Пока горит огонь
Наталья Нефедова

© Наталья Нефедова, 2025

ISBN 978-5-0068-7653-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Автор – практикующий психолог и прозаик, пишущий о внутренних границах современной женщины. Её тексты рождаются на пересечении профессионального взгляда и личного опыта: она дважды победила рак груди, что глубоко повлияло на её понимание уязвимости, силы и ценности каждого дня.

Её интересуют не внешние драмы, а тихие катастрофы души: когда выбор делается не между «хорошо» и «плохо», а между «правдой» и «безопасностью».

Роман «Пока горит огонь» основан на подлинных событиях её жизни. Это не автобиография, а художественное переосмысление боли, страсти и материнской любви – история о том, как можно пройти через огонь и не превратиться в пепел.

«Пока горит огонь» – дебютный роман, выросший из личного опыта, но переработанный в художественную форму, где частное становится универсальным, а боль – возможностью для понимания.

Живёт в России. Сыну Максиму – 13 лет. Работает над вторым романом.

Посвящение

Моей маме, которая отдала всю себя своей дочери.

Моему сыну, который дает мне силы, смысл и интерес жизни. Сыну, который открывает мне эту жизнь каждый день, с новой стороны. Люблю тебя. До луны и еще обратно…

Пролог

Огонь не выбирает, кого согреть, а кого сжечь.

Он просто горит.

Пока есть топливо – дрова, бумага, надежда.

Пока есть воздух – даже самый тонкий, даже сквозь слёзы.

Пока есть человек, который не даёт ему погаснуть.

Эта книга – не о любви, которая спасает.

Это о женщине, которая спасает саму себя – через боль, предательство, смерть и рождение.

Через сына, который смотрит ей в глаза и говорит: «Мама, я с тобой».

Она не святая.

Она не геройка.

Она – Лера.

И пока в её груди горит огонь – она идёт дальше.

***

Этот огонь – не метафора. Он физический: жгучий узел под левой грудью, пульсирующий в такт каждому удару сердца. Он не просит разрешения. Он просто есть – как дыхание, как боль, как жизнь.

Иногда Лера думала: если бы она могла вынуть этот огонь из себя и положить на ладонь – он бы сжёг всё вокруг. Но она не убирала его. Потому что знала: без него – тьма. А тьма – это не смерть. Это сдача.

А Лера не сдавалась.

Она не верила в чудеса. Не ждала спасения свыше. Она знала: если хочешь, чтобы дверь открылась – нужно толкать её самой, даже если руки в крови, а ноги не держат.

Её сила не в том, что она не падала. Её сила в том, что каждый раз поднималась – ради сына, ради себя, ради того, чтобы доказать миру: «Я ещё здесь».

Эта книга – не призыв к подвигу. Это свидетельство: обычная женщина может пройти через ад и не превратиться в пепел. Она может выйти из него – обожжённой, но целой. Уставшей, но живой. Одинокой, но не сломленной.

Потому что пока горит огонь – можно идти дальше. Даже если весь мир молчит.

Даже если ты одна. Даже если боль – единственное, что осталось.

Глава 1. Сирена

Два часа.

Два часа – и всё ещё не вернулся.

Слова, брошенные им на прощание, врезались в память, как осколки стекла: «Я покурить с Витей у подъезда». Просто, буднично, почти беззаботно. Но за этой фразой – привычный уход от конфликта, от напряжения, от нее. Он всегда так делал: уходил, чтобы не кричать. А Лера оставалась – с дрожью в пальцах, с комом в горле и вопросом, который не решалась задать вслух: «Ты вообще хочешь остаться?»

Она уже успела пройти все стадии: злость – обида – тревога – самообман. Уговорила себя не звонить. «Пусть подышит. Пусть выкурит. Пусть вспомнит, что у него дома ждут». Но когда часы перевалили за вторую отметку, а в окне всё ещё не мелькнул силуэт в знакомой куртке, она набрала его номер.

Гудки. Один. Второй. Третий.

– Алло? – раздался голос. Женский. Сухой, чёткий, без тени сочувствия.

