# Чувство Родины

Андрей Коробкин

В СССР в одном из НИИ Москвы в засекреченной лаборатории велись работы над машиной времени. Советский Союз распался, НИИ закрыли, но трое энтузиастов продолжали работать в подземной лаборатории десятки лет на свой страх и риск. Машина времени готова, и теперь двое молодых людей должны отправиться в прошлое, чтобы не дать Российской империи вступить в Первую мировую войну.

## Глава 1

«Вячеслав»

Начало ноября выдалось дождливым. Я и мой университетский профессор истории Антон Михайлович Ершов неспешно прогуливались у стен Кремля в «Александровском» парке. Издали нас, наверное, можно было принять за отца и сына, но при ближайшем рассмотрении было понятно, что узами родства мы не связаны. Профессору было уже семьдесят лет. Он был высок, сухощав, лицо его было вытянуто, карие глаза, придвинутые к переносице, прикрывали очки с мощными линзами, длинные седые волосы закрывали изрезанный морщинами лоб, усы с маленькой бородкой обрамляли его рот. Я со своими сто восьмьюдесятью сантиметрами был на полголовы ниже, скуласт, смугл от использования домашнего солярия, мне нравилось быть загорелым, от этого мои голубые глаза на лице светились как звездочки, по крайней мере, так говорили мне многие девушки. Я держал над нашими головами большой черный зонт и слушал байки профессора.

– Ни одно из предсказаний футурологов, Вячеслав Бояринов, не сбылось точно в срок, но бывало, они сбывались позже, – с горькой улыбкой рассуждал он. – В мое детство и молодость в этот день на Красной площади был воинский парад.

– Антон Михайлович, сейчас этого почти никто не помнит.

– Историческая реальность меняется и память о другой жизни постепенно вытесняется, и вскоре стирается окончательно. Войска Александра Македонского за несколько лет полностью изменили сложившийся веками ход истории в Египте, Малой и Центральной Азии. За подобными примерами даже не нужно далеко углубляться в глубь веков, взять хотя бы Россию XX века. Помните, одному персонажу в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова постоянно снился приятнейший сон: приезд государя императора в Кострому, а когда ему стало сниться нечто другое, он пришел в ужас. Так время, описанное в романе, если мне не изменяет память – 1929 год, с момента Октябрьской революции прошло двенадцать лет, гражданская война закончилась 8 лет назад. А человеку все еще снится другая реальность – 1913 год, празднование трехсотлетия дома Романовых, но она даже во снах начинает вытесняться новой. Такая коллизия обычно происходит в эпоху перемен, но в истории устоявшихся стран случается редко. Однако с Россией подобное за последний век происходило слишком часто. Вам, молодой человек, так не кажется?

– Согласен, слишком много изменений и довольно быстрых.

– Вот именно, быстрых, у меня создалось такое впечатление, что кто-то как ластиком подчищает нашу историю и не дает нашей стране стать мировым лидером. Тогда я подумал, а может быть, Уэллс был прав, и машина времени все-таки существует?

«Старик, видно, перетрудился на работе или выпил с утра», – подумал я, но вслух произнес другое.

– Ну, это вы, Антон Михайлович, хватили, в университете вы на лекциях толкуете совершенно обратное: «Закономерность исторического процесса, господа-студенты – это главный принцип истории».

– Это из методички, по-другому я лекции читать не могу, меня уволят с кафедры. А знаете, Слава, почему вы сейчас рядом со мной?

– Точно не знаю, но вы меня как-то выделяете среди студентов.

– Выделяю, так как вы на лекциях постоянно вступаете в полемику с этой методичкой. Я узнал о вас всю подноготную: где родились, когда крестились, кто родители.

– Зачем?

– Дело в том, что я хочу предложить вам отправиться в путешествие.

«Профессор явно хватил с утра водочки, – подумал я. – Потом, видно, желая поболтать на пьяную голову об истории, позвонил мне и вызвал сюда для срочного разговора, ради которого, кстати, пришлось прогулять лекции.

– На луну? – саркастически спросил я.

– Нет, на луну – это слишком просто. Историей, Вячеслав, профессионально, я стал заниматься в середине девяностых годов, а до этого работал в одном закрытом НИИ, связанным с ускорителями и элементарными частицами.

– Так, значит, вы, Антон Михайлович, физик? – видя, что профессор не в себе, я начал разговаривать с ним как с пьяным.

– Да, физик.

– А как же вы стали профессором истории?

– Очень просто, я купил диплом, а затем и кандидатскую диссертацию, докторскую, кстати, тоже. Не хотелось тратить время на подобную галиматью.

– А вы не боитесь говорить мне подобные вещи, я же могу донести и вас уберут с кафедры?

– Нет. Так как я кое-что о тебе знаю.

Он зашептал мне на ухо то, что я сам узнал совсем недавно, и мама меня уверяла, что об этом никто не знает. Мое веселое подтрунивание моментально испарилось. Мы шли мимо кремлевской стены, изредка нам встречались туристы. Профессор, очевидно, в целях конспирации перешел на «ты» и на шепот.

– Слава, я вижу, ты проникся, и я продолжу свой рассказ. После окончания физмата я по распределению попал в одно НИИ, в котором разрабатывалась тема временных парадоксов элементарных частиц. У нас была отличная засекреченная подземная лаборатория, где я трудился, не покладая рук над этой темой. Нас было всего пять человек молодых амбиционных ученых с огромным грифом секретности. Мы тогда очень много спорили, как машина времени могла бы изменить мир. Уже вовсю шла перестройка, когда мы достигли весомых результатов, и тут СССР перестал существовать. В начале 1992 года нас вызвал директор НИИ и приказал залить бетоном, а затем заложить кирпичом вход в подземный коридор, идущий от института к лаборатории. Всю документацию по нашей работе велено было перенести и складировать в лаборатории. Директор института через неделю таинственно пропал. Наше НИИ моментально расформировали, и я оказался не удел. Я никак не мог отделаться от чувства, что за мной следят. Пришлось сменить внешность, документы, отпечатки пальцев и род деятельности. Трое моих коллег по лаборатории поступили точно так же. Один мой товарищ, который замешкался и положился на авось, был найден убитым в своей квартире. Чтобы затеряться, наша четверка разъехалась по стране, и только через пять лет, когда чувство опасности прошло, мы вернулись в Москву. Мы сделали другой вход в нашу тайную лабораторию и продолжили работу над машиной времени самостоятельно. Денег нам катастрофически не хватало. Приходилось тратить время, чтобы их зарабатывать. Еще один наш сотрудник не выдержал и ушел, начав жить жизнью обычного человека. Оставшаяся тройка ученых продолжила работать, пока не достигла результатов, но на это ушли десятилетия.

– Вы смогли путешествовать во времени?

– Да, я лично переместился на десять минут назад.

– И как, сами себя там не встретили? – улыбнулся я, ко мне начала возвращаться способность шутить.

– Как ни странно, встретил, кстати, закон бабушки при перемещении действует, я сделал порез на руке моего экземпляра из прошлого, и он появился у меня будущего.

– А никакой вселенской катастрофы не произошло?

– Нет, но если изменить что-то более существенное, то кое-что в ходе истории изменится.

– А в прошлое вы явились голым?

– Абсолютно, теоретическая база, созданная фантастами и физиками теоретиками, во многом верная.

Не то чтобы я поверил сумасшедшему профессору, но во мне вдруг проснулся какой-то азарт.

– И для первого длительного путешествия во времени вы выбрали меня? А почему вы сами, Михаил Антонович, не хотите стать первооткрывателем?

– Вы прозорливый молодой человек, но выбрал я не вас, а Максима Тарасова с вашего курса. Помнишь такого?

– Помню, конечно, что мне его не помнить, взял академический отпуск неделю назад.

– Печально, но с ним мне уже не суждено больше увидеться, он умер от рака в 1991 году.

– Вы его тоже не слишком далеко отправили по временной шкале.

