Татьяна Осина
Конвейер

ГЛАВА 1. Несчастный случай

Смена закончилась ровно, как по линейке: ровно в положенное время люди потянулись к проходной, отмечали пропуска молчаливым тычком в турникет, в сером коридоре сдавали выцветшие халаты, пахнущие озоном и металлом, и на улице, не сговариваясь, расходились в разные стороны – каждый в свой короткий вечер, в свой квадрат спального района. В Алексине так и жили: город-спутник, город-тень, режимный, замкнутый в самом себе. После работы люди не задерживались на улице без нужды. Не из страха – из привычки, въевшейся в подкорку, как соль в асфальт. Привычка здесь была второй охраной, не менее надёжной, чем первая.

Ведущий инженер Климов шёл домой пешком, хотя мог бы вызвать такси по служебному талону. Он всегда ходил пешком, потому что только эти двадцать минут пути позволяли по-настоящему «выключить» день. В НИИ «Прометей» день не выключался сам – он лип к голове цифрами, графиками, разговорами “на полтона ниже” официального, и Климов уносил это домой как пыль на куртке, как запах в волосах. Дома он обычно молчал, механически ел то, что приготовила жена, и отвечал на вопросы коротко, будто экономил слова на завтра. «Устал?» – «Устал». «Как там?» – «Нормально». В этом «нормально» умещалось всё, что нельзя было произносить вслух: неуверенность в расчётах, шёпот коллег о новом “усилении режима”, чувство, что стены в кабинете с каждым днем становятся чуть ближе.

В тот вечер жена, Наталья, ждала его с ужином и заранее включённым телевизором – не чтобы смотреть, а чтобы в квартире было живое, пусть и фальшивое, шевеление звука. Тишина в их доме последнее время стала густой, вязкой, её можно было почти потрогать. Климов это чувствовал кожей, но не комментировал: мужчинам в таких городах редко разрешают себе признаться, что им страшно или неловко. Страх не вписывался в пропускной режим, в графу «годен», в сухой язык отчётов.

Он пришёл чуть позже обычного. Не на часы позже – всего на полчаса. Казалось бы, пустяк, но Наталья заметила сразу: не по часам, а по тому, как скрипнула дверь, как он чуть дольше обычного тер ботинки о решётку.

– Что случилось? – спросила она, не отрываясь от нарезки хлеба, но всё внимание сконцентрировав на звуках из прихожей.

– Ничего, – ответил Климов, и его голос прозвучал плоским, как стёклышко. Он снял обувь с привычной, почти ритуальной аккуратностью, поставил ровно. – Вызвали на объектовую. Мелочь. Быстро.

Слово «быстро» он произнёс с каким-то внутренним нажимом, будто этим словом можно было отменить не только вопрос, но и сам факт опоздания. Наталья хотела возразить, спросить “зачем”, “почему в субботу?”, “а завтра ведь выходной?”, но, обернувшись, увидела на его лице то выражение – отрешённое, с каменной маской усталости поверх, – после которого вопросы не задают. Не грубость – запрет. Чужой, служебный запрет, который человек приносит домой и кладёт на полку рядом с ключами, словно опасный предмет.

Климов прошёл на кухню, вымыл руки долго, тщательно, с особым вниманием к ногтям и сгибам пальцев, как будто смывал не городскую грязь, а некий контакт, след. Потом открыл шкафчик, достал стакан – не тот, цветной, а простой гранёный – и налил воды из-под крана. Пил медленно, маленькими глотками, глядя в окно на тёмный квадрат двора. Жена смотрела и думала: он как будто пытается не дышать полной грудью. Или не думать о чём-то конкретном, растворяя мысль в воде.

– Там… опять проверка? – осторожно спросила она, отодвигая тарелку с супом.

– Угу, – сказал Климов, не оборачиваясь. – Ничего особенного. Не волнуйся.

Фраза «не волнуйся» была обычной, домашней, заезженной, но в этот вечер прозвучала не по‑домашнему: слишком ровно, отрепетированно правильно. Как будто её произнесли не для жены, а для протокола, чтобы закрыть тему раз и навсегда.

После ужина он сел на диван, не снимая домашней толстовки, и уставился в экран телевизора. На экране было что-то шумное, юмористическое, смех за кадром звучал натужно и громко. Но он не следил за сюжетом. Его взгляд был пустым и направленным внутрь. Он слушал не передачу – он слушал лестничную клетку, тишину за стеной, редкие шаги на верхнем этаже. Слушал так, как слушают в чужой квартире, затаив дыхание. Наталья заметила это по напряжённой линии его плеч и почувствовала знакомое раздражение, смешанное с тревогой: когда взрослый мужчина сидит и “прислушивается” к миру за дверью, в доме становится тесно всем, воздух словно вытягивается.

– Ты чего? – спросила она уже резче, нарочито громко, чтобы вывести его из этого оцепенения, вернуть в реальность кухни и немытой посуды.

Климов вздрогнул, будто от толчка, и медленно перевёл на неё взгляд, с трудом фокусируясь.

– Ничего, – повторил он заклинание. – Просто… голова. Устал.

Он поднялся, движения его были слегка замедленными, и пошёл в ванную. Наталья услышала, как он закрыл дверь не мягким щелчком, а с явным усилием, как открыл кран. Вода пошла слишком сильной, шумной струёй – обычно он, бережливый, так не делал. Потом шум воды стих, и наступила пауза. Неестественно длинная для обычного “помыть руки” или “умыться”. Пауза, в которой было что-то плотное и нехорошее.

– Игорь? – позвала она, отложив тряпку. Отчества она не использовала, только в моменты крайней серьёзности.

Ответа не было.

Она подошла к двери ванной и постучала костяшками пальцев. Сначала легко, вежливо, потом сильнее.

– Игорь, открой. Что там?

Тишина в ответ была гуще любой темноты.

Она повернула ручку – дверь была заперта изнутри, на маленький замок-кнопку. И в этот момент из-за двери донёсся тихий, мягкий стук, как будто упало свёрнутое полотенце или пластиковый флакон с шампунем. Не громкий, но чёткий. Наталья почувствовала, как холод, тонкой иглой, поднимается от копчика по позвоночнику: если в закрытом городе что-то происходит за закрытой дверью, официальная версия всегда клонится к «сам виноват». Так было проще. Так было безопаснее для всех, кроме одного.

– Открой сейчас же! – крикнула она уже голосом, в котором задрожала паника.

И снова – ничего. Ни звука, ни шороха.

Она метнулась к телефону на кухонной тумбе, дрожащими, непослушными пальцами набрала «112». Голос диспетчера, женский, был спокойным, даже усталым – как у человека, который слышит чужие беды каждый день и уже не удивляется ничему.

– Служба спасения, что случилось?

– Муж… муж в ванной. Не отвечает. Дверь закрыта. Я… я слышала, как что-то упало.

– Он дышит? Вы слышите дыхание?

– Я не знаю! Я не вижу его! – голос её сорвался.

– Спокойно. Слышите звук воды?

Наталья прислушалась, затаив собственное дыхание. Из-за двери не доносилось ни единого звука. Ни капли, ни шипения крана.

– Нет. Тишина.

– Попробуйте дозваться. Сильно постучите. Можете сломать дверь?

Жена оглянулась на кухню, взгляд скользнул по ножам в подставке, по тяжёлому табурету. В голове мелькнуло, автоматически: “сломать дверь” – это уже скандал, это уже шум, это уже вопросы соседей, которые услышат. И тут же, накрывая первую, пришла другая мысль – страшнее и чётче: “если поднимем шум – придут”. Кто придёт? Скорая? Полиция? Или кто-то другой, те самые люди в штатском, которые умеют говорить «быстро» и смотрят так, что хочется отвести глаза?

– Я… я попробую, – выдавила она.

Она ударила плечом в место near замка. Старая, но крепкая дверь даже не дрогнула. Ударила ещё раз, изо всех сил – бесполезно, только боль резко прошла по ключице. Тогда схватила табурет и, отчаянно размахнувшись, ударила деревянными ножками по ручке и замку. Раз, другой… На третьем ударе что-то внутри щёлкнуло, негромко, как будто механизм сдался без особого сопротивления, и дверь распахнулась, ударившись о ограничитель.