– Капитан Морозова. Произошла авария. Водитель погиб. Пассажир в тяжёлом состоянии. Сейчас грузим в «скорую».

Мир не взорвался. Он просто перестал существовать.

– А… кто был за рулём? – выдавила Лера, будто язык прилип к нёбу.

Ответа не последовало. Не потому что его не было – потому что она уже не слышала. Звук исчез. Воздух стал плотным, как вата, набитая в уши. Всё вокруг – стены, пол, собственное тело – превратилось в туманную массу, сквозь которую с трудом пробивалась мысль: «Это не со мной. Это с кем-то другим. Не со мной».

Но другая её часть – та, что не верила в чудеса и знала: если не действовать сейчас, будет поздно – уже набирала мамин номер.

– Мам, приходи. Срочно. С Максимом посиди.

Обычно мама спорила, допытывалась, требовала объяснений. Сегодня – молчание. Потом короткое: «Уже выхожу». И в этом молчании Лера прочитала всё: она поняла. Она тоже почувствовала – рухнул мир.

***

Квартира пахла остывшим ужином и детскими салфетками. На кухонном столе – недопитая чашка чая, на которой уже образовалась тонкая плёнка. В гостиной – разбросанные кубики, машинка без колеса, книжка с оторванным углом. Обычный вечер. Обычный хаос. Но теперь всё это казалось хрупким, как стеклянная игрушка перед падением.

Лера стояла в прихожей, не в силах надеть куртку. Пальцы не слушались. В зеркале – лицо чужое: бледное, с глазами, в которых не было ни слёз, ни страха, только пустота.

«Это не может быть правдой», – шептала она, но тело уже знало: правда. Правда всегда приходит без стука.

***

Городок, в котором живёт Лера – маленький, как ладонь. Больница – в пяти минутах ходьбы. Но в ту ночь Лера бежала, будто сквозь болото. Ноги будто вязли в чём-то невидимом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. И вдруг – вой сирены. Близко. Очень близко. «Скорая» мчалась к больнице, и Лера бросилась за ней, как за последней надеждой.

Не заметила трубы. Врезалась грудью в холодный металл теплотрассы у входа. Боль вспыхнула, но она уже рвала себя вверх, ругаясь сквозь слёзы: «Дура! Как можно забыть про эту чёртову трубу?!» Время уходило. Каждая секунда – капля жизни.

Ворвалась в приёмный покой как раз в тот миг, когда его выкатывали из машины.

Она не узнала его сразу.

Тот, кого она знала – смеющийся, дерзкий, с глазами, что светились даже в дождь, – лежал на каталке, извиваясь в агонии. Лицо – в крови. Волосы – слипшиеся. Руки – безвольные. И стон… Боже, этот стон. Глухой, животный, будто из самой глубины тела. Он не звал её. Он просто страдал. А Лера стояла, оцепеневшая, пока губы сами шептали:

– Артём…

Он не отреагировал. Не потому что не слышал. Потому что уже не мог.

Лера схватила его руку – тёплую, но мёртвую. И побежала рядом с каталкой, будто её хватка могла удержать его в этом мире.

***

Коридор больницы был пуст, но казался переполненным невидимыми криками. На стенах – потрескавшаяся краска, на полу – следы от колёс каталок, будто шрамы от бесчисленных прощаний. Воздух пах антисептиком и чем-то ещё – тяжёлым, неуловимым, что не имело названия, но заставляло сжиматься лёгкие. Это был запах ожидания. Запах «пока неизвестно».

Лера бежала, чувствуя, как подошвы её кроссовок стираются о бетон, как сердце бьётся где-то в горле, как в ушах звенит тишина – та самая, что остаётся после взрыва.

***

Реанимация. Двери – как граница между жизнью и небытием. Она оказалась там раньше, чем лифт, в который погрузили каталку с лежащим на ней Артёмом. Успела ещё раз сжать его пальцы, прежде чем белые халаты втолкнули его внутрь. Дверь захлопнулась. Лера осталась одна – с пустотой в груди и голосами за стеной.

