# Лингвомодели Иных Миров / Альтернативы

Лора Джек, Джонни Лейн

Истории, рассказанные ясно и просто. Миры фантастичны, вариативны и альтернативны, кого и чего здесь только нет – красное чучело в полтора человеческих роста, прибывшее в наш мир за ржавчиной, заблудившийся полиморф в обличье Цербера, шарообразные существа, живущие в загадочной мерцане, – но речь конечно же о людях. Именно они главное чудо любой из историй.

## Седьмые небеса

Чтобы не стучать башмаками, Йохан прихватил их и спрыгнул на траву. Стопы леденяще обожгло росой. Мигом обувшись, он побежал в сортир (ради пробуждения ни свет ни заря пришлось выпить на ночь целый ковш воды!) и только потом огляделся, удивляясь как странно, непривычно выглядел двор на зыбкой границе между ночью и утром. Сразу и не признаешь, что неподвижно зависшее светлое пятно – просто полотенце на верёвке. А как таинственно блеснуло из травы… ведро с кабачками!

Он умылся из бочки у сарая и ещё немного постоял просто так, завороженный предрассветной тишью. Где-то далеко, в крайних дворах, визгливо тявкнул щенок – и снова тихо.

Небо только подумывало проснуться. У самого горизонта высветлилась нежно-голубая полоска, рябая от мелких тучек, но высоко над головой, под самой вершинкой небесного купола вовсю господствовали ночные светила. Месяц Фьёр зацепился тонким рогом за рыхлый, желтоватый, как шматок старого сала, месяц Сван. Их встреча бывает только раз в году, и никто не знает, когда она случится. Йохан счёл её добрым знаком. Да и удобно: всё-таки не по кромешной тьме шагать, пока солнце не встало.

Выйти надо как можно раньше. Если он спугнёт предрассветные сновидения матери, придётся объясняться, куда и зачем он собрался. Ему ли не знать, с каким укором покачает она головой? Вдобавок ко всему сегодня у них ночует тётка Тэтти, и уж та не ограничится молчаливым укором, раскричится на всё селение – Йохан, Йохан, тебе пятнадцать, когда же ты, остолопина, образумишься! Без подобного «одобрения» он как-нибудь обойдётся, а других ему, видит Охве Всеведущий, всё равно не получить.

Он скинул с крыши сарая котомку с лепёшками, яблоком и флягой воды. Над сараем сверкнули два холодных зелёных огонька, послышалось глухое фычание. Наверное, Пышка. Или соседская Сильва.

– Не фычи. Может, больше не увидимся! – вырвалось как-то само. И с чего только пришло на ум? Не на войну же он идёт, не на кулачные бои насмерть. Двадцать миль туда, те же двадцать миль обратно, вернётся ещё засветло. Вернётся – и услышит голос, которого не слышал целый год: привет, Йони! Йони… Так его называет один-единственный человек на свете. Раньше называл. Младший брат, Масми.

Конечно, Йохан понимал, что даже если всё получится, вряд ли брат выздоровеет сразу. Наверняка понадобится время. Но… если совсем-совсем на немножко, разве не может стать лучше и сходу?


Приступы падучей донимали Масми с младенчества. Знахарка говорила, с младенчеством они и уйдут, но годы шли, а его всё трясло. Трясло почти каждую декаду, сильно и страшно. Однажды он завалился на вилы и чуть не проткнул себе спину, а как-то прокусил язык и едва не захлебнулся кровью. И чем старше он становился, тем чаще мать сокрушалась, что недуг уже вряд ли отступит. «Угораздило же! Ладно герцог, он-то на вилы не опрокинется!». Поговаривали, что когда трясёт его светлость, карета стучит о мостовую, как дятел в осину.

А ровно год назад в их селение явились люди герцога во главе с его доктором – долговязым стариком, упорно не поднимающим глаз. Он даже отрекомендовался, глядя на свои туфли с блестящими пряжками, как будто его рекомендация туфлям и предназначалась. И точно так же, ни на кого не глядя, сказал, что ищет страдающих от падучей. Ищет для того, чтобы избавить их от приступов раз и навсегда. Прихватив девятилетнего Масми за руку, мать смело шагнула вперёд.

– Ребёнок… – как будто задумался доктор. – А это интересно. Он не так и мал.

– Не так и мал для чего? – неучтиво, как будто ругалась, спросила Тэтти.

– Для того, чтобы как можно скорее пойти на поправку, – не смутился доктор. Правда, был по-прежнему верен своим дорого поблёскивающим туфлям, предпочитая разговаривать исключительно с ними.

А Тэтти всё настырничала:

– Чем вы будете его лечить?

– Вряд ли вы имеете понятие об этой новейшей научной методе.

Мать дёрнула её за рукав, а потом и за другой, что значило «замолчи!» и «замолчи, я сказала!», и это возымело эффект. В полной тишине Масми подтолкнули к большой крытой повозке, в полной тишине туда усаживалась вся прибывшая компания. Йохану всё же удалось перехватить неуловимый взгляд доктора, и взгляд этот не сулил ничего хорошего. Он был ледяным и скользким. И тёмным, странно тёмным, ведь глаза у старика совсем-совсем светлые…

Масми вернули через три декады. Исхудавшего, беспомощного, разучившегося даже говорить. Его голова была обвязана белой, хрустящей от чистоты тряпочкой.

Мать застыла истуканом, тётка требовала, чтобы из повозки вышел доктор, а когда заглянула в неё, заплакала. Выходить было некому, Масми возвращал один только возница. Он рассказывал, что тряпочку время от времени надо будет менять, пока не затянется отверстие, а мать всё бледнела.

– Пока не затянулось, вы поаккуратнее с водой.

– С водой? – еле слышно переспросила она.

– Ну, да. Иначе начнёт плескаться.

– Плескаться где?

– В голове.

– И это лечение? Разве это лечение?! – взревела Тэтти. – Да знаешь ли ты, что его отец на пятилетней службе у самого короля?!

Возница пожал плечами:

– Забрали, вот и на службе. А доктор силком никого не тянул. Сами согласились.

– Разве на такое?!

Возница снова пожал плечами, на этот раз не придумав, что сказать. Да и так ли ему надо что-то говорить? Приказали – привёз.

Масми лежал на траве и то ли смотрел, то ли не смотрел в небеса. Глаза его были полуоткрыты, трудно было сказать, куда он смотрит.

С тех пор он таким и был. Отверстие во лбу затянулось, осталось только синюшное глянцевое пятно. Приступов падучей больше не случалось. Но какая в этом радость? Масми не говорил, не ходил, а руками двигал медленно и неверно, как будто всё никак не мог до конца проснуться. Он и ел-то «с божьей помощью». Так говорила тётка, когда приходила помогать. И ещё приговаривала, что один лежачий как десять коров, только от коров молоко, а от лежачего – слёзы.

Слёз и впрямь было много. Когда Тэтти и мать рыдали в голос, их было слышно с улицы. Соседи сочувственно вздыхали, а Йохан не находил себе места. Ему казалось, что не надо бы плакать прямо над братом, но попытки сказать об этом заканчивались всегда одинаково – шиканьем и руганью. Тётка ругала Йохана за глупость, а мать – за бесчувствие. За те же глупость с бесчувствием ему доставалось, когда он пытался Масми разговорить.

– И что ты, Йохан, за остолоп! Чего ради ты его терзаешь? Не видишь – не отвечает! И никогда не ответит!

Все как один твердили – Масми не встать. И это только поначалу. Через несколько декад всё сошло на нет – перестали твердить, перестали реветь и ещё, заметил Йохан, перестали называть Масми по имени. Стали говорить – он, его, ему.

– Мас-ми. Такое у тебя имя, – напоминал Йохан, разминая его холодные ладошки и думая отчего-то о карагаче, который не зазеленел в одну из вёсен. Все говорили – ему конец, грозились срубить под корень, но как-то позабылось, не собрались. А на следующую весну случилось чудо, он выпустил новые веточки и брызнул во все четыре стороны маленькими весёлыми листочками. Все удивлялись, и чуть ли не каждый при всяком удобном случае заявлял – уж я-то знал, что так оно и будет!

Чтобы Масми не лежал целыми днями, созерцая одни только потолочные балки, Йохан приноровился брать его с собой в мастерскую. Укладывал в садовую тачку и вёз на самый край селения, к шорнику Леху. Масми ведь тоже начинал учиться на шорника. Наверняка он узнавал мастерскую. Его застывший взгляд всегда упирался не куда-нибудь, а в рейку с инструментами!

– Это – стилус, он для тиснения. А это тоже для тиснения, но по кругу. Ну, ножницы ты помнишь… Ведь помнишь?

Веки Масми подрагивали. Значит, помнил! А иногда он смешно морщил нос, и Йохан морщился в ответ, показывая, что они по-прежнему солидарны, по-прежнему им обоим щекочет ноздри запах мастерской – ни с чем не сравнимый, древесный, земляной, масляный. Казалось, что никогда не открывающееся мутное окошко впитало его не хуже стен. Перед этим окошком, на низеньком стульчике, обычно сидел мастер Лех в замызганном до ровного бурого цвета фартуке, а на коленях у него лежала очередная работа.

Он не приветствовал решение Йохана привозить с собою брата, но и не препятствовал этому. До вчерашнего дня. Только поглядывал, вздыхая – о-хо-хо-хо, спаси нас Охве…

А Охве всё не спасал.

– Это – клещи для хомута. А из этого мы сделаем седло. Потом сможешь сделать и ты, но пока…

– Йохан, – негромко окликнул его мастер, оборвав на полуслове. – Йохан, замолчи.

– Почему?

– Потому что ты рвёшь мне сердце. – Он отложил коробку с блестящими звёздочками заклёпок и посмотрел на Йохана самым извиняющимся из твёрдых взглядом. Или наоборот, самым твёрдым из извиняющихся. – Послушай… Пусть остаётся дома, с матерью, с тёткой.

– Но так он ничему не научится! И не вспомнит. Сегодня он вспомнил Полли. Посмотрел на неё – и сразу узнал!

Деревянная лошадка «жила» в палисаднике, бессменно демонстрируя шорные изделия. Легче было поверить в то, что это она узнала Масми, чем в обратное, но… но ведь Йохан видел своими глазами!

После работы они долго сидели на скамейке у мастерской. Солнце клонилось к закату, окрашивая в самые непередаваемые оттенки западный склон Драконьей скалы, единственного, что высилось на скучной равнине, раскатанной блином до самого горизонта.

– На что ты надеешься, Йохан?

– Не знаю. Просто надеюсь, – не сразу откликнулся он, продолжая смотреть на скалу. Вокруг неё всегда, даже в самый ясный день, в самый безоблачный вечер что-то клубилось – не то низкие облака, не то высокий туман. Облака эти жили какой-то своей, отдельной жизнью, за которой можно было наблюдать и наблюдать. Масми, полулёжа в тачке, смотрел туда же. Или не смотрел…

– Отчего ты туда не сходишь? Утопающий хватается и за соломинку.

– К крылу дракона? Вы же не серьёзно, – усмехнулся Йохан. – Разве эта соломинка кому-то помогла?

– Нет. Но мой дед говорил… – медленно, как будто вспоминая, произнёс мастер, – мой дед говорил, что пожелать – мало. Нужно, чтобы дракон твоё желание одобрил.

– Откуда там дракон! Это ведь просто выступ на скале, верно? Даже в сказках драконы живут не в горах, а на каких-то там небесах.

– Не на каких-то. На Седьмых.

– Вы так говорите, как будто во всё это верите. – Йохан поглядывал на Леха с удивлением. Неужели мастер так наивен?

– Раньше верил. Даже ходил.

– И… получилось? – не поверил ушам Йохан.

– Нет. Я сына хотел, – улыбнувшись, покрутил головой отец четырёх дочерей.

– Вот видите, – опустил плечи Йохан.

– Вижу, – согласился Лех. Но повторил: – Завтра приходи без него. Или – не приходи.

До самой ночи Йохан напряжённо размышлял о соломинке. Она была тонюсенькой. Не соломинка, а детский волосок. Даже не сказка, а неизвестно откуда взявшееся поверье: желание сбудется, если загадать его под Драконьим крылом.

Йохан знал ребят, ходивших к скале, и знал, что ни у кого из них ничего не исполнилось. Ходили туда и взрослые – тётка Одда, когда у неё на плече стала расти шишка, Телбиг, когда раздробил руку. Сбылись ли их желания? У Одды шишка не меньше головы, а Телбига так и называют – Телбиг Однорукий…

Перебрав все за и против и окончательно убедившись, что нет ни единого подтверждения этому «драконьему» чудодействию, Йохан… собрал котомку и забросил на сарай. Выпил воды. Предупредил брата:

– Завтра я уйду, Масми. Очень рано, почти ещё ночью. Не скучай и не пугайся. Жди моего возвращения. Спи. А когда я вернусь, расскажешь, что тебе приснилось.

