Альберт Гареев
Луна

Солнце весь день било по земле – глухо, тяжело, без пауз; к вечеру оно перестало быть просто светом и сжалось в красный, воспалённый шар, повисший на верхушках деревьев, заливая их густой кровавой зарёй. Воздух стал вязким, как липкая горячая простыня, и последний день июня стягивался петлёй – медленно, без скрипа, но так, что уже некуда было деться.

Семён Чередков, почти не разбирая разбитую дорогу, давил на газ. Джип прыгал на ямах, швырял его из стороны в сторону, подвеска стонала, мотор ревел, будто машину тащили туда, куда она идти не хотела; Семёна железо не интересовало – его интересовали только двое, которые спали где-то рядом, пока красный свет держал мир на привязи.

На очередной яме машину подбросило особенно сильно, капот задрался, и Семён на секунду увидел небо – сразу две лампы: красное солнце и толстую белёсую луну. Луна висела низко и чужо, так близко, что хотелось отвести глаза; в кратерах проступал тёмный рисунок, похожий на широко раскрытый рот.

Ремень врезался в грудь, тело качнуло вперёд, и взгляд зацепился за маленький прямоугольник на панели – фотографию Марины: выцветшую от солнца бумагу, улыбку, выбившуюся прядь, глаза, которые он видел в последний раз уже неподвижными. Плечи сами подались вперёд, подошва сильнее вдавила педаль, и мотор взвыл, словно под капотом тоже жило что-то упрямое.

До темноты оставалось меньше часа, до момента, когда они откроют глаза, – и если он упустит их сейчас, снова придётся месяцами нюхать чужую кровь по следам, по дворам, по случайным подворотням, искать там, где люди спят, где дети смеются, где ночью под окном кто-то кашляет, и никто не знает, что кашель – это не болезнь.

Марину нашли три недели назад, в пригороде, в съёмной квартире. Белую, неподвижную. Не как в фильмах – без красоты, без “шрама-символа”: просто тело, которое уже не дышит, и тонкие дырки под ухом, две точки, будто кто-то ткнул иглой. Семён держал её голову на коленях и понимал только одно – он не успел; теперь он пытался успеть хотя бы сюда.

Деревня выскочила из-за поворота внезапно, как зверь из кустов. Джип влетел на первую улицу, резко затормозил, выбросив вперёд густое облако пыли, и сухой воздух тут же влез в салон.

Во дворе первого дома суетилась женщина; она застыла с приподнятыми руками и прищурилась на машину. У сарая, прикованный цепью, дёрнулся пёс – крупный, тяжёлый, дворовый: рванулся, цепь натянулась и звонко хлестнула по кольцу, пса подбросило, он перевернулся в воздухе и глухо ударился спиной о землю, но тут же вскочил. Лай сорвался на визг – он метался по дуге, упираясь в невидимую границу цепи, пока голос не охрип.

Семён заглушил двигатель, и тишина, вместо того чтобы принести облегчение, только подчеркнула чужой гул: мычание, детские крики, металлический скрежет где-то дальше по улице, приглушённая музыка из глубины деревни. Всё это звучало слишком громко, нервно – как разговор людей, которые слишком хорошо знают, что здесь не так.

Он вышел из машины и выпрямился, разминая затёкшую спину. Высокий, под два метра, широкоплечий; чёрные волосы собраны в хвост, тёмные глаза не задерживались ни на чём, а будто отмечали. На нём – выцветшие джинсы и чёрная майка без рукавов с нарисованной волчьей мордой и словом «Изгой».

При его движении собака замерла: лай оборвался, словно кто-то перекусил голос; тяжёлое тело отпрянуло назад, цепь звякнула, и пёс, не отрывая мутнеющего взгляда от Семёна, пополз в будку и исчез в тёмном проёме.

Женщина следила за ним из-за невысокого забора, держась на расстоянии. Платье в цветы выгорело до бледных пятен, а под обычной деревенской настороженностью шевелилось другое – узнавание, смешанное с суеверием, как у человека, который много лет слушал одну и ту же страшную сказку и вдруг увидел её стоящей у ворот.

Семён встал лицом к солнцу, опустил голову и закрыл глаза – будто молился; на самом деле он слушал.

Он ждал провала: перед заходом солнца мир на секунду обычно замирает – дневные звери уже спрятались, ночные ещё не двинулись, тонкая пауза между двумя вдохами. Сейчас этой паузы не было. За деревней тишина и правда подступала – густая, настороженная, – но внутри, между домами, наоборот, всё усиливалось: коровы мычали, будто их подгоняли; коты шипели друг на друга; петухи орали вразнобой. Музыка из глубины деревни перескакивала с визгливых голосов на басы, от которых дрожали доски под ногами.

Сквозь этот шум Семён на миг уловил другое – тонкий холодок: в самом центре деревни что-то словно глубоко вдохнуло и задержало воздух. Он открыл глаза, и женщина по-прежнему смотрела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.