говорить?!

В коридоре кто-то громко выдохнул: «Ого, смотри!»

Артём из параллельного класса, высокий, плечистый и наглый, скривил губы в ухмылке и, лениво обернувшись, добавил:

– А что такого? Это же правда. Что он ожидал? Что его украинцы с хлебом-солью, как итальянцы Гитлера, встретят? Сам пошёл – сам и…

Артём не успел договорить. В ту же секунду в Лёшиной голове словно что-то взорвалось. Артём своими словами перечеркнул всё: верность долгу, присяге, подвиг.

Будто смерть тех, кто защищал и защищает Родину – это пустяк, результат собственной глупости. Для Лёши это уже было не про какого-то далёкого неизвестного солдата. Это было про «сына Агриппины» и про его собственного брата.

В одно мгновение ему стало трудно дышать, сердце будто сжали железной рукой. Перед глазами вспыхнули красные, опухшие, мёртвые глаза Агриппины Савельевны, её губы, шепчущие одно слово: «сынок…»

И вот сейчас, в шумном школьном коридоре, среди смеха и звонких голосов, кто-то позволил себе так цинично и пренебрежительно плюнуть в лица всех, кто своими жизнями спасает таких, как Артём. В лица тех, кто добровольно ушёл воевать, зная, что может не вернуться. В лица тех, кто гибнет, чтобы другие дышали.

Лёша понял для себя одно: нельзя, нельзя молчать, когда оскверняют их память и цинично осмеивают их подвиг. Никогда.

Молчание для него было равноценно предательству.

– Да как ты смеешь?! – крикнул Лёша и ударил Артёма в лицо.

Удар получился неловкий и смазанный, кулак только скользнул по скуле наглеца. Но в этот удар Лёша вложил всё: ярость, отчаяние, Машину боль за гибель брата и свою обиду за погибших солдат.

Артём покачнулся, выругался и тут же ударил в ответ. Он был сильнее, и его удар был гораздо жёстче. Лёша почувствовал резкую боль в скуле и металлический привкус крови во рту.

Толпа загудела.

– Дерутся! Дерутся! – закричали со всех сторон.

Ученики сомкнули кольцо, телефоны взлетели в воздух – тут уже включились камеры. Кто-то громко смеялся, кто-то подзуживал: «Давай, Тёма, бей его!»

– Извинись! Ты не имеешь никакого права так говорить, – крикнул Лёша, бросаясь на Артёма и даже не думая о том, что тот выше, сильнее и может в два счёта уложить его на пол.

Артём оттолкнул его плечом, но Лёша снова кинулся в драку. Он бился уже не за себя. Он бился за Машу, за Агриппину Савельевну, за прадеда и за брата, который тоже мог погибнуть в любую минуту.

Он бился против самой мерзкой несправедливости: когда чужое горе превращают в насмешку.

Шум нарастал. Кто-то визжал от восторга, кто-то тянулся, чтобы оказаться ближе.

Казалось, что весь коридор превратился в одну сплошную арену.

И только тогда, когда раздался строгий голос: «Быстро разошлись. Немедленно!» – драка закончилась.

Лёша почувствовал, что у него дрожат руки и ноги, дыхание сбилось, а в горле стоит ком.

Толпа мгновенно разлетелась, словно стая воробьёв. Телефоны мгновенно исчезли в карманах и рюкзаках. Перед ребятами с каменным лицом стоял Валерий Палыч, строгий преподаватель ОБЖ со стальным голосом.

– Что здесь происходит?

Лёша поднял глаза на учителя и боковым зрением увидел Машу. Она сидела на полу у стены, закрыв лицо руками. Плечи её дрожали. Она плакала беззвучно, до судорог. И в тот миг сердце Лёши сжалось еще сильнее, и он понял: бывают моменты, когда нельзя молчать. Когда даже драка честнее тишины.

– В кабинет директора. Оба. Живо!

Голос Валерия Палыча был ровный, но такой, что спорить с ним не возникало никакого желания.

– И без каких-либо фокусов по дороге.

Они пошли вперёд. Лёша чувствовал, как саднит и жжёт скула, как течёт кровь из разбитой губы и ноют костяшки пальцев на правой руке.

Но сильнее боли его беспокоила злость. Артём тем временем топал рядом с ним и с горделивым видом смотрел по сторонам.

Перед кабинетом директора секретарь подняла глаза поверх очков, вопросительно глянула на разбитую губу Лёши и на распухшую кисть Артёма. Валерий Палыч тяжело вздохнул и постучал в дверь.

– Зайдите, – раздалось из кабинета.

Кабинет директора, Ирины Сергеевны, всегда казался Лёше отдельной территорией: запах полировки, аккуратно сложенные папки в шкафу, портреты, вечнозелёный фикус в углу, который никогда не желтел и не вянул.

Ирина Сергеевна сняла очки, сложила их и положила на стол.

– Сомов. Ковригин. – Она на секунду замолчала, удерживая взгляд на их ранах.

– Что произошло?

Первым заговорил Артём, торопливо и взахлёб:

– Да он первым на меня напал! Просто так! Я стоял, разговаривал, а он – бац! – и с кулаками! Я даже не понял ничего…

– Ложь, – вырвалось у Лёши. Голос сорвался, он сглотнул.

– Он… —Лёша запнулся, горло внезапно запершило.

– Он про Машу сказал. Про её брата.

Ирина Сергеевна наклонила голову набок:

– Пожалуйста, конкретнее.

– «Сам виноват. Не надо было подписывать контракт», – тихо произнёс Лёша, не отрывая взгляда от директора. – При Маше такое сказал. А она всё услышала.

Директор перевела неодобрительный взгляд на Артёма. Тот дёрнул плечом, губы растянулись в привычную ухмылку, но глаза трусливо забегали.

– Ну я что… Я просто… Это же… Мало ли кто и что говорит.

