Полковник Булатов. Последний путь
К 200-летнему юбилею восстания декабристов
Александр Палмер

© Александр Палмер, 2025

ISBN 978-5-0068-7928-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Полковник Булатов. Последний путь

Действующие лица

П о л к о в н и к Б у л а т о в, 32 лет, участник Отечественной войны 1812г. и заграничных походов русской армии 1812г.-1814г., герой взятия Парижа, при котором командовал ударным батальоном лейб-гренадерского полка, любимец гвардии, примкнул к заговору декабристов, был назначен военным помощником Трубецкого, но непосредственного участия в мятеже 14 декабря 1825г. не принимал.

Г о л о с в т е м н о т е

Сцена первая

Затемнённая сцена.

Г о л о с в т е м н о т е. 16 декабря 1825г. по старому стилю. Два дня после мятежа.

Свет. Комната строгого казематного типа (но не каземат). Стол, стул. Кровать. Б у л а т о в ходит взад-вперед по комнате, временами присаживается, говорит довольно живо и связно, как бы восстанавливая вслух прошедшее

Б у л а т о в. Они кричали мне: «Quel brave officier! Vive le braveaux!», и показывали на меня своим детям, махали руками, улыбались… иногда слышался женский смех… а я шел во главе своих гренадер и упивался – своим героическим видом, своей подвязанной рукой, облокоченной об эфес офицерской шпаги, видом своей перебинтованной окровавленной головы, и казалось мне, твердо смотрел вперед не оборачиваясь… но я всё видел…

О, эти парижане, веселые люди, и как их, оказывается, много. Сколько их знакомых, детей их знакомых полегло за Бонапарта, какой налог кровью был наложен им на их поколение, а их в Париже осталось еще столько, что они сидели по кофейням как пчелы по ульям – выползая оттуда, чтобы поприветствовать вражеские войска с парадом шествующие по их столице… И они были мне приятны… и я им был приятен…

Хорошо: Россия далеко, где-то там в бесконечных снегах, но их же разоренные местечки в десяти верстах от Парижа, а сожженые заживо разные австрийские бурги? – Белецкий, помню, рассказывал о черных кучах горелого мяса вдоль мощеных мостовых Райбурга – тогда он был при штабе австрияков…

Веселый город Париж! Всё ему нипочем, ни одна русская спина не пострадала ни от дорогого кинжала, ни от простого кухонного тесака за темным углом… А балы? Сколько балов было дано в честь Александра Павловича в парижских дворцах! Славный был государь… Как было славно тогда – лично отметил моих красавцев на том параде. Все любили его тогда, а мы стояли и стояли в Париже на квартирах, это было упоение победой, кругом только боевые товарищи, никто и представить себе не мог, вообразить, какие подлости одержат верх по возвращении домой! (Пауза.)

Славный был государь, сказал я. Да, славный – доколе не изволил, повеселясь, вернуться в Отечество. И с чего бы так обрести одного любимца. Артиллерист, конечно, хороший, дело поставил граф Алексей Андреевич… Аракчеев… с убийцей первого своего благодетеля Павла Петровича, с Бенигсеном под Аустерлицем в одном штабе, а потом без Бенигсена, а потом уже и заместо царя. (Ожесточаясь.) Негромкий граф Алексей Андреевич – с давних времен шел тихими шагами к достижению своей цели и в царствование блаженной памяти государя императора Александра Павловича прибрал в управление внутреннюю часть государства, управление войск всех подчинил своей власти, изобрел в уме своем военное поселение и властью стал сильнее самого государя! (ибо и государь разделяет власть свою между министрами), а граф, не имея на себе короны, стеснениями народа приобрел царю не любовь его, но ненависть— ненависть и злобу народа. (Начинает торопиться.) А покойный государь так ему вверился, что вместо пользы Отечеству вреднейшие мерзости утверждены были… так вверился, что чистые бланки с подписями своими ему доверял, бессудного тирана сотворив. (Немного успокаивается, снова начинает вслух вспоминать, ходит взад-вперед.)

…Помню тот вечер у Панова – кажется, шестого – я был тогда немного навеселе, сколько я тогда наговорил про графа: и про поселения, и про Грузино, и про убитую дворовыми наложницу его, и что граф бросил все государственные дела и умчался в свое имение – братья стыдили меня, а я, кажется, кричал, что терпеть неправды не могу и также имею свои капризы, и требовал пистолеты… оох, как я был безумен, как слеп был тогда… зачем… мог ли я предполагать в тот вечер… куда заведет меня доверчивость и обида за батюшку на графа …и чувство товарищества. Да – товарищества!

