А.В. Манин-Уралец
Три кашалота. Покушение на лярву. Детектив-фэнтези. Книга 18

I

Порог здания ведомства «Три кашалота», занимавшегося розыском драгоценностей, залежей драгметаллов и кладов сокровищ, сегодня, как всегда, одним из первых переступил глава службы следственно-оперативных криминальных и аномальных расследований «Сократ» полковник Михаил Халтурин. Благодаря этому, как пробил час начала рабочего дня, все отделы получили сводку из полиции, что началось расследование по делу фигурантки Варвары Хоривны Маштаковой – известного коллекционера драгоценных изделий. Особое внимание привлекло то, что изделия эти являлись искусственными вставками в организм, в основном уже умерших людей ушедших эпох различных цивилизаций. Страсть к такому «собирательству», в том числе в качестве скупщицы подобных вещей у копателей древних курганов и современных могил, объяснялась до известной степени тем, что она являлась хирургом. Свой талант она продемонстрировала уже с первых лет в медицине, и ее известность и авторитет позволяли долго скрывать это свое жуткое «хобби». Во время операций она, чтобы заполучить драгоценную вещь, нарочно делала калеками тех, кто становился жертвой ее обмана. Их, к счастью, было немного; но, заспиртовывая их вырезанные части органов и заменяя их искусственными, она перед смертью иных пациентов наведывалась к ним и раскрывала свою хищную звериную сущность. Первоначальной версией была ее душевная болезнь, но другой оказалась та, что так поступала она из чувства мести. На это указал один из казавшихся безнадежно больным пациент хосписа, которого она также посетила, но он вдруг выздоровел и сообщил в полицию о черных делах Маштаковой. Им был некий Матвей Данилович Жугутьков, ученый в области драгметаллов и на самом деле оказавшийся ее давним врагом. После того, как он заявил обо всем полиции, он вскоре умер насильственной смертью.

Когда руководитель ведомства генерал Георгий Иванович Бреев собрал совещание, сотрудники уже имели то, о чем можно было доложить. Жугутьков пропал около двух месяцев назад, жене сообщил, что выехал срочно в командировку, но вскоре был найден в московском музее «Дублер», по документам, якобы в филиале санкт-петербургской Кунсткамеры. Неожиданно его признал в заспиртованном виде эксперт по контактам психических больных и эзотериков по общению с разными видами духов, преимущественно лярвами, поселяющимися в человеческих организмах, профессор Кир Мартемьянович Худосочнов. В московском «Дублере» Кунсткамеры вместе с рядом старых, уже известных экспонатов были выставлены и новые, в том числе заспиртованные части тела с искусственными органами из современных композитных материалов, пластика, резины, особой керамики и прочего. Причем как людей, так и животных, включая лошадей, собак и кошек – любимцев богатых хозяев, не пожалевших для них денег на изготовление из драгоценных материалов мягких тканей, костей и протезов.

Главная компьютерная система ведомства «кашалотов» «Сапфир» выхватила из интернет-сети видеозапись одного из посещений «Дублера», зафиксировавшую встречу Маштаковой и Худосочного. Выяснилось, что оба они выставили в «Дублере» свои экспозиции, но следствие заинтересовало то, что они были знакомы и раньше, и, более того, именно Худосочнов познакомил убитого Жугутькова с Маштаковой. Все дело было в больной болонке хирурга: этой питомице потребовалось изготовить поврежденный тазобедренный сустав из пористого облегченного золота, которое умел выплавлять специалист «золотых дел» Жугутьков. Но по своим причинам он не смог выполнить заказ, и раненой собачке Маштаковой пришлось делать обычную операцию. Сустав прижился плохо, она страдала и в конце концов умерла. Тем самым Жугутьков нажил себе смертельного врага.

В отдельной витрине экспонировались муляжи, скульптуры, гипсовые слепки всевозможных лярв Худосочного, которых он, якобы, выманивал из человеческих тел и заставлял быть видимыми с помощью некоего чудесного Истукана Лярвы. Истукану же, с его слов, чуть ли не поклонялся сам создатель первой российской Кунсткамеры Петр Великий, даже построив для него специальный лабиринт, собиравший в себя всех вредоносных духов и злых сил, способных нанести вред северной столице России. И истукан, будто бы, переваривал их в себе, как Иисус Христос «переварил», поправ в себе, все грехи человеческие. Чудесного этого истукана Худосочнову удалось выкупить у терпящего финансовое бедствие одного из расплодившихся филиалов музея петровского дворца, над которым теперь стояла часть зданий Эрмитажа. Все знали, что в этом музее-Петродворце с выходом из него прямо к Неве имелась изготовленная в соответствии с пропорциями императора его весьма запоминающаяся долговязая фигура.

На совещание были вызваны сотрудники «Сократа» и несколько начальников отделов ведомства, подчинявшихся генералу.

Заместитель начальника отдела «Сократ» майор Борислав Сбарский в докладе отмечал:

– Как нам сообщили, музей «Дублер» выкупил тело Жугутькова в одном из моргов, когда его, неопознанного и невостребованного родственниками, уже собирались вывезти и захоронить в общей могиле. Кто его убил и как он попал в морг, выясняется. Но в полиции заявили, что когда убитый, тогда еще живой, естественно, подавал заявление на Варвару Маштакову, он не скрывал, что в отместку за то, что она с ним учинила, он теперь, полный энергии и с новыми протезами на ногах, ради того, чтобы отомстить ей, готов дойти хоть до края света и даже пойти на суровый сговор с темными силами.

– Суровый? Значит, он готовился ее убить? Или только также искалечить, сломать психику? – спросил Бреев.

– Этого он, товарищ генерал, не озвучил. Но теперь он мертв и потому в точности всех деталей нам никогда не узнать. Однако он, по странному совпадению, если только тут не замешана ангельская либо нечистая сила, после выздоровления встречался с этим колдуном Худосочновым. Из этого мы можем только предположить форму его мести: превратить Маштакову в живой труп, то есть чтобы она жила, но оставалась недвижимой и испытывала постоянные кошмары и мучительные боли. Впрочем, границ для отравленных, простите, лярвой мести не существует.

– Нашла коса на камень!.. На чем основывается эта версия?

– Уже известно, – продолжал Сбарский, – что, используя истукана, Худосочнов идет явно не тем путем, для которого Петр I предназначал Истукана Лярвы и о чем сохранились его личные записи, в частности и для того, чтобы добиться контакта с привратниками марсианского Эдема, принимающих только полностью очищенное от грехов и прочей грязи тело и душу. Худосочнов же на данном этапе, товарищ генерал, использует истукана и свою методику с чисто утилитарными целями, в частности для погружения клиента в осознанное сновидение, то есть когда реципиент понимает, что спит, но при этом может даже сам управлять этим сном, но только в тех условиях сновидения, какое ему навяжет прибор ученого, получивший название «Истукан Лярвы». Худосочнов убеждает, что его прибор перенял всю силу и все варианты воздействия на организм человека, и главным аргументом служит то, что теперь он готов вернуть опустошенного Истукана Лярвы в любой музей, причем даром. Хотя некоторые члены Лярвы, как выяснил ученый, снявший с древнего паноптикума слои краски, изготовлены из драгоценных металлов.