Самому же Йохану приснился дракон. Его силуэт парил в клубящемся тумане – тёмном, светлом, цветном, – а вокруг вспыхивали яркие зарницы…


Йохан вгрызался в яблоко, сидя у подножия Драконьей скалы. Котомка лежала рядом. Лепёшки оставались нетронутыми, а вот воды во фляге заметно поубавилось. Он начинал подумывать, что надо было прихватить флягу побольше.

Дороги вблизи скалы никогда не проходило, тропинок к ней не протаптывали. Идти нужно было по бесконечной равнине, по тоскливо однообразному, пригибаемому ветром к земле ковылю. Одно хорошо: стоило показаться краешку солнца, и скала была как на ладони. Врастала в небеса пятнистым прямоугольником с зубчатой вершиной, мимо которого уж точно не промахнёшься, только иди, и иди, и иди… И Йохан шёл. Порой он вскидывал голову, упираясь взглядом в этот прямоугольник, но большей частью скользил глазами по ковыльным метёлкам, казавшимся сединой на зелени.

Он вошёл в какой-то особый, механический ритм, просто переставлял ноги, не думая о том, сколько уже прошагал и сколько ещё осталось, и только упорно карабкающееся вверх солнце подкидывало ему непрошеные подсказки – нескоро, ещё нескоро. Над головой то и дело проносились жаворонки, выкрикивая ему прямо в уши свои пронзительные «дзир!». После двух привалов солнечные подсказки сменились на противоположные, но стало очевидно и без них – уже не так и далеко. И всё же скала подкралась неожиданно. Поднял глаза в очередной раз – и вот она. Скалистая стена, растущая прямо из земли. Уносящаяся в небеса в окружении оравы облаков – маленьких, больших, клочковатых, круглых. Плотных, полупрозрачных и тончайших, на грани видимости. И все они плыли, колебались, смыкались, рассеивались… Попятившись назад, Йохан понял, что ему надо прийти в себя. Он покопался в сумке и достал яблоко – не от голода, а чтобы отвлечь себя на какое-нибудь простейшее дело.

Скала давила. Впечатляла. Восхищала, розовато поблёскивая мельчайшими вкраплениями – казалось, те выпрыгивают из неё врассыпную, не слишком торопясь на небо, а она этого совершенно не замечает, как не замечает с высоты своего величия вообще никакую мелочь. А что для неё не мелочь? Только она сама…

Как это ни удивительно, яблоко помогло. Йохан осмотрелся. Выступ – длинный, изогнутый и действительно напоминающий крыло – отчётливо темнел совсем неподалёку.

Он был довольно крупным – здесь могли бы вольготно разлечься десять таких Йоханов – и торчал из скалы совсем не высоко, встанешь на цыпочки и дотянешься. Однако зайти под него не получилось!

– Чудеса, – озадачился Йохан. Чудес хотелось, но вовсе не таких!

«Подкрылье» его не впускало. Даже руку, даже носок башмака – всё это упиралось во что-то незримое. Эта невидимая преграда была непреклонна и ощущалась не как предмет, а скорее как сила. Так бывает, когда один магнит отталкивает другой…

Йохан поднял небольшой острый камушек, несколько раз подбросил его вверх, а потом швырнул под крыло – резко, словно собираясь застать неведомую силу врасплох. И камушек зашвырнулся! Запросто оказался там, куда у Йохана пробраться почему-то не получалось.

Хм. И что теперь делать? Смириться с тем, что пришёл напрасно? Ждать, когда сила уступит?

Он побродил вдоль скалы, разглядывая серенький мох и причудливые скалистые неровности, вернулся к выступу, вновь не смог под него попасть и, чтобы не стоять просто так, решил на него взобраться. Склон хоть и отвесный, но в нём полно такого, за что можно зацепиться, куда удобно поставить ногу. Совсем не то, что стена достижений на празднестве Рождения Охве, да и по ней Йохан взбирался, а она, между прочим, почти что ровная!

Ухватился. Ухватился ещё и ещё. Подтянулся, улёгся животом, снова подтянулся… Вскочил на ноги – и чуть не рухнул. Каменный выступ дрогнул, а скала вокруг него сухо захрустела и зацвела многочисленными трещинами. Йохан живо присел на корточки и уцепился за край. Выступ начал крениться, трещины ширились. Йохан спрыгнул на землю и перекатом ушёл в сторону, насколько хватило прыти. Хорошо, что её было предостаточно. Раздался устрашающий грохот, и из скалы что-то вывалилось…

Пыль всё ещё оседала. В скале зияла огромная бесформенная дыра, а под нею забавно уткнулся мордой в крупный кусок скалы – как будто клюёт! – каменный дракон…

Его чешуйки, похожие на черепицу, покрывала розовая пыль и мелкая каменная крошка. Голову венчали небольшие извитые рожки и удлинённые острые уши, а по хребту тянулся плавно нисходящий заборчик треугольных выростов. Не будь он из камня, он мог бы быть тем, кто Йохану приснился!

Каменная махина, словно бы в полёте расправившая крылья и «клюющая» обломок скалы, выглядела грандиозной и занятной одновременно. Что-то светило из её головы – слабо и тепло, как дотлевающий уголёк. Любопытство победило страх почти без борьбы.

Между ушами дракона располагалась полая ниша, свет шёл оттуда. Этим тёплым красноватым светом сочилось всё её дно. На дне был рисунок. Цветок? Орнамент?.. Свернувшийся клубочком человек!

– Помещусь… – пробормотал Йохан, отвечая на незаданный вопрос неизвестно кому.

Он не знал, почему вдруг решил, что нужно послушаться рисунка, но с той самой секунды ни о чём другом уже не думал.

Поместиться было не так-то просто, но он втискивался, складывался, утрамбовывался как мог. Уминал себя в эту маленькую нишу, как мать уминала капусту в дубовую кадушку. Уминал, пока наконец-то не умял.

Тесно. Очень тихо. Только собственное дыхание, только красноватый свет.

А потом дыхание сбилось. Потемнело в глазах. Зайцем запрыгало сердце. Нахлынул жар, и Йохану показалось, что он – вот так, в одну секундочку – растаял.

Теснота отступила. Он распахнул глаза, повёл ушами. Расправил руки и ноги – лапы. Затрепетали два полотнища за спиной – крылья.

– Я – Ио, – осознавал он нового себя, уносясь всё выше и выше.


Чтобы не быть замеченным ментором Эргом, он юркнул за гигантский игольчатый кристалл, но…

– Ио! Что такое? Ты прячешься?

– Нет, я… Я просто здесь стою. Здесь красиво. Здесь… блаженство.

– Блаженство?

Два взмаха крыльев – и Эрг был за кристаллом.

– Да у тебя, мой юный друг, совсем растерянный вид. Ты ведь понимаешь, что растерянность – чуждое нам состояние? Влечение к истине – да. Стремление к совершенству – да… Продолжишь?

– Благорастворение в музыке сфер.

– О да! – Эрг прикрыл глаза и начал едва заметно раскачиваться. Его уши подрагивали, согласуясь с негромким, доносящимся отовсюду мелодичным перезвоном.

Если удастся улететь прямо сейчас, пока ментор благорастворяется, потом можно будет сказать, что просто не хотел мешать. Отчасти это даже будет правдой. Ио не хотел мешать ни ментору, ни другим своим нынешним собратьям. Он искренне хотел бы поменять свою растерянность на стремление к гармонии и совершенству, а музыка сфер нравилась ему своей хрупкостью и непостижимой красотой. Но у него никак не получалось забыть о том, чего он не помнит. Что-то с ним было не так. Вот уже и Эрг это заметил…

– О чём ты думаешь, Ио?

Эх, надо было сразу улетать. Не раздумывая! А может… наоборот? Что, если не увиливать от разговора, а обо всём рассказать?

– Я думаю о желании, – признался он. И сразу же пожалел. Прозвучало непочтительно и почему-то требовательно.

– Но помилуй, какие могут быть желания на Седьмой сфере? Ты хоть представляешь, как много всего должно было произойти, чтобы ты оказался здесь? Каменные основы формируются столетиями! Понимаешь ли ты, какая это удача, оказаться рядом в момент, когда она созрела? Ты везунчик. Все мы везунчики. Оглянись, какая вокруг красота!

И благорастворяемый взгляд синих глаз Эрга поплыл по окрестностям – он словно бы не смог отказать себе в этом удовольствии в очередной (стотысячный?) раз. Было и впрямь непередаваемо красиво. Огромные сияющие кристаллы – угловатые геометроиды и живописные морфилы. Ажурные мосты, а через них другие ажурные мосты. Застывшие вспышки чистого света. Лилейный лабиринт и Розовый сад. Голубой небесный купол, непрерывно сыплющий хрустальными отсверками. Нежнейшая музыка сфер, не смолкающая ни на секунду…

– Желания, Ио, суть гнилой плод несовершенства. А мы – виталиты. Совершенные плоды слияния двух основ: живой и той, что никогда не знала жизни. Так чего же ещё ты хочешь?

– Хотел. Там, в нижнем мире…

– Мысли о нижнем мире тянут… Тянут куда? Продолжишь?

– Вниз.

– Да, Ио, да. Тот мир – падший.

– И всё-таки мне жаль, что я его не помню.

– Поверь мне, он был скверным. И желания в нём были скверные. – Ментор Эрг нахмурился, но его благорасположенность вернулась так скоро, как будто никуда не уходила. – Думай о совершенстве, Ио. Совершенствуй совершенство. Иного пути – нет.

Ментор Эрг воспарил, а Ио прилёг за игольчатый кристалл в задумчивости. Музыка сфер была прекрасна, но она помогала совсем не всегда. До совершенства ему как пешком до… до Фьёра, до Свана!.. Образы ночных светил пронеслись в голове и пропали. Отсюда их не видно, здесь никогда не темно. Кажется, это месяцы, кажется, иногда они встречаются… Кажется! Если бы он мог вернуться в свой прежний мир хотя бы ненадолго, он бы вспомнил. И вспомнил бы то желание… Есть ли способ прекратить об этом думать? Ведь ментор наверняка прав. Ментор мудр…

– Как он тебя! «Иного пути – нет»!

Ио, вздрогнув, открыл глаза. Около него в самой непринуждённой позе расположился Урс.

Урс был браком, неправильным виталитом. Чьё-то сердце не выдержало момента слияния с каменной основой, и эта недоушедшая, остаточная жизнь всё-таки сработала. Дракон ожил. У него были слабые, словно сдувшиеся лапы и перекошенные пластины на хребте, но крылья такие же сильные, как и у других, может быть, даже сильнее. Вероятно, поэтому его неправильность не помешала ему долететь до сферы. «И ведь не скинешь», – недовольничал ментор. Всё несовершенное, неправильное немного, совсем немного его раздражало (а много и нельзя, «раздражение – чуждое нам состояние»!).

Ио возмутился.

– Урс, ты подслушивал?

– Мимо летел. – Он даже усом не повёл.

– Хорош врать!

– Ну, значит, шёл. Какая разница? С такими большими ушами немудрено и подслушать! – И Урс, видимо для убедительности, ими помахал.

– Не для того ты их используешь, – с досадой заключил Ио и поднялся, собираясь удалиться. Его удручала Урсова манера непрерывно дурачиться и дразниться простачком.

– По правде сказать, – отозвался Урс, тоже поднимаясь, – это ты свои используешь по-дурацки. Нашёл кого слушать! Эрг – просто болтун. Ты легко можешь попасть в нижний мир и так же легко вернуться. Можешь увидеть и узнать всё, что тебе заблагорассудится. Я проделываю это постоянно. Давно бы околел со скуки, если бы не это! Знаешь, как забавны бывают людишки, когда из кожи вон лезут, чтобы я одобрял их мелкие хотелки?

– И как ты это делаешь?

– Киваю головой! – хохотнул Урс. – И представь себе – сбывается всякая ахинея!

– Нет, как ты попадаешь в нижний мир?

– Так же, как попал сюда. Просто лечу. Ну ты и простачок! Ты что, никогда не летаешь за пределы?

– Ясно… – сник Ио. Опять шуточки. Не удостоив Урса даже взглядом, он побрёл сам не зная куда. Везде было хорошо, но везде чего-то не хватало. Чего-то важного. А может и… главного?

– Ничего тебе не ясно! – крикнул Урс вслед. – Было бы ясно, не канючил бы «я забыл, я забыл, я не помню, я не помню», а просто бы взял и вспомнил! Чего проще? Вспоминай и лети!

«Как будто я не пробовал», – хмыкнул Ио. Но, конечно, про себя. Не спорить же, выслушивая раз за разом, какой ты простачок!