– Трепанацию делать? Нет анамнеза!

– Нет времени ждать!

– Гематома растёт!

Решение приняли. Его увезли в операционную. Лера сползла по стене, как марионетка, у которой перерезали нити. Руки дрожали, когда она набирала Марка.

– Артём… В аварии… Операция… Я в больнице.

***

Марк пришёл быстро. Поднял Леру с пола, усадил на кушетку, влил в неё воду, как в ребёнка. В его глазах – страх. Не за Артёма. За неё. Он знал: если она сломается сейчас, собрать её будет невозможно.

Операция длилась вечность. Когда Артёма привезли обратно в реанимационное отделение – над ним повисла тишина. Он больше не стонал. Не метался. Лицо – бледное, как простыня. Голова – перевязана. Дыхание – едва уловимое.

– Вот видишь, всё нормально, он жив, – сказал Марк, кладя руку на её плечо. – Пошли домой.

– Нет. Я не пойду. Я не могу.

– Ты ничего не изменишь, сидя здесь.

– Если я уйду – он умрёт! – вырвалось у неё, и в этом крике была не истерика, а абсолютная, леденящая душу уверенность.

Он попытался увести её. Лера повисла на его руке, как мёртвый груз. У входа в приёмный покой остановилась. Ноги не держали.

Села на ступеньки, вцепилась в перила – железные, холодные, надёжные.

– Давай покурим, – сказала она, хотя не курила уже год.

Марк пытался оторвать её пальцы от перил. Она держалась, как утопающая за доску. Силы откуда-то взялись – из той самой бездны, куда она уже начала проваливаться.

– Ну хочешь – оставайся, – бросил он, развернулся и ушёл. Быстро. Без оглядки.

***

Ночь тянулась, как кошмар. Лера плакала. Замолкала. Падала в полузабытье. Просыпалась от собственного всхлипа. Смотрела в окно – в чёрное небо, усеянное редкими звёздами, и шептала:

– Я здесь, Артём. Я рядом. Выживай. Пожалуйста, выживай.

Она знала – он слышит. Не ушами. Сердцем.

Под утро забылась сном, свернувшись на больничной кушетке, как кошка. Разбудил голос:

– У вас кто-то в реанимации?

Лера подняла голову. Перед ней стоял врач – уставший, с тёмными кругами под глазами.

– Да, – прошептала она. – Муж.

***

Артём ещё не был её мужем. Они жили вместе десять месяцев. «Гражданский брак» – так это называется. Они называли это иначе: «пока не сгорели».

По всем законам разума, они не должны были быть вместе. Ему – двадцать три. Ей – тридцать пять. Она – начальник отдела. Он – водитель в той же фирме. У него – сын от прошлого, у неё – Максим. И Марк, с которым всё было «нормально». У него – свобода, как воздух.

Но между ними… между ними проскакивали молнии. Не метафорически. Физически. Люди вокруг замолкали, когда они входили в комнату. Даже дети чувствовали – здесь что-то горит.

Он добивался Леру полгода. Она сопротивлялась. Не из принципа. Из страха. Потому что никогда в жизни не чувствовала такого: когда тело горит, а разум молчит. Когда ты не можешь спать, есть, думать – только чувствовать его.

***

– Поехали на Лесное? – спросил он однажды, глядя на закат.

Лера кивнула. Не потому что решила. Потому что тело уже решило за неё. И тут же по коже пробежала дрожь: «Что я делаю?»

Стоя на берегу и глядя на спокойную воду озера, он обнял её сзади, прижал к себе, поцеловал в макушку.

– Смотри, как красиво. Озеро – почти как у меня дома. Однажды нырнул… ударился головой о камень. Шрам остался. Вот тут.

Он развернул Леру лицом к себе. Держа её пальцы в своей руке, нашёл ими шрам у себя под волосами. А своими губами – её губы. Они целовались, как будто пили друг друга до дна. Как будто завтра не будет.

***

Через месяц Лера с Артёмом съехались. И начался ад.