– Здесь важно понять, – с большой заинтересованностью сказал Бреев, будучи сам автором ряда изобретений, способных посылать сотрудников ведомства в иные реальности в качестве аватаров, – этот сон ученого – это больше истинный сон, в котором безошибочно работает интуиция и выручает человека в сложных ситуациях, над чем работаем мы, совершенствуя цифровые блоки своей главной системы «Сапфир», либо это только навязанная картина искусственного сновидения с флешки?

– Об этом, Георгий Иванович, разрешите, подробнее будет изложено в докладе заместителя начальника отдела кибер-обзора данных «Око-Д» старшего лейтенанта Холковой, – ответил Сбарский.

– Я готова? – тут же дала знать о себе Холкова. Бреев, находившийся за своим столом, повернул голову к ней и кивнул. Заглядывая в свою папку, та доложила: – Этот метод профессора, Георгий Иванович, до конца не изучен, а потому как следует и не испытан. Без верификации трудно давать точные оценки… Но, на мой взгляд, профессор идет примерно по тому же пути, по которому идут и отдельные ученые Центра изучения внетелесных путешествий, действующего при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

– Если можно, Алиса Яковлевна, поподробней.

– Слушаюсь, – отвечала Холкова, разъясняя суть проблемы. – В том научном центре вначале было подобрано с три десятка испытуемых добровольцев, чтобы они, погрузившись в иную реальность, могли встретиться с ангелами. Таковой ставилась задача… У нашего же профессора в подобном эксперименте дела обстоят следующим образом. Вначале из девяти отобранных им человек во время сеанса под действием прибора «Истукан Лярвы» семеро смогли покинуть свою телесную оболочку и увидеть себя со стороны. Пятерым удалось даже воссоздать во сне сцену из Евангелия от Матфея, где ангел пробуждает к бодрствованию погибающего от голода пророка Илию, протягивает ему хлеб и воду. При этом, трое даже поговорили с ангелом. Один же и видел, и разговаривал с Ильей Муромцем, до принятия последним монастырского сана, а также и двух лярв: одну, излечившую недуг Ильи и поставившую его на ноги, сделав богатырем, а вторую, вытащившую его от полуразбойной жизни и приведшей к монастырскому служению. Эту информацию Худосочнов опубликовал в местной желтой газетенке «Муромец и Соловей», где позволил себе высказать мысль, что множество сцен из Библии – это всего лишь результат осознанных сновидений, и он своим экспериментом, якобы, это и доказал.

– Причем кто был свидетелем этого опыта над людьми, видели, что на плече или внутри их оболочек находились, словно бы, бестелесные оболочки различных сущностей – лярв, – снова взял слово Сбарский. – Об этом, товарищ генерал, Худосочнов в прессе умолчал.

– Как он умолчал и о том, Георгий Иванович, – вставил слово и Халтурин, – что одним из испытуемых был и кем-то умерщвленный фигурант Матвей Жугутьков.

– Да, да, продолжайте, Борислав Юрьевич!

– А затем Жугутьков исчез…

– И, никакой ангельской роли или нечистой силы я тут не вижу! – заявил Халтурин. – Убийцу потянуло к своей жертве, он пришел в дублер Кунсткамеры, и, делая вид, что изумлен, показывает на останки человека в спирте и заявляет, что опознал исчезнувшего Жугутькова!

– Да, психиатрия, быть может, плачет и по нем! – сказал начальник бюро обработки вторичной информации документальных источников «Овидий» капитан Упряльцев.

– Если учесть, что столь же неадекватна и хирург Маштакова, тот тут вырисовывается заговор, преступление по сговору, банда! – заметил руководитель службы кибер-анализа и трансфера версий «Скат-В» капитан Листьев.

II

– Такой вывод, безусловно, напрашивается, – сказал Бреев, посмотревший в экран своего монитора. – Но вот поступили новые данные, очередной раз доказывающие, что жизнь сложнее всяких схем, хотя и без них не обойтись. Жугутькова в емкости со спиртом признал еще один человек, и, к тому же, раньше, чем это сделал наш ученый укротитель лярв. Он первым заявил об этом в полицию, но, как выяснилось, дежурный попросту выбросил бумагу в мусорную корзину.

– И кто он, этот свидетель? – спросил Халтурин.

– Это его сослуживец по НИИ «Секреткотлопром», знакомый еще по студенческим годам в одном вузе. Он уже был в курсе об исчезновении Жугутькова, поскольку искал его, чтобы получить какую-то консультацию относительно примесей металлов в золоте на одном из старых выработанных месторождений. С тех пор, как Жугутьков уволился из института, они не виделись лет десять. Но как раз это-то обстоятельство и оказалось решающим. Дело в том, что Жугутьков за это время сильно изменился, можно сказать, до неузнаваемости, и сильно пополнел.

– Так как же он его узнал? Не понимаю? – удивился Халтурин.

– Дело в том, что стеклянный бочонок с заспиртованным в особой среде телом человека служил демонстрацией некоего чудесного эффекта: омоложения организма после его смерти в особой питательной среде. Эта демонстрация служит, – по признанию давших показание устроителей выставки, – рекламе медиумам и колдунам, предлагающим услуги воскрешения умерших в их молодом возрасте.

Доложив об этих новостях, как показалось, с некоторой брезгливостью к ним, Бреев обратил взор на присутствующих.

– Какие будет еще соображения? – спросил он, чуть поморщившись. – Что у вас еще, Борислав Юрьевич?

– Наблюдается и третье, но уж слишком подозрительное совпадение, товарищ генерал! – ответил Сбарский, открыв страницу в своем гаджете. – Из прибывших на опознание родственников Жугутькова и впрямь не все сразу узнали его, поскольку в своем стеклянном бочонке он оказался, как уже выяснено и по фотографиям, моложе лет на десять-пятнадцать. Но каким-то чудесным образом, с помощью ангелов или чертей, в эти же часы в Москве объявился однокурсник заспиртованного, Глеб Мышкин, прибывший с экскурсией вместе со своими муромскими учениками средней школы. Он вообще утверждает, что Жугутьков стал почти таким, каким он запомнился ему по «КВИВВу», то есть Коммерческому владимирскому институту виртуального времени.

– Тонкие черты и особенности лица нетрудно запомнить любому близкому человеку, и на всю жизнь, – добавила Холкова. – Хотя и учились они, как нам уже подсказывает «Сапфир», на разных курсах. – Говоря, Холкова смотрела в свой планшетник. – По случайному совпадению или нет, товарищ генерал, – продолжала она, не отрываясь от него, – но, опять же, как не отдать должное «господину случаю» либо высшим силам?! Ведь этот Мышкин – специалист по биологическим часам, внедрению в цифровые системы ощущения времени по реакции на окружающую среду драгоценных и редкоземельных металлов, которые присутствуют в органах жизнеобеспечения флоры и фауны. Кандидат наук, он зафиксировал свое течение времени в разных средах, в том числе даже в растениях и живых организмах в склянках со спиртом и разными растворами. Тема эта очень популярна. Недаром он читал лекции у физиков и химиков в университете Ланкастера в Англии. Там он познакомился с устройством, которое отдельными исследователями аномального называется «часами смерти». Вот, зачитываю…

Далее Холкова, держа гаджет в левой руке, направила длинный и ухоженный, накрашенный ярко-зеленым лаком ноготь мизинца правой руки в текст.