– Хватит ерничать, Вячеслав, человек умер, выполняя свой долг. Дело в том, что отправить человека в прошлое можно, а вернуть его никак нельзя.

– Значит, в будущее перемещаться невозможно?

– Невозможно, в этом вся и загвоздка. Наш агрегат не совершенен, к тому же, потребляет массу энергии. Вы помните, московский энергетический коллапс недельной давности? Его устроили мы, отправляя Максима в прошлое, в 1979 год. Пять мегаватт за долю секунды – вот сколько понадобилось энергии, каждое десятилетие – это целый мегаватт. Пришлось подключиться к силовому кабелю, идущему от ТЭС к подстанции. Связь с Максимом была односторонняя, он закладывал в определенное место капсулы о проделанной работе. Я получил их сразу в один день в прошлый понедельник, ушел на больничный и занимался их разбором и анализом. Вчера ездил на кладбище, постоял у его могилы. В прошлое воскресенье это был молодой, худощавый, цветущий юноша, а на надгробной плите изображен изъеденный болезнью мужчина. У него осталось две дочери, видно, ухаживают за могилой.

– Все очень печально. Но зачем все-таки нужно было это путешествие?

Я все еще колебался, верить Антону Михайловичу или нет, может быть, по нем психбольница плачет, а я с ним тут умные разговоры веду. Может, профессор новые сказки Ершова сочиняет, а Максим сейчас зависает в родном городе, где-то в Сибири.

– Ваше право, Слава, верить мне или нет, – сказал Ершов, поглядев на мою физиономию. – Но задание свое Тарасов стремился выполнить.

– Какое задание, сохранить Советский Союз?

– Дело в том, что до его отправки история последнего года СССР была другой.

– В каком смысле?

– Пока я не вскрыл капсулу, я тоже этого не знал. Представьте, Слава, кто-то отправился в прошлое и изменил ход истории. Тот, кто его отправлял, не может знать старой истории, ведь она после времени отправки изменилась. Поэтому он в первую очередь изложил ту старую историю, которая была до его вмешательства.

– И что там было не так?

Я понемногу улавливал ход мысли профессора, но все еще сомневался.

– Путча ГКЧП не было. Это Максим его организовывал, пытаясь сохранить Союз, но весной девяносто первого года почувствовал себя плохо, а первого августа скончался. Все пошло без него не так и только ускорило агонию СССР.

– В общем, жертва была напрасна.

– Точка заброса была неверной.

– Ну, как неверный, двенадцать лет до распада СССР, – произнес я, во мне вдруг проснулся истинный интерес, я забыл свое былое подтрунивание над профессором.

– Слава, мне кажется в последнее время, что как только Россия выходит на ускоренный курс развития, в ней что-нибудь случается. Историю нашей страны будто подчищают ластиком, и она становиться другой. Поедемте, Слава, ко мне, я покажу вам его записи.

Я пробыл у профессора до глубокого вечера и, уходя, дал согласие принять участие в намечавшейся экспедиции в прошлое. Записки Тарасова потрясли меня. Казалось, как мог человек, заброшенный в прошлое на пятьдесят пять лет назад, в чем мать родила, без родни, связей, документов и денег, изменить ход истории? Да он фактически ничего не мог сделать, мог только дворником или грузчиком устроиться и начать пить горькую. Максим же сумел сотворить почти невозможное – протиснуться на самый верх партийной элиты. Приблизился он к правящим кругам, правда, с другого бока. Тарасов стал одним из лучших поваров Москвы. Он начал работать кухонным рабочим в одной из закусочных, вклеив в чужой комсомольский билет свою фотографию. Карьера его развивалась стремительно: первым делом он выправил себе паспорт и диплом кулинарного техникума, затем научился классно готовить, изучив массу рецептов, и в результате этих стараний его взяли на работу в престижный ресторан. Приготовление еды, конечно, было для Максима хобби и в нашем времени, но там он стал виртуозом. В конце 80-х годов Тарасов уже стал известным шеф-поваром, его начали приглашать готовить для кремлевских приемов, а затем для личных встреч высокопоставленных лиц. Он сумел донести до многих товарищей при высоких должностях, что перестройка зашла не туда и надо бы отстранить Горбачева, как это произошло с Хрущевым.

– А может быть, это и есть неизбежность исторического процесса и ничего нельзя изменить? – спросил я, уходя от профессора, почти поверив в существование машины времени.

– Я опасаюсь, что машина есть где-то еще, уж очень хорошо у них получаются все эти революции. Даже болезнь Максима случилась очень не вовремя. Он вел здоровый образ жизни, занимался йогой, никаких предпосылок к раку крови.

– Хорошо, Антон Михайлович, я подумаю о вашем предложении.

– Только не сильно долго, ваш заброс я планирую в 1909 год.

– Почему этот год?

– Год до убийства тогдашнего премьер-министра Столыпина. Много анализировав тот период, я пришел к выводу, что только он мог не допустить вступление России в начавшуюся после Албанского кризиса в 1913 году мировую войну. Ведь именно Петр Аркадьевич сумел убедить царя не вмешиваться в 1909 году в Боснийский кризис. Ваша миссия потребует серьезной подготовки, а времени на нее всего три месяца.

– А к чему такая спешка?

– Я стал чувствовать, что за мной следят.

Простившись с Анатолием Михайловичем, я отправился домой на метро, всю дорогу неустанно думая о его предложении. Дома тоже долго не мог заснуть, взвешивая все за и против. Больше всего меня отпугивало то, что билет будет выписан в один конец, и я больше никогда не увижу маму, друзей, современные технологии. Зато я смогу лично лицезреть Российскую империю, побывать во времени, которое больше всего меня интересовало и, возможно, изменить историю.

Утром произошло то, что окончательно подвигло сделать свой выбор.

– Слава, мне нужно с тобой серьезно поговорить, – объявила мне мама.

– Ну, не сейчас, мам. Мне нужно собираться в универ.

– Я хотела поговорить вчера вечером, но ты пришел домой слишком поздно.

– Мам, я уже не маленький и могу приходить домой поздно, – пережевывая бутерброд, произнес я.

– Слава, это важно, я и так давно откладывала этот разговор, – стесняясь, сказала она.

– Говори, я слушаю, – дожевал я бутерброд и принялся за кофе.

– Я выхожу замуж, вернее, уже вышла.

– А как же мое благословение, помолвка, свадьба, в конце концов? – съязвил я.

– Он переезжает к нам сегодня вечером.

– Вот так всегда, ставим меня перед свершившимся фактом. Ему что, жить негде?

– Он ушел от жены.

– Какая обычная семейная драма. Живите, совет вам да любовь!

– Я так и знала, что тебе это не понравится.

– Да причем здесь я?! Главное, чтобы это тебе нравилось! Все хорошо, мама, не переживай, приводи своего хахаля, пускай живет.

В этот момент я решил дать согласие на предложение профессора. У мамы будет новая семья, а я буду только мешаться под ногами. Но все равно в душе жгло чувство жалости к себе. Как плохо, что билет будет только в один конец и не удастся даже посмотреть на дело рук своих.

Антон Михайлович на мое согласие отреагировал сдержанно и сообщил:

– Все, что вы можете взять с собой из нашего времени, поместится в вашей голове, – заявил он. – Поэтому немедленно за работу. Я составил для тебя, Слава, программу, что ты должны знать, список литературы, который должн изучить, также мои личные записи по тому времени. На занятия можете не ходить, отныне по официальной версии вы готовитесь к конференции по истории императорской России. Вот вам пропуск в архивы Государственной библиотеки, бывшей «Ленинской», там вы найдете документы, которых нигде более не существует. В интернете много шлака, но есть фотографии и краткие биографии политических деятелей, военных и полицейских чинов, революционеров, надо будет их знать. Раз в неделю – контрольные проверки. В конце подготовки будет экзамен, но я надеюсь на вашу отличную память.