Разумеется, он летал и за пределы. Но там, за пределами сферы – только туман. Тёмный, светлый, цветной – как во сне. И яркие зарницы – отблески сферы… Эти отблески словно маячки, заблудиться невозможно, но так же невозможно и до чего-нибудь добраться. Как бег по бочке, когда она надета на кругляк и просто прокручивается под ногами… Вот! Снова образ! Под чьими ногами? Кто-то бежит по ней, и почему-то это так весело! А вот этот кто-то на деревянной лошадке… Его размытый образ мог нахлынуть в любой момент и был таким знакомым, таким близким. Щемило сердце. Ио делал глубокий вдох и быстро тряс головой. Он не помнил, кто это.

У Зеркального озера – оно удваивало окружающее совершенство – благорастворялось несколько драконов. Ио прилёг чуть в стороне, пытаясь отдать своё сознание на волю идеальной зеркальной глади. Сначала совершенство увлекло, затянуло в себя – а потом вдруг выплюнуло! Ио почувствовал себя отверженным. Одиноким и от всего отстранённым. Отражённым…

– Он плачет… он плачет… – зашептали всполошившиеся драконы. Четверо демонстративно ушли. На безупречно белом песке осталась только Эя. Такая же безупречно белая.

– Доволен? – Голос у неё был ироничным, а взгляд ленивым, бархатным. Синий бархат.

Ио промолчал. Чем он должен быть доволен? Он даже не сразу понял, что плачет, и оправдываться не намерен. Нет уж. Даже бархат не заставит!

– Отчего ты такой странный? Всех распугал. Что может быть глупее, чем пустить слезу в самом сердце совершенства? Тебе здесь не нравится?

– Нравится, но…

– Но? – Эя удивилась – так же мягко и лениво, как ходила, говорила и, наверное, думала. – Если у тебя есть какое-то «но», немедленно решай, что с этим делать. Ты здесь единственный, у кого оно есть.

– Не единственный, – взбрыкнул Ио. – Кое-кому здесь скучно.

– Это кому же? Урсу? Так во-от кто сбивает тебя с толку, – усмехнулась она. – Бьюсь об заклад, он рассказывал, что можно попасть в нижний мир. Хвастался, как это легко. А ты, конечно, и уши развесил!

– Ничего я не развесил, – буркнул Ио преувеличенно хмуро. На самом деле ему нравилось беседовать с Эей, нравилось даже когда она над ним посмеивалась, просто не хотелось это показывать.

– Значит, ты не поверил ему, да? – Эя испытующе заглянула ему в глаза.

– Нет конечно!

– А вот и зря. Всё это правда.

Ио совсем запутался. Кому верить, а кому нет? Теперь Эя говорила серьёзно. Так серьёзно, что если и это шутка, он готов будет признать себя простачком даже прилюдно! При-вита-литно, раз уж они виталиты…

– Значит, все вы летаете в нижний мир, когда захотите?

– Когда бы захотели – летали бы. Но совершенство – это вверх, а не вниз, мой милый наивный дракончик Ио. К тому же… Это нашего бракованного не берут ни вилы, ни мушкеты, ни ядра. А с нами совсем по-другому. Мы прекрасны и значит уязвимы. – Эя поднялась с песка и встряхнулась. Песчинки слепящими искорками полетели с её чешуи. – Так он не рассказал тебе, как найти нижний мир?

– Сказал, лети…

– Лети? А-ха-ха. А иногда он мне нравится! – Она игриво повела хвостом и потрусила в сторону Лилейных лабиринтов. – Скажу всем – чтобы никто не говорил!

– Что плохого я тебе сделал?

– Ничего. Поэтому я и хочу сохранить тебе этот милый пустячок.

– Какой пустячок? – не понял Ио.

– Жизнь!

Он и сам вовсе не собирался раскидываться этим «пустячком», но что-то продолжало тянуть его вниз, туда, где – все говорят – таким существам, как виталиты, не место, туда, где – все говорят – опасно. Падшесть и скверна. Вилы, мушкеты, ядра…


Ио задумчиво парил в тумане.

От так часто покидал пределы, что стал скорее обитателем этого пульсирующего зарницами марева, чем самой сферы. Иногда он видел, как начинает очередную вылазку Урс – запросто ныряя куда-то в просвет меж туманных сгущений. Но сколько Ио ни пробовал занырнуть вслед за ним, ничего не получалось. Что же это за выход такой и как его обнаружить? И отчего Урс так убеждён, что Ио должен сообразить сам, почему заявляет, что «всё перед глазами»?

А только что случилось странное. Когда ментор Эрг рассказывал о наикратчайших путях к полному совершенству, Урс шепнул: «Путь к чему угодно, простачок. Ты понял?». И подмигнул.

Что он имел в виду? Ио снова и снова возвращался к этому моменту. И снова не понимал. Ужасное чувство, как будто что-то уже в твоих руках – в лапах! – но снова и снова ускользает…

Начинал ментор с разглагольствований об особой сущности виталитов. О том, что освоив статическое совершенство, перейдёшь к динамическому, и тогда узришь истину. Увидишь, что Зеркальное озеро вовсе не застыло, кристаллы реют как знамёна, лабиринты струятся ручьями, взбираясь на мосты, а мосты ведут к самому Охве… Потом Эрг перешёл к Всеведению Охве. После… после было что-то о том, что легче и правильнее стремиться к совершенству через конкретное. Путь к чему угодно лежит через конкретное. «Вслушивайтесь в каждый отзвук перезвона. Вглядывайтесь в кристаллы, в волны, в лилии. Важна каждая конкретная грань, каждый изгиб! Вглядывайтесь – и вам откроется!».

Путь… Конкретное… Путь… Эрг и впрямь был ещё тем болтуном, его не переслушаешь. Или переслушаешь, если слушать не всё… Не всё, а только то, что нужно конкретно тебе…

Ио как будто молнией ударило! Путь к чему угодно лежит через конкретное!

Что он помнит о прежнем мире? «Каждая конкретная грань!».

Встретившиеся светила на ещё не проснувшихся небесах. Тонким рогом – за рыхлый, желтоватый, как шматок старого сала, бочок.

Светлое пятно полотенца на растворившейся в темноте верёвке. Таинственное ведро с кабачками, прохладными даже на взгляд.

Два холодных зелёных огонька. Наверное, Пышка. Однажды, когда он возвращался с рыбалки, Пышка выхватила рыбину прямо у него из ведра, и потом ещё долго, год или два, её звали Воровайка.

Вертящаяся бочка, перехваченная красноватыми проржавелыми обручами. Её влажные торцы заплесневели, а одна из клёпок вот-вот проломится.

Деревянная лошадка… Её выпуклые глаза и чернённые сажей копыта блестят от воска… Полли! «Каждая конкретная грань!». Маленький башмак с синим обтрепанным шнурком в мощном стремени из сыромяти… «Каждая конкретная грань!». Маленький кто-то спешивается и бежит туда, где к стене приколочена толстая рейка, ощерившаяся инструментом – ремнерезы, стилусы, молоточки, крючочки, огромные черные ножницы с разными кольцами и те, что поменьше, серебристые, с одинаковыми. Туда, где ни с чем не сравнимый запах – древесный, земляной, масляный. Где никогда не открывается мутное окошко, и всё, что за ним, всегда расплывчато-мягкое. «…А это тоже для тиснения, но по кругу… Ведь помнишь?!». Веки подрагивают. Значит, помнит!.. Коротенькие светлые ресницы, синие круги под глазами… Синюшное глянцевое пятно во лбу… Это же Масми! Это Масми. Ио вспомнил своё желание.

– Я – Йохан, – вспомнил он мгновением позже.

Туман расступился.


Йохан опустился у Драконьей скалы. Сколько он летел? Вечность? Несколько мгновений? Он не устал. И почти ничего не успел обдумать. Только задумал. Главное.

Скала по-прежнему зияла дырой, а под нею всё так же валялись её же обломки. На прежнем месте лежала и его сумка, и… огрызок яблока! Йохан помотал сумку зубами. Выпала фляга и лепёшки – всё те же лепёшки! Во что они должны были превратиться за такое-то время? Казалось, что прошли декады, многие декады, однако выглядело всё так, как будто он вернулся сюда практически сразу.

Задумка Йохана была проста. Он полетит в селение, позовёт мать, и она загадает то – самое важное, заветное – желание. Чтобы Масми выздоровел.

Но уже по дороге эта нехитрая задумка претерпела изменения. Пытаясь отругать разлетающихся от него в ужасе и снова зачем-то слетающихся жаворонков, он вдруг понял, что не говорит, а рычит! И рык этот приводит их в ещё больший ужас. Любая попытка произнести слово оставалась лишь попыткой, из уст вырывалось только «ррры!»…

Что ж. Мать он не позовёт. Будет кружить над домом, пока она не выбежит. Она или тётка Тэтти. Пока кто-нибудь из них не вспомнит про поверье. Пока, пока, пока…

Жаворонки верещали не своими голосами. «Если так боитесь, зачем увязываетесь за мной?» – с досадой думал Йохан.

Думал ли он об опасности? О том, что с поверьем его появление могут связать не сразу, а с вилами как раз наоборот? Мог, но не думал. Решил, что просто незачем. К чему пугать себя, если вариантов просто нет? Если он точно знает, что всё равно полетит и всё равно будет пытаться, пока не получится? Пока, пока, пока…

– Смотрите! Смотрите! Дракон! Настоящий дракон!

Почему-то ему не верилось, что его можно не узнать, что его можно испугаться. Умом он это понимал, но поверить не мог. Как оказалось, напрасно…

Очень скоро всё селение охватило какое-то суетливое безумие. Одни селяне попрятались в домах, другие, напротив, высыпали на улицу, выкрикивая что-то невразумительное и бросая в «проклятого ящера» камни и палки. Поблёскивали в толпе и вилы, и… лучше не вглядываться! «Хоть мушкетов не видно, и то хорошо», – горько усмехался про себя Йохан. Дети помладше плакали, показывая на него пальчиками, дети постарше следовали примеру взрослых и не теряли надежд попасть в него чем-нибудь подручным. Птицы дзиркали, собаки заливались лаем, козы блеяли, кто-то зачем-то свистел в свисток, как будто ему недоставало шума и гвалта…

Йохан, каждой чешуйкой ощущая направленный на него охотничий кураж, кружил на высоте, достаточной для того, чтобы в него ничем не попали. Слишком высоко он не поднимался. Желание-то должны загадать под крылом…

Должны! Но мать спряталась в доме, а тётка Тэтти оказалась ещё той воительницей. Она кричала громче всех и норовила сразить «драконью морду» всем, что попадалось под руку. Перебив таким образом все горшки и кувшины, сушившиеся на заборе, она подбиралась уже и к соседским, но соседи упрямо её оттесняли.

– Откуда он только взялся? Что он здесь забыл? – возмущалась она, кидаясь с досады чем-то уже совсем незначительным – собачьей миской, помидорами – и поглядывая на соблазнительно увешанный глиняной посудой соседский забор. – Кыш! Кыш, говорю! Кыш!

А Йохан всё кружил.

Вскоре селяне начали подмечать, что кружит он не над всеми, а…

– Над тобой он вьётся, Тэтти! Не ори на него – сожрёт!

– Хотел бы сожрать, уже сожрал бы, – отмахнулась она, но как-то попритихла. А потом и вовсе в дом уковыляла…

Селяне не расходились, но всё реже швыряли в него что ни попадя. Кураж сменялся усталостью. Даже когда Йохан не сдержался и попробовал напомнить о желании, а получилось только грозное «ррры!», никто особенно не испугался. Видно, силы нужны и на испуг.

Не в пример селянам, Йохан не устал, но… Так можно было кружить хоть до вечера, хоть до утра. В довершение всего он увидел, как сын Телбига Однорукого, Айвэн, скачет в сторону замка. Наверняка за подмогой. «Будут мне ещё ядра с мушкетами…».

– Лех, ты-то куда?

Мастер Лех полез на крышу!

Хочет испытать свою меткость с более высокой точки?

Лех встал в полный рост, ухватился за трубу и, задрав голову, крикнул:

– Я хочу, чтобы Масми, сын Вигды и Ольва, был здоров! Слышал меня, летун? Ты пролетал как раз надо мной!

– Ррры! – отозвался Йохан как умел, и быстро, радостно закивал.

Толпа затихла. Стало слышно, как хлопают крылья…

А потом – скрип. Отворилась дверь, и на пороге показался Масми. Босой. В длинной рубашке. Он шагнул на ступеньку ниже. Глянул на небо. Удивлённым, ломким, как после сна, голосом спросил:

– Это дракон?

– Это чудо! – воскликнула показавшаяся в дверях Тэтти.

– Это чудо… – выдохнула замаячившая в дверном проёме мать.

– Дракон исполняет желания! Дракон исполняет желания! – понеслось со всех сторон.

– Хочу телегу, как у водовоза!

– Тьфу на тебя! Вот дурогон! Телегу!.. Хочу карету, как у герцога!

– Хочу косу, а не этот мышиный хвост!

– Чтобы курятник не заливало!

– Чтобы Пустобрёшка ожила!

– Яков, уйми своего мальца! Если эта сука оживёт, я самолично её прикончу!

– Чтоб коровы не болели!

