Лина Красносельская
Незабудки

«И у мертвых, безгласных,

Есть отрада одна:

Мы за них не осудим

Того, кто выжил…»

А. Твардовский, «Я убит подо Ржевом»

Пролог

Катя:

Чем старше я становилась, тем больше бабушка Валя напоминала мне музей. Тихий, запылённый, с табличками «Не трогать» на самых важных экспонатах. Её прошлое было как сундук на антресолях – все знали, что он есть, но никто не решался достать.

Пока однажды не случился потоп.

В тот день ливень хлестал так сильно, что вода просочилась через потолок. Мы с бабушкой спешно перетаскивали коробки со старого чердака, и вдруг одна из них разорвалась в моих руках. На пол высыпались потрёпанные тетради, фотографии и… засушенный цветок незабудки.

Я подняла пожелтевший снимок. Две девочки-близняшки в одинаковых платьях смотрят в объектив. На обороте надпись: «Лида и Валя, 1940»

Я точно видела это лицо – точнее, половину этой фотографии. В нашем семейном альбоме хранилась та же фотография, но обрезанная пополам.

– Бабушка? – я обернулась.

Она уже стояла за мной, бледная, сжимая в руках тот самый цветок.

– Так ты всё-таки нашла, – прошептала она. – Теперь я должна рассказать всю правду.

На раскрытой странице дневника детским почерком было выведено:

«Сегодня я проснулась, и Вали не было. Я подумала, что теперь я – это мы».

Глава 1. Когда детство пахло яблоками и счастьем

Валентина:

Наше детство пахло корицей. По субботам мама пекла пирог с яблоками, и весь дом наполнялся тёплым ароматом. Мы, как голодные воробьи, крутились у печки, пока мама не разрешала облизать ложку с остатками теста.

– Кто первый угадает секретный ингредиент? – поддразнивала она.

– Мёд! – кричала я.

– Яблоки! – перебивала сестра.

Мама смеялась, а её руки – сильные, нежные – разминали тесто. Эти руки могли всё: заштопать разорванное платье, вывести чернильное пятно, нежно погладить по голове перед сном.

Близнецы. Две Валечки.

Мы были похожи как две капли воды – светлые косы, одинаковые синие глаза. Лишь одна деталь выдавала сестру с головой – крошечная родинка на левой щеке, похожая на маковое зёрнышко. Когда она смеялась, родинка подпрыгивала, будто живая.

– Это чтобы вы не запутались, кто из вас кто, – шутил папа, целуя нас перед сном.

Но мы и без родинки знали: я была тихоней, любила сидеть на кухне и слушать, как мама читает вслух. Сестра – настоящий ураган в платьице! Она могла залезть на самую высокую берёзу во дворе, а потом, раскачиваясь на ветке, кричать мне:

– Давай сюда! Не бойся!

Над кроватями висела маленькая икона Божией Матери – семейная реликвия. Однажды, в четыре года, я швырнула в неё деревянным кубиком, осталась трещинка в левом углу. Мама не ругалась, только вздохнула:

– Богородица простит. Она знает, что дети – это маленькие варвары.

А на пятилетие папа подарил нам серебряные кулоны с гравировкой наших имён. Мы поклялись никогда их не снимать.

– Чтобы не потеряться, – серьёзно сказала сестрёнка, застёгивая цепочку на моей шее.

Последний мирный день

21 июня 1941 года. Мы устроили цирк во дворе: натянули между липами верёвку, нацепили папины шляпы. Джек, наш рыжий пёс, крутился волчком, пытаясь поймать хвост. Мама сняла нас на новый фотоаппарат – две смеющиеся девочки в одинаковых ситцевых платьях, между ними Джек в бумажной короне. Вечером мы ели малиновое варенье прямо из банки.

– Завтра пойдём на речку! – сказала я.

Мы не знали, что это наш последний общий «завтра».