– Мало ли кто что говорит?! – повторила Ирина Сергеевна.

– А теперь скажи мне, Ковригин, ты вообще понимаешь, что ты сказал? И какое горе у Маши? Ох… Сядьте оба.

Ирина Сергеевна повернула голову к двери и добавила:

– Позовите, пожалуйста, классного руководителя.

Ждать пришлось недолго. Анна Петровна вошла быстро, но как будто неслышно: тёмное платье, тонкая, сжатая в пальцах папка.

Увидев Лёшину разбитую губу, она чуть заметно вздрогнула, а потом взгляд зацепился за Артёма и стал твёрдым.

– Садитесь, Анна Петровна, – кивнул директор. – У нас тут непростой случай.

– Я в курсе, – тихо ответила Анна Петровна. – Я была в коридоре.

Она села рядом с Лёшей. До него донёсся знакомый запах её духов, и почему-то от этого запаха ему стало спокойнее.

– Итак, – продолжила Ирина Сергеевна, – мы имеем драку, осложняющую и без того тяжёлую ситуацию в школе. Ковригин, поверь, я не прыгаю от радости, что у меня в стенах школы дети устраивают мордобой. Но ещё меньше меня радует, что в стенах школы у меня учатся практически взрослые люди, которые способны на подлые поступки.

Артём дёрнулся:

– Но я же не хотел!

– Не хотел – не делай, – резко возразила Анна Петровна и впервые за всё время посмотрела ему прямо в глаза. – Надо думать, прежде чем что-то говорить. Когда ты, Артём, цинично смеёшься над человеком, который погиб во время защиты Родины, ты плюёшь не только в тех людей, которые уже никогда не вернутся. Ты плюёшь в лицо тем, кто сейчас жив, кто защищал и защищает нас. Ты плюёшь в лицо их семьям. Ты говоришь, что их жертва пустая, и тем самым обесцениваешь самое дорогое.

Артём дёрнулся, хотел возразить, но не нашёл нужных слов.

– Ты можешь не соглашаться со мной и спорить, – продолжала Анна Петровна, – но ты не имеешь права так говорить о человеке, который встал на защиту своей страны и погиб, потому что за спиной этого человека остались его близкие: мирные люди, которых он защитил и их спасённые жизни. А твое «сам виноват» – это предательство.

Лёша слушал, и ему было страшно и радостно одновременно. В этих словах была та правда, которую он чувствовал, но не мог выразить.

– Да что вы… – начал было Артём, но осёкся под её взглядом.

Ирина Сергеевна сложила пальцы домиком.

– Спасибо, Анна Петровна! Наказаны будут оба. Драка – это вопиющее нарушение. Но и ты, Сомов, слушай меня внимательно. Я очень хорошо понимаю, почему ты так отреагировал, но это не отменяет ответственности. Ты дрался?

– Да, и я не жалею об этом, – честно ответил Лёша.

Он вдохнул осторожно, чтобы губа снова не начала кровить:

– Он не имел права. При Маше. И никто не имеет.

– Вот это и называется «настоящий выбор», – сказала Анна Петровна, глядя на директора. – Когда ты не заранее сочиняешь правильные фразы, а встаёшь между болью и теми, кто в неё плюёт, – добавила Анна Петровна.

– Анна Петровна, – строго сказала Ирина Сергеевна, – давайте не будем поощрять насилие.

– Я и не поощряю, – так же спокойно ответила учительница. – Знаете, Ирина Сергеевна, я тоже против насилия.

Она сделала паузу, вздохнула и посмотрела в окно.

– Но ведь суть совсем не в том, что Маше было больно, – продолжила она, уже глядя на Лёшу, – хуже другое. Человек, не задумываясь, одним пренебрежительным словом перечеркнул всё. Всю боль, всю кровь, всю цену, которой оплачена наша мирная жизнь. Артём плюнул в лицо памяти. В лицо всем тем, кто жил, верил, умирал ради того, чтобы он мог без страха стоять в этом коридоре и говорить что угодно. Понимаете, Ирина Сергеевна?

Она замолчала, потом добавила почти шёпотом:

– Вот за это Лёша и ударил. Не за Машу. А за то, чтобы те, кто отдал свои жизни, не стали пустым местом в глазах таких вот равнодушных.

Директор вздохнула. Взяла ручку и постучала ей по столу.

– Так. Формально: вы оба получаете по выговору. Сомов, тебе – обязательные беседы с психологом. Ковригин, а тебе – строгий выговор с уведомлением родителей. И отдельным пунктом – публичные извинения перед Машей Огнёвой, сегодня же, при всем классе.

Артём покраснел.

– Я не буду перед ней…

– Будешь. – Ирина Сергеевна повысила голос. – Потому что это не про «победил – проиграл». Это про урок, к которому ты сегодня, может быть, впервые в жизни подошёл вплотную. Вы свободны. Анна Петровна, задержитесь на минуту.

Артём и Лёша вышли. Дверь закрылась. В коридоре стояла тишина. Уже шёл первый урок. Не сказав друг другу ни слова, ребята разошлись. Лёша отправился в туалет, чтобы умыться, а Артём пошёл на урок.

В туалете холодная вода обожгла кожу, смыла липкую кровь с губы. Лёша посмотрел на себя в зеркало: чуть взъерошенный, с красными глазами, совсем мальчишка. Но внутри он уже не мальчишка.

Направляясь на урок алгебры, Лёша увидел Анну Петровну, стоящую у подоконника рядом с кабинетом директора.

Анна Петровна подняла глаза на Лешу и заботливо спросила:

– Как ты?


Руки Лёши дрожали, поэтому он схватился обоими за лямки рюкзака, остановился, но ничего не ответил.

– Знаешь, Лёша, я не могу сказать, что драка – это способ решения всех вопросов. Любой вопрос можно решить цивилизованно. Но то, что сказал сегодня Артём, было слышать очень больно.