– «Этот прибор, – зачитывала она, – проводит анализ клеток человека и, исходя из полученных результатов, определяет скорость старения организма. «Часы» имеют шкалу, градуированную от нуля до ста». Ноль, кстати, означает, что человек умер. Ученые рассчитывают собрать достаточную базу данных для того, чтобы иметь возможность максимально точно предсказывать, сколько тому или иному человеку осталось жить… Это пока все…

– Все, кроме того, что нам всем также стоит знать, – говорил дальше Сбарский. – А именно, что у убитого Жугутькова в институте темой дипломной работы была если и не тема биологических часов, как у Мышкина, но чем-то схожая с ней, название ее: «Календарное время в золоторудных месторождениях и его влияние на изменяемые свойства подземных аномалий». И еще… Для эксперимента в своей научной работе Мышкин использовал капусту сорта «Романеско», имеющую фрактальный рельеф, и добился ее произрастания в пещерах в особых «мертвых зонах живого времени», а Жугутьков в то время добился разрешения на изъятие частиц мощей Ильи Муромца, то есть святого Илии Печерского, в которого обратился богатырь Илья, приняв монастырский сан. Причем мощи ему понадобились от черепа и правой руки усопшего преподобного…

– В емкости со спиртом в «Дублере» Кунсткамеры с телом Жугутькова оказались секции, и в одной из них, рядом, находятся данные части тела убитого – его голова и правая рука, в чем можно усмотреть след ритуального убийства, связанный с судьбой Ильи Муромца… И вообще: Илья Муромец, Мышкин из Мурома… Не подозрительная ли тут прослеживается связь?! – сказал Упряльцев.

Генерал Бреев в это время находился на значительном отдалении от сотрудников, по привычке совершая тихий вояж, мягко ступая по ковровой дорожке своей неспешной неслышной походкой к окнам с видом на Кремль. Воспользовавшись этим, Сбарский урезонил Упряльцева:

– Погоди, Андрей. Мы еще успеем сделать выводы, а всякая поверхностная зацепка – это для следствия шаг в сторону, а то и назад.

– И все же, Андрей Давыдович, для ваших предположений о ритуальном убийстве, вероятно, есть и другие основания? – живо спросил Халтурин, зная сотрудников настолько хорошо, что сразу почувствовал: Упряльцев накопал чего-то новенького. В это время Бреев стоял у окна.

Капитан, глядя на Халтурина, приосанился, туловище его, казалось, вобрало в себя добрую часть спины, а легкие – большую порцию воздуха.

– Основания так предполагать, Михаил Александрович, у меня следующие… По соседству с пригородным домом убитого, – отвечал он, – то есть где Жугутьков подолгу проживал и проводил минералогические и прочие опыты в своих искусственных подземельях, находится дом главы филиала секты «Церковь беса Ареда». Секта, якобы, излечивает от комплексов и физических недостатков «за добровольное корыстие», то есть, естественно, за мзду. Филиал имеет название «Лярва Ареда». Его членами могут быть только богатые, не подающие милостынь, но не жалеющие средств для поддержания своего здоровья «на духовной почве». Да, такой вот компот. Ритуалы включают в себя очень шумные камлания с топотом ног и ударами молотом и дубинами по каким-то своим колоколам у алтарей. Само собой, что земля от всего этого там сильно сотрясается. Я лично не исключаю, что своими ритуалами они как-то помешали работе Жугутькова. Межу соседями возник спор…

– «Аредиты», Георгий Иванович, – поднялась Холкова, глядя на подходящего генерала, – в филиале называют себя «стразенитами», от фамилии их адепта Алексия Ермиловича Стразниевского, и, в принципе, ведут себя скромно. Они даже взяли под опеку улицу, на которой стоят их дома и дома других соседей, и содержат ее в образцовом состоянии. Правда, в обмен на это они позволили себе поставить перед въездом на эту шефскую территорию табличку с названием и логотипом ее опекуна. – Холкова замолчала и посмотрела на Сбарского, потом взяла пульт.

– На логотипе, как видите, – показала она указкой на большой экран монитора, куда все повернули головы, – какая-то лярва – дух в виде черного облачка копчения от догорающей спички с пороховой головкой. В нем, как положено, проглядываются черты облика Ареда, все атрибуты: глаза нос, уши, рога, хвост и ножки с копытцами. Спичку держат два пальца левой руки, указательный и большой – из металлических конструкций, забетонированных в землю. Что это означает, выясняется.

III

– Разрешите, товарищ генерал? – попросил слово капитан Листьев, убрав пальцы от темной, слегка рыжеватой бородки, где они пытались выдернуть обнаруженный лишний длинный волосок; это было уделом каждого, отрастившего бородку впервые. Ясные лучистые глаза его стали серьезней, что выдавало желание казаться старше своего двадцатидвухлетнего возраста.

– Что у вас? – спросил Бреев, поворачиваясь к нему от большого экрана, похожего размерами на небольшой парус ладьи, подвешенный за рею к высокому потолку.

– Хочу напомнить о материалах, переданных в наш отдел и касающихся знаний одного из «птенцов Петровых» в связи с открытым делом «Золотые копи Ивана Протасова». – Он замолчал, и Бреев кивнул: «Продолжайте!» – Последние месяцы жизни императора Петра I были попытками продлить ее жизнь с помощью «Истукана Лярвы», или «Лярвы Марса», как он, порой, называл его, относя к древним божествам Гипербореи. То, что голову и руку убитого Жугутькова поместили в московский «Дублер» Кунсткамеры в раздел экспозиции казненных по царскому указу, вызывает необходимость, во-первых, выяснить, какие именно экспонаты на основе тел казненных находятся в той экспозиции, и каким образом были умерщвлены их бывшие хозяева. Также надо выяснить, какую именно они приняли смерть. А потом в составе преступления казненных найти то, что объединит их с действиями и составом преступления, связанного с убийством Жугутькова.

– Иными словами, так мы скорее поймем, во-первых, кому была выгодна его смерть, во-вторых, отчего именно таким способом, в-третьих, кому могло прийти в голову выставлять тело в «Дублере», и, наконец, в-четвертых, выставить его расчлененным? – сказал Сбарский.

– Что до последнего вопроса, – сказал Листьев, – то ответ на него напрашивается сам собой: «Дублер» не выставляет все тело человека целиком, но лишь его части. Мы уже озвучили версию, чем вызвана причина экспонировать голову и правую руку. Тем, что это связано с Ильей Муромцем, а потому, в-пятых, нам лучше спросить: что именно это символизирует?

– Несомненно, что-то связанное с наказанием! Ведь может оказаться вовсе не случайным, что останки Жугутькова размещены рядом с заспиртованной гигантской пчелой, с одной стороны, а с другой, – со склянками с внутренностями одного из посаженных на кол похитителей восточной принцессы и отрубленной по приказу императора Петра головой любовника его супруги Монса.

– Чтобы другим неповадно было, и чтобы все могли видеть, что сделает с их кишками самый обыкновенный осиновый кол и самый обыкновенный топор.

– Прошу прекратить! – строго призвал Халтурин, морщась и слегка отмахнувшись рукой с тяжелой пятерней. – Не будем говорить плохо об усопшем. И вообще!..

– Да, это не по-христиански, – сказала Холкова, – а кроме того, и неприятно! – И она мельком взглянула на генерала.

– Согласен, – сказал он.

– А по-христиански ли поступил Монс, соблазнив Екатерину I, спустя считанные месяцы, если не недели, после ее коронации, на которую Петр I согласился за год до своей смерти ради любимой жены?.. Кстати, еще неизвестно: не именно ли эта измена подкосила его и ускорила кончину!..