– Чтобы башмаки всегда новые!

– Чтобы все мне завидовали!

– Иди к чёрту, Хельга! Тебе и так завидуют! Хочу, чтобы мне!

– Хочу выигрывать любые бои!

– Хочу ничего не хотеть!

– Хочу!..

– Чтобы!..

– Хочу!..

Десятки рук тянулись к небесам, тянулись к Йохану. Уже начавший было опускаться, он снова взмыл, сообразив, что его просто раздербанят, растащат на чешуйки.

Люди вопили, взывали, ёрничали. Они верили и не верили. Противоречили друг другу и самим себе, трясли головами, руками, кулаками. Леха стащили с крыши, чтобы он не загадал что-нибудь ещё, и никого другого туда уже не пускали, чтобы от потока желающих не обвалилась крыша. Поток желающих. Поток желаний. Лавина… Йохан понял, что одобрять её просто нельзя. Понял то, чего не понимал: да, в мире людей ему больше не место.

Но он всё кружил. Кружил, мысленно прощаясь и додумывая то, что вдруг пришло в его драконью голову, когда все только начали выкрикивать свои бесконечные «хочу!».

Все они хотят не кос и не телег, не коров и башмаков, не зависти соседей и не бессчётных выигрышей. Они хотят счастья. Просто путь к чему угодно лежит через конкретное, а до счастья так далеко. Дальше, чем пешком до Фьёра, до Свана, дальше, чем на крыльях до Седьмых небес.

Йохан никому не кивал. Йохан понимал всех.

Всех, кроме доктора его светлости.

Когда-нибудь –

освоив всё статическое совершенство,

а затем и всё динамическое,

дождавшись, когда лабиринт взберётся на мост,

а мост приведёт прямиком к Охве,

– когда-нибудь Йохан сможет его об этом спросить.

И Охве, конечно, ответит. Потому что он – Всеведущий.


– Мама, куда ушёл Йони?

Я не ушёл, Масми. Я лечу.

## О чём поёт утопла

***

Фляга была почти полной, но старуха решила, что лучше, когда под самую крышечку, и начала спускаться. Уж как она ни корячилась, как за каждый кустик ни цеплялась, а не удержалась, сверзлась. Охнула, выронила флягу и плашмя рухнула в воду.

И не ударилась, и мелко, но… Но что ж такое происходит? Прижимает, тащит её ко дну, не получается подняться. Всегда лёгонькая как пёрышко, она как свинцом вдруг налилась – не одна Баля Ровнёха с Красильной Линии, а десять таких! Из последних сил приподнялась на руках, из последних сил удивилась – так ведь тонет она, предсмертные это её миги! Последние деревья покачивают ветками, последняя утренняя птичка поёт свою странную некрасивую песню… Как хорошо, что котомка на берегу, не намокнут гостинцы! А и то, какая разница, намокнут или нет, кто ж их теперь понесёт, когда утонет она? А и то – кто? А и то… а и то…

***

Шагала Баля быстро, гораздо быстрее, чем рассчитывала, усталости-то она теперь не знала никакой. Изменилась она.

Кожа её была прохладной, как водица в речке, всё казалось, что испариной пойдёт, ан нет, не пошла, сухая, как коряги на бережке. Пить не хотелось, жажду было трудно даже представить, и недоумение брало, чего она вообще той речкой прельстилась. Зато теперь – ни жажды, ни жадности, ни пить, ни есть, знай себе иди. И дыхание не сбивается. Нет его, дыхания-то. Так и шагает, браво, как выспавшийся солдат – ать-два, ать-два! Котомка за плечами…

Старательно отжатое платье скорее скорого досыхало на ветерке, а вот башмаки напитались водой, как комары кровью. Пыль облепила их, будто целиком они из пыли, и весят, наверное, каждый по пуду. Ну и пусть их. Старуха как-то по-новому чувствовала своё тело и все его движения. Нельзя сказать, что по-молодому, да и не помнила она уже, как это, по-молодому, но сил у неё добавилось хоть убавляй. Ноги идут точно сами по себе, точно всё им едино, что тяжесть, что лёгкость. Не мешают им набрякшие башмаки. Ничего не мешает, всё, что ни есть, только в помощь.

И всё ей видится ярким и интересным – зелень зеленее, небо голубее, каждая пичужка значительней и краше. Эх, жалко Михасю, царствие ему небесного колодца, не только всего этого не покажешь, но и не расскажешь. Он-то бы понял, он как-никак по краскам мастером был – тридцать лет маляром! А тут такие краски…

Что с нею случилось, она поняла сразу как очнулась, ещё там, под водой. Первым делом потянулась к шее, проверить ярлык, вторым – поняла, что не захлебнётся, потому что уже захлебнулась, а третьим – догадалась, что за странная птица пела ту некрасивую песню. Сначала вроде как тетерев токовал, но что-то ток его всё больше трещал, чем щёлкал, потом и пищания пошли, треск да писк, треск да писк, словно кто-то в жернова попал, трещит да пищит, пока в ничто, в тишину не перемелется… «Так то ж была утопла!» – как подбросило Балю, и она уселась в воде. Вода едва доходила ей до подбородка.

Вот же угораздило – на поющей утопле у речки оказаться! Та утопла, может, раз в десять лет и поёт! Говорят, что живёт она в воде, а петь на сушу выбирается. Что хвост у ней как у рыбы, а крылья как у птицы. Что поёт она то птицей, то сатаной, а как запоёт, пиши пропало. Кто у воды – тот в воде. Кто в воде – тот утоп. Кто утоп – тот ожил. Ожил – да не по-живому, не по-настоящему. Не стучит сердечко, не вздымается грудь. Неупокойничек-утопленник, ничем не лучше вытьяна или бессонника. Нежить как есть, кто же ещё? И пойдёт эта нежить ночами по дворам, и будут младенчики захлёбываться в колыбельках…

Всё это пронеслось тогда по Балиной голове так быстро, что только два раза ладонью по воде и плеснула в задумчивости, потом вздохнула (не было вдоха-выдоха, а только по привычке подняла-опустила плечи) и принялась выбираться из речки.

Тяжко выбиралась, через силу. Руки-ноги обратно в воду просились. Там, в воде, было хорошо, спокойно, было как дома. Но выгоняло её из «дома» дело. И дело это было совсем не до чужих младенчиков, и ничто на свете этого дела перебить не могло. Неупокойницей стала, а про главное не забыла. Вот оно, всё главное наперечёт. Идёт она к Картавану, сыну своему любимому и единственному, в Крутики. Идёт своим ходом, потому как жаднючие извозчики непомерную цену заламывают, а Баля всё как следует разузнала и решила таких денег не платить. Тут ходу – утром выйдешь, к полудню дотопаешь. Чем этим жадинам потакать, лучше было окорок докупить. Тогда же и махорки второй мешочек прикупила. Немаленький этакий мешочек. Даже сонный табачник, такой же серо-коричневый, как и его товар, встрепенулся – куда тебе, бабка, столько? Да, много взяла. На все оставшиеся деньги. Картаванчику столько и не выкурить. Но она поспрошала и всё уяснила: в тюрьме это вроде как заместо денег. Теперь-то он точно богатеем побудет! Ещё несла она лепёшки, белые сухари, сладкие твердоварки и хмельную бутыль, хоть ей и сказали, что бутыль скорее всего отберут. А вдруг да оставят? Как бы так, чтобы оставили, а? Картаваша будет так рад!

Заждалась Баля, целый год не давали ей ярлыка на свидание, наконец-то выдали. Снова проверила, вот он, родимый (куда ему деться с такой толстенной верёвки? на всякий случай), снова «вздохнула» не дыша и подумала: не повезло ей, конечно, крепко не повезло неупокойницей стать, но делать-то нечего, что случилось, то случилось. Главное, не помешает ей это Картаванчика навестить. Кто сумеет в ней нежить разглядеть? Будет «дышать» напоказ, вот и весь сказ. Зато сколько у неё сил. Зато какая зелень, какие облачка – словно грибы по небу. Всё как промытое стёклышко, и скоро в это стёклышко выглянет её Картаваша… Ать-два, ать-два! Котомка за плечами.

***

Абракидра созрела.

Быстро это произошло или медленно, она не знала. Никто не знал – единый временной поток в мире Абры отсутствует.

Только что её корни растворились, освободив стопы, только что она перестала быть твёрдой и совершенно неподвижной. Её руки, бесконечно долго – или совсем недолго – воздетые к красноватым небесам, смогли опуститься, вытянутая голова потеряла свою угловатость, словно бы её слегка поддули. Тело стало приятно гибким, пружинистым, готовым к прыжкам в любом из миров, а ведь в любом из миров известно, что прыгают абракидры быстрее, чем иные летуны летают. Новое ощущение свободы захлёстывало её пьянящей волной, она выгибалась, топталась, вертела головой и махала руками, группировалась и наоборот, вытягивалась, но всё ещё оставалась на родной кочке.

Вокруг расстилался, уходя в бесконечность, такой знакомый и всё-таки изменившийся пейзаж – теперь она видела его несколько по-другому. Как и любая созревшая абракидра, она обрела зрение сияния, и всё, в чём теплилась хотя бы искра сознания, виделось ей сияющим. Красно-бурая трясина зажглась для неё красными свечениями. Это – её зреющие по кочкам сородичи, тянущие к небу свои застывшие руки. Они само ожидание. Когда-то придёт и их черёд. Сейчас – её время.

И нет, она не медлит. Она переживает активацию предназначения. Любая абракидра – носительница предназначения, но лишь у созревших, у обретших подвижность оно активно. Каждой своей длинной красной клеточкой начинала она ощущать то, для чего существует.

Она, как и все без исключения обитательницы мира Абры, существует для того, чтобы приносить в свой мир красный порошок. Красное питает красное. Порошок нужен всегда, он делает питательной трясину вокруг кочек. А на кочках растут и созревают абракидры. Порошок – это жизнь.

Бесчисленное количество миров соприкасается с миром Абры, и любой из этих миров – возможность её обогатить. Но, разумеется, эта возможность имеет границы. Если бы Природа их не обозначила, беззаветно преданные и немудрящие абракидры безостановочно грабили бы миры, пока не покачнулось бы Великое Равновесие, благо не превратилось бы во зло, и красный порошок не погрёб бы под собою их красные кочки. Но Природа мудра, а правила суровы, но просты: абракидры не могут действовать силой, и у каждой есть только одна попытка, только в одном из миров – в том, который соприкасается с её пологом.

Пришла пора узнать, что за мир ей достался. Она отогнула полог и… почувствовала то, что во многих мирах определяют как восторг. Её предшественница, да славятся абракидры, выросшие на этой кочке, оставила ей целый рой подсказок! Инфоточки беспокойно кружили у самого лица. Медленный глубокий вдох – и информация полилась в сознание по десяткам длинных гладких каналов её длинного, гладкого, похожего на трубку носа…

Это – мир людей. И с этим миром заключён договор! С небольшой частью этого мира. Ли-неино… Ли-нейное. Если указать властям на нежить, они заплатят красным порошком. Они называют его «ржа».

Как мне узнать нежить: я увижу чёрное сияние. Как мне узнать власти: увижу синее.

Люди выглядят иначе (приземисты, пятипалы, невзрачная некрасная кожа, почти круглая голова с многочисленными тончайшими выростами, два глаза).

Люди живут в коробах (дома), кучно (города), большие расстояния преодолевают по линиям (дороги).

Надо быть настороже. Люди странные и опасные существа. Поймать или убить абракидру они не могут, но их способность запутывать может сравниться только с их способностью запутываться. В их мире множество правил, которые они сами же правильными не считают, и еще большее множество выдумок. Правила причудливо переплетаются с выдумками, порождают новые правила и новые выдумки, и эти витки бесконечны.

Бесконечны… Абракидра даже покачнулась, когда всё это зазмеилось в её голове. «Круж-жица го-ло-ва…» – проговорила она на чужом языке, примериваясь. У неё получается! Прекрасно получается, хотя языковая инфоточка была пугающе крупной.

Ощутила точку жестов – попробовала и жесты. Голова вверх-вниз – да. Из стороны в сторону – нет. Отлично.

Немного настораживало, что эти самые люди опасны и странны, но ведь с ними уже договорились. О нет, конечно нет, она не провалит миссию. Она верит в себя. И она готова.

Напрягся её выпуклый, похожий на мутную набухшую каплю глаз. Вот оно, синее сияние… Хм. А вот второе синее… А вот и чёрное! Между ними – кусочки дороги. Синее желает знать о чёрном. Синему надо указать на чёрное…

Она мягко нырнула вниз, направляя себя в ту сияющую синюю гущу, к которой чёрная была гораздо ближе и, соответственно, там и оказалась. Абракидры никогда не промахиваются, всегда оказываются там, где собирались. В каких-то мирах это считается меткостью, в других внимательностью, в третьих ещё каким-нибудь особым отношением с собой или окружающей материей, но прежде всего это часть предназначения, а значит, просто есть, значит, не может не быть.