Началась моя гонка за историческими знаниями. Память в последнее время людям заменили смартфоны, из которых за секунду можно получить ответ на любой вопрос, но все было слишком поверхностно. В библиотеках сохранились неоцифрованные издания. Вот над ними мне и пришлось корпеть, их не выдавали на руки и не давали фотографировать. Мне в этой безумной гонке сильно помогало то, что я довольно много знал об этом времени до этого. Но знать в лицо всех генералов и адмиралов, министров, депутатов государственной думы, а также членов царской фамилии было слишком даже для моей хорошей памяти. Дома я изучал записи самого Антона Михайловича, они были написаны от руки в общих тетрадях. Профессор не доверял электронным носителям, информацию на которых даже после форматирования можно было восстановить. Тетради же при малейшей угрозе необходимо было сжечь. В записках Антон Михайлович рассказывал обо всех поворотных точках последнего десятилетия царской власти. Он анализировал, делал выводы и давал прогнозы, если бы ход истории пошел иначе и к чему бы это привело.

Дома меня никто сильно не напрягал. Мама лишь спросила, почему я не хожу на лекции. На что я дал стандартный ответ о предстоящей конференции. Ее новый муж оказался скучным лысым мужичком сорока лет, который в мою жизнь не лез, а лишь здоровался по утрам. Мама пыталась как-то сблизить нас, но я уходил в свою комнату от ее порывов. Она чувствовала, что я отдаляюсь, но ничего не могла поделать.

В читальном зале Государственной библиотеки я стал замечать одну и ту же девушку, которая, не отрываясь, сидела над подшивками старых газет. У нее была стройная фигура, задумчивое лицо, обрамленное соломенными волосами, вздернутый нос и пухлые розовые губы. В общем для меня она была прекрасна. Мне показалось странным, что такая красивая девушка может так много времени проводить в библиотеке. Проходя мимо, я подсмотрел, что газеты относятся к периоду начала двадцатого века. Я попробовал с ней познакомиться. Но на мой невинный вопрос, что она делает вечером, девушка одарила меня взглядом голубых глаз, полных надменного презрения и ничего не ответила.

Дни летели за днями, раз в неделю я встречался с Антоном Михайловичем и рассказывал все, что успел выучить. Профессор был пристрастен, въедлив, задавал кучу дополнительных вопросов. Разъяснял все неправильно истолкованные события, причины и их следствия. Во время этих бесед история последних лет Российской империи из разрозненных дат, цифр, фактов и вымыслов сплеталась в моем сознании в единый клубок, смотанный из множества ниток разных цветов: тонких и толстых, длинных и коротких, связанных вместе и нет. По теории Антона Михайловича выходило, что виной всех невзгод России стала Первая мировая война, и нужно приложить все усилия, для того чтобы ее избежать. Для этого мне надлежало, попав в то время, предпринять максимальные усилия для воздействия на правящую элиту и лично на императора, по предотвращению кризиса 1913 года, приведшего к началу мировой войны.

– Антон Михайлович, а война может произойти на год или на два позже? – спросил я своего учителя на одном из занятий. – Британия тогда могла справиться с главным конкурентом Германией уже только военным путем.

– Да, война будет обязательно, но пускай она будет между Германией и Британией или их союзами. России нужно оставаться в стороне, как Северо-Американским Соединенным Штатам, – обозвал США профессор старорежимным названием.

– Но как не вмешиваться? США за океаном, а мы здесь в центре Европейских событий. Россия, поддерживая Сербию, фактически и спровоцировала конфликт.

– Вот поэтому нужно попытаться убедить императора отказаться от идеи пан-славянства. Независимость Болгарии, Сербии и Черногории ничего не дали России, а повлекли лишь ненужную трату ресурсов. Оставаясь в составе Османской империи, они действовали на нее как деструктивный фактор.

– Я с вами не согласен, Антон Михайлович, Российская империя расширялась на запад только за счет идеи поддержки православия и славянских этносов.

– Эти идеи уже исчерпали себя, историческое расширение империи закончилось.

– Но когда расширение империи заканчивается, следует крах! – воскликнул я в пылу спора.

– Нет, перед крахом следует длительный период благоденствия.

– Годы с 1881 по 1904, чем не эпоха благоденствия – ни войн, ни внутренних потрясений.

– Слишком маленький отрезок времени, слишком маленький.

– Но время, как известно, с ростом технического прогресса ускоряется. Две тысячи лет назад Римской империи было отмерено триста более-менее благополучных лет, а сто лет назад хватило и двадцати.

– Ты не прав, Британской империи уже в Новое время до распада досталось триста лет.

– Вы преувеличиваете, Антон Михайлович, в этот отрезок включаются Наполеоновские войны, Первая мировая война и Вторая.

– Великобритания не вела их на своей территории.

– Это обычный разговор историков, если бы да кабы во рту выросли грибы, – выйдя из себя, сказал я. – Историю нельзя переписать заново.

– А мы должны это попробовать.

– В Российской империи было мало грамотных политиков, умеющих просчитывать на несколько ходов вперед, взвешивать все риски, а если они и были, то их или убивали, или же эти люди сами скоропостижно умирали.

– Вот в этом и есть большая загадка, у меня есть подозрение, что я не один такой умный. Может быть, что кто-то из англосаксов тоже сделал подобное изобретение и подчищает прошлое в свою пользу, и тебе, Слава, надо быть готовым к встрече с ним. Я много думал над этим, уж очень сильные повороты в истории у нашей страны. Одно меня успокаивает, что соперник не может быть слишком силен, он ведь тоже не может протащить в прошлое современные приборы и технику, возвращаться и делать доклады о проделанной работе.

– Это верно, но что, если это все делается на государственном уровне, а не самодеятельность, как у нас? Все может быть даже очень непросто.

– И над этим я размышлял. Забросить несколько человек на временной отрезок в сотню лет – это очень много энергии.

– Но зато какие дивиденды это может принести в будущем. Можно и специально построить атомную станцию под подобный проект.

Профессор задумался над моими словами и тихо изрек:

– Кто знает, кто знает, может быть и так.

«Если в прошлом на меня выйдут вражеские засланцы, – думал я, дома лежа в кровати. – Там уже знание исторических фактов не поможет. У меня есть, правда, коричневый пояс по дзюдо. Надо еще обязательно сходить в тир и пострелять из пистолета, хотя лучше было бы из револьвера системы «Наган». Но где сейчас достанешь такой раритет?»

Назначенный Михаилом Антоновичем срок перемещения неумолимо надвигался, но было еще около месяца до обозначенной даты, когда он прислал сообщение, что завтра экзамен.

Профессор Ершов открыл мне дверь с плохо скрываемой улыбочкой на лице.

– Как подготовились?

– Не знаю, наверное, слабо. Но отбытие состоится же не скоро?

– Завтра, – коротко ответил профессор. – Я чувствую, что мне плотно сели на хвост. Ничего, если вы впитали хотя бы тридцать процентов информации – это уже хорошо. В остальном сориентируетесь на месте. У меня для вас, Вячеслав, сюрприз.

Профессор открыл дверь на кухню, и я увидел девушку, которую часто видел в Государственной библиотеке.

– Познакомьтесь, – сказал профессор, улыбаясь. – Это Вячеслав, а это Юлия. Вам суждено совершить путешествие во времени вместе. Извините, что я скрывал этот факт от вас, но на это были свои причины, конспирация, конспирация и еще раз конспирация, как возможно говорил В. И. Ленин. Вы оба должны запомнить, что, несмотря ни на что, нужно помогать друг другу. Жаль, что ваше знакомство не произошло раньше, во всем нужно винить мою осмотрительность.

Я заинтересованно взирал на прекрасное создание, она напротив смотрела на меня как на пустое место.

## Глава 2

«Юлия»

Кажется, этот ботан отирался возле меня в библиотеке. Он даже пытался со мной познакомиться. Ладно, надо играть хорошую девочку, а то профессор уже начал на меня коситься. Я улыбнулась и протянула ботану руку.

– Юлия Крылова. Очень рада познакомиться.

– Вячеслав Бояринов, – покраснел молодой человек.