Лёша внимательно посмотрел на Анну Петровну.

– Знаешь, мой муж… – Она улыбнулась еле заметно, какой-то тёплой и обезоруживающей улыбкой.

– Мой муж – отставной военный, – сказала она тихо, будто оправдываясь перед кем-то невидимым, – Он воевал, получил ранение… а потом и инвалидность. С тех пор сидит дома. Ходит по квартире кругами. Он в хорошей форме, сильный, но внутри него, кажется, что-то надломилось.

Она на мгновение замолчала, глядя в окно.

– Ему теперь говорят: «не положено». А он этого «не положено» не переносит. Говорит: «Меня не пускают к своим». А потом молчит полдня. Вот ты спроси, кто из нас троих сильнее переживает? – она горько усмехнулась. – И знаешь, он бы в этом вопросе тебя поддержал.

Лёша благодарно посмотрел ей в лицо.

– Хотя я и не оправдываю драку, – сказала Анна Петровна. – Но спасибо тебе за то, что ты не отступил. Маша это запомнит.

– Она плакала, – выдавил он.

– И будет плакать, – мягко ответила учительница. – Потому что у неё погиб брат. Ей больно и обидно. Это нормально. Это человеческое. У нас, понимаешь, в школе дети учатся писать «сочинение-рассуждение», а жизнь всё время подсовывает сочинение-исповедь. И не на оценку, а на жизнь.

Лёша стоял молча. Слова Анны Петровны были близки к его правде и будто осели в его сердце. Он хотел что-то ответить – умное, благодарное, – но так и не смог быстро сформулировать ответ.

Засмущавшись, он посмотрел на часы и сказал:

– Анна Петровна, извините. Мне… мне на урок пора.

– Иди, конечно, – мягко ответила учительница.

* * *

Лёша шёл по пустому коридору. Сердце в груди всё ещё стучало, но это уже был не сигнал тревоги, а что-то другое.

После первого урока, когда прозвенел звонок, в класс вошла Ирина Сергеевна, вместе с ней – Валерий Палыч и школьный психолог, незаметная женщина с тетрадью. Позади неохотно плёлся Артём Ковригин.

Он встал у доски, как провинившийся первоклассник. Маша

сидела за первой партой, её руки были сцеплены в замок.

– Дорогие ученики, прошу всех задержаться на три минуты. Мы не будем устраивать суд, но обсудим один очень важный вопрос, – начала Ирина Сергеевна. – Я хочу, чтобы вы понимали только одно. Зачастую слова ранят сильнее ударов, а заживают дольше синяков. Сегодня в стенах нашей школы произошла драка, что является недопустимым. И я хочу, чтобы вы все поняли, что любой конфликт можно решить диалогом, а не кулаками. Всех участников конфликта я прошу высказаться. Ковригин, начинайте.

Артём кашлянул, поднял глаза и посмотрел на Машу. Впервые Лёша увидел в них не наглость, а растерянность. Может, Артём всё-таки понял, что сделал.

– Я… – начал он и замолчал. Потом смущённо прокашлялся и продолжил: Я сказал глупость, простите меня. Маш, прости. Я… сказал не подумав и больше так не буду.

– Спасибо, Артём, – сказала Ирина Сергеевна. – Этого, конечно, мало. Но это первый шаг. Сомов, ты хочешь что-то добавить?

Лёша встал. Сердце снова заколотилось, но он выдержал.

– Я был не прав, что ударил Артёма… и мне стыдно, – слова давались тяжело, но он продолжал говорить. – Но… если бы я промолчал, мне было бы ещё стыднее. Простите меня за драку, – он повернулся к Маше, – Маш, прости, что тебе пришлось это слышать.

Маша кивнула, её губы дрогнули. В глазах у некоторых девчонок блеснули слёзы.

– На этом, пожалуй, всё, – подвела итог Ирина Сергеевна. – И запомните: у нас в школе можно спорить, можно ошибаться, можно быть разными. Но ни в коем случае нельзя смеяться над чужим горем. Всем понятно?

– Да, – хором ответил класс.

– Тогда вы свободны. И напоследок – попрошу уважительно относиться к одноклассникам и к их жизненным обстоятельствам.

Класс зашумел. Кто-то даже хлопнул Лёшу по плечу, прошептав: «Красава!» Лёша отмахнулся.

Вдруг к Лёше подошел Валерий Палыч.

– Удар у тебя поставлен плохо, – сухо сказал он. – Силой давил, а корпус забыл. Но не в этом дело, – он задержал взгляд. – Молодец, что заступился, но ударить легко. Гораздо сложнее – не опуститься до чужих слов. В следующий раз попробуй защитить без кулаков. Это будет по-взрослому.

– Постараюсь, – ответил Лёша, и впервые улыбнулся – коротко и по-настоящему.

После уроков он задержался у шкафчиков. Привычный шум в школе уже затихал, длинные коридоры пустели. Краем глаза Лёша заметил, как к нему приближается Маша.

– Диме всего двадцать один было, – сказала она, не глядя на него, будто продолжала давно начатый разговор. – Моему брату. Двадцать один, – она выдохнула. – Он был очень спокойный, – сказала Маша, и её голос вдруг окреп. – Он не был героем из кино. Косил траву у дома, ругался с мамой из-за немытой кружки, весело смеялся, когда кот падал со стула. А потом он ушёл на спецоперацию и всё время мне писал: «Я ничего не боюсь». Знаешь, вчера я нашла его блокнот с заметками. И поняла, что на самом деле он боялся. Очень. Но всё равно не струсил и пошёл добровольцем.

Она повернулась к Лёше.

– Вот ты сегодня ведь тоже боялся?

– Да, – честно ответил он.

Маша кивнула в ответ, опустив глаза. Ему показалось, что она ищет нужные слова, но не находит. Пальцы так сильно сжали лямки рюкзака, что побелели костяшки.