Так же мягко она опустилась на все четыре конечности, но сразу же вскочила на ноги.

– Мама, что это? – Какая-то малышка, показывая на неё пальцем.

– Это балкон. Балкон городской управы. – Мама, скороговоркой, не глядя.

Они почти бежали, но девочка всё время чем-нибудь заинтересовывалась, отвлекалась и забывала, как нежелательно попадать под ливень. Он вот-вот грозился хлынуть. Все горожане, успевшие подняться к этому раннему часу, попрятались от внезапно налетевшей непогоды. На площади перед управой было пусто, только мама, девочка да какая-то неприкаянная бумажка, которую ветер гонял как хотел и никак не мог никуда загнать.

– Мама, нет! Там…

– А ты можешь быстрее?! Нет никакого там! Есть только здесь!

***

– Стоп, машина! – приказала себе старуха, как часто делала это и раньше, пока была жива, – на мужнин манер. У того хоть и никакой машины хитрее валика не имелось, но всю свою жизнь он говорил именно так. Привычка, а откуда неизвестно. А у неё – известно. От него. И всё никак не отвыкнется. Уж сколько лет как его нет, уже и прежняя жизнь отошла, какая-то другая началась, бездыханная, а гляди, как бывает – что-то и вместе с жизнью не уходит, так и остаётся, что бы ни случилось.

А случаться продолжало всякое разное.

То обнаружится вдруг, что пичужки её опасаются, то заметится, что лягушки наоборот, чтят, на задние лапы подымаются, то окажется, что в воспоминаниях своих она в такую даль забредает, из какой уже и окружающего не видит. Спит, а сама идёт. Идёт, а сама спит…

Вот Картаваша маленький ещё, ручки к ней тянет, а сам в слюнях, ворот мокрый, и щёчки пылают – несъедуха у него, чем ни покорми, а кожица в пятнах… Вот ровнять она учится, скребок-то острый какой, а пальцы ещё без сноровки… Вот на ярмарке она, рыбину покупает, а кошелёк-то где? где кошелёк?!…

«Где это я?» – как проснулась в очередной раз Баля и выговорила себе: нельзя так уходить в себя, этак и заплутать недолго! Ушла ведь она и впрямь куда-то в сторону – с дороги сошла, в кустах каких-то запуталась…

Дальше шагала внимательней, но окончательно вспоминательных снов отогнать не смогла, грезила всё-таки малость. Оттого и едва не пропустила важное. Выдернула себя из очередной грёзы – а тут вот-вот начнётся гроза!

Над самой макушкой тучи нависли, низкие, чернущие… Что-то похожее на тревогу заныло в груди. Видно, это ей материнское чутьё подсказывает – не проворонь, спасай гостинцы, как хлынет, так поздно будет!

А и спасёт. За этим и остановилась. Вот какая она умница рачительная, есть у неё выручалочка на дождливый случай – кулеёночка. Кулёк из клеёнки, в который полностью и даже с запасом помещается котомка. Удобная штука. И не купишь нигде. Михасю где-то, где он ворота красил, хозяева не пожалели.

Пока возилась, налетел ветрище, полетели первые капли. Крупные, не по-летнему холодные. Начала поднимать «кулеёнчатую» уже котомку – и выронила. Хорошо, только начала, бутыль стукнулась глухо, кажется, не разбилась…

Остальное было не так хорошо. Дождь влупил как из ведра, а Баля вдруг почувствовала, что под дождём она не только идти, но и стоять не может. Льющиеся с неба холодные потоки прибивали её к земле, что гвозди. Речка-то, оказывается, ещё цветочками была, там стоило на ноги подняться – и водица где-то снизу, у коленей осталась, а что обратно тянуло, так ничего, утерпела. Ягодки были теперь. Никуда от этой воды не деться, она везде, без единого просвета, и всё новая и новая, новая и новая, а старая, уходя в землю, с собою зовёт, давай, Баля, давай, вниз, вниз, вниз…

Опустилась она сначала на четвереньки, а потом и вовсе легла.

Вниз, вниз…

Сама не зная, что творит, начала скрести дорогу ногтями, вырывать землю кусками, как будто и вправду куда-то вниз пробивалась, только на краю сознания помигивало – как же я в Крутики-то теперь? Такая грязная? С ломанными ногтями…

***

– Стой-стой! – упредительно поднял руку Иса Гольш, главный сановит и радетель порядков города Линейный.

Не думал он заниматься делами в столь ранний час и прибыл в управу только ради чрезвычайно важного дела, какое было задумано им ещё со вчера и какое никак невозможно проделать, не удаляясь из дому. И надо же – такой сюрприз. Ах, жизнь. Ты никогда не перестанешь удивлять.

Он сидел за своим рабочим столом, а его, мягко говоря, необычная посетительница стояла у балконных дверей, которые он сам же приглашающе распахнул сразу как пришёл. Только вот приглашал он свежесть, утренний ветерок, а не это…

– Стой там, милая, я прекрасно тебя слышу. Не совсем понимаю, но слышу… Нет, не подходи! Подходить не надо.

Гольш не столько боялся, сколько осторожничал. Примерно так же он вёл бы себя, заявись к нему с балкона не это красное чучело в полтора человеческих роста, а кто-нибудь из городских. О каких бы существах речь ни шла, Гольш никогда не пренебрегал стадией осторожности. Слишком хорошо он в них разбирался. В любых.

Он имел некоторое представление о том, с кем имеет дело, но не мог ни запомнить, ни выговорить неуклюжее название этого неказистого существа (абра-мабра, абракадабра!). Вывод о том, что перед ним «милая», а не «милый», он сделал по голосу, довольно высокому, с какими-то неописуемыми жужжаниями и повизгиваниями. Каких-либо других признаков пола у этого гладкого, как пупс, существа не наблюдалось. Если судить по голосу, в прошлый раз их посещала тоже… мм… дама.

Она появлялась в Линейном что-то около пятнадцати лет назад. Гольш тогда младшим советником был, имел возможность наблюдать ту историю достаточно близко и всё прекрасно помнил. Явилась, всех перепугала, оказалась неубиваемой, неуловимой и безвредной, выпросила ведро ржавых гвоздей и уже убиралась восвояси, когда увидела в толпе бессонника и принялась тыкать в него всеми тремя пальцами своей длинной руки, что-то там повизгивая – кажется, «не так». Или «не такой». Схватили – ещё какой не такой. Тот самый дед, что помер во сне на Плотницкой Линии, а потом всей артели спать не давал. Кто знает, сколько бы ещё он пакостил, если бы не абрины визги! Тогдашнему сановиту это так понравилось, что он надумал заключить договор: вы нам – нежить, мы вам – ржу. Всегда, как говорится, пожалуйста!

Тогдашний сановит, надо сказать, был не слишком умным человеком, да ещё и хмельное любил пуще прочего, но конкретно в этом вопросе он поступил не так уж глупо. Проигрышного варианта просто не просматривалось. Сделка могла либо не стоить ничего (абры могли больше уже и не появиться), либо стать выгодной – гвоздей не жалко, а уж тем более ржавых. И вот она, новая абра-мабра, красная дура под самый потолок. Появилась. И ржи ей наскребай хоть сейчас. Проблема не в этом. Однако проблема бесспорно имеется. Абра требовала ржу, не предоставив нежити.

Вместо таковой она предоставляла малопонятные свои жужжания и взвизги, а так дело не пойдёт. Один раз накидаешь им гвоздей ни за что, они в другой раз опять ни с чем прилетят, да ещё и всем своим семейством (или что у них там, племенем). И толку нет – и суета. Нет, так дело не пойдёт.

– Ты вот что, милая… Давай-ка ещё раз. И помедленнее, помедленнее. Ты где нежить видела? В какой части Линейного?

– Нет, нет, Ли-неино нет! – Абра энергично замотала из стороны в сторону своей похожей на красный кабачок головой. Если бы не высокие потолки управы, вряд ли бы ей удалось быть такой резвой. Вон какая длиннющая! А рот раззявила… Ну хоть не укусит – ни единого зуба. Фу ты господи, глаз этот её ещё… болтается, как будто оторвётся!

– Не в Линейном, но где-то на дороге, так?

– На до-ро-ге, так, так. Надо. Роге.

– За городом где-то? – брезгливо спросил Иса. К чему в данном случае относилась эта брезгливость, к виду и мерзкому голоску абры или к тому, что происходит вне города, а значит его не касается, – он и сам не был уверен. Может быть, пополам.

Красное чучело, похоже, задумалось.

Сановит тоже взял небольшую паузу, после которой выбрался из-за стола, вновь упреждающе выставив руку – не вздумай приближаться! – но сразу же и переиграл:

– А нет, милая. Подойди.

И сам подошёл к карте на стене, чувствуя себя полководцем, не меньше. Ему всегда удавались эффектные жесты и позы, и не раз ему говорили, как он похож на Бориана Завоевателя, по крайней мере на его портреты. Жаль, жаль, что эта кикимора не оценит. По всему видно, понятие о красоте и соразмерности у них… мм… какое-нибудь другое.

– Подходи-подходи. Что ты своим… сопливым глазом оттуда увидишь!

Миг – и она с её «сопливым глазом» рядом, Гольш даже не понял толком, как это произошло. Как будто прыгнула, но как будто и проскользила. На секунду-другую сановита обуяли сомнения, не потерял ли он бдительность, разрешив ей приблизиться. Вот изменится у неё настроение, и что он делать станет? Но покосился на неё и уверился – нет, не изменится. В людях он разбирался по высшему классу, а кто в людях разбирается, тот в любой дряни не ошибётся. Стояло это чудище всё в той же полной готовности к сотрудничеству. Видно, нужна им эта ржа позарез. Едят они её, что ли? Кстати говоря, воздух в кабинете, с тех пор, как появилась эта абра, действительно начал отдавать чем-то металлическим.

Он не слишком верил, что сие монструозное существо сможет понять, что такое карта, но это был второй на его памяти реальный предлог этой картой воспользоваться, пусть даже и без всякого результата. А ведь именно он её повесил.

Поискал, почти сразу нашёл маленькую белую указку, сдул с неё пыль.

– Здесь – город. Это – дорога на Светлые Рощи. – Указка завихляла, огибая тёмные участки. – Это – на Крутики. – Указка скользнула практически по прямой. – На какой ты видела нежить?

– Кур-ку…

– Нет, ты… – он хотел передать ей указку, но как-то сразу передумал. – Ты пальцем покажи.

Абра трёхпало ткнула в дорогу на Крутики. Ткнула так шустро и уверенно, что Гольш поверил: она сообразила.

– Ах вот оно что…

За окнами громыхнуло, но гигантская чёрная туча всё ещё не прорвалась.

– Сейчас польёт… – пробормотал Гольш, возвращаясь за стол. Он получил сразу два нужных ему ключика. Во-первых, неживая дрянь, кем бы она ни была, находится за чертою города, а значит не является его проблемой, и во-вторых, направляется она не в Светлые Рощи, куда не далее как завтра отбудет на отдых и оздоровление всё его семейство. А Крутики – это прекрасно. Там полно дуболомов-бездельников на жаловании, пусть они и разбираются – с нежильцами, с иномирцами…

– По всем имеющимся признакам, – он больше не пытался говорить понятно, точно зная, что такую универсалию, как «пшла вон» понимают все и сразу, – по всем имеющимся признакам мы, власти города Линейный, не имеем никакого отношения к данному проявлению неживой природы. Прошу покинуть кабинет.

Он перестал опасаться абру окончательно, поскольку окончательно её прочувствовал. То же ощущение безвредности, что и от прошлой. Нет, они не агрессоры. С лёгкостью он щёлкнул бы её по трубке под глазом. А если указкой, то можно и по глазу. Никто бы никогда не подумал такого про благородного, убелённого сединами сановита, но ему всегда хотелось щёлкнуть или стукнуть какого-нибудь просителя, можно и как-нибудь весьма чувствительно. Это могло бы быть по-настоящему забавным. Они всегда такие унылые, такие мямлящие. Он хорошо их понимал, при этом искренне не понимая, почему все считают, что это должно обеспечить сочувствие. Почему он должен стать добросердечной квашнёй только оттого, что по всем государевым опросникам его вчувствование неизменно под верхнюю границу. Да, он разбирается в вопросе, но ведь в фаршированной птице он разбирается тоже, что ж теперь? Сочувствовать вальдшнепу с грибами?

Абра стояла у карты, пялясь на сановита своим единственным, странным, но всё-таки глазом. Был в этом слизистом каплевидном образовании даже зрачок. Был взгляд. Из взгляда, словно соревнуясь и отталкивая друг друга, выглядывали растерянность и укор. Этак она, чего доброго, не уйдёт!