В постели – страсть, близкая к безумию. Вне её – война. Он – свободный, как ветер. Она – цепляющаяся за стены, за порядок, за верность. Они ссорились из-за пустяков: чашка не помыта, пепел на полу, позднее возвращение. Примирялись – яростно, отчаянно, как будто это последний раз.

В суете быта их страсть начала угасать так же быстро, как и разгорелась. Гормоны возвращались в норму. Лера снова и снова говорила себе: «Всё. Хватит. Пора уходить».

И в тот самый момент, когда она почти решилась – раздался звонок.

И женский голос произнёс:

– Капитан Морозова. Произошла авария…

Теперь Лера знала: уйти – значит убить его.

А остаться – значит сгореть самой.

Но выбора не было.

Она остаётся.

Потому что любовь – это не только огонь.

Иногда – это стена, за которую ты прячешь того, кто уже не может стоять.

***

На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись больничного окна, Лера встала. Ноги дрожали, спина ломила, но она пошла к двери реанимации. Не с надеждой. Не с верой.

А с решимостью.

Она больше не та женщина, что боится конфликтов. Она – та, что не уйдёт.

Потому что пока горит огонь – можно идти дальше.

Даже если весь мир молчит.

Даже если ты одна.

Даже если боль – единственное, что осталось.

Глава 2. Не жилец

В последние дни грудь будто обжигало изнутри – не боль, а странное жжение, как будто под кожей тлел уголёк. Лера ловила себя на этом ощущении в коридоре больницы, у окна, даже во сне. «Схожу к врачу… попозже», – шептала себе, отмахиваясь, как от надоедливой мухи.

«Сейчас не до этого. Сейчас главное – вытянуть Артёма». Но этот жгучий шарик в груди не уходил. Он пульсировал в такт ее страху. Иногда ей казалось – это не тело болит. Это душа пытается вырваться наружу, чтобы бежать за ним, вглубь тьмы, где он лежал без движения, без звука, без имени.

***

После операции он не очнулся.

– Если к третьему дню не придёт в сознание… прогноз неблагоприятный, – сказал врач, не глядя Лере в глаза. Его голос был сухим, как пепел.

Она кивнула. Не заплакала. Просто запомнила: «неблагоприятный» – значит «умрёт». Только по-врачебному.

Лера стояла на крыльце приёмного покоя, куря одну сигарету за другой, хотя бросила год назад. Дым щипал глаза, но это было лучше, чем стоять в тишине и слушать, как внутри что-то трещит по швам.

– Девушка, это вашего привезли ночью? – раздался голос из окошка охраны.

– Да.

Женщина в синей форме охраны больницы прищурилась, будто оценивая её способность держаться на ногах.

– Увозите его отсюда. Здесь он не жилец.

Слово ударило, как ледяной душ.

Не жилец.

Не «тяжёлое состояние». Не «нужно время». А – не жилец. Как будто больница – постоялый двор, а он уже не вписался в список постояльцев.

– Куда увозить? Как? – выдохнула Лера, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– В Склиф. Недавно мальчишку привозили – на мотоцикле разбился. Наши сказали: «умрёт». Мать собрала деньги, увезла. А он теперь ходит. На ногах.

***

Склиф.

Москва. Скорая помощь имени Склифосовского. Место, где чудеса случаются по расписанию.

Но как туда попасть? Из захолустья, где даже «скорая» приезжает с опозданием, а реанимация – это две палаты и один уставший доктор на десять коек.

За несколько часов Лера превратилась в машину по сбору информации.

Телефоны. Сайты. Форумы. Сообщения отчаявшихся жен.

Цена перевозки – 700 тысяч рублей.

Реанимационное сопровождение. Машина с ИВЛ. Бригада.

Документы. Гарантии – никаких.

У нее таких денег не было.

Ни близко.

«Не жилец. Не жилец. Не жилец» – стучало в висках, как метроном, отсчитывающий последние часы.

Но она не могла сидеть. Не могла ждать, пока его списывают в расход, как сломанный прибор.

Нужно было действовать. Хоть что-то. Хоть как-то.