Если уж нам предстоит работать в паре, необходимо сразу засунуть его под каблук. Таким ботанам там самое место.

– Как я рада, что в прошлом я буду не одна, – слащаво сказала я. – Будет хоть какая-то связь с нашим временем, спасибо, вам Антон Михайлович, – ласково дотронулась я до руки профессора. – Но как это удастся, ведь потребуется еще масса энергии?

– Мне удалось подключиться к кабелю еще одной электростанции, так что все должно получиться, – довольно заулыбался Ершов. – А сейчас мы заварим чай и предадимся историческому диспуту.

«Профессор как всегда настроен на одну волну», – подумала я, наливая кипяток в чайник.

– Может нам стоит поближе познакомиться с Вячеславом?

– Нет, прежде всего дело, у вас еще будет очень много времени, чтобы все узнать друг о друге. У меня же последний шанс проверить ваши знания.

В начавшемся экзамене я отдала право первого голоса ботану, пускай старается. Как я и ожидала, он пытался показать свой ум и знания во всей красе. Я подмечала все его неточности и после его ответа высказывала свою точку зрения по данному вопросу. Моей задачей было не показать профессору, что я знаю материал лучше Вячеслава, надо было сразу установить, кто в доме хозяин. Профессор охотно слушал и, кажется, чаще вставал на мою сторону, но для меня его оценка по большому слову ничего не значила. Кто он для меня, если послезавтра я буду от него даже не за тысячи километров, а за сотню лет? Причем, поправляя молодого человека или высказывая свое мнение, я ласково улыбалась Вячеславу. У него не должно появиться обиды на меня. Он должен был восхититься моим умом, ну и красотой, само собой.

«Да, знания у него, конечно, академические, – сделала я про себя вывод после почти двухчасового экзамена Вячеслава. – Но выводы бредовые. Теперь надо отмазаться от подобной болтовни с моей стороны».

– Михаил Антонович, все, что рассказывал Слава, прекрасно, но это нам понадобится, когда мы уже встанем на ноги и приблизимся к правящей элите. Ведь мы явимся в мир более чем столетней давности совсем нагишом, без копейки денег, без знакомств и родственников, без документов. Почему он нам об этом ничего не поведал?

– А на это у него будете вы, и это была часть вашего задания.

«Подлый старикашка, значит, ты распределил, что ему, а что мне, – подумала я, мило улыбаясь. – Для меня ты приберег тайную организацию Хитровского рынка, а ботану, значит, посетителей великосветских салонов. А может, профессор чувствует кому и что можно поручить».

– Спасибо за доверие, – произнесла я и начала рассказывать свою часть задания.

Я отвечала четко, с юмором и предельно в духе планов Ершова. Было видно, как профессор тает от умиления, когда я рассказывала о бандах Замоскворечья. Даже такой неглупый человек, как он, попал под чары моего обаяния.

– Не надо утрировать, Крылова, банды в начале XX века оказывали влияние на жизнь общества, но это были не ОПГ девяностых годов двадцатого века, – перебил меня Антон Михайлович. – Сословные касты не давали тогда людям легко вырваться «из грязи в князи». На это уходило время в целые поколения. Сколотил, например, кто-то состояние нечестным путем, выбился в купцы, может, к концу жизни купил себе с помощью благотворительности дворянство. Его дети уже растут в другой среде, хотя с развитием капитализма это стало размываться, но сословное влияние было еще очень велико.

«Упс, вот что такое головокружение от успехов», – подумала я. – Меня часто так заносит, начинает вдруг казаться, что я умнее всех, вижу всех насквозь и вообще обладаю даром предвидения. Хотя дар предвидения, наверное, все-таки есть».

На вопросы Ершова я стала отвечать более внимательно, и он меня больше не поправлял.

– Пятерка, – сказал профессор, который, видимо, устал меня спрашивать. – Это сейчас в наше время я могу поставить высший бал, а как окажется сто двадцать лет назад, никто в нашем времени точно не знает.

– Даже вы? – изобразила недоумения я, как наивная школьница.

– Даже я. Я всегда утверждал, что история – это как застывшее изваяние, как написанный листок, который не переписать, как спектакль, который не переиграть. Она складывается из действия или бездействия миллиардов людей. Каждая секунда, пролетая, становится историей, но все-таки есть личности, которые могут изменить ход течения жизни. Еще три с лишним месяца назад я об этом только предполагал, но теперь точно знаю, это возможно. Максим Тарасов доказал, что это верно, давайте почтим его память вставанием.

Мы встали, я даже пустила по щеке скорбную слезу.

– Вы из нашего времени переместитесь в ночь 28 июля 1909 года в район деревни Чертаново, – продолжил Ершов. – Как вы сами понимаете, у вас ничего с собой не будет, даже зубные пломбы останутся здесь, иначе мы бы их залили золотом, – решил еще раз проверить наши первые действия в прошлом Ершов, опустившись в кресло. – Рассказывайте.

– Мы заходим в деревню и стараемся найти хоть какую-нибудь одежду, – без запинки отвечала я. – Потом пытаемся устроиться на какую-нибудь поденную работу. Разговаривать с селянами стараемся по-простому на их диалекте.

– Если случится заминка с добычей одежды?

– Прячемся в находящемся на севере от деревни лесном массиве. Ночи в ближайшие пять дней должны быть теплые.

– Но прятаться в лесу пять дней – это неосмотрительная роскошь. Все ваши действия должны быть направлены на выполнение задания. Нужно проявлять смекалку и в тоже время осмотрительность.

– Дальше мы движемся в Москву на Хитровский рынок, – продолжила говорить я. – Там устраиваемся на работу, копим деньги на приличную одежду и билеты до Петербурга. На рынке находим Ясена Минкеля, который изготавливает поддельные документы, и выправляем себе паспорта, свидетельства об окончании гимназии. С этим багажом можно переезжать в столицу.

– Московский период вашего пребывания в XX веке самый опасный, пока у вас нет денег и хорошо оплачиваемой работы, вы более всего уязвимы. Но я вам скажу, что безденежье опасно в любом времени, хоть в Римской империи, хоть сейчас. Поэтому прошу сделать его покороче, насколько будет возможным. В этом вопросе я больше всего полагаюсь на вас, Юлия, вы со своим женским умом должны в этом лучше всего разобраться.

«Во блин, свалил все самое трудное опять на бабу и все в порядке», – проговорила я в уме.

– Но я думаю, и Славе нужно будет постараться, – сказала я вслух с милой улыбкой.

– Это само собой, распоряжайтесь им как угодно. Просто в житейских вопросах, я думаю, вы более практичны.

– Почему вы так считаете, Михаил Антонович, что я не смогу заработать нам на пропитание и на первое обзаведение? – не выдержал упрека в непрактичности Вячеслав.

– В мое время, чтобы уйти от нищеты, русские женщины проявляют гораздо больше характера, чем мужчины, которые, столкнувшись с трудностями, начинают пить. Это к вам, Вячеслав, не относится, но все же остерегайтесь.

Мы вышли из квартиры Ершова в одиннадцать часов вечера. Ботан, как я теперь называла про себя Славика, напросился меня провожать, благо, жила я недалеко – через несколько домов. Способность давать клички всем, с кем я сталкивалась по жизни, появилась у меня в детдоме. Клички, которые я давала людям, приклеивались напрочь, даже старые почему-то забывались. Вот директрису моего подмосковного детдома до моего появления звали Властелина – нормальная такая кликуха, а я прозвала ее Нелюдь, так она Нелюдью и осталась в среде детдомовцев навсегда.

Бояринов всю дорогу говорил, пытаясь поразить меня своей эрудицией. Я делала вид, что мне его болтовня любопытна, вставляла вопросы и междометия. Глядя на Вячеслава, я составляла его психологический портрет. Первое впечатление о человеке меня обычно не обманывало. Вот потом бывало, некоторые люди при длительном общении замазывали мне глаза, а потом все равно оказывалось, что вначале я не ошибалась. Итак, этот Славик маменькин сынок, москвич в четвертом или пятом поколении, хороший, добрый, ответственный мальчик, которого потянуло на приключения, в общем, телок на привязи, но хочет с привязи сорваться, жизни не знает. У двери моей квартиры он начал расшаркиваться в надежде, что я его приглашу на чашечку чая.