– Послушай, дорогая… – смягчился его голос. – Все, кто идёт по дороге на Крутики, в Крутики и идёт. С вероятностью… с большой долей вероятности. Отправляйся туда. Объяснишь им всё. Мне же объяснила. Там есть своё начальство. Ах, да о чём я! Там начальства больше, чем здесь. Тюрьма губернского значения! А как ты хотела?

– Рж-жа?

– Да, разумеется. Если нежить поймают, тебе заплатят, – быстро ответил сановит. Но ещё быстрее он подумал: нет, не заплатят. Договоры города не распространяются на губернскую тюрьму. Что делать, ах, что делать? Опыт показывал: ничего. Кривая вывезет. Всё к чему-нибудь да придёт. Значительная часть отосланных просителей никогда уже больше не возвращалась, хотя по всем разумным законам это должно было происходить. Их вопрос мог решиться только здесь. Вероятно, они выбирали жизнь с нерешённым вопросом. Это так легко себе представить. Такие унылые, такие мямлящие.

Блеснула молния.

– Ты напрасно медлишь, милая. Этак ты можешь не успеть до дождя. – О, Гольш это умел – хохотать про себя. Успеть до дождя можно было разве что в соседний трактир, а пирогов со ржой там не подавали никогда и сегодня не подадут… с большой долей вероятности!

Остроумный сановит уже собирался пошутить на этот счёт вслух, как в один свой скользящий прыжок абра оказалась на балконе, а в следующий миг её не было видно и там.

Гольш подошёл – да, никого.

Снова блеснула молния, громыхнул гром и хлынул наконец ливень.

– Пришла не поздоровалась – и ушла не попрощалась. Невежливые твари какие… А как я хотел? Отсутствие воспитания, цивилизационных навыков налицо. Мда…

Он в задумчивости посмотрел на карту. В Крутиках непременно что-нибудь как-нибудь сложится. Пусть поработают. Огромная тюрьма, а Линейному от неё почти никакого проку. Отсюда туда только политических берут, а для своего ворья и прочей мелочи в городе своя. Маленькая. Камерная.

Дождь лил так остервенело, что Гольш поёжился, зажёг лампу и задёрнул шторы. «Пу-бу-пу-пум», – протрубил он тонкими губами, вынул из стола плоский бутылёчек тёмного стекла и пригубил. Замер, словно прислушиваясь. В воздухе, всё ещё явственно отдающем железом, поплыл сладкий хмельной аромат. Сановит махнул рукой – и присосался. Это чрезвычайное важное дело, задуманное им ещё со вчера, действительно никак невозможно проделать, не удаляясь из дому. Непременно унюхали бы! Супруга, дочки, внучечка. Даже Анфилат, хоть и его лакей, а всё равно бы супруге доложил. И дочки. И внучечка… Когда уже это чёртово завтра, когда уберутся они ко всем чертям, в эти свои Светлые Рощи?!

***

Абракидра неслась по дороге так, как это делают все абракидры – быстрее иных летунов. Её удивляла изменившаяся структура пространства (тот самый дошш, до которого надо было успеть?), но беспокоило совсем не это. В очередном прыжке она вдруг осознала, что чёрное сияние, до которого оставалось совсем недалеко, очень уж долго остаётся неподвижным, больше не продвигается по направлению к Крутикам. Что, если оно и вовсе туда не пойдёт? Этот вопрос следовало выяснить, иначе ей снова не заплатят. Нет, такого не должно повториться!

Достигнув промежуточной цели, а именно нежити, абракидра остановилась в нерешительности.

Нежить лежала на истекающей бесконечными потоками дороге, в единственной в пределах видимости ямке. Она излучала такое мощное чёрное сияние, что ошибиться было невозможно, это она и есть. Рядом с ямкой лежал пухлый, очень гладкий предмет, судя по форме, набитый другими предметами. Вокруг ямки валялись размякшие, размытые комья земли, а сама ямка была полна воды и особенно глубока там, где находилась голова – её почти полностью скрывала грязная вода. Короткая тонкая косичка нежити ещё плавала на поверхности, но сильно подтапливалась непрерывно обрушивающимися с небес водяными каскадами.

Абракидра подошла поближе, ещё немного постояла в озадаченности и ткнула нежить пальцами в бок. Ничего не произошло. Ткнула ещё, и ничего не произошло опять.

– Ш-то леж-жишь? – спросила она, обхватила пальцами косу и приподняла нежити голову. Оба глаза открыты – взгляда нет.

Абракидра отпустила косичку, немного потопталась рядом, размышляя, потом подхватила нежить под мышки и медленно, неуверенно (она могла это сделать в одно движение!) потащила из водяной ямы.

И та вдруг зашевелилась! Одной рукой она пыталась отбиться, а другой вцеплялась прямо в землю, по всей вероятности с намерением затормозить, прекратить своё из ямы вызволение. Абракидра прекратила. Действовать силой она не могла. Нежить вновь потеряла всяческую подвижность, но теперь в воде оставался только самый низ её ног, тот, где «обуфь». Абракидра села рядом и стала ждать.

Она думала о том, что может ждать довольно долго, пока хватает питательных веществ, какими она запаслась во время роста. О том, как она вернётся в красный пейзаж, но уже никогда не на родную кочку, а только в трясину. Каково там, в трясине? Будет ли она хоть как-то себя осознавать, хоть как-то существовать или просто растворится? Когда она росла и созревала, было что-то среднее между осознанием и ничем, и её это никак не тяготило. Может быть, трясина будет таким же средним? Кто скажет. Всё это область неизвестного. Область известного такова: славное возвращение – с добытым порошком, бесславное – без. О бесславном думать не хотелось.

Дошш пропал! Стало совсем светло, и всё вокруг засверкало мелкими цветными огоньками – кругом летали, бегали и прыгали разного рода полусознания. Нежить приподняла голову, потрогала себя за шею, посмотрела на абракидру – и снова улеглась, да ещё и голову в другую сторону отвернула.

– Ш-то леж-жишь? – обрадовалась абракидра.

– Устала… – просипела старуха. Глазам не хотелось верить. Это было то самое несуразное создание, что как-то бессонничка в куче народу разглядело и принялось визжать, как от ошпарки, пока того не схватили. А ведь… Ох, да что уж теперь. Сейчас вот если не оно самое, то такое же и по её душу явилось. Впрочем, кто знает, где она, её душа…

– Нуж-жно ид-ти! – прожужжало и взвизгнуло создание.

Баля всё-таки повернулась к нему лицом.

– Котомка моя – целая? Никто в неё не лазил? – строго спросила она.

Абракидра попробовала новый жест, пожала плечами, что удивительным образом успокоило старуху, и снова напомнила:

– Нуж-жно ид-ти!

– А тебе не всё равно, пойду я или нет?

– Нет, не равно, нет. Мне важ-жно! Пойду с тобой. Скаж-жу им, кто ты, – бесхитростно объяснила абракидра.

– И зачем это тебе?

– Мне важ-жно! – По-прежнему бесхитростно, но без подробностей – договор был с властями, а не с нежитью.

– Сдать, значит, хочешь, – усмехнулась Баля и, кряхтя, перевернулась на спину, окончательно высвободившись из водяного корытца. Небеса звенели синевой. Ни единого облачка – весь пар пролился на землю, без остатка. Потихоньку начинали возвращаться силы, но сколько они ещё будут возвращаться, у святых и многоблагих не спросишь, а ярлык у неё только на сегодня. А тут ещё эта нелюдь привязалась, и ведь ясно, что не отвяжется…

И вдруг Бале словно светлячок в темноте подмигнул – раз не отвяжется, пусть хотя бы поможет!

Прежде чем в Крутики, надо бы обратно, в речку. И не только в неё, но и из неё – а если на этот раз руки-ноги заартачатся, в воде остаться велят? Когда силы не те, всякое может случиться…

– Сдашь, коли «важжно», – передразнила старуха. – Только просьба у меня… Ты у нас кто, девочка или мальчик?

– Абра-кидра!

– Абри, значит. Девочка. На то и похоже, больно писклявый у тебя голосок… А меня Баля зовут. А что девочки мы с тобой, это хорошо. Девочки всегда друг друга поймут. У тебя же тоже когда-то дети будут.

Абракидра смотрела на неё один в один как пёс Матрос, когда шестилетний Картаваша взялся его грамоте обучить. Ох и шутник ты, сынок, ты же сам ещё грамоты не знаешь, как же ты научишь? А Матрос-то, гляди…

– Ну, а у меня уже есть, – решительно оборвала Баля наплывший сон-воспоминание. – Сынок это. Взросленький уже – сорок четыре годочка будет. И шла я его повидать. А сейчас что получается?

– Ш-то? – поддержала как умела беседу абракидра.

– То и получается, что не могу я такая идти. Видишь, какая грязная? – Баля с силой похлопала себя по животу, выбивая из платья грязные брызги.

– Виж-жу, – закивала абракидра.

– То-то и оно.

Старуха замолчала. Абракидра поёрзала и решилась её поторопить:

– Ш-то делать?

– Почистить меня надо. Речка тут есть неподалёку. Речка, через неё ещё мосточек. Понимаешь?

– Да, да, – покивала абракидра.

– Помоги мне дотуда добраться, не давай долго сидеть в воде – а потом уже в Крутики. Посмотрю на Картавашу – и сдавай. Ну, как? Поможешь?

Баля рассчитывала, что ей просто подсобят, что она будет на эту длинную нелюдь по дороге опираться, что та, может, её котомку понесёт – но никак не её саму.

– Держ-жись! – и длинная подхватила Балю на руки, как ребёночка.

– Ой-ой… Ой-ой! Котомку-то тоже хватай! Не дайте такого, святые и многоблагие, – забудется, потеряется, не отыщем!

***

Баля сушила платье, башмаки и волосы. Платье плясало на ветру – оно висело на ветке. Башмаки стояли на камушке (конечно, не просохнут, но теперь они хотя бы не пыльные). Чахлая старческая косичка была расплетена, старуха непрерывно трясла чёрными с проседью прядями, разделяла их, и так небольшие, на меньшие, проходилась пятернёй, а вдобавок к этому ей помогал всё тот же ветер. Гроза ушла, а ветерок с собою не забрала, и это было как нельзя кстати.

Абракидра сидела на траве, глазея поочерёдно на платье, башмаки, пряди, и отчаянно не понимала, почему чистое предпочитают грязному и придают этому такое огромное значение.

– Ну вот, – удовлетворённо сообщила Баля. – Почти сухие. Ещё чуть-чуть, и можно в путь-дорогу. А за руки если спросят, скажу, городскую памятку ровняла. Она большущая.

– Ровня-ла?

– А вы у себя – неужели не ровняете? – Баля присела рядом, заглядывая в абракидрин глаз с интересом и даже некоторым ужасом. Так смотрят на тех, кто совершил что-то ужасное, но довольно любопытное.

– Ровня-ть… Как?

– Как ровнять?! Ох и дикие вы. А как ещё предков-то почитать? Вот слушай. Как собираешься на кладбище, первое, что нужно взять – это памятка. Что такое памятка хоть знаешь? И этого не знаешь? – Баля сокрушённо покачала головой. – Запоминай, значит. Памятка – это холстина такая. Тряпица, если по-простому. Подходишь с нею к замазе (в сторожке они обычно, но, бывает, что и на воротах), и она тебе отметину делает. Да только замаза ведь возиться не станет, она мазнула и всё, её дело маленькое. А отметина должна быть ровненькой-ровненькой. Как кружочек небесного колодца. Идьяльной! И вот уже за этим приходят ко мне. А уж я ровняю как надо, не сомневайся. У меня и прозвание не по мужу, царствие ему небесного колодца, а по себе – Ровнёха. Трудная моя работа – и руки скребком резала, и пальцы от отметин волдырями обкидывало, и ровненько спервоначалу не получалось, сколько тычков было – у-у-у… Трудная моя работа – но нужная очень. Теперь поняла?

Абракидра только как-то неопределённо визгнула.

– Неужели не поняла? А ну-ка рассказывай, чего тебе непонятно.

– Зачем так нуж-жно, непо-няла…

– Я же сказала – предков почитать!

– Сынок, – решила абракидра увести разговор подальше от своей непонятливости. – Сынок ровня-л?

– Да что ты такое говоришь! – обиделась старуха. – Сама ты «л»! Ровнёхами только женщины бывают. Картаван мой… другим занимался. Вроде как по торговле. А теперь вот… теперь вот в тюрьме.

– Ш-то там?

– Известное дело что. Ничего хорошего… А у вас что же, и тюрем нет?

– Нет, – покрутила головой абракидра.

– Тяжело, наверно, живётся… А как тогда справляетесь, если кто-то кого-то порешит?

– По…

– Кокнет.