– Спасибо тебе, – выдохнула она наконец. Голос дрогнул, будто она из последних сил удерживает слёзы.

– Не надо, – покачал головой Лёша. – Это не я…

Маша подняла на него заплаканные глаза, и он заметил теплиться что-то едва заметное. Может быть, надежда или благодарность, которую нельзя выразить словами.

– Ты сейчас домой? – спросила она, словно не зная, что ещё сказать.

– Да, – ответил Лёша, – но после школы мы с папой к вам зайдём. Агриппина Савельевна просила помочь.

Маша кивнула, прикусив губу.

– Да, маме… сейчас тяжело, – прошептала она и отвернулась, будто высматривая что-то вдалеке, но на самом деле она просто прятала слёзы.

Лёша не стал ей ничего отвечать. В такие минуты любые слова кажутся лишними. Он вспомнил, что где-то прочитал фразу: «Мысль изречённая есть ложь». Это, кажется, сказал русский поэт Фёдор Тютчев. Фраза показалась ему красивой, и вот сейчас вспомнилась.

После короткой паузы он нерешительно предложил:

– Хочешь, пойдём домой вместе? Я только сначала к себе должен зайти, а потом к вам.

– Пойдём, – тихо ответила Маша, и её глаза радостно блеснули. Не от радости, а от какого-то нового, светлого чувства. Будто на мгновение рядом стало не так страшно. Они двинулись по пустому коридору в сторону выхода.

Мир не рухнул, но как будто бы немного сдвинулся. Как мебель после большого ремонта: всё вроде на месте, но ощущения другие. И Лёша понял: то, что случилось сегодня, было не про драку, а про точку. Про ту самую, от которой чертят новую линию. И эта линия – его.

Он ещё не раз ошибётся, сорвётся, скажет глупость. Но эту точку уже не стереть. Потому что рядом с ней на граните выбиты имена погибших за Родину солдат, их письма, написанные неровным детским почерком, и им всегда будет двадцать один год.

Лёша подошёл к своему дому. У калитки стоял отец: высокий, немного сутулый, с усталым, но добрым лицом.

– О, пришёл, сынок! – сказал он. – Иди, переоденься, поешь, и потом пойдём. Я подожду тебя здесь.

Маша подошла чуть ближе, не зная, стоит ли заходить. Отец заметил её и улыбнулся:

– Маша, пожалуйста, проходи! Не стесняйся. Чай попейте, пообедайте с Лёшей, у нас суп с курицей очень вкусный. Надя вчера сварила.

Девочка замялась и опустила глаза.

– Спасибо, – тихо ответила она, – но я, пожалуй, пойду.

– Всё в порядке, что ты. Зайди хоть во двор, – заботливо сказал Сергей Иванович.

Маша, стесняясь, прошла во двор за Лёшей и сказала:

– Ты тогда иди, я тебя здесь подожду.

– Точно зайти не хочешь? – спросил Лёша.

– Нет-нет, иди.

– Тогда я быстро переоденусь и выйду.

– Хорошо.

Лёша прошёл в дом, скинул рюкзак у кровати, наспех переоделся, умывшись холодной водой. Сердце всё ещё билось от недавних разговоров, от Машиной благодарности, от чего-то нового, непонятного, но важного.

Когда он вышел во двор, отец и Маша стояли у ворот. Она взволнованно и чуть запинаясь ему что-то рассказывала. Сергей Иванович внимательно слушал.

Заметив сына, он повернулся, и в глазах его мелькнуло что-то между гордостью и удивлением.

– А ты у меня, оказывается, тоже герой, – сказал он, усмехнувшись уголком губ. Лёша остановился, не сразу понимая, о чём речь.

– Маша рассказала, как ты за неё геройски дрался, – пояснил отец, заметив его недоумение.

– Просто не смог промолчать, – выдохнул Лёша.

Глаза Маши чуть потеплели, в них мелькнуло что-то вроде благодарности и уважения.

Отец, улыбнувшись, поправил рукава куртки, вздохнул и скомандовал:

– Ну что ж, пойдёмте. Поможем всем, чем сможем.

Они подошли к знакомому двору. Маша остановилась у калитки, рука уже тянулась к защёлке, но вдруг её пальцы ослабли. Она стояла молча и просто смотрела на свой дом. Ей вдруг показалось, что он стал другим. Все осталось прежним, но ощущалось, будто в тех же самых окнах и в комнатах теперь поселилась тишина.

– Всё хорошо? – тихо спросил Лёша.

Маша кивнула, но как-то не очень уверенно.

– Да… просто… – голос дрогнул, и она на секунду замолчала. – Просто теперь всё по-другому.

Она решительно толкнула калитку и шагнула первой.

На пороге дома их встретила старшая дочь Агриппины, Катя. Она сдержанно обняла сестру.

– Как мама? – спросила Маша.

– Тяжело. Не разговаривает.

Катя открыла дверь и предложила зайти. В прихожей на небольшом диване, сгорбившись и сложив руки на колени, сидела Агриппина, которая даже не заметила прихода гостей. Лёша почувствовал острый запах лекарств.

– Мам… – позвала Маша, едва слышно.

Агриппина не ответила, только губы её чуть шевелились:

– Сыночек… Димочка…

Маша сжала кулаки, чтобы не закричать. Она тихо подошла к матери, опустилась перед ней на колени и прижалась к ним лицом.

Они были словно две тени, связанные одной болью.

Лёша стоял в дверях, не зная, куда смотреть. Ему хотелось исчезнуть, чтобы не мешать им, и в то же время он хотел остаться, чтобы быть рядом и хоть как-то поддержать. Отец, словно прочитав его мысли, сказал негромко:

– Мы во дворе, поправим забор и траву покосим. Может, еще что сделать надо?