– Но тогда, может, сюда приплетем и пчелу, и укажем, что это она, как голубь, доставила Петру весть об измене его жены?!..

– Оставим лирику! – заметил Бреев. – Свяжем все версии в одно дело, подключим другие отделы, а если потребуется, то и экспертов-криминалистов из других ведомств.

– Так точно! Все – лирика! – сказал Сбарский. – Мне лично для начала все же хотелось бы знать: кто именно в банке со спиртом – Жугутьков или нет?

– Да! А если данные ДНК укажут на него, то неплохо бы выяснить, где та машина или дух-лярва, или что-то другое, что за месяц превратило внешний облик сорокалетнего человека в двадцатилетнего?

Выслушав это, Бреев, молодой сорокалетний генерал, в гражданском костюме, словно только что вышедший из ателье, в лакированных туфлях, встал со своего кожаного черного дивана, откуда смотрел на монитор, и направился к своему столу.

– Михаил Александрович!

– Да, слушаю вас! – ответил Халтурин. Крупному, сильному, пятидесятипятилетнему начальнику криминальной службы единственному позволялось сидеть в присутствии генерала, но Халтурин тяжеловато встал и вытянулся.

– Я не сомневаюсь, что необходимых результатов в деле расследования убийства Жугутькова вы достигните в срок, – сказал Бреев, усаживаясь в крутящееся кресло и кладя руки на подлокотники. – Но прошу вас оказать содействие остальным службам выполнить план по драгметаллу. К концу дня – хоть кровь из носа, а мне его вынь да положь!

– Слушаюсь, Георгий Иванович!

Халтурин, подняв офицеров, первый направился к двери. Остальные в несколько секунд вслед за ним освободили кабинет.

– До свидания, товарищ генерал, – завораживающе прозвучал под конец голос Холковой.

– Всем до встречи.

«Не сомневаюсь, что она состоится не более чем через пару часов, – сказал про себя шагавший по коридору Листьев, поднимая руку и дотрагиваясь до бородки. Но ощущение в связи с новым делом было такое, словно, пока оно будет раскрыто и найдено золото, должны будут пройти не считанные часы, а дни и недели. Листьев даже представил себе, как входит с отчетом к генералу Брееву с гораздо более длинной и, вероятно, седой от усердия и пройденных испытаний бородой. «Ничего, если и поседею, то расчешу ее серебряной или золотой гребенкой», – успокоил он себя.

Через несколько минут было принято решение: часть материалов по «Делу о золотых копях Ивана Протасова», бывших в зоне внимания «Кашалотов» вне зависимости от любых текущих следственных дел, передать в бюро обработки вторичной информации документальных источников «Овидий».

IV

Начальник отдела «Овидий», двадцатипятилетний аналитик капитан Андрей Давыдович Упряльцев, неброской наружности и неброского роста, но активный, импульсивный, с хваткой кота, знающего свой ареал обитания и чутко улавливающего в нем малейший шорох, занял место за своим столом и придвинул к себе клавиатуру. На экране возникла толстая старинная книга, написанная на пергаменте, с серебряными украшениями жуковиц на обтянутом бычьей кожей переплете, на котором золотыми буквами было выведено: «Труд для Упряльцева: от корки до корки!»

– Спасибо, Леонид Харламович, поддержал! – тихо произнес Упряльцев, открыл книгу, увидел уже переведенный текст на обычном формате «А4», на прекрасной белой бумаге, с удобной гарнитурой и кеглем, увидел, как улетел в виртуальное пространство тяжелый кожаный переплет со всем, чего в нем было скрыто, и приступил к работе. Это была часть жизнеописания сподвижника Петра I Ивана Протасова, первооткрывателя богатейших золотых копей. Автор данной летописи подробно рассказывал о нем с поры приезда его в Санкт-Петербург и начала деятельности в царских литейных лабораториях под началом графа Иннокентия Гавриловича Томова.

«…Спустя недели, а может, месяцы, кто знает, и в какой именно, доподлинно также неведомо, но подал помощник протоинквизитора Санкт-Петербурга Василь Павлович Широков императору письменный доклад, что, дескать, «…многие опасные раскольники бегут и селятся в заяицких и сибирских городах. И ежели этим каторжным раскольникам позволено будет быть в тех городах и будет им воля, то они, собравшись с беглыми, могут произвести немалые смуты к возмущению других местных народов. В пересылочной Сибирской крепости уже началось братание…»

Петр, не приняв самого Широкова, а приняв от него только доклад, положенный на стол, был занят с графом Томовым, слушая его отчет о производстве новой стали для корабельных пушек. Иннокентий Гаврилович, читая свою бумагу, ожидал минуты, чтобы передать императору письмо от лучшего свидетеля той обстановки, которая сложилась за Яиком…

«(Это в Зауралье!)» – пометил в скобках переводчик текста «Кит-Акробат» для чтеца, и Упряльцев, не оценив шутку пытавшегося представить его невеждой, криво усмехнулся. Цифровой мозг все более укреплял свой искусственный разум, но его попытки влиять на настроение операторов нравились не всем.

…Автор письма для императора был барон Гаврила Михайлович Осетров, – продолжил чтение Упряльцев. – Он побывал в Сибирской крепости, выехал из нее в башкирские земли и оттуда отправился в Астрахань. Куда вели новые пути посланника, было неведомо. Император не спешил отзывать его обратно, содержа подальше от столицы, как в ссылке. На Осетрова доносили, как нарушителя строгих инструкций, злоупотребляющего служебной миссией в корыстных целях, чему государь не особо верил. Барон Осетров был из близких друзей молодого царя, поверенным в его амурных связях. А теперь обвинялся в распространении преступных слухов, и теми же анонимщиками были приведены факты, которые никто иной, кроме императора, барона Осетрова и графа Томова не мог знать. Как поступить с Осетровым, Петр раздумывал и домой возвращать не спешил. Он готовился к коронации своей супруги Екатерины и никакой огласки, связанной со знанием этой тайны и с именем Осетрова, не желал. Кто-то своими донесениями, возможно, напротив, покушался на покой его, Петра, а может, и на его жизнь…

Государь слушал Томова в пол-уха. Затем, повелев прочитать донесение Широкова вслух, он лично подал графу со своего стола лист бумаги, перо и сказал:

– Пиши новый указ Сенату! Впредь раскольников отнюдь в Сибирь не посылать, ибо там и без новых собралось уже много. – Затем немного подумал и добавил: – А велеть посылать их на каторгу строить новый балтийский порт в заливе Пакри «Регервик» и там же каторжную тюрьму, а из них непокорных в ней содержать!

– Позвольте сказать, ваше величество? – тут же попросил Томов, лишь только Петр подписал указ и положил его себе на стол.

– Говори, Иннокентий Гаврилович, что у тебя?

– Осмелюсь поделиться опасениями, что слишком рьяные слуги могут растолковать такой указ к высылке уже прибывших на места. Например, как наказание и под предлогом, что все равно некому будет перепроверить. А уж о том, что обозы с раскольниками могут завернуть и с полпути, и речи нет! У нас ведь то не достараются, государь, то слишком перестараются. Россия!

– Не тебе одному принадлежит, чай? За нее всю я один скажу свое слово! Говори, что дальше. Вижу, письмо у тебя чуть ли не из-за пазухи торчит. Прошение чье? Уж не Осетровых ли?.. Сказывала мне Катенька, как ты ей старался внушить, что Осетров заслуживает всяческого смягчения любого наказания и милости быть отправленным до семьи. О том, что дочь его замуж собралась, ждет отца, не дождется… А за кого замуж-то, хоть ведаешь сам?