Климов лежал на полу у ванны, на плитке в мелкий синий узор. Он лежал на боку, голова чуть набок, щекой прижата к холодному кафелю, одна рука под ней, другая вытянута вдоль тела. Поза была слишком ровной, неестественно аккуратной, словно его уложили, а не он упал. На краю ванны висело полотенце, сложенное аккуратно пополам, не сваленное. Зубная щётка стояла в стакане ровно, как солдат на посту. Мыльница была на своём месте. Никакого хаоса, никакой видимой паники или борьбы. Только человек, который не должен лежать вот так тихо на полу собственной ванной.

– Господи… Игорь… – выдохнула Наталья и рухнула на колени рядом, судорожно хватая его за плечо, тряся. – Игорь, слышишь?! Климов!

Кожа под пальцами была ещё тёплой. Значит, недавно. Ещё недавно он был здесь, живой. Она прижала ухо к его груди, отодвинув толстовку. Сердце… то ли билось, то ли нет – в висках стучало так громко, что ей казалось, будто она слышит собственный страх, а не тишину в его грудной клетке.

Диспетчер в телефоне говорила что-то про непрямой массаж сердца, про то, чтобы положить его на спину, про скорую, которую уже направили, снова спрашивала адрес. Наталья слушала и почти не понимала: слова снаружи, из мира правил и инструкций, не ложились на то, что происходило внутри этой квартиры, внутри этой лопнувшей реальности.

И тогда её взгляд упал на белую раковину. Рядом с краном лежала маленькая пластиковая крышечка – прозрачная, круглая, с тонким ободком. Как от одноразовой ампулы или насадки на шприц. Не их. У них в ванной не было ничего подобного. Она машинально потянулась взять её, но пальцы не слушались, скользили по гладкому пластику, и крышечка упала обратно в раковину с тихим, звенящим стуком.

Скорая приехала быстро, по меркам города, но не так быстро, как хотелось бы в эти растянутые минуты ожидания. Фельдшер, мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом, войдя в квартиру, мельком, профессиональным взглядом окинул обстановку: стол, телевизор, лицо жены – и только потом перевёл глаза на тело. Он работал молча, чётко, как работают люди, видавшие своё: без лишних вопросов, без эмоций. Второй, помоложе, держал сумку и оглядывался на входную дверь, на коридор, будто оценивал, кто ещё может зайти следом или стоит ли ждать кого-то.

– Когда последний раз говорил, был в сознании? – спросил фельдшер, не поднимая головы.

– Минут десять назад… он… он сказал “не волнуйся” и пошёл в ванную… – жена запнулась, и от этого произнесённого вслух “не волнуйся” в горле встал ком.

Фельдшер кивнул, не уточняя, что именно значило это “не волнуйся”, и продолжил делать своё. Потом отступил на шаг, вытер лоб тыльной стороной ладони и произнёс тихо, почти для себя, но так, что она услышала:

– Похоже на внезапную остановку. На фоне стресса, переутомления. Такое, к сожалению, бывает.

«Такое бывает» в Алексине было самой удобной, всеобъемлющей формулой. Под неё уходило всё необъяснимое: травмы на производстве, ночные вызовы в отдел кадров, странные разговоры, обрывающиеся на полуслове, чужие люди на лестничной клетке, которые курят и смотрят в твоё окно.

Через двадцать минут, когда тело уже увезли, а Наталья всё ещё сидела на кухне в оцепенении, в квартире появились двое мужчин: один в форме районного участкового, другой – в аккуратном гражданском костюме, слишком новом для этих мест. Оба говорили тихо, вежливо, почти сочувственно, но их сочувствие было сдержанным, отстранённым, как будто они уже заранее, до начала разговора, знали правильный итог и все необходимые подписи.

– Вы только не волнуйтесь, – сказал тот, что в гражданском, и Наталья вздрогнула, услышав эту роковую, третью за вечер фразу. – Мы всё оформим максимально быстро и без лишней волокиты. Вам нужно будет кое-что подписать для протокола.

Он произнёс «подписать» мягко, обволакивающе, будто подпись – это не формальность, а лекарство, успокоительное. Жена машинально кивнула, потому что в этот момент она была готова согласиться на любой порядок, на любой вариант, лишь бы кто-то взял на себя тяжесть происходящего, взял ответственность. Их вежливая уверенность снова сделала своё дело – как делала его всегда: на проходной, в кабинете начальства, на той самой “объектовой”.

А потом, когда они уже собрались уходить, гражданский вежливо попросил её показать, где именно она нашла мужа. И когда Наталья, ведя их к ванной, приоткрыла дверь, её взгляд скользнул по её внутренней стороне. И она увидела.

Маленькую наклейку. Почти под самой верхней петлёй. Не яркую, блеклую, серо-голубую. Бабочку. С простыми, детскими контурами.

Она моргнула, решив, что это галлюцинация, слёзы, нервное потрясение. Но нет. Бабочка была настоящей. Криво приклеенной, одним уголком отходя от дерева, будто наклеивали в спешке, не глядя. И от этого её затрясло изнутри сильнее, чем от вида тела на кафеле, сильнее, чем от тишины в груди: потому что это означало – в их квартиру заходили. Не они, скорые или эти двое. Другие. Их квартиру отметили. Как документ грифом. Как объект – условным знаком.

Наталья села за кухонный стол, глядя на чашку с недопитым чаем Климова, на его остывшую ложку, и впервые в своей жизни, жизни дочери, жены, жительницы благоустроенного города, подумала с кристальной, леденящей ясностью: “Я не знаю, кому теперь можно открыть дверь. И можно ли её вообще когда-нибудь открывать”.

ГЛАВА 2. МОРГ

Коридор, ведущий к судебно-медицинскому моргу, был выложен кафелем цвета выбеленной кости. Он был слишком чистым, слишком ровным, слишком безликим – специально спроектированным, чтобы взгляд не цеплялся ни за что, а мысль, лишённая опоры, скользила в пустоту. Пол гасил шаги, флуоресцентные лампы гудели на частоте, вызывающей смутную тошноту. Василий Казанцев шёл без видимой спешки, но внутри у него всё двигалось с лихорадочной скоростью. Пятнадцать мешков. Пятнадцать тел. И город, который с утра возмущался из-за перекрытой ради них улицы, а к вечеру уже снизил голос до щемящего, испуганного шёпота.

У двери с табличкой «Экспертная. Служебное помещение» он замер на мгновение – не из суеверия, а по профессиональному ритуалу: сделать вдох, оставить мир снаружи. Здесь действовали другие законы.

Воздух внутри был другим: стерильно-холодным, с металлическим привкусом озона и сладковатым, едва уловимым фоном, который никогда не озвучивали, но всегда узнавали. За стеклянной перегородкой дежурки мелькнула тень в синем халате, и дверь открылась почти мгновенно – как в месте, где все уже знают, зачем ты пришёл, и бессмысленно делать вид, что это просто рядовой визит.

– Казанцев? – спросил мужчина в хирургической маске и очках. Голос был ровным, без интонации. Не вопрос, а сверка данных. – Проходите. Я Серебряков, старший патологоанатом.

Серебряков был из породы тех, кто давно перестал пытаться «смягчать» реальность. Его движения были экономны, точны, дистанция, которую он держал, была не высокомерием, а необходимым буфером между миром живых и его работой. Казанцев молча кивнул, показал удостоверение – жест ритуальный, как крестное знамение, – и его взгляд упал на другого человека в комнате. Тот стоял у стола с разложенными в идеальном порядке доказательственными пакетами и лотками. Мужчина в тёмно-сером кашемировом свитере, без халата, с блокнотом Moleskine в тонких, длинных пальцах.

– Это Мельников, – представил Серебряков, слегка кивнув в его сторону. – Наш ведущий эксперт-криминалист по материальным следам и упаковке. Прикомандирован из центрального аппарата СК. Специально.

Мельников поднял голову. Его взгляд был не оценивающим, а сканирующим, будто он видел не человека, а совокупность возможных следов: ворсинки на ткани, микрочастицы на подошвах. Он кивнул один раз, коротко и чётко – не как приветствие, а как подтверждение факта своего присутствия в протоколе.