– Нет, больше ничего не нужно. Мы сами… – ответила Катя.

– Понятно. Если что, зовите.

Катя в ответ кивнула.

Когда отец с сыном вышли, дверь мягко захлопнулась, будто дом сам хотел спрятать своих женщин от лишних глаз.

А Лёша думал о том, что Маша ещё вчера смеялась на переменах, и теперь она сидит рядом с матерью и изо всех сил старается не плакать.

Стук молотка по дереву, вжиканье пилы – эти звуки казались неприлично громкими в оцепеневшей тишине двора. Сергей Иванович и Лёша работали сосредоточенно и молча, лишь изредка перекидываясь короткими фразами.

– Подай-ка гвозди.

– Держи.

Лёша украдкой поглядывал на окно, в котором была видна застывшая фигура Агриппины, но она не двигалась и была похожа на памятник собственному горю. Он представил, что и его мать могла бы сидеть точно в такой же позе и ему стало физически плохо от представленной картины.

Через два часа вся работа была сделана: сломанные штакетины в заборе заменены, трава скошена. Смахнув с куртки зацепившуюся стружку, отец заглянул в прихожую.

– Ну, мы пойдем. Катя, если что, звони в любое время.

– Спасибо вам большое! Может, перекусите? Хотите чай? – предложила Катя, стараясь хоть как-то отблагодарить отца с сыном.

– Нет-нет, спасибо. Мы пойдём, а то нас Надя уже, наверное, потеряла.

– Хорошо, – кивнула Катя.

Они вышли за калитку, сделали несколько шагов, и тут отец внезапно остановился. Он обернулся, посмотрел на закрытую дверь дома Агриппины, и его плечи, всегда такие прямые, сгорбились.

– Запомни, сынок, – сказал он тихо, и голос его стал хриплым от волнения. – Самое страшное горе – вот такое, молчаливое. Оно не выходит со слезами, не кричит. Оно… – он ткнул себя кулаком в грудь, – оно вот тут остаётся. И тихо, по капле, съедает человека изнутри, до тех пор, пока от него не останется ничего.

Лёша смотрел на отца и видел перед собой не сильного, уверенного в себе мужчину, а человека, который до дрожи боится, что такая же участь ждёт и его, вместе с женой. Горе предстало перед ним в облике бездонной, безысходной пустоты, в которой можно исчезнуть, даже оставаясь живым.

Лёша молча кивнул, соглашаясь с отцом, который, конечно же, был прав, и поэтому ему нечего было возразить. Лёша просто шагал рядом с отцом, чувствуя, как его слова не дают ему покоя.

Они зашли домой и вдруг услышали радостные возгласы мамы: “Сеня, Сенечка, родной!”

– Сеня? – вскрикнул Лёша и стремительно ринулся на кухню.

Мать стояла посреди комнаты, обеими руками прижимая к уху телефон, и громко плакала от счастья.

– Мам, это Сеня? Дай поговорить! – Сгорая от нетерпения, Лёша протянул руку к телефону.

– На громкую! Я включила на громкую! – мама не отдала телефон, а поставила его на стол и нажала на экран.

Из динамика, шипя и потрескивая, раздался усталый, но бесконечно родной голос:

– Мам, да у меня все хорошо, слышишь? Я жив и даже здоров…

Лёша навалился грудью на стол и закричал, перебивая брата:

– Сеня! Это я, Лёша! Я скучаю!

Голос на другом конце трубки на секунду замолчал, будто брат замер от неожиданности.

– Лёшка… ты? – голос брата дрогнул, стал тише, теплее.

– Ты как там, братишка?

– Да я нормально… – Лёша сглотнул ком, пытаясь говорить спокойно, но у него никак не получалось. – Главное, как ты. Родители уже все испереживались. От тебя ни письма, ни звонка. Где? Почему молчал?

– Я… далеко. Продвигаемся с ребятами к Константиновке. – Он снова сделал паузу, и в тишине было слышно только его неровное дыхание. Помолчав несколько секунд, он снова заговорил.

– Ладно, не будем терять время. В любую минуту может начаться обстрел или пропадёт связь. Лучше расскажи мне, как родители? Как сам? В школу ходишь, не прогуливаешь?

– У родителей всё хорошо, в школу хожу – поспешно ответил Лёша, чувствуя странный диссонанс между обычными вопросами и страшным словом «Константиновка», которое он несколько раз слышал в новостях. – Вот сейчас сочинение дописываю, завтра урок по литературе. Осталось доучиться две недели, а потом каникулы.

В этот момент на кухню вошел отец.

– Дай-ка мне, – отец осторожно взял телефон. Его руки дрожали. Мать стояла рядом с ним.

Лёше вдруг стало жалко родителей, ещё минуту назад таких взрослых и сильных, вдруг ставших совсем беззащитными перед маленьким экраном телефона, словно от него зависела вся их жизнь.

– Сынок? – голос отца прозвучал непривычно тихо и мягко. – Ты жив? Руки-ноги на месте? – отец задавал простые, но самые главные в его сегодняшней жизни вопросы.

Лёша слушал уставший голос брата, который сейчас, преодолевая сотни километров, рассказывал отцу о чем-то простом и повседневном.

Его голос был важнее любых громких слов о долге и подвиге. Он был доказательством жизни. И от осознания того, что его брат находится так далеко, а его жизнь так хрупка и зависит от малюсенького осколка или вражеской пули, у Лёши всё похолодело внутри, будто бы в нём образовалась мёрзлая пустота.

Он стоял и молча слушал. И перебиваемый радиопомехами голос брата для него был самым дорогим на свете.

Разговор длился долго, целых двадцать минут. Перебивая друг друга, они говорили обо всём и ни о чем: о том, что отец с Лёшей починили забор, что мама вчера пожарила картошку. Они смеялись, и Лёше хотелось, чтобы этот разговор никогда не заканчивался.