– Не ведаю, но есть подозрения.

– Мокей Вишховатый, поставщик вин моему двору, одного из племянников пристроить к ней хочет.

– А!

– Ладно, что он там пишет? Читай!

Сказав это, Петр сел прямо, напротив, в большое широкое кресло с низкой спинкой и упер руки в подлокотники. По мере того, как Томов читал посланное ему лично письмо барона, где в конце приписал просьбу обратиться к императору за милостью, Петр, глядевший исподлобья, становился все более хищным, внимательным, и ноздри его слегка раздулись.

– «Многих, кого в этом великом переселении потеряло око протоинквизиторского приказа и его служб, искать велят со злобой, «аки волков, и искоренять их». В народе страх умножается. Многие от того страху большою силой бегут с мест поселений, куда глаза глядят. Многие на восток в земли нерусских народов, многие, – как в том сам убеждаюсь, – к башкирам и еще более к их скрытным племенам – барджидам. Последние бортники знатные, владельцы волшебного дупла на некоем чистом, как зеркало, Берсевень-озере. Нашему государю бы да отсюда воды в нефритовых бочках. О том подумаю и непременно вышлю, для опытов выделки чистейших чудесных зерцал… Заранее о том государю отписать не могу, потому еще нефритовых бочек надобно выписать сюда из Екатеринбурга, где идет погрузка воды с Голубой реки у горы одноногих истуканов. А на то необходимо свое время. И счастлив был бы лично сообщить государю, что здесь же, над озером, летают очень крупные, с птиц величиной, полосатые пчелы, которые при пересечении берега вновь становятся обыкновенными. Барджиды ставят большие дупла на эту чудесную воду и получают меда от каждой пчелы, как в России от одного улья. Как поступать с такими пчеловодами, какой брать налог, всегда затруднительно. А барджиды в своих селениях у дорог медом из тех дупел встречают всех отступивших от церкви и от царя христиан чуть не как своих братьев… И я послал в Сенат отчет с просьбой в Сибирь больше из раскола не высылать, а лучше куда в другое место… Братаются. И еще есть чудное место здесь, как у нас под Владимиром. Иные деревья падают, а как сгниют, под ними золотая пыль, словно корнями золото из серебряной руды вытягивалось, а теперь с трухой на глаза выходит. И там растут цветы, что светятся по ночам, как светляки. И пчелы от тех цветов добывают серебряный и золотой мед. И видел я, как местный кудесник выпаривал из меда золото на одно золотое кольцо, и то кольцо мне преподнес… Только просил не брать с него налогов, чем изрядно меня развеселил… Ни в чем не могу позволить себе отступить от строгих инструкций и запятнать честь мундира и приуменьшить почтение к государю. И на том заканчиваю. Только молю о просьбе доложить Его императорскому величеству, что служу ему, как и всегда служил. И что молю также Господа нашего скорее воссоединиться с любимой семьей…» И еще приписка, государь… «Можете отрезать последнее и передать Анне Дорофеевне, и то пусть дочери прочитает, как я их крепко и нежно люблю… Прощайте, Ваш барон Осетров».

– Это все?

– Да, ваше величество, – сказал Томов, утаив последние строки.

– Дай-ка сюда. – Петр, ухмыльнувшись, протянул длинную загребущую руку.

V

Томов, поклонившись, отдал письмо. Император вслух дочитал, как было: «Обнимаю Вас, граф, как искреннего друга, единственного, кому могу написать, кроме отчетов в Сенат, без боязни, что любое слово скрытый недруг ухитрится обратить против правды. И знаю, что остаток жизни не забуду, кому обязан заботой о моей семье и обо мне самом, так незаслуженно забытом любимым государем. Прощайте, Ваш барон Осетров»…

– Ничего я не забыл! А если что забыл, так я – император!..

– Ваша правда, ваше императорское величество! Я такого же мнения.

– То-то же. Слишком умные все стали… – Петр, что-то бормоча себе под нос, наконец встал против Томова, тоже вскочившего со стула, и сказал: – Ладно, передам в Сенат, пусть срочно зовут Осетрова обратно. И ты можешь ему отписать. Какая оказия быстрее сыщет его, та пусть и пропуском ему будет. А то ведь, не дай бог, наша бумага от нерадения какого глупого канцеляриста в щель на полу провалится, и останется наша девица незамужней. А того греха мне не надобно. И без того грешен!

– Вы, как всегда, справедливы и милостивы, государь.

– Умник!.. Хватит зубы заговаривать. Чай, и другие ждут. Что там еще по металлу, сказывай от сердца устно, да мне, пожалуй, отдохнуть надо. Силы уже не те, что прежде… А потому твои и Осетрова неудачи терплю, что ты, как и он, свидетель моей силы и начала славы… И тех забав, что оставляют след на сердце на всю жизнь. Э-эх! – Петр вздохнул и, повернувшись, медленно подошел к столу. – Ты вот что, давай сюда чертежи и расчеты. Что-то на слух уже меньше воспринимается. И, пожалуй, устно тоже не надо. Все больше хочется заглянуть в чудесные зерцала Духа Яви, в Диво Миража, чудесный Виток Завета… Да только никак не дождусь от своих посланников того, за чем посылаю в заграничные земли… Перевелись мореходы. Невольно, не хочешь, а вспомнишь подвиги Савватея, Прова Протасовых, Кореня Молоканова, ставшего мне теперь огромной занозой, и его чернобородого братца овенила, Феокреста… Одна теперь надежда на последнего. Да хоть был бы жив: с корсарами да шведскими пиратами шутки, поди, плохи?.. Очень жду я от него заветной шкатулки. Если Осетров доставит, многое прощу!

– Доставит! Ваш преданный барон Осетров, если дал слово привезти, привезет, ваше величество.

– Да-а! И мне так не хватает золотой цепи Монтесумы, которую вез царю Грозному и утопил над оконечностью хребта древней Гипербореи Карп Протасов! Не потребовалось бы сегодня строить столько лабиринтов!.. А Нефритовый истукан – Бог ветра!.. Он один мог бы искоренить всю сырость Петербурга!..

Томов как мог более тяжко вздохнул, чтобы соответствовать настроению властелина. Петр готовил для себя тайный зеркальный зал с Истуканом – Хранителем праха господнего, чтобы в случае смерти мог беспрепятственно перелететь на Марс в виде лучистой энергии и возродиться в прежнем виде в Эдемском саду.

Все чаще Петр стал задумываться о смысле своего пребывания на земле не как властителя огромной части планеты, а как человека, которому предстояло уйти из жизни, как и любому смертному. Он знал, что на земле люди получают временное пристанище, а их души наполняются опытом, чтобы затем, проходя чистилище, оставить этот опыт в невидимом коробе. Может, в некую машину, отправляющую ангелам сведения обо всем творившемся человечеством на земле. Он верил и в то, что души людей проходят здесь этап своего совершенствования, и многим для этого дана участь страдальца, раба, может, потому что такая участь – это его неизбежный этап наказания за грехи его предков. Или же собственные грехи в этой или какой-нибудь иной жизни. В этом случае легко оправдывалось и горе, и зло. И то, что нельзя было навести идеального порядка, что, напротив, все более портились нравы, а люди, становясь богаче, еще более развращались, и в управлении государством творилось беззаконие.