Осмотр. Факты и тени

Серебряков провёл Казанцева в основной зал. Здесь свет был безжалостным и всеобъемлющим, он не давал теням спрятаться, выворачивал всё наружу. Пятнадцать чёрных полиэтиленовых мешков для трупов лежали на мобильных стеллажах в идеальных параллельных рядах. Системность этого зрелища была страшнее хаоса. Хаос можно списать на эмоцию, на аффект. Порядок же говорил о методичности, о холодном, выверенном процессе.

Серебряков не тратил время на предисловия. Он начал с сухого языка фактов, своего родного диалеккта.

– Все жертвы – женщины. Возрастной разброс от двадцати пяти до, ориентировочно, сорока пяти. Но тип – повторяется. И вот важная деталь, – он сделал паузу, подбирая точное слово. – Физический тип: в большинстве своём, они не худые. Не в клиническом смысле, но… плотного, пикнического сложения. Сбитые. Тяжёлые. Перенести такую ношу в одиночку, особенно на расстояние, через технические люки или рельеф, – крайне неудобно. Это означает одно из трёх: у него есть помощник, специальное приспособление (тележка, носилки), или он мастерски использует существующую инфраструктуру – лифты, пандусы, транспортеры, – где вес становится не проблемой, а просто параметром.

Казанцев перевёл взгляд с безмолвных мешков на руки патологоанатома. У того были длинные, удивительно тонкие пальцы пианиста или хирурга. Сейчас они спокойно лежали на краю стола, но в их неподвижности читалась уверенность человека, который уже собрал пазл в уме и теперь лишь указывает на ключевые фрагменты.

– Травмы? Следы насилия? – спросил Казанцев.

– Явных, грубых признаков борьбы – минимум, – ответил Серебряков. – Это не означает, что её не было. Это означает, что её могло и не быть. И это, понимаете, тревожнее всего. Когда жертва не оказывает сопротивления не потому, что не хочет, а потому, что не может. Физиологически не может.

Он позволил тишине впитать смысл сказанного, а затем продолжил, обращаясь уже к Мельникову:

– Есть косвенные, но красноречивые признаки возможного медикаментозного воздействия. Быстродействующее седативное, миорелаксант. Пока это лишь гипотеза, основанная на отсутствии ожидаемых микрогематом в зонах возможного захвата, неестественной расслабленности мышечных групп. Токсикология в работе. Но если это так… – Он снова посмотрел на Казанцева. – …то это меняет профиль. Это не импульсивный душитель в подворотне. Это технолог.

Находка. Пыль из раковины

Мельников, словно дождавшись своей очереди, бесшумно подошёл к микроскопу, рядом с которым лежали несколько запаянных пакетов-сейфов с мелкими вещественными доказательствами. Он вскрыл один стерильным скальпелем и вытряхнул содержимое на лист чистейшей фильтровальной бумаги.

– Обратите внимание, – его голос был тихим, но отчётливым, как шелест страницы. – Это собрано со складок внутренней поверхности мешков, из углов, из швов одежды жертв.

На белоснежной поверхности рассыпалось нечто, напоминающее бледно-бежевую пыль, местами собранную в микроскопические крошки. Не земля, не песок, не строительная пыль.

– Предварительный анализ под микроскопом, – продолжил Мельников, – показывает слоистую, известковую структуру. Очень напоминает перемолотую до состояния мелкой фракции яичную скорлупу. Или… скорлупу моллюсков.

– Скорлупу? – переспросил Казанцев, чувствуя, как в привычную мрачную логику убийства вклинивается абсурдная, тревожная деталь.

– Точнее, карбонат кальция в специфической форме. Его часто используют как минеральную подкормку в террариумистике. Для улиток, например. Чтобы те укрепляли свои раковины, – пояснил Мельников, его лицо оставалось непроницаемым. – Хобби. Домашние террариумы, фермы для экзотических видов. Можно купить готовую смесь, а можно молоть скорлупу самостоятельно. Здесь помол очень тонкий, почти пудра. Пока не гарантия, но… вектор.

Серебряков, наблюдавший за реакцией Казанцева, кивнул.

– И эта деталь странно резонирует с общей… средой дела. Коллектор, труба, сырость, темнота. Улитки – существа влаголюбивые. Как и бабочки, кстати, не живут в сухости. Это может быть случайным бытовым следом, но, – он сделал многозначительную паузу, – именно бытовые, личные, интимные следы чаще всего и ловят тех, кто считает себя чистым технологом, вышедшим из-под контроля обыденности.

Появление Алисы

Дверь в зал открылась без стука. На пороге появилась женщина. Она не входила – возникала, словно из другого измерения. На ней было длинное пальто цвета тёмного шоколада, наброшенное на плечи, а не надетое. Она держала полы, чтобы они не касались ничего вокруг, и в этом жесте была не брезгливость, а абсолютная концентрация на границе своего пространства. Ей было около сорока, черты лица – чёткие, почти строгие, без намёка на косметику. Усталость в её глазах была не физической, а той, что накапливается от постоянного созерцания бездн человеческой психики. И при этом – абсолютная, стальная собранность.

– Алиса Игнатова, – представилась она. Голос был низким, ровным, без социальных мелодий. – Врач-психиатр, криминальный профилировщик. Меня попросили присоединиться к консилиуму.

Серебряков, кажется, был единственным, кого её появление не удивило.

– В самый раз, Алиса Викторовна. Мы как раз подошли к точке, где биологические факты начинают проситься стать чертами психологического портрета.

Игнатова приблизилась не к столам с телами, а к столу с уликами. Её внимание привлекли не сами мешки, а их расположение, одинаковость упаковки, повторяющийся способ складывания и перевязки. Она изучала не ужас, а почерк.

– Серийность здесь, – заговорила она, медленно обводя взглядом ряды, – проявляется не в количестве, а в дисциплине. Это не вспышки голода. Это ритуал. Он отбирает определённый физический тип, потому что это часть технологии. Одинаковый «материал» ведёт себя предсказуемо. Один сценарий похищения, один метод контроля, один набор решений для возможных проблем. И если гипотеза о седативных препаратах верна, – она посмотрела на Серебрякова, – то для него критически важен не аффект преодоления, а абсолютный, беспроблемный контроль. Драма ему не нужна. Нужен чистый процесс.

Казанцев, слушая её, почувствовал, как разрозненные факты начинают притягиваться друг к другу.

– Место исчезновения, связующее звено – пригородная электричка, – сказал он. – Все жертвы ею пользовались в день исчезновения.

На лице Игнатовой не появилось улыбки, но уголки глаз чуть смягчились – признак профессионального интереса.

– Транспортные узлы – идеальный охотничий заповедник для такого типа, – отозвалась она. – Постоянный, анонимный поток. Фоновый шум, заглушающий крик. Главное – социальная аура невмешательства и множество служебных, технических, не предназначенных для пассажиров зон. Человек в униформе или просто с уверенным видом человека «при делах» получает в таких местах карт-бланш. Он может быть железнодорожником. А может лишь искусно играть эту роль. В любом случае, он тяготеет к пространствам, где его право находиться и что-то делать не подвергается сомнению.

Серебряков, будто ставя точку в общем выводе, добавил:

– Если использовались быстродействующие препараты, значит, контакт был предельно коротким. Не уговоры, не долгое преследование. Нечто вроде… профессиональной манипуляции. То, что превращает субъекта в объект за считанные секунды.

Взгляд Игнатовой задержался на бледной пыли на фильтровальной бумаге.

– Улитки… – произнесла она задумчиво. – Это очень важно. Хобби, особенно такое специфическое, часто выдаёт внутренний мир человека ярче, чем его работа. Работа – это маска, социальная функция. А хобби – это приватная территория души. И если его работа связана с железной дорогой, с её строгими графиками и униформой, то террариум с улитками… это его приватный, контролируемый мирок. Мирок, где он – бог.

Казанцев ощутил в голове щелчок. Хаос фактов выстроился в первую, зыбкую, но уже видимую линию.

– Итак, резюмирую, – сказал он, обращаясь ко всем троим, но глядя на Мельникова. – По кальциевой крошке – углублённая экспертиза: источник, специфика помола, возможные маркеры. Мешки – партия, поставщик, любые серийные номера или производственные дефекты. По фармакологии – все силы токсикологам. Ищем не просто вещество, ищем источник, возможный профессиональный или полупрофессиональный доступ.

Серебряков кивнул.