«А кукиш с маслом ты не хочешь?» – думала я, мило улыбаясь.

– С мамой будет тяжело расставаться, – уныло улыбаясь, говорил он. – А ты как с родителями простишься?

– Беги домой скорей, а то метро закроется, придется тебе, бедный студент, на такси тратиться, – не ответила я на вопрос.

– Ничего, можно и потратиться, все равно эти деньги нам вскоре никогда не понадобятся.

– Беги домой, мне спать хочется, – закрыла я ладонью зевок.

Вячеслав начал спускаться с лестницы, а я закрыла дверь своей съемной квартиры. Вот счастливый человек, у него есть мама, а он хочет свалить от нее на сто двадцать лет назад. Если бы у меня была мама, я бы ни на какое путешествие во времени не согласилась. Свою маму я в последний раз видела десять лет назад, тогда у меня и проснулся дар предвидения.

Мы вечером ехали втроем с дачи домой на машине: папа за рулем, мама на пассажирском сиденье впереди, я спала, пристегнутая сзади. Вдруг я проснулась и ощутила, что надвигается что-то страшное и непоправимое. Потом был свет встречных фар и удар. Очнулась я, когда врачи скорой помощи доставали меня из разбитой машины. Папа с мамой были мертвы. Я провела месяц в больнице. Единственная, бывшая в живых бабушка за это время, не выдержав горя, тоже умерла.

В итоге я оказалась в подмосковном детдоме под патронажем Нелюди. Директриса детского дома, высокая, полноватая дама лет пятидесяти, расплывалась в слащавой улыбке, когда меня впервые ввели в ее кабинет.

– Бедная девочка, круглая сиротка, – лился с ее губ елей. – Не печалься, мы тебе быстро других родителей найдем.

Тут я почувствовала, что ее сладкие слова пропитаны ядом. Хотя мне и было двенадцать лет, но я успела перечитать всю отцовскую библиотеку. Быстро прокрутив в голове слова директрисы, я поняла: передо мной сидит сучья ведьма Нелюдь, которой абсолютно наплевать, что я недавно потеряла родителей, но у нее есть какой-то корыстный интерес насчет меня. Я уже не вслушивалась в ее лживые слова о том, какой у нее замечательный детский дом, а лишь смотрела на пухлые пальцы с длинными накладными ногтями, унизанные золотыми перстнями.

Жизнь в детдоме не стала для меня погружением в ад, в нем я уже побывала, потеряв родителей. Здесь, разумеется, была своя иерархия, все дети были не с простой судьбой. Меня попытались опустить и отправить на самое дно детдомовской жизни местное быдло, возомнившее себя крысиными царьками. Но мой папа всегда считал, что в здоровом теле должен быть здоровый дух и с семи лет три раза в неделю водил меня в секцию карате. Парочка эффектных вертушек, и мои обидчики оказывались на полу в умывальнике. От меня отстали, но я не стала искать сближения ни с кем. Все разговоры местных девчонок сводились к тому, что скоро их отсюда заберут родители-алкоголики или их потерявшиеся родители найдутся, или, на худой конец, удочерят хорошие дяди и тети. Надежд на воскрешение моих родителей у меня не было, а других я не хотела. Уроки, благодаря моей памяти, мне давались легко. Я много читала, библиотека в детдоме была хорошая, только в нее никто не ходил. По вечерам я ходила в спортзал, который благодаря спонсорам тоже был на уровне: тут были тренажеры, штанги, маты, баскетбольно-волейбольная площадка и площадка для мини-футбола. Здесь в свободное время по вечерам собиралась вся детдомовская гопота и делала вид, что занимается спортом. На меня тут же обратили внимание самые отъявленные местные уркаганы, но я не ответила никому взаимностью. Зная мои возможности наносить удары ногами, никто из них не решился продолжить ухаживания, мы просто стали как бы друзьями. Я бегала, делала растяжки, отрабатывала удары на груше, иногда играла с пацанами в футбол, и они окончательно признали меня за свою.

Через три месяца меня вызвали к директрисе, и та радостно объявила, что меня хотят удочерить. Предполагаемые приемные родители должны были завтра приехать из Москвы, и мне было предложено радоваться. Я вызывающе посмотрела на Нелюдь и саркастически хмыкнула.

– Юля, ты умная девочка – это твой шанс, – видя мое пренебрежение к такой важной новости, сказала директриса. – Это обеспеченная пара: оба врачи, бездетны, у них квартира чуть ли не в центре Москвы, загородный дом, – улыбалась во всю ширь своего рта Нелюдь. – Так что постарайся быть с ними поласковей. – Тем более, мне их порекомендовали как весьма порядочных людей. Не подведи меня.

«Причем здесь вообще ты? – подумала я. – Это мне в новой семье должно быть хорошо. Ты сюда каким боком влезаешь? Явно у тебя какой-то интерес».

На следующий день к одиннадцати часам дня я была одета в новое платье, причесана и даже нарумянена, совсем как невеста на выданье. Семейная пара оказалась на вид приличная. Он высокий, худощавый мужчина лет за сорок, с утонченными чертами лица и с длинными пальцами, быстро поглядывал на меня из-за очков и отводил взгляд. Жена его была лет на пятнадцать моложе, красивая, белокурая, скромная. Она сразу протянула мне коробочку с новым смартфоном.

«Молодая, может еще сама родить, – подумала я. – Сейчас есть же всякие ЭКО, тем более, они сами врачи. Я уже взрослый ребенок, можно сказать, девушка. Такие, если берут приемных детей, то малышей, чтобы ничего не помнили. Странные они какие-то».

– Петр Сергеевич и Виктория Александровна, узнав, что ты круглая сирота, с радостью согласились тебя удочерить, – затараторила директриса. – Юленька, солнышко, радость то какая!

Актриса из Нелюди была никакая. Я видела, что она фальшивая, прямо насквозь фальшивая.

«Ну ладно, пускай удочеряют, если что, сразу сбегу», – боевито подумала я.

Еще неделю шло оформление каких-то бумажек, а потом меня передали на руки приличной семейной паре в канун Нового года. Я и в правду поселилась в квартире в центре Москвы. Моя новая мамаша очень старалась войти со мной в контакт, все выспрашивала и вынюхивала о моей семье. Остался ли кто-нибудь, кто будет меня искать – дяди или тети?

«Нездоровый интерес у этой парочки ко мне», – думала я.

После Нового года они положили меня в частную клинику на обследование. Сказали, что нужно проверить мое здоровье и, если что, сразу подлечить.

– А в какую школу я пойду? – спросила я, когда зимние каникулы закончились и обследование подошло к концу.

– Мы скоро переедем в загородный дом, у меня там частная практика, – ответил отчим. – Там и пойдешь в школу.

– Это что, сельская школа?

– Нет, это довольно элитная школа, там учатся дети с окрестных коттеджных поселков, – успокоила меня его жена. – А пока поехали по магазинам, накупим тебе всяких вещей.

Отчим с мачехой действительно завалили меня подарками. Другая девчонка на моем месте, наверное, бы расслабилась и получала удовольствие, но я была внутренне сжата как пружина. Для них я улыбалась и смеялась, а про себя в это время повторяла народную мудрость: «бесплатный сыр бывает только в мышеловке» и мудрость старика Вергилия: «бойтесь данайцев, дары приносящих».

Двадцатого января мы отбыли в загородный дом – я точно запомнила дату отъезда. Деревня, в которой он находился, была настоящим медвежьим углом в Тверской области. Полузаброшенная деревня была в тридцати километрах от ближайшей асфальтовой автодороги. Мы ехали сначала по гравийной дороге, она была хотя бы отчищена грейдером от снега, затем пошла вообще колея, пробитая в снегу. Мощный джип отчима уверенно шел по колее, но скорость была невелика, а машина пониже явно бы тут застряла. Дома в деревне были, но дым шел из редких труб, все они были покосившимися срубами. Дом врачей оказался действительно современным коттеджем. Но кто будет ездить в такую глушь на медицинский прием, я понять не могла.