Но эта минута всё же пришла.

– Пап, мам, простите. Мне очень приятно с вами разговаривать, но надо идти, – мягко сказал Сеня.

Мама побледнела, её пальцы сильно сжали край стола.

– Как уже, сынок? – в её голосе послышалась привычная тревога.

– Да, мам, уже. Но я позвоню вам ещё, как только будет возможность, – успокаивающим голосом сказал Арсений.

– Сеня, Сеня, что тебе послать? Может быть сладкое что-нибудь? – быстро, пока он не отключился, выдохнула мама.

– Сладкое?… – Лёша почувствовал, как его брат улыбнулся. Да ничего не надо, мам. У нас тут всё в порядке и всего хватает. Лучше себя чем-нибудь порадуйте, – повеселевшим голосом ответил Арсений.

– Ладно, всех обнимаю! До связи.

– Пока, сынок! Береги себя, – прошептала мама. Отец кивнул и отвернулся к стене, украдкой вытирая скатившуюся по щеке слезу.

– Держись, брат, поскорее приезжай, – крикнул Лёша.

Наступила тишина. В этой тишине ощущалось нечто светлое, почти неуловимое – словно эхо только что звучавших голосов продолжало жить в комнате. Родители вслушивались в неё, стараясь удержать каждое слово сына, каждый оттенок его интонации. Их сердца наполнялись смесью тревоги и тихой гордости, ведь за обычными словами скрывались сила и мужество родного человека.

Отец первым нарушил молчание. Он глубоко выдохнул, словно выпускал из себя тяжесть, что месяцами копилась в его душе. Потом приобнял маму и сказал:

– Слышишь? Он жив, наш Сенька. Целый. Голос у него… бодрый. И шутит ещё.

Отец покачал головой, и в уголках его глаз пролегли лучики морщин – первые за долгое время. Мать, утирая слёзы, уже не рыдала, а улыбалась – как раньше, улыбкой счастливой женщины. Их дом, вот уже несколько месяцев наполненный тревогой, снова ожил.

– Ну что ж, давайте ужинать, – и мать захлопотала на кухне.

Через 10 минут вся семья уже сидела за столом, и Лёша впервые за долгое время видел лица родных, светящиеся простым, безудержным счастьем. Родители шутили, вспоминали смешные истории про Сеню, и в их доме снова поселился смех.

После ужина Лёша пошёл в свою комнату, храня и согревая в душе это родительское тепло. Он сел за стол, открыл файл с сочинением и принялся его корректировать. Сейчас он лучше понимал, что хотел сказать.

Его пальцы легко и уверенно застучали по клавиатуре. Он писал о неожиданном звонке брата и о том, как самый обычный телефонный разговор может стать самым дорогим подарком.

Он писал о том, что слова «лучше себя порадуйте», сказанные человеком, который находится на передовой, значат гораздо больше, чем слова, сказанные в обычной, мирной жизни. Что преемственность – это не только память о прадеде в старой солдатской гимнастёрке, но и забота солдата о тех, кто остался дома, о родителях, братьях и сёстрах.

Он писал не останавливаясь, и слова ложились на чистый лист сами, как будто кто-то свыше водил его рукой.

После того, как сочинение было дописано и перечитано, Лёша принялся переписывать его на чистовик.

На следующий день в школе все было как обычно, будто бы ничего и не случилось. Единственное, что ощущал Лёша, – это негромкие шепотки за его спиной и взгляды в его сторону. Одни смотрели с уважением, другие с осуждением, а кто-то из приятелей Артёма с откровенной злобой. Но равнодушных не было.

Однако ему было всё равно. Драка вчера будто вытряхнула из него что-то старое и ненужное.

Лёша зашел в кабинет литературы одним из первых. Он сел на свое место, достал из рюкзака тетрадь с сочинением и положил на парту.

Он не заметил, как в класс вошла Маша и тихо подошла к нему. Её глаза всё ещё были красными и опухшими, но голос – ровный и тихий.

– Лёш, можно тебя на минуту?

Он кивнул, и они отошли к окну.

– Спасибо вам с отцом за помощь! – сказала Маша, и голос её дрогнул.

– Да что ты, – покраснел Лёша, – мы только рады помочь!

Маша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно она боялась, что если позволит себе хоть на секунду расслабиться, то снова не удержится от слёз. В её глазах мелькнуло что-то беспомощное.

– Я вот еще, что хотела сказать. У нас в школе открыт сбор гуманитарной помощи, – вымолвила Маша, глядя в пол. – Мы каждую пятницу собираемся в актовом зале. Принимаем вещи, сортируем, пишем письма. Их потом отправляют нашим солдатам, в зону военных действий, чтобы хоть немного их поддержать и словами, и делом. Если захочешь, приходи.

– Конечно, приду! – ответил Лёша. – Даже не сомневайся.

Маша впервые за эти дни чуть улыбнулась.

– А я в тебе и не сомневаюсь. Тогда я жду тебя в пятницу после уроков в актовом зале.

– Принял, буду, – сказал он.

– Знаешь… – Маша заколебалась, будто что-то хотела сказать, но не решалась.

– Хотела сказать… спасибо тебе. Тогда.

– За что?

– За то, что не промолчал.

Лёша ничего не ответил. Просто кивнул.

Прозвенел звонок на первый урок. Как по взмаху волшебной палочки, коридоры опустели. Открылась дверь, и в класс вошла Анна Петровна. Выражение её лица было обычным.

– Здравствуйте, дети. – Её голос звучал ровно и бесстрастно. Она положила папку на учительский стол и обвела класс взглядом. – Напоминаю, сегодня сдаём сочинения. У кого работа готова, подойдите, положите сюда, – она указала на угол стола.

Весь класс сразу же поднялся и понёс к столу свои аккуратно исписанные тетради.