– Предварительное заключение будет у вас сегодня. Но, Казанцев, – он посмотрел на следователя поверх очков, – если это действительно препарат, и он применялся так эффективно… это не кухонное экспериментаторство. Это знание. Навык. Возможно, медицинский или ветеринарный.

Алиса Игнатова надела тонкие латексные перчатки, будто собираясь прикоснуться не к предметам, а к самой мысли, отлитой в пластике и ткани.

– И ещё одна вещь, Василий, – сказала она, впервые обращаясь к нему по имени. – Когда вы найдёте первого живого свидетеля, который видел «того, кто помогал» на платформе… не давите на описание лица. Такие люди часто не запоминают черт. Они запоминают ощущение: уверенность, спокойная компетентность, «служебность». Право находиться там, где другим нельзя. Его нужно ловить не по фотографии, а по роли, которую он играет в этом театре. По тому, как он заполняет пространство.

Казанцев молча кивнул. Он развернулся и пошёл к выходу. За спиной оставалась стерильная белизна, холодный свет и тихий гул морга. Но теперь в этой белизне проступили контуры. Железная дорога. Технические зоны. Седативное средство. Перемолотая скорлупа улиток. Контроль. Ритуал.

Переступая порог, он позволил себе одну, короткую, как вспышка, мысль: этот убийца не прячется в темноте. Он прячется в самом порядке вещей. В разметке платформы, в расписании электричек, в белом халате, в униформе рабочего. Он – тень, отбрасываемая самой системой. И чтобы поймать тень, нужно понять, как падает свет.

ГЛАВА 3. КПП

Шлагбаум поднялся нехотя, с глухим металлическим стоном, будто не открывал проезд, а медленно, под давлением, соглашался на временное вторжение. Казанцев поймал себя на том, что следит не за стрелой барьера, а за руками охранника в будке: как те, в толстых кожаных перчатках, берут документы – не двумя пальцами, а всей ладонью, словно проверяя вес и фактуру; как возвращают их – ровно, без спешки, избегая случайного касания пальцев. Вежливость в закрытых городах всегда особая: она не про уважение к гостю, она про безупречное соблюдение ритуала. Ритуала, который заменяет мысль.

Машина внедорожника, чужая, столичная, въехала за бетонные стены, и Алексин мгновенно преобразился – перестал быть просто городом, стал территорией. Чёткая дорога, идеальная разметка, будто нанесённая сегодня утром, фасады пятиэтажков, покрашенные в один унылый цвет, но без единой трещины, без следов жизни. Всё было слишком собранным, слишком стерильным для обычного провинциального утра. Люди шли быстро, целеустремлённо, без праздного шатания взгляда. У киоска «Союзпечати» стояли двое мужчин средних лет, курили молча, выпуская дым строго вниз, и не смотрели друг на друга. У автобусной остановки женщина поправляла ребёнку шапку, и её руки двигались автоматически, а взгляд был прикован не к лицу сына, а к дороге – будто она ждала не автобуса, а сигнала, команды, оклика.

– Воздух здесь, как в переполненном лифте, – тихо, почти шёпотом сказала Даша, криминалист. – Чистый, отфильтрованный, но на каждого – строго отмеренный кубометр. Хочется открыть окно и вдохнуть грязи.

Игнатова не ответила сразу. Она изучала прохожих, считывая микродвижения: как их взгляды на долю секунды цеплялись за номера внедорожника, как плечи слегка напрягались, а затем – нарочитая расслабленность, взгляд, намеренно отведённый в сторону.

– Они нас уже идентифицировали, – произнесла она наконец, глядя в боковое зеркало, где отражалась удаляющаяся фигура курильщика у киоска. – И теперь делают вид, что не заметили. В этом городе незамеченность – высшая форма вежливости. И безопасности.

На следующем перекрёстке, у здания с вывеской «Административно-хозяйственный отдел», их путь преградила вторая линия обороны – не шлагбаум, а чёрная «Лада» ДПС без опознавательных знаков и сотрудник в обычной полицейской форме, который вышел из машины неспешно, но вышел ровно в тот момент, когда их капот поравнялся с его дверью. Не секундой раньше, не секундой позже. Казанцев отметил эту синхронность и почувствовал холодок у основания черепа: закрытые системы обожают повторные проверки. Это превращает любой визит из события в экзамен, где экзаменатор – сама среда.

– Документы, – сказал инспектор. Голос был ровным, безэмоциональным. Он смотрел не на водителя, а поверх лобового стекла, захватывая взглядом всех троих сразу, сканируя.

Казанцев протянул удостоверение и служебное предписание. Инспектор принял бумаги, держа их за самые края, как берут образцы для дактилоскопии. Он прочитал, не моргнув, вернул, кивнул. Не спросил «куда» или «зачем». Вместо этого задал единственно важный в этой реальности вопрос:

– Сопровождающий из местного управления в курсе вашего маршрута?

– В курсе, – коротко ответил Казанцев.

Инспектор отступил на шаг, дав знак ехать. Его лицо ничего не выражало. Но интерес был. Он просто был служебным, встроенным в алгоритм. Такие люди не любопытствуют. Они сверяют.

Когда они тронулись, Даша выдохнула:

– Это уже не город. Это длинный, бесконечный коридор с освещением по нормам.

Казанцев кивнул, не отрывая взгляда от дороги, отмечая расположение камер.

– Коридор, в котором люди обучены не бегать. И не кричать. Потому что эхо здесь странное – оно не рассеивается, а докладывает куда следует.

Гостиница «Восход» оказалась маленьким, ухоженным зданием с выцветшей вывеской. Холл встретил их запахом дешёвой полироли и тоскливой, дежурной скукой. Администратор, женщина лет пятидесяти с идеально уложенной сединой, встретила их улыбкой. Улыбка была включена ровно в момент, когда стеклянная дверь начала открываться. И выключена на полтона, как регулятор громкости, когда её взгляд упал на удостоверение в руке Казанцева.

– Вам подготовили номера, – сказала она, и её голос звучал как запись автоответчика. – И просили… не задерживаться после размещения. Вас ожидают в управлении.

Слово «просили» висело в воздухе, обрастая ледяными гранями. Оно означало «распорядились», «поставили в известность», «предупредили». Казанцев не стал спрашивать, кто именно. В таких местах «кто» – понятие размытое. Важнее было «что». А «что» было ясно: их движение контролируется.

Номера были одинаковыми: чистыми, тёплыми, безличными. Казанцев положил тяжёлую папку с делом на стол, подошёл к окну. Вид был на внутренний двор-колодец, пустой, засыпанный серым снегом. Он проверил ручку, прикинул толщину стекла – не потому что ожидал слежку в прямом смысле, а из профессиональной привычки: тишина бывает разной. Здесь она была плотной, липкой, звукопоглощающей. Даша сразу выложила на столик свой полевой набор: латексные перчатки в вакуумной упаковке, стерильные салфетки, мощный фонарик с ультрафиолетовой насадкой, диктофон. Привычный ритуал собирания инструментов успокаивал лучше любой медитации. Игнатова села на край кровати, достала свой блокнот с твёрдой чёрной обложкой и вывела одну строку, будто фиксируя не мысль, а диагноз:

«Среда: выраженная социальная анестезия. Рефлекс “не замечать” гипертрофирован. Боль (страх) купируется ритуалом».

– Поедем к Лосеву, – сказал Казанцев, отходя от окна. – Но сначала – найдём точку наблюдения. Кафе, столовую. Не ради еды. Ради того, чтобы увидеть город без официального сценария. В его естественной, повседневной панике.

Они вышли на улицу. Морозный воздух словно резал лёгкие. Они прошли два квартала, пока не нашли «Столовую №3» – заведение с потёртыми пластиковыми стульями и витриной, где под желтоватым светом бугрились пирожки с неопределённой начинкой. Внутри пахло дезсредством, тушёной капустой и чем-то глубоко застарелым – страхом, возможно. За столиками сидели люди: мужчины в идентичных тёмно-синих куртках, женщина в белом медицинском халате, наброшенном поверх пальто, молодой парень с рюкзаком, на котором блестел пропуск в пластиковой бирке. Говорили негромко, почти шёпотом, губы едва шевелились. Казанцев уловил обрывки: «…опять комиссия…», «…держаться тише…», «…не трогай, само рассосётся…». Слова были бытовые, но интонация у них была одна – сдавленная, осторожная, как у людей, которые привыкли, что стены имеют уши, а тишина – смысл.