«Как я буду из этого захолустья в школу выбираться?» – подумала я.

В доме было тепло, даже жарко, камин пылал желтым пламенем в большом зале, видно, кто-то подготовился к приезду хозяина. Батареи были горячими. Когда я посмотрела на экран смартфона, то поняла, что связь и интернет отсутствуют напрочь.

– Ты в те комнаты не ходи, – предупредил меня Петр Сергеевич.

«Куда же вы завезли меня, дядечка и тетечка? – спрашивала я сама себя. – Уж не Синяя ли ты Борода с помощницей? Хотя Синяя Борода убивал своих жен, а я, как-никак, приемная дочь».

Вечером мы сидели за столом и пили чай. Была какая-то семейная идиллия, только все молчали. Накинув куртку, я вышла из дома прогуляться, обошла его и увидела, что штора в одной из комнат, в которую Петр Сергеевич наказывал не ходить, не совсем задернута. В комнате был включен неяркий свет, и я увидела хирургический стол и медицинское оборудование. Такое количество всяких медицинских приборов я видела только один раз в жизни в больнице после аварии.

– Я же просил туда не смотреть, – строго сказал тихо подошедший врач и взял меня за плечо.

– Вы что, тут операции проводите? А лицензия у вас есть? Это же не больница.

– Пойдем в дом, я тебе все объясню, – приказал он, сжимая сильно мое плечо.

Мне такое отношение не понравилось, терпеть не могу, когда меня к чему-то принуждают. С разворота я ударила врача кулаком в солнечное сплетение. Удар оказался очень точным. Петр Сергеевич, упав на колени, начал, как карась на берегу, хватать ртом воздух.

– Будешь меня преследовать, башку разобью! – крикнула я.

С разбегу я вскочила на ручку закрытой калитки, через мгновение, перемахнув забор, я была уже на улице и сразу выключила смартфон. Идти куда-то ночью по бездорожью мне не захотелось. Шаркая ногами по заснеженной дороге, чтобы не оставлять следы, я увидела при свете луны тропинку, ведущую на соседский сеновал. В него я и залезла ночевать. Удивительно, в XXI веке кто-то в деревне продолжал держать коров. Из ворот дома приемных родителей выехала машина, потом она вернулась. Зарывшись в сено, я постаралась заснуть, но ничего не получилось. В три часа ночи я пошла прочь из деревни. Я боялась, что отчим меня перехватит по дороге и мне придется убегать по бездорожью, но его не было. Всю дорогу, пока ехали в загородный дом, я гуглила карту и поэтому легко ориентировалась. Когда забрезжил рассвет на расчищенной грунтовой дороге, меня подобрала попутка и довезла почти до железнодорожной платформы, где я села на электричку. Пару тысяч наличности в моих карманах было и на билет хватило с лихвой. Я вышла на Ленинградском вокзале, у меня было два пути: или возвращаться в детдом, или становиться бродяжкой. С одной стороны – жить фактически взаперти в детдоме, с другой – полная свобода, но я чувствовала, что к вольной жизни еще не готова, и пошла на другой вокзал. Через несколько часов я была в детском доме, мои новоиспеченные папаша и мамаша меня уже поджидал. Мне даже не дали поесть, а сразу отвели в кабинет к директрисе.

– Вернулась, беглянка? – радушно встретила меня Нелюдь.

– Юленька, нужно было позвонить, – вторил ей отчим, – и сказать, что ты возвращаешься в детдом.

Но по их довольным лицам я поняла, что мой смартфон, когда я включила его в электричке, начал подавать сигналы о моем местонахождения. Они отлично знали, куда я направляюсь.

«Хорошо, что он меня не чипировал как шелудивую собачку», – подумала я.

– Юленька, если тебе не хочется жить в загородном доме, мы переедем в Москву, – начал петь песни мой несостоявшийся отчим. – Хотя у меня загородная практика, но Бог с ней, откажусь, главное, чтобы Юлии было комфортно.

– Петр Сергеевич, а кого вы в загородном доме режете? – озвучила я то, о чем думала всю дорогу. – А если человеку станет плохо и ему потребуется реанимация? Что-то здесь не так.

– Как ты смеешь порочить честного человека?! – сорвалась в крик Нелюдь. – Как, как ты могла об этом подумать?! – поднялась со стула директриса и заходила возле меня. – Петр Сергеевич уважаемый человек, хирург с большой буквы, а ты его с грязью мешаешь!

– Я говорю, что думаю.

– И даже думать такого не сметь!

– Юленька, наверное, все неправильно поняла. Мне нужно дома хирургическое оборудование для помощи больным из ближайших деревень, которым трудно добраться до города, а также для опытов над животными.

– Я не хочу жить с Петром Сергеевичем под одной крышей, – упрямо сказала я. – Лучше я в детдоме останусь, а от них все равно сбегу и нажалуюсь в органы опеки.

– Ах, ты тварь, я ее жизнь устраиваю, а она жить с хорошими людьми не хочет, – остановилась рядом со мной Нелюдь. – Крылова, не выводи меня из себя!

– Да пошла ты! – крикнула я матерное ругательство.

Пухлая рука директрисы сильно ударила меня по губам.

– Закрой рот, хабалка! Такие, как ты, на панели потом оказываются!

– Василиса Ивановна, пускай девочка уйдет, а мы все сами обсудим.

– Тварь, какая она тварь, до инфаркта меня довести решила! Уйди с глаз моих долой, поганка!

Дальше их разговор продолжался за закрытой дверью. По результатам этого разговора я осталась жить в детдоме, и никто никогда не вспоминал факт моего удочерения. Только директриса со мной больше не разговаривала и даже не смотрела на меня, я стала для нее пустым местом.

«А было ли вообще удочерение? – думала я, вспоминая все эти моменты. – Может, меня просто передали с рук на руки для каких-нибудь опытов».

Через три года я почувствовала, что у меня есть силы противостоять хоть всему миру и сбежала из детдома. Вскрыв сейф в учебной части, я забрала свой паспорт. Когда тебе шестнадцать лет, то кажется, что ты сможешь все. Я познакомилась с молодыми девушками, снимала вместе с ними квартиру. В Москве было уйма работы, куда брали подростков, а я к тому времени уже сформировалась как девушка. Через год меня вычислили по видеокамерам и, поймав, вернули в детдом. Директрисе казалось, что она надежно спрятала мой паспорт, но я сбежала через месяц. Больше я не попадалась и благополучно скиталась до восемнадцати лет. Родительская квартира была в дальнем Подмосковье, я ее продала и замечательно кутнула, съездив пару раз в заграничные путешествия. Потом сняла квартиру в Москве и начала заниматься уборками помещений, читать, ходить в секцию карате, в общем, жить в свое удовольствие. Примерно через два года на очередном из объектов я познакомилась с профессором Ершовым. Антон Михайлович пристально наблюдал, как я протираю пыль с книжных шкафов, иногда доставая с полок книги и бегло пролистывая.

– Вы увлекаетесь философией, Юлия? – спросил он меня, когда я приоткрыла том Канта.

– Да, знаете, хотелось бы изучать философию или психологию, мне интересно копаться в человеческих мозгах, – расслабившись, ответила я, что-то было в нем располагающее. – Всегда мечтала о большой домашней библиотеке, – продолжила я откровенничать.

– Бросайте это грязное дело, Юлия, и идемте пить чай.

За этим чаем профессор ненавязчиво вывернул все мое нутро. Я выложила этому незнакомому человеку о себе все, даже свои мысли, даже свою жизненную философию. Я редко откровенничаю с людьми, но ему доверилась.

– А хочешь, я тебя в МГУ устрою? – сказал он мне на прощание. – Только не на философский, а на исторический факультет.