Оправдание своей жизни, ее смысл он видел в том, что преобразовал Россию и сделал для нее то, что не будет ведомо еще пяти-семи поколениям: создал целую сеть оборонительных рубежей – подземных лабиринтов и укрепленных высот, добыл и подправил карту огромной, на сотни верст «курской дуги», карту Царицына и Воронежа… Но только далекие потомки оценят этот его вклад. Мысль об этом печалила его. И чем больше было этой печали, тем настойчивее он желал не умереть простой смертью, а, минуя ступени, обрести скорое перерождение. Следовало лишь сделать так, чтобы душа его попала сразу туда, откуда была взята, ведь когда-то она не имела телесной оболочки. Петр мысленно повторял строки Книги Бытия: «И выслал его, Адама, Господь Бог из сада Едемского… И сделал Господь ему и жене его одежды кожаные и одел их… В поте лица своего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят». И он постоянно творил молитву, прося у Господа не только вечной жизни его душе, но и телу, которое, несмотря на его несовершенство, он очень любил.

Петр не мог объяснить, почему, но ему очень нравилась его плоть, его внешность, хотя пропорции ее были несовершенны. В нем всегда жило ощущение, что он знал об этом с рождения, будто кто-то, сидящий на плече, шептал ему об этом, показывая зеркало и призывая постоянно собою любоваться. И этот «кто-то» внушил ему, что он, Петруша, от рождения пригож и строен. Правда, этот невидимый вечный друг стал нашептывать ему и то, что он, Петр, никогда не мог принять в силу своих монарших обязанностей – стать совершенным. А этот невидимый, словно перерождаясь, теперь все настойчивее шептал: «Если достигнешь совершенства, то станут светом «одежды кожаные», которые все еще темны и непроницаемы». «Не желаю! Не до того, неужто глаз не имеешь? – отвечал Петр. – Да и грехов много, вот и мечтаю перейти в вечную жизнь, минуя ступени чистилища, чай, заслужил!..» – «Глаз я не имею, но вижу все! И больше зрячих! Вижу и то, как ярче были бы твои «одежды кожаные», если бы смирился, стал бы не просто светом, а «человеком лучистым» – более ярким, чем до грехопадения!» – «Ты становишься назойливым, будто ты подменный!.. Так, может, ты виноват, что называют меня «царем-подменным» и «антихристом»?» И лярва под тяжестью этого обвинения умолкала.

И все же, может, она рассчитывала, что Петр одумается, ибо попытка все сделать только по-своему на том свете могла быть воспринята как самоубийство, а это великий грех. Там, наверху, где с Петром окажется и она, его лярва, усмирявшая свой дух под влиянием его неутомимого гения, будто однажды они поменялись местами, могли по всей строгости спросить и с нее!

И ей останется оправдываться, что сжилась с Петром и смиренно просит лишь об одном: разделить его участь…

VI

К мастеровому зеркального цеха, поставленному денщиком к химику Ивану Протасову, Луке Саломатину забежал нежданный посыльный от Наталки, дочери барона и баронессы Осетровых.

– Зовет вас к себе барышня ваша! Радость там, что ли, у них какая? – говорил рабочий. – Иду себе на побывку, в новой городской баньке помыться, как меня за рукав служанка вашей Наталки, эта, Сара…

– Ну? Знаю, что Сара, знаю! Что дальше-то?

– Хвать! Радостно так. Знаю, говорит, что ты, – это она про меня, – из мастерских идешь. «Думаю про себя: ежели знаешь еще, что я и в баньку намылился, так мне бы с тобой подружиться?..»

– Это твое дело, ты про мое заканчивай!

– Ну, думаю я так. А она мне: «Воротись и зови Луку, барышня приказывают!»

– Спасибо, Федот! – Лука хлопнул рабочего по плечу. – Ну, теперь ступай в свою баньку. Хоть один, хоть с Сарой.

– Благодарствуйте, может, еще воспользуюсь вашим пожеланием.

«Ох, схлопочешь когда-нибудь у меня!» Оповестив Ивана и упросив, чтобы тот замолвил за него слово у мастера, как на грех спустившегося в зеркальный зал лабиринта Замаранихи, строившийся под землей почти под цехами, Лука поспешил к дому Осетровых. «Наверное, наконец, весть от барона получили! А может, уже и сам приехал!.. Что?! Не-ет, – Лука даже вкопано остановился, как представил, что его вводят в дом, а он перед бароном не в парадном, а в рабочем!.. – Что же делать?.. Идти и не думать! Она сама уже обо всем подумала. Приехал бы отец, так позвала бы иначе!..»

Наталка не находила себе места от радости. Ее мать, Анна Дорофеевна, уже неоднократно перечитала письмо и тоже была сама не своя. Хотя граф писал, что скоро будет дома, что-то ей подсказывало: перспективы у мужа не столь радужны. И то, что Томов, послав посыльного с письмом, ничего не передал устно, это подтверждало.

Первое, что сказала Анна Дорофеевна, увидев Луку в рабочем одеянии, скромно переминающегося с ноги на ногу в дверях, было сухое:

– Подойдите, молодой человек, и возьмите конверт для вашего хозяина. – Она показала на стол.

– Это для Ивана Провича, – подсказала Наталка, подпрыгивая на месте от нетерпения расцеловать каждого, кто мог разделить ее радость. – Ну же, иди, бери письмо! – Баронесса подняла письмо и протянула руку, но Лука, опасаясь, что лишь усугубит отвращение, которое баронесса питала к его одежде, пропахшей литейной, так и не осмелился подойти к ней. В конце концов, Наталка сама взяла конверт из рук матери, подошла к Луке и буквально припечатала конверт к его груди. – На, бери, спрячь поскорее и проходи! – Удивленный, он принял это странное послание к Ивану из дома Осетровых.

– Я здесь постою.

– Ну, хватит! Подойди давай и послушай. – Хозяйка смилостивилась и показала ему на стул с ажурной чистой накидкой. – Садись, не бойся испачкать. Сара постирает… Послушай о нашей радости. – Она взяла платок, промокнула в краешке глаза и подала письмо дочери. – Ну-ка, прочти еще вслух, Наташенька. – Ей тоже, видно, хотелось разделить свое счастье со всем миром.

Пока Лука устраивался на стуле и засовывал письмо, адресованное Ивану, за пазуху, девушка развернула листок и начала чтение.

«…Милые моей душе, несравненная жена моя Анна Дорофеевна и дочери мои, Наташенька и Хиритушка. Только что мне было позволено отписать письмо, да и то по прибытии графа Томова и его милостивого заступничества за мужа и отца вашего, который ни в чем никогда не был виновен, но который доказывать это был вынужден, принужденный к долгой экспедиции, коей не желал, но где нами было сделано важное мероприятие ради приведения многих инородных племен в христианское вероисповедание.