Казанцев заказал три кофе. Бариста, девушка с бледным, почти прозрачным лицом и тёмными кругами под глазами, пробила чек, не поднимая взгляда от кассового аппарата. Потом всё же мельком глянула, увидела чужие лица, чужой крой одежды, и её глаза мгновенно остекленели, взгляд умчался куда-то в область за их левыми плечами.

– Скажите, – спросил Казанцев нейтрально, будто спрашивая про сахар, – у вас часто останавливаются командированные? Из Москвы, например?

Девушка пожала одним плечом, её руки продолжали вытирать уже сухой бокал.

– Бывают, – ответила она монотонно. – Но обычно… администрация предупреждает. Заранее.

– А если не предупреждает? – мягко встроилась Игнатова, её голос звучал как у врача, задающего рутинный вопрос.

Девушка замерла на долю секунды. Не от страха, нет. Скорее, от внутреннего щелчка, срабатывания предохранителя. Потом её губы сложились в беззвучное, отрепетированное слово.

– Тогда… быстро всё узнают. И предупредят.

Казанцев кивнул, поблагодарил, взял стаканчики. Разговор был исчерпан. Он видел: девушка не грубила и не боялась. Она просто, как хорошо обученный элемент системы, закрыла информационный клапан. Игнатова, уже на пороге, тихо констатировала:

– Видите? Они не отказываются от коммуникации. Они осуществляют её в режиме глухой защиты. Говорят, чтобы не произнести ничего существенного. Улыбаются, чтобы скрыть отсутствие выражения.

Здание городского управления внутренних дел было трёхэтажным, бетонным, без излишеств. У входа их уже ждал майор Лосев – не в форме, а в простой тёмной куртке, с лицом, на котором усталость и напряжение уже сплелись в постоянную маску.

– Приехали, – произнёс он без приветствий, открывая дверь. – Сразу говорю: вам будут кивать, улыбаться и предлагать полное содействие. Но доступ ко всему, что важно, будет дозирован. Как лекарство. Ядовитое. И ещё… – он оглянулся, но на пустой улице не было ни души. – В городе о вашем визите знали, кажется, раньше, чем вы сами решили ехать.

– Как? – не удержалась Даша, понизив голос.

Лосев усмехнулся, но в его глазах не было веселья, только горечь.

– Алексин, детка. Здесь не задают вопрос «как». Здесь изначально исходят из того, что твои действия уже известны. Вопрос только один: «зачем». И исходя из ответа, который они сами себе придумают, будут строить вокруг вас коридор. Иногда – удобный. Чаще – нет.

Он провёл их по пустому коридору в кабинет, лишённый каких-либо следов личности. Ни фотографий, ни сувениров. Только стол, компьютер, сейф и на стене – схематичная карта города. На столе лежали знакомые папки, но теперь рядом с ними Казанцев увидел новый документ – отпечатанное на матричном принтере расписание смен объекта «Прометей» за последние три месяца. Имя Климова и ещё нескольких было подчёркнуто жёлтым маркером. Лосев ткнул пальцем в бумагу.

– Смотрите. Практически все они, перед тем как… уйти, в тот же день или накануне, были на объектовой по внеурочному вызову. Вызову «быстро». Часто ночью. И почти у всех в истории звонков или в мессенджерах последняя отправленная близким фраза… – он сделал паузу, чтобы его слова повисли в тихом гуле кабинета, – …одинаковая. Слово в слово.

Казанцев почувствовал, как по спине пробежал холодный, чёткий, как лезвие, озноб.

– Какая фраза?

Лосев выдохнул и произнёс чужие слова так, будто они обжигали ему губы:

– «Не волнуйся. Сейчас быстро всё сделаем и я вернусь».

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока. Даша медленно подняла глаза от фотографий. Игнатова на мгновение сомкнула веки, будто проверяя, не исчезнет ли эта информация, если перестать её воспринимать.

Казанцев понял. Это была не просто фраза. Это был пароль. Кодовое словосочетание, которое выключало критику, включало доверие и послушание. Та же механика, что и в деле «Кокон»: вежливая, неотразимая команда, которая делала человека сговорчивым, покорным, пока он не оказывался в ситуации, где «вернуться» было уже невозможно.

– Значит, – медленно проговорил Казанцев, – в этой безупречной системе есть человек. Или люди. Которые имеют право произносить эту фразу. И чьё произношение этой фразы не вызывает сомнений. И есть механизм, который умеет оформлять результат так, чтобы он выглядел как несчастный случай. Аккуратный, технически безупречный, не оставляющий вопросов.

Лосев кивнул, его лицо стало ещё суровее.

– И есть ещё кое-что, – он понизил голос до шепота, хотя кроме них в комнате никого не было. – Один из тех, кого я успел допросить в больнице, перед тем как ему стало… хуже, успел мне сказать: «Если к тебе придут те, кто стучит вежливо… Не открывай. Они не злые. Они просто пришли по работе». Я тогда не придал значения. Думал, бред. А теперь… – он посмотрел на Казанцева, и в его глазах читалось нечто, очень похожее на животный, неконтролируемый страх. – Теперь я понимаю. Он описывал не преступников. Он описывал систему. В её идеальном, смертоносном исполнении.

Казанцев резко встал, отодвинув стул. Звук гулко отдался в казённых стенах.

– Всё. Поехали. К семье первого из них. К Климовым. Прямо сейчас. Пока этот город не успел полностью переварить наше присутствие и выдать на выходе очередную порцию тишины, завернутой в формулировку «несчастный случай». Мы будем говорить с теми, у кого боль ещё живая. Пока её не заморозили в акте о смерти.

Они вышли в коридор. Флуоресцентные лампы мерно жужжали, отливая их лица мертвенным синеватым светом. Им предстояло заглянуть в самую сердцевину молчания. И Казанцев отдавал себе отчёт, что иногда молчание – это не отсутствие звука. Это самый громкий крик о помощи, который уже никто не может услышать. Кроме тех, кто пришёл его остановить.

ГЛАВА 4. Спальный район

Дом инженера Климова стоял в типичном для Алексина «спальнике» – пятиэтажная хрущёвка, серая, но ухоженная, с плотно закрытыми подъездными дверями и чисто подметённым асфальтом. Казанцев отметил про себя: здесь даже мусорные баки стояли ровно, будто по линеечке. Беспорядок был нежелателен в любой форме.

Наталья Клинова открыла им не сразу. Сначала в глазке потемнело, выдержалась долгая пауза – будто там, за дверью, не просто смотрели, а сверяли с неким внутренним списком. Цепочка лязгнула, щёлкнул замок.

Женщина на пороге выглядела старше своих лет. Не возрастной изморозью, а каким-то внутренним усыханием, будто часть её сгорела в один вечер, оставив только пепельный каркас. В её глазах не было слёз – только острая, звериная настороженность.

– Мы вас уже ждали, – сказала она тихо, пропуская их в квартиру. Фраза прозвучала не как гостеприимство, а как констатация неизбежного.

Квартира пахла воском, старой пылью и чем-то сладковато-тяжёлым – успокоительным, настоянным в воздухе. Всё было чисто, прибрано до стерильности. На комоде в прихожей стояла фотография Климова – серьёзное лицо человека, привыкшего к точности. Свеча перед ней не горела.

– Спасибо, что приняли нас, Наталья… можно по имени? – начал Казанцев, снимая обувь.

– Можно, – она кивнула к комнате. – Проходите. Там… он почти не жил, в этой комнате. Только спал. Иногда.

Гостиная была маленькой, захламлённой не вещами, а молчанием. Игнатова села в кресло у стены, приняв позу минимального вторжения. Даша осталась стоять у окна, изучая подоконник, раму, фактуру обоев – её взгляд сканировал пространство на предмет несоответствий.

– Наталья, мы понимаем, как это тяжело, – начал Казанцев, садясь на краешек дивана. – Но ваши наблюдения могут быть критически важны. Вы сказали, муж пришёл позже, был не в себе. Можете подробнее? Не что он говорил, а как.

Женщина обхватила локти руками, будто внезапно замёрзла.

– Он был… не испуганным. Это не то слово. Он был освобождённым. Как будто с него сняли груз, но не дали взамен ничего. Отвечал коротко. Смотрел сквозь. И руки… – она замялась.