Лёша видел, как Анна Петровна кивнула Маше, приняв её работу, и её взгляд при этом был самым обычным, деловым. Затем со своего места поднялся он, и когда положил тетрадь на стопку других, Анна Петровна подняла глаза на Лёшу, и в них на секунду исчезла привычная усталость, уступив место живому интересу.

Она взяла его тетрадь, как будто проверяя её вес, раскрыла и, не отрывая взгляда от страниц, медленно, с нарастающим вниманием, перелистнула первую страницу. Её глаза пробежали по нескольким строчкам, потом по следующим. Она не менялась в лице, но что-то в её позе изменилось: спина выпрямилась, плечи расправились. Она перелистнула ещё одну страницу, и читала уже не фрагментами, а с нарастающим вниманием.

Лёше показалось, что она забыла о классе и о звонке. Наконец, она медленно закрыла тетрадь и подняла взгляд на Лёшу. В её глазах не было ни одобрения, ни огорчения. В них было гораздо большее: абсолютно искреннее уважение.

Она смотрела на него не как на ученика, а как на человека, который прошёл трудный путь и нашёл единственно правильные слова.

– Спасибо, Алексей, – произнесла она. Её голос был не обычным, каким она всегда говорила с учениками, а ясным и звонким. – Теперь я вижу, что мой урок действительно прошёл не зря.

Лёша кивнул и вернулся на своё место. Его сердце билось ровно и спокойно. Оценка ему была не нужна. Реакция, которую он только что увидел в глазах Анны Петровны, была лучшей наградой и самым главным результатом. Он написал свою правду, и его услышали.

* * *

В пятницу Лёша, как и обещал, пришёл к Маше в актовый зал. Когда открыл дверь, ему в лицо ударил запах пыли, старой сцены и света.

В помещении уже находилось около четырнадцати девочек и двое мальчиков. Они сидели в зале у сцены: кто-то сортировал полученные вещи по пакетам, кто-то раскладывал их по коробкам, кто-то писал письма. На полу и на сидениях лежали носки, чай, жгуты, лекарства, футболки, средства гигиены, влажные салфетки и много всего другого.

Когда Лёша вошел, все подняли головы.

– Привет. Я к вам.

– О, Лёша! – Маша улыбнулась. – Проходи. Можешь начать раскладывать вещи по пакетам, чтобы в каждом было все необходимое. Потом мы будем раскладывать их в коробки вместе с открытками и письмами.

Лёша закатал рукава и принялся сортировать вещи. Поначалу дело шло не очень быстро, но постепенно он втянулся, и дело пошло быстрее.

Ребята болтали между собой, кто-то тихо напевал себе под нос. А Лёша всё делал молча и методично.

– А у нас есть список нужных вещей? – вдруг спросил он.

– Есть, – ответила Маша. – Вот, от волонтёрского центра. Но мы не всё можем достать.

Лёша пробежал глазами листок.

– Тут ещё маскировочные сети нужны, – сказал он.

– Ага, – кивнула Маша. – Только мы не знаем, как их плести.

Он задумался и открыл интернет.

– Смотри, тут пишут, что можно сделать их из рыболовных сетей и камуфляжных тканей. Давайте попробуем?

Девчонки оживились и затараторили.

– Я сегодня спрошу у папы, у него, кажется, были сети.

– А я принесу ткань.

– Нет, давайте лучше закажем, чтобы получилось побольше маскировочной сети.

Маша посмотрела на него чуть растерянно, словно не ожидала, что именно Лёша, самый тихий и спокойный парень из её класса, вдруг проявит инициативу.

– Спасибо тебе, Лёша!

– Да ладно, – отмахнулся он, улыбнувшись, – дел-то.

Работа закипела. Время летело. Коробки заполнялись одна за другой: чай, тёплые носки, салфетки, футболки, письма. Кто-то шутил, кто-то читал вслух строки из писем, и зал наполнился каким-то новым воздухом: живым, добрым, настоящим.

Спустя четыре часа кропотливой работы, когда солнце уже клонилось к закату, ребята выпрямились, потянулись, посмотрели на аккуратно сложенные коробки у стены.

– Прекрасно! – сказала Маша, улыбаясь, – в понедельник ребята из волонтёрского центра всё заберут и отправят нашим солдатам.

Лёша вытер ладонью вспотевший лоб. В груди было странное чувство… лёгкость и что-то вроде гордости. Он посмотрел на ряды коробок и понял, что впервые за долгое время делает что-то по-настоящему важное.

Когда они вышли из актового зала, в школе уже никого не было. Уборщица протирала подоконник, где-то хлопнула дверь. И в этой тишине их шаги звучали особенно громко.

– Не думала, на самом деле, что ты придёшь, – тихо сказала Маша, когда они шли по пустому коридору.

– Почему? – удивился Лёша.

– Ну… ты как-то всегда сам по себе был. Всё мимо тебя проходило.

Он усмехнулся, но не от обиды, а потому что и самому стало смешно от своего прошлого отношения к людям и к миру.

– Не знаю… может, я просто раньше многого не понимал.

Он помолчал и добавил:

– Раньше я думал, что наша жизнь – результат череды событий, чьих-то геройских поступков, решений. Что кто-то за тебя должен работать и воевать. А теперь понял, что если ты хочешь сделать жизнь лучше, то надо или что-то делать самому, или помогать тому, кто работает или воюет за тебя.

Маша долго молчала. Потом едва заметно улыбнулась.

– Ну, ты прямо философ.

Лёша пожал плечами, но в его глазах были спокойствие и уверенность.

* * *

На улице стоял тёплый майский вечер. Воздух был густой, прозрачный, пах свежей травой, листвой и нагретым на солнце асфальтом.

Легкий ветерок шевелил молодую, изумрудную листву, заставляя её тихо шелестеть. Солнце держалось ещё высоко, но уже не жгло. Лёша и Маша остановились у перекрёстка.