– В МГУ только по блату поступить можно или за большие деньги. А я кто – сирота, уборщица.

– А я чем не блат? Как-никак, доктор исторических наук. Решено, осенью будешь на первом курсе, а пока будешь у меня убираться по средам и субботам.

Вот так я и попала в зону влияния профессора Ершова, а он втянул меня в свою программу по корректировке прошлого.

## Глава 3

«Антон Михайлович, Вячеслав и Юлия»

Слежку за собой я чувствовал со времени перемещения Тарасова, она была мягкая, ненавязчивая. Но вчера на мою родную историческую кафедру МГУ явился псевдоисторик из Калуги. Его ко мне подвел заведующий кафедрой.

– Познакомьтесь, Михаил Антонович, наш коллега Константин Павлович Снигирев из Калужского университета. Приехал к нам по обмену опытом. Нужно будет вам провести с ним совместную лекцию.

«Какой еще коллега из Калуги? – задал я мысленный вопрос своему начальнику. – Зачем мне с ним делиться своим опытом?»

Я понял, что я нахожусь под колпаком. Поправив свои оптические очки, я незаметно настроил одну линзу на микроскопическое зрение.

– Константин Павлович, а не провести ли нам сейчас сходу совместную лекцию по Смутному времени? – спросил я, наблюдая реакцию его лица через линзу.

Коллега из Калуги напряженно искал ответа, на лбу даже выступила испарина. Внедряющегося крота было заметно даже без спецтехники, кандидат исторических наук обязан был сразу провести совместную лекцию.

– Спасибо, Антон Михайлович, но я, пожалуй, сегодня лучше послушаю. Дорогой, знаете ли, устал, а завтра можно и попробовать. Какая будет тема?

– Тема та же – смутное время. Прошу в мою аудиторию на лекцию.

Крот уселся в первый ряд, начал усиленно меня рассматривать и делать вид, что слушает. Я рассказывал лекцию, а сам усиленно думал о том, кому бы могла стать интересна моя персона. Вывод был один – ускорить процесс заброски в прошлое Юлии и Вячеслава.

– Как вам лекция? – спросил я.

– Гениально, – ответил сияющий ряженый коллега. – Может, отметим начало моего обмена опытом?

– Нет, дорогой, Константин Павлович, у меня еще одна лекция, а потом подготовка к завтрашнему дню, – отказался я от сближения на алкогольной почве. – Вторую лекцию послушаете?

– Не смогу, мне устраиваться в гостиницу надо.

На следующий день я провел совместную лекцию с мнимым коллегой из Калуги и окончательно понял, что за мной следят. Он путался в датах, в исторических личностях, как студент-троечник. Кто за мной следит, зачем следит – времени и желания у мены выяснять не было. В этот день я оповестил Вячеслава и Юлию о предстоящем завтра экзамене, а сам направился к машине времени.

Бункер с машиной располагался на территории Битцевского леса, на глубине двадцати метров, в него мы проникали с резервного входа через туннель в районе Чертаново. Основной вход из нашего бывшего НИИ был залит бетоном. Вход в туннель располагался на территории гаражного кооператива в одном из гаражей. Место возле гаража просматривалось несколькими камерами, информация с которых приходила ко мне по шифрованному каналу на смартфон. Небольшой замаскированный лаз со стальной крышкой на дне смотровой ямы во время обыска, конечно, бы обнаружили. Но тоннель на этот случай был заминирован, как и машина времени, поэтому права на ошибку не было. Изменив внешность накладной маской, я делал несколько пересадок в метро, потом еще кружил по Чертаново, отслеживая людей и квадрокоптеры, а потом только подходил к гаражу. После появления в университете мнимого коллеги я шел к гаражу сверхосторожно.

Туннель уходил от гаражей километра на два вглубь Битцевского парка, где переходил в просторный машинный зал, в котором кроме машины времени находилась и малая проходческая техника. Кроме меня над машиной трудились еще два бывших сотрудника нашего НИИ Александр Григорьевич и Иван Ионович. Во времена распада СССР это были молодые ребята, пришедшие на работу в НИИ в качестве младших научных сотрудников, поэтому я до сих пор называл их техниками. Подключение к электрокабелю одной из ТЭЦ существовало всегда со дня строительства бункера, мы его только замаскировали. За два месяца техникам удалось подключиться еще к другой ТЭЦ, сейчас мы заканчивали подключение к магистральному электрокабелю, соединяющему Москву с областью. Благо, расположение бункера изначально было приближено к этим объектам. Электроэнергии, по моим подсчетам, должно было хватить, существовал даже небольшой запас, чтобы исключить более ранний выход из временной спирали. Все воскресенье я провозился с точной настройкой машины на 1909 год, о несколько раз все проверяя и перепроверяя.

После вчерашнего экзамена у Антона Михайловича я проснулся поздно, чувствовал себя отвратительно, к горлу подкатывал ком. Весь сегодняшний день я планировал провести с мамой, но, как оказалось, она уехала с новым мужем в торговый центр. Я не понимал этот анахронизм – ходить по магазинам. Сейчас можно все выбрать в интернет-магазине, интернет-помощники все расскажут и покажут, если требуется, примерят на виртуальный манекен, доставка и увоз непонравившегося товара бесплатно. Люди старших поколений все равно ехали черт знает куда, бродили по торговым залам с такими же «динозаврами». Я называл это стадным инстинктом. Они вернулись домой только к шести вечера. Я их подгонял по телефону, но это было бесполезно. Все это время я тупо пролежал, вертя в руках ключ от таинственного гаража. Как в него попасть, я должен был узнать, только выходя из дома. Вчера профессор дал нам по две записки, первую мы должны были прочитать, выходя из дома, вторую – после ухода из–под наблюдения. В метро нужно было оторваться от слежки, если она будет, следить, чтобы хвост не появился потом, в случае непредвиденных обстоятельств записки необходимо было съесть.

Когда приехала мама, уставшая, но довольная покупками, я прижался к ней как в детстве и готов был уже расплакаться и не отправляться ни в какое путешествие.

– Ты что, как маленький? – отстранилась она.

– Сегодня такие шикарные скидки, – обратилась мама к своему новому мужу. – Таких скидок в интернет-магазинах не бывает.

– Я голодный, как удав, – отозвался он.

– Сейчас поставлю разогревать борщ. В этих кафешках разве наешься?

– Никогда! Твоя домашняя еда самая лучшая на свете.

Я слушал их диалог и понимал, что я здесь лишний, у них настоящая семья, схожие интересы. Может быть, еще своего карапуза заведут, маме всего сорок лет – вторая молодость, сейчас и пятидесятилетние рожают. Я сел вместе с ними ужинать.

– Славка, ты что сегодня такой грустный? – заметила, наконец, мама мой печальный взгляд. – Выше нос.

– А ничего, что я сегодня в Тверь на конференцию уезжаю? – зло сказал я.

– Ты же говорил, что через месяц поедешь.

– Ее перенесли, я тебя вчера предупреждал.

– Ничего, ты большой, сам уже должен справляться. И зачем сегодня? Ехал бы завтра утром. Что там ночью делать?

– Мы с ребятами договорились ехать на часовом питерском поезде.

– Я бы на твоем месте согласилась на такое, только ради девчат.

Я улыбнулся ей натянутой улыбкой, и она вновь переключилась на нового мужа.

В девять вечера я собрал спортивную сумку и в последний раз оглянул свою комнату. Жаль, что ничего даже на память взять с собой нельзя. На прощание я обнял и поцеловал маму, стараясь не проявлять никаких эмоций.

– Приедешь в Тверь, позвони, – попросила она в дверях.

– Позвоню, как устроюсь, – сказал я и отвернулся, чтобы скрыть набежавшую слезу.

Сбежав по лестнице, я зашел в темноту и натянул на лицо выданную профессором маску. Глянув на себя в смартфоне, я понял, что меня не узнать, причем, лицо выглядело как живое. После изменения внешности я побежал к станции метро. За деревьями я заметил, что меня будто кто-то преследует. Во рту я пережевывал записку профессора, в ней был маршрут к бункеру с машиной времени.