– Руки? – мягко подсказала Игнатова.

– Мыл их. В ванной. Долго. Так, будто хотел стереть с кожи не грязь, а… ощущение. Я слышала, как скребёт ногтями. А потом вода долго бежала.

Даша встрепенулась:

– Наталья, а вы после… убирали в ванной? Мыли что-то?

– Нет, – женщина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде суеверного страха. – Не трогала. Только… скорую впускала. И тех, кто потом приходил.

– «Тех»? – мгновенно перехватил нить Казанцев.

– Двое. После скорой. В гражданском. Вежливые. Говорили «оформим быстро, не волнуйтесь». Просили подписать бумаги. – Она замолчала, губы её задрожали. – Я… я подписала. Я ничего не понимала тогда.

Игнатова обменялась с Казанцевым быстрым взглядом. Оформим быстро. Не волнуйтесь. Фраза-паразит. Фраза-ключ.

– Они что-то трогали, забирали? – спросил Казанцев.

– Вроде нет. Осмотрели ванную. Спросили, не пахло ли чем-то химическим. Я сказала – нет. Хотя… когда дверь взломала, на секунду показалось – запах. Сладковатый. Как от мази согревающей. Но быстро выветрился.

Казанцев кивнул Даше. Та незаметно двинулась в сторону коридора, ведущего к ванной.

– Наталья, вы упомянули наклейку. Бабочку. Она ещё на двери?

Женщина побледнела ещё больше.

– Нет. На следующий день её не было. Я думала, мне померещилось. Но нет… – она встала, подошла к шкафу в прихожей, открыла ящик с инструментами. Среди отвёрток и изоленты лежал маленький, смятый комочек – полуоторванная бумажная наклейка с блеклым рисунком крыла. – Я её отодрала. Выбросить побоялась.

Даша взяла наклейку пинцетом, поместила в прозрачный пакет-сейф. Бабочка. Символ «Кокона». Но здесь – кривая, дешёвая, детская. Как будто намёк, оставленный с издевкой. Или как знак, который должен был увидеть кто-то другой.

Из ванной донёсся приглушённый звук – Даша открыла аптечку. Через минуту она вернулась, держа в руке тот самый прозрачный колпачок от ампулы.

– Нашли, – коротко сказала она. – На внутренней полочке, за коробкой с пластырями. Не их. Резьба нестандартная. Похоже на насадку для микроинъектора. И… смотрите.

Она протянула Казанцеву свой телефон с включенной ультрафиолетовой лампой. На снимке – чистая на вид раковина. Но в УФ-свете на её эмали, особенно вокруг слива, проступали слабые, размазанные флуоресцирующие пятна. Бледно-голубые.

– Возможные следы органики или некоторых химикатов, – тихо пояснила Даша. – Нужен анализ. Но если это было на коже… он смывал именно это.

– Что они ему сделали? – вырвалось у Натальи. В её голосе впервые прорвалась живая, неонкологическая боль. – Он же просто работал! Он ничего плохого не делал!

– Возможно, он что-то увидел, – сказала Игнатова, всё ещё оставаясь в кресле. Её голос был спокоен, почти монотонен, и от этого слова обретали особый вес. – Или понял. Не обязательно на объекте. Может, по дороге. Может, в разговоре. Что-то, что сделало его угрозой для… системы. Такой, какая она здесь есть.

В квартире повисло тяжёлое молчание. Казанцев смотрел на фотографию Климова. Инженер. Технолог. Человек, привыкший к порядку. Его убили не грубо. К нему пришли «вежливые» люди и сделали что-то, после чего его сердце просто… остановилось. Аккуратно. Как несчастный случай.

Внезапно в подъезде раздались шаги. Не один, а два человека. Твёрдые, размеренные. Они остановились прямо за дверью. Ни звонка, ни стука.

Все замерли. Наталья вжалась в спинку стула, глаза широко раскрылись. Даша инстинктивно сунула пакет с наклейкой и колпачком в сумку. Казанцев медленно поднялся.

За дверью послышался тихий, вежливый мужской голос:

– Наталья Сергеевна? Это управление социального обеспечения. Открывайте, пожалуйста. Нужно согласовать документы по пособию.

Голос был правильным, без угрозы. Именно таким, каким говорят официальные лица. Именно таким, каким, должно быть, говорили те двое после.

Игнатова подняла палец к губам, глядя на Наталью. Её взгляд говорил: Вы не обязаны.

– Я… я не могу, – сдавленно выдавила Наталья. – У меня… гости.

За дверью наступила пауза. Слишком долгая.

– Понято, – наконец ответил тот же голос, всё так же вежливо. – Зайдём позже. Всего доброго.

Шаги затихли, удаляясь по лестнице. Но в их ритме не было ни разочарования, ни спешки. Была уверенность. Уверенность людей, которые знают, что вернутся. Или что их дело уже сделано.

Казанцев подошёл к окну, чуть отодвинул занавеску. Во двор выходили двое мужчин в тёмных пальто. Один что-то говорил в телефон, другой записывал в блокнот. Они не выглядели как соцработники. Они выглядели как оценщики.

– Вам нельзя здесь оставаться, – тихо, но чётко сказал Казанцев, оборачиваясь к Наталье. – Собирайте необходимые вещи. Сейчас. Вы поедете с нами.

– Но… куда? – в её голосе была паника. – Они везде. Они знают…

– Они знают правила этого места, – перебила Игнатова, наконец поднимаясь. Её лицо было жёстким. – Но сейчас в игру вступили другие правила. Собирайтесь.

Пока Наталья металась по квартире, хватая документы и фотографии, Казанцев вышел на лестничную площадку. Пусто. Но в воздухе витал запах – тот самый, сладковатый, как мазь. Он исходил из щели под дверью соседней квартирии. Дверь была закрыта. На глазке – темно.

Они рядом. Они всегда рядом.

Через десять минут они вывели Наталью через чёрный ход, ведущий в подвал, а оттуда – в дальний двор, где их ждала машина с затемнёнными стёклами, присланная Лосевым. Женщина молча села на заднее сиденье, сжав в руках потёртую бархатную шкатулку с фотографиями. Она смотрела в окно на удаляющийся дом, свой дом, в котором уже не было безопасности. Только ловушка из памяти и чужих следов.

Когда машина тронулась, Казанцев взглянул на Игнатову:

– Ваша оценка?

Психиатр выдохнула, глядя на проносящиеся за окном одинаковые фасады.

– Они не просто убивают. Они чистят. Инженер Климов был помехой. Биологическим сбоем в отлаженном механизме. Его устранили аккуратно, с применением, скорее всего, нервно-паралитического агента местного действия, вызвавшего остановку сердца. Бабочка – это не подпись маньяка. Это… штамп. Отметка о проведённой работе для своих. А те двое у двери… – она замолчала.

– Что?

– Это была не проверка. Это была инвентаризация. Они пришли убедиться, что вдова ничего не знает. И что мы ничего не нашли. Они увидели нашу машину. Они знают, что мы были здесь.

Казанцев посмотрел на пакет в руках Даши, где лежали жалкие улики: смятая наклейка, пластиковый колпачок, флуоресцирующие следы на фотографии. Крохи. Но из крох складывается картина.

– Они боятся не нас, – сказал он вдруг. – Они боятся поспешности. Скорее всего, с Климовым поступили не по плану. Что-то пошло не так, и им пришлось действовать быстрее, чем обычно. Отсюда и мелкие ошибки: недосмотренная наклейка, потерянный колпачок. Они начали нервничать.

Машина выехала за КПП. Шлагбаум снова поднялся медленно, провожая их безразличным взглядом охранника. Алексин остался позади – опрятный, тихий, смертоносный муравейник.

Но Казанцев знал: они увезли из него не просто вдову. Они увезли искру. Маленький, тлеющий уголёк правды, который мог раздуть пожар, способный спалить всю их безупречную, вежливую систему до основания.

И теперь «они» это тоже знали. Охота только начиналась. Но теперь охотник и жертва поменялись местами. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

ГЛАВА 5. Другой район

Дом начальника участка, в отличие от хрущёвки Климовых, стоял отдельно – как будто сам город стеснялся его прятать среди остальных. Двухэтажный коттедж с евроремонтом, высоким, свежепокрашенным забором и аккуратно выстроенной вдоль дорожки плиткой смотрелся здесь почти вызывающе. На фоне серых панелек и перекошенных подъездных дверей он был как чужеродный элемент, вставленный в чужой паз силой.