***

Где-то в глубине интернета, среди сотен бесполезных ссылок, она нашла имя – доктор Левин, реаниматолог из Москвы, частный консультант. Бывший военный медик. Говорили, он приезжает даже в самые глухие уголки, если заплатить.

Цена – немалая. Но эту сумму Лера могла собрать. Отдать все, что было. Попросить друзей одолжить.

К вечеру она стояла у входа в больницу, дрожащая, с глазами, в которых не было сна, только лихорадка.

Он подъехал на чёрной «Ниве», без опознавательных знаков, в потрёпанной куртке, с сумкой, похожей на военный ранец.

– Вы – Лера? – спросил он, глядя ей прямо в душу.

Она кивнула. Больше не могла говорить.

Он осмотрел Артёма молча. Пощупал пульс. Посветил в зрачки.

Задал три вопроса врачу. Получил три уклончивых ответа.

Потом вышел в коридор и сказал:

– Перевозить можно. Но только если начнёте в течение суток. Каждый час на счету. Его мозг… он тонет. Ещё немного – и не вытащить.

Лера села прямо на пол, прислонившись к стене, и впервые за эти долгих два дня – заплакала. Не от горя. От надежды.

Хрупкой, дрожащей, но настоящей.

***

Каждый шаг по больничному коридору давался всё труднее. Стены, окрашенные в бледно-зелёный, казались не столько стерильными, сколько выцветшими от слёз и отчаяния. На полу – трещины в линолеуме, будто отпечатки чьих-то падений. Воздух пах хлоркой и дешёвым мылом.

Лера знала: в этой больнице никто не верит в чудеса. Здесь верят в анализы, в статистику, в «прогноз неблагоприятный». И всё же она стояла у двери реанимации, как на посту. Не потому что надеялась – потому что не имела права уйти.

Она вспоминала, как в детстве, когда болела мама, бабушка говорила: «Если сидишь рядом – болезнь не решится остаться. Она знает: её тут не ждут». Тогда Лера не понимала. Теперь – понимала слишком хорошо.

***

В ту ночь, когда Лера сидела на ступеньках у входа, куря сигарету за сигаретой, она впервые почувствовала – она больше не та.

Раньше она боялась конфликтов. Старалась быть «хорошей»: на работе – исполнительной, дома – терпеливой, в отношениях – уступчивой. Её жизнь была построена на одном принципе: «Главное – чтобы все были довольны».

А теперь?

Теперь она готова была кричать.

Готова была ломать правила.

Готова была стучать в двери, пока не откроют.

Потому что «хорошая» женщина не спасает.

Спасает – та, что не боится быть грубой, упрямой, неприятной.

И в этом осознании – не гордость, а боль. Боль от того, что ей пришлось стать такой. Но и сила – от того, что она смогла.

***

Лера вспоминала, как в детстве, во время пожара в соседнем доме, пожарные кричали: «Если огонь не потушить за первые минуты – дом сгорит. Если есть хоть одна искра – можно разжечь новый костёр».

Она не знала тогда, правда ли это. Но решила: если он не жилец здесь – значит, он будет жильцом где-то там.

И тогда началась её война – не с системой, не с врачами, не с судьбой.

А с собственным бессилием.

***

На рассвете Лера забежала домой – всего на двадцать минут.

Максим спал, прижав к груди старого плюшевого волка. Лера осторожно поцеловала его в лоб, вдыхая запах детства – мыла, сна и тепла.

Потом попросила маму:

– Мам, забери Макса к себе на пару дней. Мне сейчас нужна твоя помощь.

Лера уже готовилась к спору, к упрёкам, к её вечному: «Ты опять всё на себя берёшь!» Но мама просто сказала:

– Хорошо.

Без вопросов. Без пафоса.

Только это слово – «хорошо» – и в нём – всё: понимание, поддержка, любовь, которую она редко умела выразить вслух.

***

Выйдя из подъезда, Лера остановилась. Посмотрела на небо – серое, тяжёлое, но уже не чёрное.