Я еще осенью должен был выехать к вам, родные мои, да прибыло из Москвы и других городов, милого нашим сердцам родного Мурома и других мест много высланного народа, раскольников. И их братание с инородцами бунтарями остановило мое возвращение. По причине, что на востоке инородцы же и без наших смутьянов три года продолжают непрерывно волноваться. И муж ваш и отец много способствовал миру и принуждению бунтарей к порядку. А также и возвращению беглых, получив новые срочные инструкции от Сената, протоинквизиции Синода и по указу государя нашего, Его императорского величества. Ежели в начале волнений Сенат отправил для успокоения башкир и вывода от них пленных своих военных, то не более как через полтора-два года, привезя чертеж той земли, объявили, что выслали беглых до пяти тысяч семей, может, и больше. А может, и меньше, кто поможет точно проверить? Но около того. А всего же до двадцати тысяч живых человеческих душ. Да и тех, кто поголовно считал? А беглые к ним бегут все одно, прибавляют смуты у них. Вот и не пришлось прибыть домой до осени… Однако сообщаю, что я живой и здоровый, и в бою ранен не был. И обвинения с меня сняты, хотя ни единым своим действием и помыслом не нарушил я никаких инструкций государя и его семьи. И потому мы все скоро увидимся и обнимемся, дорогие мои, любезные моему сердцу и душе, жена и мои любимые милые дочери…»

VII

– Достаточно, – прервала вдруг Анна Дорофеевна, на том самом месте, где Наталка, набрав в грудь воздуха побольше, уже расплылась в улыбке и хотела перечесть своему любимому, как ее отец жаждет вернуться скорее и что рисует в своем воображении, как многократно обнимет, приголубит дочерей. И еще что везет им подарки и желает им счастья, спрашивая, не нашла ли жениха его старшая дочь? «Нашла, нашла!» – восклицала про себя Наталка.

– Мама! Лука! Папенька допускает, допускает, что мы сами сыщем себе жениха! Он такой умный и тонкий! И я знала, что насильно под венец не поведет!..

– А я, по-твоему, поведу?.. Ишь, «сами»! Я его, такого замарашку-литейщика, не искала и в дом не звала.

– Простите, Анна Дорофеевна! Спасибо вам. Я, пожалуй, пойду? И – прощайте!..

– Погляди на него, экий гордый!.. Посмотрю вот на твое поведение! – не отвечая Луке, как можно строже сказала Анна Дорофеевна дочери. – А прервала я тебя, голубушка, – добавила она, – чтобы передать через твоего молодого человека, – она послала Луке весьма скупую улыбку, – не только письмо, но и устную просьбу к Ивану Протасову. И в том она состоит, – говорила баронесса, без тени ласки глядя на Луку, – чтобы он, войдя в наше положение, сообщал нам всякие сведения, даже косвенно касающиеся Осетрова, идущие от господина Иннокентия Гавриловича Томова. Все, что и краешком касается дел моего мужа и твоего отца, Наташа, нам сейчас очень важно!.. Чтобы подготовиться, когда объявятся наши враги!

– К чему же, мама, такие опасения? Ведь все уже так хорошо!

– Ой, дочь, не знаю! – Анна Дорофеевна вдруг глубоко и нервно вздохнула, затем прикусила губу и с таким сомнением покачала головой, сложив руки на коленях и сжав два кулачка со спрятанными в них большими пальцами, что Лука, уже и без того заподозривший расстройство в делах Осетрова, тоже почувствовал тревогу. Сердце его сжалось, как только он представил, что осложнения разрушат их счастье…

Упряльцева увлекла история опалы приближенного императора, барона Осетрова, который, помимо скупки золота, сбора сведений о залежах драгоценных металлов, вероятно, доставлял из восточных земель жизненно важные для здоровья Петра снадобья и чудесные амулеты, а также и диковинные вещи для Кунсткамеры. Во всяком случае в «Дублере» гигантская пчела в заспиртованном виде имелась. Хотя, как родилась эта история приключений и как развивалась вплоть до злых наветов и опалы у государя, оставалось тайной. Разумеется, это был лишь один небольшой из множества эпизодов в судьбе дворянства, приближенной к императорскому двору служилой знати в период, когда в воздухе уже завис мираж новой эпохи. В тщательно замаскированных политических партиях зрела борьба за влияние при грядущей новой власти. Слишком большой скачок был сделан Россией в эпоху Петра Великого, чтобы можно было усомниться в том, что вскоре ей потребуется период отдыха. Нужны были годы, чтобы вырастить новое поколение людей. И это было уже одним из главных условий развития династии Романовых вплоть до эпохи Екатерины Великой, – читал Упряльцев, услужливо поданное, как на блюдечке, от «Сапфира», едва он сделал краткий запрос на эту информацию.

И вдруг в тексте уже будто другая рука изложила то, что также заинтересовало Упряльцева.

…Год тому назад отправили к башкирам новых военных и судей, чиновников от Сената и комиссию от Синода и протоинквизитора. И был среди них отец Наталки, Гаврила Михайлович Осетров, которого старшая дочь его и жених ее, Лука Саломатин, ждали с нетерпением и надеждой на его отцовское благословение. Да только весть вдруг пришла очень тревожная. Она заставила и Наталку, и мать ее, Анну Дорофеевну, вдвоем пролить слезы и затем лить по отдельности в свои подушки. Осетров сообщил, что лишился права писать домой письма, а только слать весточки, что жив и здоров. Через Синод присылали доклады будто бы от озлобленных беззаконными действиями Осетрова башкирских тарханов. Что руки Осетрова, дескать, при попытках усмирения бунта народа барджидов оказались в крови. А на деле этого не было. Дело усугубилось тем, что бунт не усмирялся, а, видно, только подогревался. И дошло до доклада, что, дескать, Осетров, получив разрешение вернуться к семье, чтобы бунт укротить, отдал приказ жечь деревни и сослать упрямцев на раздачу мужчин кого в батраки, а кого в драгуны, а детей их отдать в руки желающих на содержание. И тем, дескать, принес большое горе матерям и вред великий государству российскому бесчинством и расточительством.

А виной его бед стал, надобно думать, посланный в Астрахань в полки с ревизией от Синода племянник помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга Василя Широкова поручик Юрий Бецкий. Против Осетрова было использовано и его личное донесение следующего содержания: «В Астрахани трудности к усмирению беспорядков превеликие. И татар бьют, и беглых бьют, а и те и другие не усмиряются. И совсем худо: под влиянием раскола не принимают христианскую церковь те, кто ее при нашем большом убеждении ранее приняли. Не хотят они более креста на себя принимать. И число новокрещенцев не то что прибавляется, а сводится к их постепенному уменьшению. Тому пример прибывшие из Костромы, ставшие еще более непримиримыми, сторонники Кореня Молоканова, и с ними, соединившись добровольно, пересыльные из-под Мурома, дабы чинить смуту обоими городами, имеющими на хоругвях своих изображение головы человеческой, отдельно правой руки и сапога. Объявились злодеи, объявляющие себе границы, где, дескать, не должна ступать нога никакого церковника, а только тех, кто чтит Священное Писание безо всякой симфонии, но лишь как в древнем «крестоянском» и Новом христианском заветах указано. Ибо, как заявляют они на допросах, каждый знак Священного Писания есть и образ, и общий для истинных христиан тайный знак. И он-де дает чудесные силы, как на птичьих крыльях взмывать, подлетать к престолу господнему и целовать ему ноги…

VIII

Читая об этом, Петр уже не желал искать Осетрову оправдание, но обвинял его, что, будучи честным и неподкупным, не сумел хитростью и умом противостоять злым наветам, чем запятнал дружбу его с императором. Но смягчился, прочтя и о том, о чем уже слышал из его донесений о находках в Кунсткамеру. Что существуют-де гигантские пчелы, величиной аки птицы, что, пролетев Берсевень-озеро, имеют зеркальные соты и зеркальную матку, дающую каждую минуту легионы мелких зеркальных частиц, и не прекращающую данного материнского творения ни разу за всю жизнь во много своих лет. А смена их положений в сотах с одинаковым числом их ячеек, в разных пропорциях и порядках, позволяя видеть прошлое и будущее так же близко, как мы с вами против друг друга. И как мы сочиняем о разном вслух, в сотах создаются зримые видения, вплоть до всего, что внутри и во внешнем облике человека, вплоть до ползающих по телу его, аки блохи, различного свойства лярв. Но то, может, сущие небылицы и вред, и ради достижения истины принимаются разные меры. Хуже, что в православных приходах поверили в зеркало Духа Яви, в Див Миража и некий Виток Завета и что через Истукана Марса есть переход в древнюю страну Гиперборею, а оттуда в современные Китеж-град и град Беловодье. А башкирские пчелы дают племенам, и прежде барджидам, мед из зеркальных сот, и по вкушению его делаются все как провидцы, и тотчас утверждают, что в России пятьдесят лет будут править одни царицы, а потому, имея гаремы, принять подданство им не желают. И того чудесного меда пробуют много и торгуют им на базарах, как у нас медовухой.