– У кого‑то в городе тоже «несчастные случаи», – сухо заметила Даша, глядя на ухоженный газон с пластиковыми фигурками сов. – Только с деньгами всё в порядке.

– Это не просто дом, – ответила Игнатова. – Это демонстрация. «Если будете делать, как надо, будете жить так же».

Лосев нервно поправил ворот куртки.

– Живёт тут Корнеев, – сказал он, не глядя на дом. – Начальник участка, где работал Климов. Вам его официально представят как «надёжного, проверенного, ценного специалиста». Не удивляйтесь.

К калитке вела идеальная дорожка, ни соринки. Казанцев поймал себя на том, что невольно замедляет шаг: слишком уж заметно было любое движение. В этом дворе нельзя было просто пройти. Здесь либо приходили с визитом, либо не приходили вовсе.

Открыл им не сам Корнеев, а его жена – ухоженная, светловолосая, в домашнем, но дорогом трикотаже. Она улыбнулась тем самым «правильным» выражением лица, когда уголки губ приподнимаются, а глаза остаются спокойными.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы от Лосева, да? Он предупреждал. Проходите, пожалуйста.

Снова это «просили» и «предупреждали». Система здесь всегда шла на шаг впереди.

Внутри пахло кофе и свежей выпечкой. Стены – светлые, мебель – ровно подобранная, ничего лишнего на виду. Гостиная выглядела как картинка из журнала: диван, телевизор, полка с книгами и аккуратно расставленными сувенирами. Лишенное хаоса пространство, в котором не находилось места случайности.

– Муж на работе, – предупредила жена Корнеева, едва они присели. – Его могут надолго задержать. Но сказали, что вы можете задавать вопросы и мне. Чем смогу – помогу.

«Сказали» и «можете». Казалось, даже её готовность отвечать была кем‑то заранее отформатирована.

– Спасибо, – кивнул Казанцев. – Мы понимаем, что отвлекаем. Но нам важно восстановить последние дни Климова. Ваш муж упоминал о нём? Может быть, жаловался, хвалил, вспоминал какие‑то разговоры?

Женщина слегка нахмурилась, будто примеряя, какие слова сейчас безопасны.

– Он говорил, что Климов – человек педантичный, – произнесла она наконец. – Ответственный. Немногословный. Таких начальство ценит. Своё дело знал. Конфликтов, насколько я понимаю, не было.

«Насколько я понимаю» – удобная фраза. Позволяет не врать и при этом не говорить правду.

– За неделю до смерти у Климова был какой‑то особенный вызов? Ночная смена, внеплановое задание? – мягко уточнила Даша.

– У нас у всех сейчас внеплановые задания, – пожала плечами женщина. – Оборона. Сроки. Но да, муж говорил, что они там переработки ставят. Климов тоже оставался, кажется. Ночью. Но у них режим. Он детали домой не приносит.

Игнатова слегка наклонилась вперёд:

– Ваш муж после этих ночных дежурств менялся? Становился более раздражительным? Уставшим? Или, наоборот, как будто оживлялся?

Жена Корнеева замялась. В её глазах мелькнуло раздражение – не на вопрос, а на необходимость заглядывать внутрь собственной жизни.

– Как все, – ответила она коротко. – Приходил уставший. Снимал ботинки в прихожей, шёл сразу в душ. Говорил: «Не волнуйся, сейчас быстро и спать». – Она спохватилась, как будто поняла, что повторила знакомую фразу, и добавила поспешно: – Ну, так все говорят. Обычное.

Казанцев заметил, как у Даши чуть дёрнулся уголок губ. Ещё одно «обычное».

– С Климовым ваш муж общался не только по работе? – спросил Казанцев. – Случалось, чтобы он приходил сюда, домой? Или вы бывали у них?

– Нет, – ответ прозвучал слишком быстро. – У нас не принято. Работа – отдельно, дом – отдельно. Муж иногда приносит какие‑то бумаги, чертежи смотрит, но это… – она махнула рукой, – вы же понимаете. Я даже не лезу.

«Не лезу» здесь было не просто бытовым удобством. Это было правилом выживания.

Из соседней комнаты послышался шум – тихие шаги и какой‑то шорох. Жена Корнеева вздрогнула, обернулась:

– Дочка, иди поздоровайся.

В комнату вышла девочка лет двенадцати, высокая, слишком серьёзная для своего возраста. Она посмотрела на взрослых с прямым, внимательным взглядом, в котором не было детского любопытства. Скорее – приученная оценка.

– Это папины коллеги, – представила её мать. – Им надо задать пару вопросов.

Девочка кивнула и, не дожидаясь приглашения, села на край кресла. Казанцев отметил, как она держится: спина ровная, руки на коленях, движения минимальны. Ребёнок, привыкший к режиму не хуже взрослых.

– Как тебя зовут? – спросила Игнатова мягко.

– Лера, – ответила та.

– Лера, ты когда‑нибудь видела у папы в гостях дядю Климова? – спросил Казанцев. – Или, может, слышала, как папа с кем‑то ругался по телефону? С сильно поднятым голосом.

Девочка чуть нахмурилась, но не испугалась.

– Папа не ругается, – сказала она. – Он говорит тихо. Даже когда злится. Он только один раз очень громко говорил. Но не по телефону. Ко мне.

– Почему? – осторожно спросила Игнатова.

Лера перевела взгляд на мать. Та напряглась, но промолчала. Девочка вздохнула:

– Я нарисовала бабочку на двери. Ручкой. Маленькую. А папа сказал, что так нельзя. Что это… – она пыталась вспомнить слово, – отметка. Что за такие штуки «люди потом мучаются». И заставил меня всё стереть. А потом сам протирал очень долго. Чем‑то вонючим.

В комнате стало тихо. Даже тиканье часов как будто замедлилось.

– Когда это было? – тихо спросила Даша.

– Давно, – Лера пожала плечами. – Может, месяц назад. Я точно не помню. Я тогда ещё не знала, что бабочки… – она запнулась, – что это что‑то плохое.

Жена Корнеева резко поднялась.

– Лера, ступай к себе, пожалуйста, – её голос стал резким, но не громким. – Вещи разбери. Я же просила.

Девочка послушно встала. Но перед тем, как выйти, бросила быстрый взгляд на Казанцева. В этом взгляде читалось: она поняла, что сказала что‑то важное. И уже пожалела.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате повисло неловкое молчание. Жена Корнеева попыталась улыбнуться:

– Дети. Фантазии. Она… иногда придумывает.

– Дети редко придумывают запахи, – спокойно сказала Игнатова. – Особенно «вонючее». Они или помнят, или нет.

Женщина напряглась всем телом, как струна.

– Вы сюда приехали смерти расследовать или смотреть, как мы живём? – в её голосе прорезалась сталь.

– И то, и другое, – честно ответил Казанцев. – Потому что одно с другим связано. Ваш муж – ключевая фигура на участке, где работал Климов. И мы не можем не задавать вопросы. Даже неудобные.

Жена стиснула губы.

– Муж честно работает на государство, – выговорила она. – Всю жизнь. Он верен присяге. Я никому не позволю делать из него…

– Мы пока ни из кого ничего не делаем, – перебила её Даша. – Мы собираем факты. Факт в том, что Климова в ночь перед смертью вызвали «быстро» на объектовую. Факт в том, что после этого он мыл руки до скрипа. Факт в том, что на вашей двери девочка рисовала бабочку, а ваш муж говорил, что это «отметка». – Она посмотрела женщине прямо в глаза. – Это важные факты. Хотите вы того или нет.

Лицо жены Корнеева на миг стало совсем жёстким. Потом она опустилась на стул, будто из неё вынули какой‑то внутренний штырь.

– Я не знаю, что он там делает, – тихо сказала она. – И знать не хочу. Чем меньше знаешь… – она не договорила.

– Тем легче жить? – подсказала Игнатова.

– Тем меньше можешь быть виноватой, – выдохнула та. – Он всегда говорил: «Не лезь. Так безопаснее». А я… я привыкла слушаться.

Казанцев медленно поднялся.