Потому как Рылеева знал с детских лет, с кадетского корпуса, знал, честно говоря, с разной стороны, но сейчас… после мучений и жульничества в Опекунском Совете, после пройдохи поверенного, двуличных сводных братьев своих, (повышая голос) недостойных отцовской крови Булатовых —как рад я был встретить старого товарища.

«Комплот наш составлен из благородных и решительных людей, – сказал он в тот же раз, как Сутгоф и Панов отвезли меня к нему через день после той моей горячности – то бишь, что это получается – восьмого? —да, восьмого, – Я по старой дружбе, – говорит, – никак не могу от тебя этого скрыть, и то: тебя все здесь почитают за благороднейшего человека»

(Несколько вдохновенно.) И хоть сообразил я тут же, что то, что я слышал с месяц назад от него в театре про заговор, теперь, стало быть, вовсе и не похоже на шутку, и теперь, так получается, и не пустой разговор совсем… но мне было лестно, и отвергнуть призыв благородных людей после всей этой подлой столичной жизни, этого Болотникова с продажным Сенатом, вора Чичагова, жулика Семенова – поверенного, братьев, жаждущих отнять треть мою отцовского наследства – не смог я! Откликнулся душою! Тронул он меня, и ответил я: «На такие решительные дела малодушным решаться не до́лжно!» (Долгая пауза. Ходит. Присаживается. Снова встает. Садится. Продолжает спокойно, описательно.) Потом вошел Трубецкой, надменный и сухой, как палка, и сухо же со мной поздоровавшись, без слов, скоро вышел.

На том встреча была закончена. Питаемый несправедливостью я был присоединен к заговору. Какому заговору… к чему он… будет ли что за польза Отечеству… – не знал я. Ничего еще не знал я, числясь уже в заговорщиках.

(Ложится на кровать. Лежит лицом в стену некоторое время. Вскакивает, садится.) На следующий день Рылеев зовет меня снова к себе. Хорошо же, думаю, узнаю для какой же пользы заговор. Приезжаю. Приступаю к нему, и он объявляет, что цель заговора – покончить с монархическим правлением и властью тиранской.

«Какая же в этом польза Отечеству? – спрашиваю его прямо, имея ввиду – а что ж дальше-то? —Устроим Временное Правление, – отвечает, – князя Трубецкого при нем избирем диктатором – чтобы собрать Народное Правление: от каждого уезда каждой губернии вызвано будет по два дворянина, по два купца и два меща́нина…» Тогда еще закралось у меня подозрение, что одно правление, романовское, желают потаенно заменить на другую династию… (Пауза.) В то время гвардия и народ любила более всех цесаревича Константина Павловича, после чего – если цесаревич бы отрекся – отдавала предпочтение Михаилу Павловичу, а ныне царствующего Николая Павловича публика не любила.

О, как слепы мы были, (постепенно переходит в восторженность) как я был слеп. Как слеп был народ и те, кто злоумышлял против него! Благороднейший, благочестивейший государь! Для которого слово «честь» и «товарищ» превыше всяких, как прост и благороден он в обращении, называл меня «товарищем» – меня, простого армейского полковника. (Восторженность нарастает.) Честь, милости и щедрости – вот лик его. День назад я явился к нему во дворец с черною душою, с совершенным клятвопреступлением, измученной несправедливостью прежнего царствования до самых ужаснейших мыслей, а он принял меня как своего товарища, обнимал, осыпал милостью… кого – злоумышленника, который накануне держал за пазухой, приготовленные для него пистолеты…

Не надо мне милостей, государь! Только честь! Суди меня строго своим судом! Вели расстрелять! (Стихает.) Об одном умоляю – (более спокойно, твердо и убежденно) окажи милость, прости лейб-гренадер, выведенных моим именем на площадь. Прости их благороднейший и всемилостивейший государь!

(Молчит некоторое время. Начинает говорить беспорядочно, почти переходя в бормотанье.) Товарищи… товарищи… товарищи… Товарищами я называю из нашей… из нашей… из нашей партии не всех – не всех – а тех только, которые также были обмануты, как и я, и которые стремились к пользе отечества… а те, которые хотели истребить законную власть и занять трон россиийский, (возвышает голос) принадлежащий законным государям царской крови Романовых – те подлые, бесчестные люди, они ли товарищи?! Трубецкой напрасно имел надежду владеть народом. Имел он во мне и Якубовиче врагов. И этого довольно!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.