Более того, – читал донесения Петр, уже хмуря густые тяжелые брови, – злодеи ныне вышли против сыщиков боем. Отправили к ним тайного новокрещенца Изельбекова-младшего, будто беглого, обстановку разведать на предмет лояльности к подданству. И вот о чем доложил. Приняли его и сказали: для чего, мол, проживать им в Казанском уезде, когда будут у престола одни лишь царицы, и наступит бунт до самой Москвы, и в ней против «леворуких» цариц, но за царя помимо яицких народов восстанут астраханские и сибирские казаки. И что по прошествии лет надо всем объявится чело «праворукого» Ивана Восьмого из новгородских купцов и царских негоциантов, ступавших русским сапогом на Американские земли. И что данного Ивана Восьмого весь «раскол» и башкиры, Сибирь и Камчатка почитать будут царем. Потому, дескать, на номере «8» у означенного выше Витка Завета стоит знак тайного сговора, о коем надлежит ведать немногим. И это «8» есть звено между числом «5», что есть «закон», и числом «13», что есть «гармония». А у того Ивана Восьмого – где «8» есть «тайна», имеются-де кривые обратные зеркала – всех под свою власть привести и вершить политику всяких государств.

Новые известия подтвердили, – читал донесение Петр, уже плотно в гневе сжав губы, – что даже новокрещенные точат копья и стрелы, а ясачные из татар уже наотрез не дают ни подушного и ни рекрута, служить не желая. И оттого приняты меры, что берутся и от мирных сородичей по их любимому отпрыску и держатся под залогом, пока не поступит платы в казну. Так, у вождя барджидского племени Абдулкаримова взяты его только что рожденные внуки именем Мильяшар и Корткалык, отчего настала вражда между ним и его сородичем Изельбековым, имеющим сношения с Синодом. А оба имеют древние знания и оба потомки Чингисхана, хранители тайн драгоценных сокровищ. Изельбеков через графа Осетрова передал-де императору трость с тайными числами, да Осетров переслал ее графу Томову. Томов ту трость распилил на части и подмешал в плавку при выделке корабельных орудий. И тем невольно заложил в те пушки неведомые свойства, суть которых 1 – «слово ангела-создание формы». 2 – «свойство суммы». 3 – «заполнение формы», 5 – «закон», 8 – «тайна», 13 – «соединение в гармонию соединимого и несоединимого», 21 – «умножение», 34 – «начальная истина».

Далее автор летописи о Протасове указал на то, что Петр, проведав о вышеизложенном через шпиона Сената, поверив ему, испытал орудия, остался доволен и велел заложить на верфи под их свойства особый корабль, а Томова простил.

Упряльцев продолжал чтение.

…И еще такие секретные сведения донесли императору, не бывшие долго тайной, если Иван с Лукой, а с ними Наталка вскоре узнали, и было то на слуху всего Санкт-Петербурга, что-де было собрание в Уфимском уезде, на озере Берсевень. И что приехал сюда с большой полосатой пчелой, посадив на рукав вместо сокола, некий Алдарко, с семью тысячью душ. И приехал-де еще сын Сеитки-изменника, укрытый в киргизах. А с ним-то киргизов самих еще пятьсот душ. Собирались все они на Берсевень-озере, да и решили осадить всею уймой Уфу, потому что там было четверо судей, а потребовали оставить таковых в одну голову. Или же – просили по-доброму – послать судьей барона Осетрова, взамен тех лихоимцев, а троих отдать им для расправы, ибо воры-прибыльщики им-де не надобны.

Было то или не было, – сообщал летописец, – свежие ли слухи доходили или обрастали легендами старые, но имя Осетрова на слух вновь прозвучало как имя прославленного самоуправством императорского чиновника, да к тому же отчего-то особо подозрительно угодного заговорщикам-бунтовщикам с Берсевень-озера. И вот теперь, как трактовать его – как честного ли человека или любимца бунтовщиков? Можно, стало быть, и так, и эдак, по усмотрению тех, кто Осетрова склонен был отдать на суд инквизиции…»

Упряльцев далее вновь почувствовал смену летописного языка. Стало быть, тексты в жизнеописание Ивана Протасова могли быть собраны из разных источников. Хотя, конечно, общую картину мог составлять и один автор, в том числе с большими перерывами, что вынуждало на иные события и факты смотреть то с одних, то с несколько иных позиций.

IX

«…Однажды Ивану тоже представился случай познакомиться поближе с женой барона Осетрова. Хозяйка дома очень удивилась, увидав представшего на пороге не столь уж высокого, как представляла, и не столь уж красивого, но все же достаточно статного и с мужественным лицом человека. И что ей очень понравилось, одет он был в дорогое платье. «Если могут быть такими литейные мастера, то отчего же Луке не удается выглядеть также?» – подумалось ей.

Анна Дорофеевна милостиво приняла нежданного гостя, подозревая, что пришел он сюда сватом, с подарками – с красивой прялкой и искусной выделки большой полосатой пчелой, заворожившей дочерей, принявшихся с нею играть, – и усадила его подле себя. Иван был мастер и на слова. Искусно осыпал ее любезностями, остроумно переводя одну тему к другой и рассказав мимоходом несколько забавных историй из жизни дворян, бывших купцами. Затем вспомнил о своем благодетеле графа Иннокентии Томове. Его не было в городе тому уж как с месяц, но теперь он уже должен был возвратиться и поставил об этом в известность Ивана, велев передать от него привет и уверения в дружбе, если его еще помнят в доме Осетровых.

– Да как же он может?! – воскликнула гордо, пытаясь скрыть радость и пунцовея, хозяйка. Она даже порывисто встала, комкая обеими руками шелковый синий платок у живота. Строгое, до самой шеи, темно-розовое платье с многочисленными оборками очень шло ей, облегая стройную, ухоженную фигуру. Лицо ее, худощавое, с нежными чертами лица, большими глазами и хрупким девичьим подбородком, вспыхнуло деланным негодованием. Губы слега задрожали, и она продолжила: – Да как не совестно ему было даже представить, что мы не почитаем его за одного из лучших друзей-покровителей, более бесценного, чем кто-либо другой!

Иван засмеялся. Ему было комфортно здесь, будто он сам был барон или граф. Но его тщательное воспитание нанятыми учителями, на которых покойный отец Пров, посвященный в тайны двора, не жалел денег, и приобретенный опыт общения с дворянами столицы сказывались уже во многом.