– Передайте мужу, – сказал он, – что мы с ним всё равно увидимся. На объекте. Вопрос только – в каком статусе. Как со свидетелем. Как с потерпевшим. Или как с тем, кто «ничего не видел».

Он уже шёл к выходу, когда взгляд его зацепился за одну деталь. У двери, на внутренней стороне, возле глазка, где в обычных квартирах лепят смешные наклейки или записки, была еле заметная, чуть светлее основного цвета, полоска клея. Узкое, аккуратное пятно, будто здесь когда‑то что‑то держалось – и его сняли.

– У вас здесь что‑то висело? – спросил он, показав на пятно.

Жена Корнеева вздрогнула.

– Сын… – она запуталась в словах, будто сама себе противоречила. – То есть, Лера… раньше… – Она махнула рукой. – Наклейка там была. Просто наклейка. Детская. Папа снял. Сказал – не по уставу.

«Не по уставу».

На улице воздух показался неожиданно резким. Они шли к машине молча, пока Лосев не спросил, не выдержав:

– Ну?

– Он в схеме, – коротко ответила Даша. – В какой именно – пока не ясно. Но бабочки в этом городе просто так никто не клеит. И особенно – не срывает в панике.

Игнатова добавила:

– Жена знает меньше, чем думает. Но больше, чем хочет признавать. Это типичная адаптация к закрытой системе. Она будет защищать мужа до последнего, даже если поймёт, что он замешан. И не из любви. Из страха остаться без опоры.

Казанцев смотрел на дом Корнеева. Белые шторы. Ровные окна. Вежливый фасад.

– Дом, в котором всё «правильно», – сказал он. – Слишком правильный для города, где люди умирают «случайно».

Вдалеке, за домами, виднелась вышка НИИ. С этой точки она выглядела не страшной – просто частью пейзажа. Как будто всегда была там и всегда будет.

И от этого становилось только холоднее.

ГЛАВА 6. Объектовая

Шлагбаум у «объектовой» был другой – не декоративный, а утилитарный: толстая балка с потёртым краем, следы от ладоней и дождей, краска, слезшая до металла. Дорожка перед ним выглядела слишком чистой, как хирургическая салфетка перед разрезом. Ветер шуршал сухими стеблями у сетки-рабицы, и этот шорох был похож на шёпот, который не просят понять.

– Документы, – сказал молодой сержант, не глядя в лица. Голос ровный, натренированный. Он взял корочки, кивнул Лосеву, задержал взгляд на Даше и на долю секунды – на Игнатовой. Эта доля секунды была честнее любого протокола: любопытство, смешанное со страхом.

Внутри периметра сразу изменился воздух. Пахло озоном, прогретым пластиком и чем-то аптечным – вроде хлоргексидина, но тоньше. Слева – коробки складов, справа – длинный, низкий корпус с глухими окнами. Всё «сделано как надо»: без трещин, без карнизов, без теней.

– Нас поведут по «безопасному маршруту», – тихо сказал Казанцев. – Считать двери. И повороты. И людей, которые делают вид, что нас не видят.

Их встретил мужчина в форме цвета «ни к чему не придерёшься»: ни звёзд, ни открытых жетонов, только идеальные стрелки на брюках и застёгнутый до горла воротник. Улыбка из учебника.

– Коллеги, – сказал он так, будто все уже давно знакомы. – В рамках содействия, как и договорено. Прошу следовать за мной, вопросы – через меня.

Первый коридор был слишком длинным. Кафель, который не отражает; стены, которые поглощают шаги; лампы, которые не дают бликов. На стыке двух секций – камера, поставленная «для вида», и ещё одна, крошечная, замаскированная в пожарный датчик. Даша отметила её взглядом и ничего не сказала.

– Здесь Климов проходил последний раз, – сообщил сопровождающий. – Отметка на пропуске —01:43. Дальше – лабораторный блок А‑2. Стандартное задание. Никаких инцидентов.

Слово «никаких» прозвучало как «никаких для отчёта».

В А‑2 пахло уже иначе: мягкой химией, пластиком перчаток, ещё – сладковатым хвостом, почти неуловимым, который застревал в нёбе. Даша остановилась у умывальника – хром блестел «как новый», но слив был едва заметно потемневшим по краю, словно металл запомнил, что в него стекало.

– Понадобится УФ, – сказала она. – И тест-полоски. Прямо сейчас.

– Помещения проходят санитарную обработку каждые четыре часа, – вежливо пояснил сопровождающий. – Следов быть не может.

– Вот это и интересно, – отозвалась Игнатова. – Что от вас требуют «следов быть не может», а не «следов нет».

На столе – стандартный набор: лотки, маркированные контейнеры, одноразовые насадки. Одна насадка – не из комплекта. Чуть иная резьба, пластик другого тона. На корпусе – царапина, как от металлической клипсы.

– Такая же, – тихо сказала Даша. – Как у Натальи дома. Только здесь – «по месту».

Сопровождающий почти незаметно напряг плечи.

– У нас унифицированные расходники, – произнёс он. – Несоответствия исключены.

– Исключены в ведомостях, – сказал Казанцев. – В реальности – они случаются. Особенно когда кто-то спешил.

Вдоль стены тянулся ряд шкафов с прозрачными дверцами. За стеклом – каталожные досье, аккуратно подписанные маркером. Буквы ровные, один почерк во всех подписях, как будто здесь писал один человек за всех. Даша провела ногтем по кромке стекла и сняла едва заметную пленку – тонкий пласт незаметного скотча.

– Страховка от отпечатков, – сказала она. – Работали в перчатках, но перестраховались на дверцах. Паранойя профессиональная, не бытовая.

– Господа, – вмешался сопровождающий. – Ваш регламент не предполагает самостоятельные действия в зоне А‑2. Отмечайте, формулируйте – мы зафиксируем.

Игнатова подошла к стенду с инструкциями. Текст был образцовый: без местоимений, с исчерпывающими пунктами, как любят в учреждениях, где «человек» – переменная в уравнении. На нижнем поле – мелкая наклейка, оторванная наполовину. Не бабочка. Квадрат с пиксельным узором – какой-то QR от внутренней логистики.

– Здесь метят не людей, – тихо сказала она. – Здесь метят операции. Бабочка – это внешняя коммуникация. Внутри – только коды.

Лосев, до этого молчавший, кашлянул:

– Где запись с камер? Про 01:43.

– К сожалению, – улыбка сопровождающего осталась прежней, только взгляд стал плотнее, – на участке А‑2 ведётся запись только входных точек. Внутри – режим отдельный. Для сохранения технологической тайны.

– Тайна у вас сохраняется идеально, – сказал Казанцев. – Особенно та, которая касается мёртвых.

Они прошли дальше – переход в служебный тоннель, где стены были не выкрашены, а закрыты серыми панелями. Между панелями – идеальные швы. По полу бежали кабель-каналы, и у одного из люков крепёж был закручен другим ключом: шлицы сорваны, но потом подправлены. Чужой инструмент, чужая рука.

– Здесь его задержали, – произнёс Казанцев, сам удивившись, как уверенно прозвучал его голос. – На минуту. На три. Ровно настолько, чтобы «сделать быстро». И чтобы никто из своих потом не удивился, почему он вышел другим.

Даша остановилась у двери с табличкой «Санузел персонала». Внутри – стерильно, как в витрине. Но у мыльницы – микроцарапины, как будто по пластику провели чем-то более твёрдым, чем ноготь. И в углу, на стыке плитки и плинтуса, – тонкая ниточка серого волокна.

– Не наш плинтус, – сказала она. – И не наши перчатки. Волокно от бахил – но не тех, что у них по ведомости. Чужая партия.

Сопровождающий записывал в блокнот «для вида», не заглядывая на страницу. У таких блокнотов часто пустые листы – запись делается в другом месте, другим людям.

– Вы попросили «всё, что связано с Климовым», – сказал он. – Мы показали. Остальное – за пределами ваших полномочий.

– Это не полномочия, – ответила Игнатова. – Это причинно‑следственные связи. Они у вас здесь хуже любого допуска.

На выходе из секции – пункт контроля, где у каждого сканировали пропуск и ладонь. Стекло сканера было идеально чистым, но в верхнем правом углу виднелся полукруглый след, будто стекло когда-то ударили ребром пластикового контейнера. Торопились. Неловко. Не по инструкции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.