Я был зол на маму, на ее нового мужа, что просто взял и побежал к станции метро, преследователь еле поспевал за мной. Он даже не смог запрыгнуть в один со мной вагон, так что сойти на пересадочной станции без него мне не составило труда. Камеры видеонаблюдения были везде, квадрокоптеры кружили над городом двадцать четыре часа в сутки.

Записка была давно прожевана и проглочена, надо было двигаться к заветному гаражу. Хорошенько осматриваясь по дороге, я убедился, что никто за мной слежку не ведет, а с коптеров информация обрабатывается медленно. Да и что тут такого, зашел неопознанный человек в гараж, сверху личность определяется плохо, ночь, туман, дождь – столько негативных факторов. Я проник в гараж и легко нашел потаенную дверь, через полчаса я вступил в зал с машиной времени.

В день отбытия у меня было только одно невыполненное дело – отдать подруге кота Вайсика.

– Что так рано, Юля? – спросила меня подруга, открывая дверь квартиры.

– Ну ты, Вика, и соня, двенадцать часов уже. Просыпайся и заваривай свой фирменный кофе. А ты, Вайс, обживайся, – спустила я кота на пол.

Всю жизнь я знала, что нельзя обзаводиться привязанностями. После смерти мамы и папы я в детдоме не заводила крепкой дружбы ни с мальчиками, ни с девочками. Вика – единственный человек, с котором я сошлась более-менее близко и то отношения у нас больше походили на «ты мне – я тебе». Я ей в чем–то помогу, потом она мне. В таком положении я, конечно, не могла не завести себе кота. Белоснежный ангорский котик появился у меня три года назад и прочно занял место хозяина моей квартиры. Теперь это было единственное существо, с которым мне было тяжело терять связь.

– Это его миска, туалет, корм, который Вайсик любит, – достала я кошачье приданое.

– Я всегда хотела спросить, зачем ты его назвала Вайс? Лучше бы он был просто Василием.

– Вайс – по-немецки белый, – ответила я, вспомнив цитату из моего любимого советского фильма про разведчиков.

– Стоило так заморачиваться, – скривилась Вика.

Она была прямая как линейка, никаких абстракций, иносказаний. Я поняла, что через неделю Вайсик станет Васькой.

Кофе был заварен, и я, наслаждаясь, сидела и слушала Викин треп. Она могла часами разговаривать, слова в ее монолог было невозможно вставить, хотя я к этому особенно сегодня и не стремилась.

– Я тебе скину на счет денежки на содержание Вайсика.

– Зачем? Ты и так еды на целый месяц притащила.

– На всякий случай.

– Если не жалко, я не откажусь, только не думай, что они пойдут на этого обормота.

Уже стоя в дверях, я взяла Вайса на руки, прижала к себе и грустно сказала:

– Только не вздумай избавляться от кота, если со мной что-нибудь случится.

– Что с тобой может случиться в поездке в Тверь? Ты прямо как кошачья мамка.

– Мы с тобой договорились? – посмотрела я в ее глаза угнетающим взглядом.

– Договорились, договорились. Езжай и не о чем не думай.

Вечером я скинула на счет Вики все свои сбережения, которых должно было хватить Вайсику на сотню лет шикарной кошачьей жизни. После я разбила телефон и покинула свое жилище.

На пересадочной станции за мной увязалась непонятная тетка. Я поняла, что это наблюдение. Поднявшись из метро на поверхность где-то в старом центре, я зашла в уютный дворик, определила место без камер и спряталась за старым ясенем. Тетка, едва поспевавшая за мной, получила удар ребром ладони в кадык и распласталась на асфальте.

«Вот к чему приводят средние способности, – думала я, прикладывая к лицу маску. – Была бы она совсем паршивым секретным сотрудником, потеряла бы меня в метро, была бы профессионалом, то на асфальте валялась бы я. А она была среднего роста, среднего веса, средней наружности, средних мозгов, поэтому лежит теперь посреди московского дворика».

Я без приключений добралась до гаража и, пройдя тускло освещенным туннелем, очутилась в пункте назначения. Меня встретили два мужика лет пятидесяти с лишним, одетые в спецовки.

– Как моя машинка, готова к перемещению?

Один из них посмотрел на меня угрюмым взглядом и мрачно произнес:

– Машина то готова, а вот ты, красавица, готова отчалить отсюда навсегда?

– А чего здесь хорошего: продукты – сплошная химия, экология ниже плинтуса, люди – говно.

– А там ты считаешь, что говна нет, на каждой улице лежит и воняет.

– Вы что, там бывали.

– Не бывал, но если основное передвижение еще осуществляется на конной тяге, то понимаю, что лошадкам какать надо.

– Умно, – сказала я, подумав, что не стоит ссориться.

– Переворошит Антоша все прошлое с такими студентами. Очнемся завтра в преисподней у Вельзевула в услужении.

– Хватит балаболить, Ионыч, пошли еще раз систему проверим, – окликнул его второй техник. – С нами уж точно ничего не случится, если мы их туда отправляем.

– С нами то ничего, а с семьей? Тебе хорошо, Сашка, ты бобылем живешь, а я завтра проснусь с чужой женой, а меня и эта устраивает.

– С другой, так с другой. Откуда ты узнаешь, что она не та, если они тебе сообщение не напишут. Пошли работать, два часа осталось до включения.

«А действительно, я могу сделать так, чтобы родители пожили подольше, – подумала я. – Но для этого надо прожить лет сто, не меньше».

– Юленька, мы с Иваном Ионовичем лет тридцать уже спорим о парадоксах времени, что произойдет, если изменить то или это, – говорил дядя Саша, подводя меня к машине времени, при этом он слегка приобнял меня за талию.

– Ах, Сашка, ловелас ты хренов, все тебя на молоденьких тянет, – укоризненно произнес Ионович. – Лучше тестер возьми и помогай.

– Каких молоденьких, балбес? Она через два часа прабабушкой для меня будет. Вот такие они, Юлия, парадоксы времени.

– Значит, чтобы мы там не изменяли, мы все равно должны родиться.

– Безусловно, иначе бы некому было сейчас настраивать машину и некому путешествовать. Самое интересное, что и учиться, и работать вы должны в той же сфере. Вы знаете о путешествии Максима Тарасова?

– Так, в общих чертах, Антон Михайлович сильно не распространялся. Про парадоксы вообще не рассказывал, только исторические факты.

– Из докладной записки Тарасова стало известно, – говоря это, дядя Саша осторожно спустил руку с моей талии на попу, пришлось мягко ее убрать. – Мы попросили Максима написать не только общую историю, но и нашу личную, – нисколько не смутившись, продолжал рассказ Александр Григорьевич. – Так вот, у Ионыча жена была Лиза, а теперь Люся, – засмеялся он. – Так его теперешняя жена постоянно пилит за отсутствие денег, и он теперь подозревает, что после вашего отбытия будет еще более худший вариант.

– Работай, пройдоха, все бы тебе зубы скалить, – отвлекся от машины Иван Ионович.

– Для вашего перемещения, Юленька, нам и работать сильно не пришлось, машина времени сделана, опробована с подключением к ТЭЦ-26. Одного человека могли бы сразу хоть в 1917 год переместить, но я засомневался в этом Бояринове. Мы тогда посовещались и решили направить двоих в 1909 год.

Дядя Саша попробовал еще раз распустить свои руки, но я ему сунула кулак под нос и сказала:

– Но получается, что, если кто-то захочет помешать коррекции истории, ему необходимо будет просто убрать путешественников и изобретателей машины еще в детстве и далеко перемещаться не надо.

– Браво, Юлия, вы мой кумир! – воскликнул Саша. – Антоша сейчас следы подчищает, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Александр Григорьевич, я все еще раз проверил, все в норме.

– Где этот ваш Бояринов, Юлия?

– Он вообще-то не мой.

– Если он не придет, я отправлюсь с вами.