– Ко…

– Да не «ко»! А серьёзно. Как быть, если кто-то кому-то кишки выпустит, за дело или с куражу? Ты только не подумай, – спохватилась старуха, – что Картаваша мой такой! У него… у него по-другому. Политический он. – Баля произнесла эти слова со всем возможным достоинством. Она была уверена, что политическими назначают только очень замечательных, самых особенных. Абы каких даже случайно не назначат, и все это должны понимать, даже эта кукарямба, откудова бы она ни явилась. – За политику, Абри, не всякий так, как Картаваша мой, страдает. Крутики ужасное место. Обычных людей даже внутрь не пускают, так только, во дворик. А Крутиками их зовут потому, что оттуда не сбежишь. Старинная это тюрьма, непростая, с волшбой. Сейчас уж так не умеют, а раньше… Раньше умели ещё и не так. Переклад с веретена на неё наложен. Если и выберется арестантик, всё равно никуда не денется, так и будет вдоль забора бродить, как привязанный, кружить вокруг да около. Нет спасения никакого. Посадили – сиди…

Старухе показалось, что глаза у неё на мокром месте, но нет, не выступили слёзы. Может, нежить вообще никогда не плачет? Себе это дороже – догадываться да загадывать. Разве думала она, что арестантской мамашею станет? Разве знала, что нежитью на нелюди прокатится? А ведь прокатилась, и снова прокатится. Аж до самых до Крутиков!

О том, что и как будет после свидания с Картавашей, она представлять и не начинала. Да и нечего там представлять, известно, каков конец у нежити. Голову с плеч, и весь разговор. А ведь…

***

Дожидаясь своей покаянной очереди, Картаван нетерпеливо поглядывал в окно, на внутренний дворик с утоптанным, словно скотиной, грунтом, с желтеющей в углу, под липой, скамейкой для свиданий.

Нетерпение его относилось, ясно-понятно, не к покаянию, к этому ежедневному позору он привык уже со второго дня, что трудного-то? Бубнишь себе под нос, в чём каешься, остальным не до тебя, каждый своей очереди ждёт, да и слышали все про всех, хоть про кого хошь без запинки рассказывай.

Дёргался он потому, что птичка на хвосте принесла: мать к нему сегодня заявится. А её всё нет и нет. Что это за птичка и откуда она берёт на свой хвост всё, что приносит, он понятия не имел. Он так же плохо разобрался в тюремном мире, как и во всём остальном. Виновата мать. Любила его, и он решил, что остальные тоже любить будут. Обманула. С отцом тоже одно расстройство, не к драке приучал, а к кисточкам. Картаван всё одно не приучился, ему даже смотреть было тошно на эту сплющенную шерсть на палке. Он вообще ни к чему не приучился, всё трудно, всё тошно. По юности, было дело, помогал по лавкам на Торговой Линии, но как начал приворовывать, стали гнать. От скуки стал попивать, да так втянулся, что не заметил, как за четвёртый десяток перевалило. Одно хорошо, мать денег давала, не много (откуда у неё много?), но всегда. Картаван считал, что так и надо. Сама виновата – сама плати.

В том, что старая дура везёт ему денег, он не сомневался и надеялся на это как мало на что в жизни надеялся. Таких долгов, что он наделал в Крутиках, он и на воле не имел. Ничего, извернётся. Подмогнёт ему мамаша, главное, чтобы добралась. Если б повозку наняла, добралась бы уже, сквалыжница! Хотя… и здесь ясно-понятно: не наняла, чтоб не тратиться, чтоб ему побольше досталось, не кому-то. Потому, видать, целый год её и не было – копила, не по монетке же возить! Не был бы он политический, разрешали бы письма, давно бы ей уже отписал – сколько конкретно надо деньгами и что конкретно кроме них. А так приходилось надеяться, что сама докумекает. Дура дурой, а для него-то на всё. Главное, чтобы добралась…

– Картаван Поднос! – выкрикнул надзиратель, и Картаван привычно поморщился. Пришла его очередь бубнить. Хоть и не слушает никто, а всё равно за себя обидно, а за других завидно. Кто Убивец, кто Хитраван, а он – Поднос. Хорошо бы как вышло – Картаван Хитраван! Да и Картаван Убивец неплохо, те же десять лет, зато уважение. А вместо этого… И разве он виноват? Не понимал ведь, что делает. Не то что выпимши был – себя не помнил. Как вниз по стеночке поехал, за поднос ухватился, а тот на раз и оторвался, даром что к стеночке приколоченный был. Де-ку-ра-тинный… Тьфу ты, нет! Декуративный. С императорским гербом во всей его, понимаешь, красе. А он на эту красу упал и, понимаешь ли, рыгал без остановки…

– Поднос, ты там чего? Задрых или оглох?

***

Над серым валом Крутиковского забора высились не караульные вышки, а одинокое под самые небеса дерево. Абракидра, не опасаясь быть замеченной, доставила Балю под самые ворота, а сама сиганула на это дерево, спустилась, насколько позволяла крона, прижалась к стволу, плавно огибая пластичным телом несколько веток – и замерла в ожидании. Прямо как во время созревания. Надо просто ждать.

Она была горда собой – она тоже заключила договор! Не для всех славных своих сородичей, а только для себя, и всё равно это было приятно. Договор был с нежитью, с Балей. Как только та насмотрится на сынка, сразу даст знак – сложит руки на груди. Это будет скоро и это будет значить, что пора выскакивать из укрытия и нестись к властям. От мощного присутствия властей у абракидры вся видимая картинка посинела. Всё сияло чистой синью. Не было никаких сомнений – властей тут полно.

Что делать, было понятно. Надо ждать.

***

– А сны тебе снятся, Картаваш?

– М-нет… – Картаван был весь в окороке, разговаривать не мог, да и не хотел. Денег она не привезла, раз. Махорку и хмельное у неё отобрали, два. Что ножичка никакого не прихватила, это ладно, его бы тоже отобрали и ещё первей, но могла ж она мясо кусками порезать! Быстрее бы съедалось, побольше бы съел. И челюсть уже устала, и ухх… не лезет уже… Надо постараться, иначе как? Иначе с собой придётся уносить, а много он там из этого увидит? Только мимо промелькнёт, голов-то сколько.

Он сидел на скамейке, а Баля стояла рядом. Ей отчего-то казалось, что так она лучше насмотрится. А что он на неё совсем не смотрит, даже хорошо – не нужно дышать напоказ да руки прятать.

Он казался ей таким бедным, таким голодным. Сгорбился весь. Ноги как-то криво под скамейку подогнул, как будто за перекладину уцепился. Как воробышек…

– Бедный… – подумала она вслух.

– Бедный?! – прекратил вгрызаться в свинью Картаван. – Привезла бы хоть копеечку, небось не бедный был бы! Небось… богатый! Молчи. Лучше молчи от греха подальше. Тьфу! – И он с остервенением вернулся к свинье.

– Сердитый вон какой… А мне тут снилось на днях… Как будто, знаешь, праздник какой или, наоборот, похоронили кого – и всё не расходятся. А я маленькая совсем, за занавесочкой лежу. Все думают, что я сплю, а я и не сплю вовсе, слушаю. Рассказывают там, а мне же интересно. Дошла, значит, очередь до Мили-травницы – а она старая-старая, старее всех, – и стала она про нежить рассказывать. Говорит, вот люди с нежитью так и эдак, а ведь неживые не злые совсем, только несчастные. Ну – вот как если кто-то ногу подломил. Попалась ему коряга, нога и подломилась. А у этих – жизнь подломилась… Не злые они. Злыми могут стать, если плохо им делают.

– Нежить-то при чём, – буркнул Картаван, положил погрызенный окорок на скамью, вытер рукавом рот и полез в котомку. – Попить совсем ничего?

– Я уж пойду сейчас. Там, у себя попьёшь… У вас вода-то хорошая? – заволновалась старуха.

– Хорошую ты вертухаям отдала, – хмыкнул он, продолжая копаться.

Баля вдруг поняла, что не сможет смолчать, и совсем тихо сказала:

– Я теперь другая, Картаванушка.

– Это какая? – Он вытащил баночку с твердоварками и попытался её открыть, но жирные пальцы скользили, не получалось.

– Не живая.

– Чего так? – Банка всё-таки поддалась, и он принялся выуживать… зелёную? А то как же! Он всегда их больше любил.

– Да так, – застеснялась старуха значительности своего сообщения и замолчала. Постеснялась, подождала какого-нибудь вопроса, но не дождалась и сказала. – Утонула я сегодня.

Хотела «вздохнуть», но что-то так засвистело и забулькало у неё в груди, что Картаван открыл рот (надо же, закинул уже зелёненькую) и, впервые глянув на неё в упор – на руки, на лицо, – заорал:

– Нежить!! Люди добрые, это нежить!! Святые и многобла… Люди добрые!!

Он резко рванулся со скамьи, но зацепился ногой за подножку и упал ничком, дрыгая зацепившейся ногой.

– Отчего ж ты так напугался, Картаванушка? – грустно, нараспев спросила старуха. – Тебе чего бояться, ты же вроде как не младенчик у меня…

– Люди добрые!!.. Не говори со мной!! Не смотри на меня!! – выкрикивал Картаван, сам однако не переставая таращить на неё глаза, и вдруг заверещал пуще прежнего, глядя куда-то поверх её головы. – Кто это?!! Свят-свят, кто это?!!

Она подняла глаза. С дерева свешивалась настороженная абракидра.

На шум прибежали два молоденьких тюремщика и застыли на месте, не понимая расклада.

– Здесь нежить – и ещё кто-то!! Это нежить! Там ещё кто-то!! – вопил он уже для них.

– Ты же вроде как не младенчик у меня… – всё так же грустно повторила старуха. – Но для меня ты младенчик всегда.

Картаван вдруг дал петуха, закашлялся, захрипел, схватился за горло. Изо рта начала выплёскиваться белёсая, жирная жижа. Вылетел зелёный шарик, твердоварка. Разлетались брызгами меленькие кусочки мяса.

Тюремщики переглядывались, но близко не подходили.

– Не… нешть… неш, неш… – выплёвывал Картаван разрозненные слоги вперемежку с белёсым и мясом. Его передёргивало, глаза стекленели и закатывались.

Баля стала какая-то странная – словно на части разобранная. Лицо всё дрожит, тело наоборот недвижно, а руки сами по себе висят, от ветерка покачиваются, как будто и не её. «Рас-строена», – догадалась абракидра. Как тут не догадаться, она ведь расстроилась и сама. Сорвался договор, всё напрасно! На нежить не она указала. Что она теперь получит? Ничего.

Картаван прохрипел ещё раз – и затих.

Молодые увели Балю.

Неужели всё? Абракидра спрыгнула с дерева и стояла в задумчивом расстройстве.

***

Когда доставили предписание из Крутиков, Гольш пил чай на управской, ресторанной стороне трактира, с вялым любопытством разглядывая посетителей на общей, тёмной и всегда какой-то сырой. Пришлось оторваться от вишнёвого пирога, изображать деловитость и внимательность. Что ж, такова его участь. В покое оставят лишь во гробу!

Предписание имело довольно хамский характер, завуалированный под служебное рвение. В нескольких строках сухого юридического документа начальник тюрьмы исхитрился его даже отчитать – не нужно-де нам тут ваших нежитей, у нас своих проблем хватает. Да, хорош, хорош…

Нежить была выдворена обратно в Линейное и пребывала в Крутиковском фургоне, который, в свою очередь, пребывал под трактиром. Дальнейшая её судьба в виде содержания под стражей до последующего отсечения неживой головы вверялась Исе и его департаменту.

– Не хотят работать. Нет, не хотят… – вполголоса посокрушался он, зная, что посыльный непременно передаст начальству всё, что видел и слышал. – Иди, дорогой, – махнул он рукой на крутиковца и сказал уже совсем не слышно, исключительно себе: – Интересно… Интересно, куда они дели абракадабру…

***

Прежде чем допрыгнуть до родного полога, всё это время непрестанно манившего её свысока, абракидра окинула взглядом этот мир, мир людей, в который не вернётся уже никогда. Совсем не похожий на Абру, он был вовсе не таким опасным и странным, каким получался из подсказки.

Она чувствовала то, что во многих мирах определяют как счастье. Предназначение выполнено. Её возвращение будет славным. Одно из семян, спящих в её родной кочке, наверняка уже проснулось и проросло, прямо и радостно она посмотрит на юный росток, победно помашет мешочком добытого красного порошка и чудесных красных обломков.

Порошок ей дали просто так, ей даже не пришлось ничего говорить. Она стояла на тюремном дворе, всё ещё не зная, как ей быть, когда появились наделённые властью люди, испытали различные эмоции, и один из них сказал, что «такие штуки приходят за ржой – а потом сразу уходят», что «ржавый бак за столовкой крошится уже весь, накроши ей по-быстрому!». Потом ещё немного ожидания, смотрения, как человек добывает ржу, удивления, что не такая уж она и красная (но такая прекрасная!) – и цель достигнута.

Абракидре понравилось её путешествие и люди. Она хорошо в них разобралась.

Сынок нежити был удивительно честен и справедлив. Он не стал скрывать от сородичей важную информацию, не задумываясь, указал на то, на что должен был указать, поступил так, как предписывали соображения всеобщей безопасности и пользы. Это потребовало от него так много сил, что он устал, упал и отдыхал, не подавая никаких признаков сознания и жизни.