– Мне на Новоданиловскую, – сказала она, кивнув в сторону своей улицы.

– Тебя проводить? – спросил Лёша.

– Нет-нет, я сама.

– Понял, тогда хорошего вечера и до понедельника.

– Пока! – она чуть помедлила, будто собираясь с духом. – И… правда, спасибо тебе, Лёш, за всё!

Он посмотрел на неё спокойно, и в его глазах что-то блеснуло.

– Это не мне спасибо, – тихо сказал он. – Это им.

Он кивнул в сторону памятника неизвестному солдату с выбитыми фамилиями, мимо которого каждый день проходил по дороге в школу и обратно.

Маша проследила за его взглядом и чуть улыбнулась, потом, не задавая лишних вопросов, ушла, растворившись за поворотом.

Лёша остался стоять на том же месте. Вокруг стояла тишина, будто сама улица устала от дневной суеты. Спокойно и уверенно горел вечный огонь, пламя лишь иногда колыхалось от ветра.

Лёша подошёл ближе и долго смотрел на него. Он никогда раньше не задумывался, чьи фамилии выбиты на плитах. А ведь каждая строка – это чья-то судьба или жизнь.

Там перечислены имена тех, благодаря кому он сейчас может спокойно жить, любить, думать о будущем.

«Они все герои! Настоящие», – Подумал Лёша. Ему стало немного стыдно за то, что совсем недавно он проходил мимо, не обращая никакого внимания на обелиск. Компьютерные игры занимали его гораздо больше. Но, как оказалось, на свете есть гораздо более важные вещи, чем компьютерные игры, мелкие обиды или ссоры.

И есть те, кто заслуживает не только памяти, но и искренней благодарности.

Лёша стоял, глядя то на пламя, то на фигуру солдата. И вдруг позади раздался знакомый, хрипловатый от старости голос:

– …Пока горит – живём не зря.

– Дед Иван, – радостно воскликнул Лёша.

– Привет, Лёш! Ты куда это так поздно? Время то уже седьмой час.

– Я со школы домой.

– У вас так поздно заканчиваются уроки?

– Нет, просто я вступил в волонтерский клуб, и каждую пятницу после уроков мы пишем солдатам письма, а еще собираем посылки, и потом их почтой отправляют в зону СВО.

– Ого, какие молодцы! Аж гордость берет! – И похлопал Лёшу по плечу. – Мировой ты парень, Лёша!

Лёша улыбнулся и потом вдруг спросил:

– Дед Иван, а нет у вас случайно рыболовной сети?

– Это зачем же тебе сеть? Никак на рыбалку собрался?

– Нет, я прочитал, что нашим солдатам на СВО маскировочные сети нужны. Предложил в волонтерском клубе их сплести. Так вот, для этого нужна рыболовная сеть. Я обещал найти, а девочки ткани закажут и принесут.

– Ну ты даешь, конечно! Посмотрю у себя, где-то лежала парочка.

– Правда? Спасибо, дед Иван!

– Да ладно, – махнул тот рукой. – Это ведь для меня мелочь, а вон какую пользу принесёт. И людям поможет, может быть, побольше наших ребят живыми останутся.

Они долго стояли рядом, молча глядя на огонь. Пламя тихо трепетало, будто живое.

– Видишь, – сказал дед Иван после короткой паузы, – этот огонь горит не просто так. И такие, как ты, не дадут ему потухнуть.

Лёша кивнул. В груди у него стало тепло. Он посмотрел на деда, на вечный огонь, и понял, что можно быть частью чего-то большего, чем ты сам.

* * *

Дома было хорошо и уютно. Ещё в коридоре он почувствовал вкусные запахи, идущие из кухни. Мама возилась у плиты и обернулась на его голос: «Мам, я дома!»

На её лице уже была не та вымученная улыбка последних месяцев, а тёплая, живая, будто возвращённая из забвения. В этой улыбке светились надежда и тихая радость, которую она боялась показывать даже самой себе. Казалось, вместе с улыбкой к ней вернулась уверенность – хрупкая, но настоящая.

– Ты уже дома, сынок? Как прошёл день? Как дела в школе? – спросила мама, пока он снимал куртку.

Лёша присел на стул, и слова полились сами: про то, как он вступил в волонтерский клуб, как сегодня, после уроков, они четыре часа работали в актовом зале.

– Мы сегодня больше ста писем написали, мам, – с гордостью в голосе сказал он.

– Представляешь? Я раньше и одного бы не написал. А сегодня… слова будто сами шли. И посылки собрали. А еще я деда Ивана встретил, он нам рыболовные сети для маскировочных сетей даст.

Лёша помолчал, глядя на пар, поднимающийся над сковородой.

– И Анна Петровна… она мое сочинение первым проверила. Из всего класса только мое сразу же прочитала. Отложила все остальные и прочла до конца.

Мать выключила плиту, подошла и села напротив него, внимательно глядя ему в глаза. Она слушала, и в ее взгляде не было удивления: лишь глубокая радость.

– А я и не сомневалась, что ты у меня молодец! – прошептала она.

Лёша смотрел на нее, на ее уставшие, но сияющие глаза, на руки. Он видел не просто маму, а человека, который понимает его и гордится им.

Унаследованное время – это не то, что написано в книгах, – вдруг с абсолютной ясностью понял он. Это взгляд матери, полный надежды и веры. Это память о прадеде, героически павшем под Сталинградом. Это жизнь твоего брата, который воюет на СВО. И я обязан оберегать и хранить это время.

– Мам, – тихо, но очень четко спросил Лёша, глядя ей прямо в глаза, – а мы победим? Сеня ведь вернется?

Она ответила не сразу. Пристально обвела взглядом их кухню: теплую, уютную, наполненную мирными вечерними звуками, пахнущую хлебом и пирогами. Потом ее ладонь крепко и уверенно легла поверх его руки.