«Я не знаю, получится ли. Но я попробую. Не ради него. Не ради нас. А ради того, чтобы потом, в зеркале, видеть в себе – человека, который не сдался».

А в груди снова жгло.

Но она решила: это не болезнь.

Это огонь.

И пока он горит – она не сдастся.

Глава 3. Коробки

Три года назад Лера впервые поняла, как боль может превратиться в действие.

Тогда она познакомилась с Алиной – волонтёром, собиравшей деньги на лечение детей с онкологией. Они переписывались месяцами: Лера переводила средства, Алина – отчёты, фотографии, истории.

Однажды, Лера увидела в соцсети просьбу о помощи онкологическому мальчику из ее города и тут же написала: «Алина, привет. А как правильно организовать сбор? Можно ли поставить коробки в магазинах?»

Алина ответила подробно, чётко, без пафоса. Прислала шаблоны отчётов, правила публикации документов, даже алгоритм, как отличить настоящую беду от мошенничества.

«Люди должны видеть правду, – писала она. – Иначе доверие умрёт первым».

Лера тогда не просто собрала деньги – она собрала надежду.

За два дня – больше ста тысяч.

Передала их матери мальчика, которая плакала так, будто слёзы были последним, что у неё осталось.

А через неделю ушла в декрет.

С чувством выполненного долга.

С животом, в котором шевелился Максим.

С верой, что мир – хоть и жесток – всё ещё отзывается на искренность.

***

Теперь, стоя у больничного окна, она вспомнила тот опыт – не как воспоминание, а как инструкцию: «Если хочешь спасти – действуй. Не жди милости».

«Нужно просить. Нужно собирать. Нужно верить, что люди помогут».

Она набрала номер Екатерины Михайловны – директора сети магазинов, своей начальницы, женщины, которая называла её «правой рукой».

– Катерина Михайловна, можно я поставлю коробки для сбора в наших магазинах? Мне нужны деньги… чтобы перевезти Артёма в Склиф. Здесь его не вытянут.

Тишина. Потом – ледяной, холодящий сердце тон:

– Лера, зачем ты этим занимаешься? Он тебе даже не муж.

И коротко, окончательно:

– Я не разрешаю.

Слова ударили не в ухо – в грудь.

Воздух снова стал ватным. Стены поплыли. Лера еле добрела до своего кабинета, заперла дверь и сползла по стене на пол, задыхаясь в беззвучной истерике.

Рыдания рвали горло, но она не могла остановиться. Это был не плач – это был крик без звука, крик предательства, одиночества, разрушенной веры.

В тот день с работы её увезли на «скорой».

Не от болезни. От разрыва – между тем, кем она была, и тем, кем её вдруг перестали считать.

***

С того дня Лера перестала быть «любимой сотрудницей».

Стала – опальной.

Екатерина Михайловна издала приказ: «Никто не имеет права помогать Лере. Ни словом, ни делом».

И началось странное.

Те, кого Лера считала друзьями – отвернулись первыми. Молча. С опущенными глазами. Кто-то даже нарочно сталкивался с ней в коридоре, будто она – грязь на подошве.

Но были и другие.

Один из кладовщиков, бывший афганец, проходя мимо её кабинета, громко бросил в пустоту:

– Ты молодец, Лера! Ты справишься!

И пошёл дальше, не оглядываясь – будто просто разговаривал сам с собой.

Кассирша Лена, моложе Леры на десять лет, «заходила по инвентаризации», а на прощание сунула в карман пиджака конверт:

– На проезд … – прошептала она, дрожащей рукой прикрывая глаза.

А кто-то оставлял на подоконнике уборной записки:

«Держись. Мы с тобой».

Без подписи. Без имён. Только слова – как искры в темноте.

Эти искры не грели. Но они напоминали: не всё погасло.

Лера начала замечать такие знаки повсюду: в магазине – лишняя булочка в пакете, на остановке – чужая женщина, подсаживающаяся рядом и говорящая: «Я читала ваш пост. Держитесь».

Это были не деньги. Это была человечность, вырвавшаяся из-под корки равнодушия.

Но больше всего болело не предательство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.