Нежить сильно расстроилась, что сорвался договор. Ей было очень грустно. Абракидра это видела, и она не в обиде.

Люди в Крутиках, что дали ей ржу, поняли, как это ей необходимо, и помогли.

Властный человек в Ли-нейном тоже бы помог, но точное соблюдение договора для него превыше всего, как и должно быть.

Если, занырнув в трясину, она сохранит хотя бы половину самосознания, она будет вспоминать, вечно вспоминать такой далёкий и такой близкий мир людей.

***

– Что же это опять наши щёчки горят? Что же эта несъедуха к нам привязалась?

Баля приложила к пухлой щёчке Картаваши тряпочку, смоченную в отваре череды.

Картаваше хочется эту тряпочку скинуть, но Баля грозит ему пальцем и, чтобы отвлечь, начинает громко петь, хлопая в ладоши:


Тетерев на току!

Разгони мою тоску!

Начинай-ка токовать,

Чтобы мне не тосковать!


В открытую настежь по случаю жары дверь забредает… щенок.

– Это ещё что? Ты-то ещё откуда? Кыш, кыш!

Щенок тявкает, не то огрызаясь, не то здороваясь. Спина и загривок у него в репьях, да так забавно налипли – полосками. Прямо как матрос! В кухню направился. – Эй, Матрос, туда нельзя! Эй!..

– Эй, нежить. Просыпайся давай! Всю дорогу спала и сейчас вон тоже… Может, она уже того, упокоилась неупокойница? Хватит спать, тебе говорю! Спит и всё тут… Эй, эй, просыпайся!

## Когда мы поедем обратно

***

Солнце достигло зенита, погрузив всю округу в сонный полуденный жар. Бывший таким надёжным с утра атласный навес, казалось, иссыхает, истончается с каждой минутой. Молодая графиня дошивала узор, сложный и в точности повторяющий двенадцать вышитых прежде. Временами она останавливалась и смотрела вдаль. Ей это не наскучивало, но иногда она думала о том, почему картины мира не так искусны, как пейзажи художников. Действительность однообразна. Одно похоже на другое, а всё вместе – на собственное отражение в зеркале прошедшего.

– Ингрит, любимая! У нас гость!

Она не ответила, только вздохнула. Если её супруг, тридцатилетний граф де Галасс, вбегает на террасу, как мальчишка, и объявляет о гостях, уж конечно это не шутка. А сколько по этому поводу восторга. По какому угодно поводу…

Впрочем, чему удивляться? Жакри де Галасс – чистокровный кватрок, средоточие восторгов и импульсов, горячее сердце, поток устремлений, – именно так определяет себя Унификация кватроков. Но куда красноречивее каждый жест, взгляд, слово, поступок любого из её представителей. Гость? Сегодня? Сейчас?

Отложив вышивку на белоснежную балюстраду, она устало прикрыла глаза.

– Ну что такое? Ты опять не рада? Ин!

– Он, гость… он в гостиной?

Вопрос мог показаться просто глупым, не будь он сложно дипломатичным – Ингрит пыталась узнать, не направляется ли визитёр прямо сюда, на террасу, или, чего доброго, не стоит ли он где-нибудь в глубине арки, буквально в пяти метрах, что уже бывало однажды. Галасс тогда привёз знакомца-художника, и тот делал портретные зарисовки прямо из арочной засады («Это сюрприз! К твоему двадцатилетию! Ну почему, почему, дорогая, ты так не любишь сюрпризы?!»).

– В гостиной? Ну что ты, Ин! В гостиную ему никак нельзя! Просто никак!

– Почему?

– Он не один! Он с животным!

– С животным?.. Жакри, право же… – еле слышно проговорила она. – Ты вечное дитя… Ты…

Голос её смолк на полуслове, договорить не было никакой возможности: припав на одно колено, Жакри впился своими страстными устами в её, укоряющие, да так, словно видел жену не пару часов назад, а пару недель, и прогуляться выходил не по Торговому Ряду, а куда-нибудь вглубь Драконьих Арабесок, туда, куда не ступала нога человека, будь он кватрок, артак, адерит или нахраат.

Минула целая вечность прежде, чем пылкий граф смог насладиться поцелуем и, наконец, воскликнул:

– Послушай, Ингрит! Только послушай! Это – большая удача, благоволение звёзд, подарок богов! Это удивительный человек, Ин. Удивительный. И он – наш выход!

– Выход? – эхом отозвалась графиня. Как истинная адеритка она знала: выхода нет. Есть бесконечное число ходов, переплетающихся или уходящих в сторону, совсем запутанных или совсем прямых, но выход – иллюзия, лишь новый, замаскированный вход или новый, глуше прежнего, тупик. И всё это, увы, касалось не только мира идей. Увы и отнюдь. Всё это касалось всего. Взять простое и насущное: о боги, гость, опять!

Сразу после свадьбы граф так рьяно принялся знакомить супругу со своим обширным окружением, что вскоре она, тоскливо и вяло, как всё, что делают адериты, запротестовала:

– Нет. Нет, Жакри. Всего слишком много…

– Много чего? – жарко изумился граф.

– Всего. Всего, всех. Я так не могу. Не люблю… Не могу.

– Не любишь что? Беседы? Смех? Людей?.. Может быть – меня? – почти негодовал Жакри. Он слишком обожал свою Ин, чтобы негодовать сильнее. Или ему казалось, что слишком. Вся жизнь кватрока – сплошная горячка. Иногда молодую графиню занимал несложный, но по-настоящему гнетущий вопрос: а возможна ли глубина при такой лихорадочности? Не превращает ли всегдашняя горячка всю жизнь – в карусель, а чувства – в ярмарочные флажки?

Нет ничего плохого в ярмарочных флажках, но ведь любовь – другое. Любовь – это знамя. Знамя, огромное как небо… Милый, милый Жакри. Самый лучший, самый замечательный на свете Жакри. Знает ли он об этом?

Молодая супруга выторговала (когда речь идёт об адеритах, это значит: тоскливо выпросила) не больше одного гостя в декаду и возможность сопровождать мужа только в самых необходимых, этикетом предписанных случаях, благо таковых оказалось куда меньше, чем на её родине, в северных графствах. Здесь вообще всё было чуть свободнее, мягче, гибче. Но и шумнее, пестрее. Ненамного. Одно всегда похоже на другое. Однако даже едва заметная разница утомляет. Привыкала Ингрит тяжело.

Любимым её местом стала терраса, и обязательно пустая терраса – слуги-нахрааты милостиво отпускались, если те мелькали неподалёку, ухаживая за гигантскими цветами в гигантских же каменных вазонах, возились с фруктами на столиках по углам или начищали беломраморный пол.

Графиня вышивала. Адериты – средоточие ровного и повторяемого, оплот созерцательности. Мерность и единообразие, которые убили бы горячечного кватрока за пару дней, были их сутью, нутром, натурой. Изо дня в день, часами, крестик за крестиком, крестик за крестиком, стежок за стежком, стежок за стежком… И долгий пристальный взгляд за долгим пристальным взглядом – на рыжую ленту городской стены, на грязно-жёлтую Песчаную Пустошь за нею, на Драконьи Арабески…

– О чём ты думаешь? – терзался Галасс. – Что ты хочешь увидеть? Драконов? Они никогда оттуда не выбираются! Лет тысячу уж точно!

Ингрит пожимала плечами. Она не знала, что ответить. Она шила. Она жила.

– Ты меня любишь? – изводился граф, подныривая под кольцо её худых рук и перекрывая своей комично взволнованной физиономией монотонный орнамент шитья. Он заглядывал в её светлые прозрачные глаза, обрамлённые короткими ресницами, следил за малейшим движением прямых бескровных губ. Внешность адеритов многие находят излишне специфичной, даже болезненной, но Галасс не считал так никогда, – не начинать же теперь, с началом законного брака! Законного, инициированного Королевским Советом и (может ли быть по-другому, если король – наместник бога?) свершившегося на небесах.

Но небеса лишь расставляют факелы вдоль коридоров наших жизней, а ношу свою мы несём сами. Было трудно. Труднее же и печальнее всего было осознавать, что скорее песок станет просом, чем одна Унификация – другой. Ингрит всегда будет тоскливым осенним озером, а Жакри – мечущимся над этими тягучими водами огнём. Или…

Что за выход ему привиделся? Милый, милый Жакри. Огонь, поток устремлений…

***

Гость был в саду, в восточной беседке. Настороженно вглядываясь, Ингрит никак не могла приметить никакого животного, но подойдя ближе, всё поняла. Не увидела. Учуяла – так плотно окутали беседку непередаваемые миазмы гнилого болота. Сомнений не оставалось: животное – цефалот. Если не самое отвратительное на всём белом свете, то бесспорно к подобному первенству стремящееся.

До сих пор графиня знала о нём лишь по легендам и изображениям, и теперь ей предстояло своего рода боевое крещение реальностью. Учитывая то, что боевые крещения любого толка для любой адеритки – чистая пытка, держалась она славно. Справлялась даже с рвотными позывами, справлялась хладнокровно, как и подобает графине. Галасс же отлучился за ближайший куст.

Незнакомец смотрел на приближающуюся молодую даму со спокойной заинтересованностью. Чуть поодаль от него, на скамье, стояла клетка, но она была пустой.

– Вы прекрасны, и пусть солнце и факелы богов освещают ваш путь до самого конца, – не слишком тратясь на эмоции, однако и вовсе не сухо поприветствовал гость, едва заметно склонив голову. Равновесие в чувствах, экономия в жестах. Артак? В крайнем случае метис…

На вид – около сорока. Обаятелен тем особым, неизъяснимым манером, что обладают люди, которые ничего для этого не делают. Правда, несколько обескураживал его наряд.

Явно не из дешёвых дорожный костюм был заметно поношен. Туфли с мерцающими даже из под толстого налёта пыли кабошонами – потёрты и стоптаны. А вот богато украшенный пояс словно только что куплен, и на нём – новёхонькие ножны сразу двух кинжалов. И это кроме небрежно заткнутого за него топорика на совсем коротком древке.

– Зачем вам столько оружия? Разве вы воин? – спросила молодая графиня, не терпевшая самою мысль об убийстве.

– Оружие не есть зло, моя госпожа. Оружие есть орудие, – учтиво, но ничуть не смутившись ответил он.

Подоспел граф.

– Наш друг, дорогая, – вольный знахарь! Это же Лантэ де Ланже! Сам Ланже, ты можешь себе представить?

Ингрит, поджав губы, кивнула. Представить это ей предлагалось всё то время, пока они шли до беседки, тогда как животное так и не было названо – сюрприз!

– Друзья зовут меня Ми То, – нашёл необходимым уточнить знахарь.

– Не то?! Вот так друзья! – не расслышал не слишком отличающийся деликатностью Галасс.

– Если бы это было горькой правдой, я предпочёл бы услышать её от друзей, – невозмутимо, как о позавчерашнем дожде, ответил гость.

– Ми То, а как зовут вашего питомца? И… где же он? – попыталась сгладить неловкость Ингрит. Кроме того, ей действительно хотелось увидеть живого цефалота. Говорят, картинки не передают всего того безобразия, что являют собой эти несчастные зверьки.

– Цинни! – отрывисто выкрикнул знахарь, и нечто камнем кануло с фигурной крыши беседки в траву. Он перегнулся через бортик и достал это «нечто», определив прямо перед собой. Впрочем, равно как и перед остальными – беседка была довольно небольшой.

Запах усилился, но на этот раз выдержал и граф – видимо, притерпелся. Или же дело было в том, что зрение перебивало обоняние. Видимое было немыслимым, нелепым. Мерзким и жалким одновременно.

Цефалот представлял собой влажный красный жгутик – тельце длиной, наверно, с локоть. От тельца отходили шесть таких же сочащихся влагой, красных, совершенно одинаковых лап – по три на сторону. Всё это «великолепие» венчало идеально круглое, непомерно огромное глазное яблоко – скорее уж «глазной арбуз». И этот «арбуз» был нанизан прямо на тельце, шеи у цефалота не было.

Тщедушное жгутиковое тельце, конечно, не могло поднять такой глаз, поэтому он безвольно лежал на полу беседки, создавая полное впечатление, что туловище с лапками – лишь торчащий из него кусочек стебелька с ветками. Кровавого стебелька. С кровавыми ветками…

– Ужас! – наверняка не в первый раз заключил Галасс. – Теперь он ещё и красный! Был же зелёный! Он кого-то растерзал?

– О, поверьте, все живы. Слухи о его кровожадности сильно преувеличены. Но он действительно пообедал. В вашем саду столько птиц, а Цинни – мгновенная пиявка. Он цепляет всё, что промелькивает поблизости, и успевает всосать порцию крови, так быстро, что… Что нам не представить. Вот здесь, на лапках, у него присоски…