Глава 2. Страницы прошлого

Катя:

Я сидела на бабушкиной кухне, перелистывая пожелтевшие страницы. Тетрадь в клеёнчатой обложке пахла старыми чернилами и чем-то неуловимо сладким – может, малиновым вареньем? Будто само время сохранило аромат того лета.

Выдержка из дневника (1939 год):

"Сегодня Валя разбила мамину любимую чашку. Сказала, что это я. Я не стала спорить, потому что у Вали уже три двойки за неделю, а у меня все пятёрки. Мама вздохнула: «Ну, Лидочка…» – и дала мне пряник. Валя потом отдала мне свой. У неё веснушки на носу становятся ярче, когда она виновата."

Я провела пальцем по неровным строчкам, выведенным детской рукой. «Бабушка Валя – двойка?» – не верилось. Та самая женщина, которая могла одним взглядом остановить любого хулигана во дворе… У меня в голове возникала путаница.

Дневник (1940 год):

"Папа принёс две коробки! В моей – карандаши «Ленинград», в Валиной – такие же, но ещё и точилка. Я сначала расстроилась, но Валя тут же отдала мне точилку. «Ты же художник». Мы разрисовали весь коридор. Мама ругалась, папа смеялся, а картинку в кулинарной книге обвёл яркой рамкой."

За окном шумел дождь, а я представляла их – двух белокурых девчонок, орущих от восторга. Совсем не таких, какими они смотрели на меня с парадного фото – серьёзные, в накрахмаленных платьицах.

Самый последний мирный день (21 июня 1941 года):

"Сегодня был лучший день! Валя научилась делать сальто, и мы устроили цирк. Джек (он у нас теперь укротитель львов) порвал штаны дяде Стёпе, когда тот нёс молоко. Мама сняла нас на папин фотоаппарат. Она специально одела нам одинаковые платья. Только у Вали бант криво завязан, как всегда. Завтра пойдём на речку, если не будем наказаны за дядю Стёпу."

Страница оборвалась. Дальше – пятно. Чай? Слёзы? А потом – уже совсем другой почерк, угловатый, торопливый:

"22 июня. Нас разбудил гул. Мама плачет. Папа ушёл с чемоданом. Валя говорит, это ненадолго…"

Я закрыла тетрадь. На обложке выцвели буквы: «Дневник Лидочки Смирновой».

Бабушка стояла в дверях, сжимая в руках ту самую икону с трещиной.

– Ты теперь знаешь, какими мы были до того, как… – она не договорила.

– До того, как мир перевернулся, – закончила я.

Глава 3. Последнее утро

Валентина:

Тот день начался как обычное летнее утро. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя золотистые узоры на половицах. Воздух в спальне был тёплым и сладким от запаха цветущих лип. Я проснулась. Рядом спала сестра. Я лежала с открытыми глазами, наблюдая, как пылинки танцуют в солнечном луче.

На кухне пахло топлёным молоком и свежим хлебом. Мама стояла у плиты, её привычные движения были отточены годами – мешать кашу по часовой стрелке, поправлять выбившуюся прядь волос тыльной стороной ладони. Папа чистил ботинки у порога. Радио в углу тихо шипело.

Потом всё изменилось.

Голос диктора резал воздух металлическими интонациями. Мама замерла с ложкой в руке, её пальцы разжались, и ложка упала, звеня, разрезая тишину неприятным, заунывным звоном. Этот звук стал последней нотой мирной жизни.

Папа молча поднялся. Его лицо стало чужим и строгим. Он ушёл, не сказав ни слова, а вернулся через час. Я помню, как он быстро собрал вещи. Его движения были резкими, будто он готовился к этому много лет.

– Это ненадолго, – сказал он, целуя нас в макушки. Его губы были сухими и тёплыми. – Берегите маму.

Дверь захлопнулась. Мы переглянулись. В глазах сестры я увидела то же, что чувствовала сама: это просто очередные папины учения. В прошлом году он тоже уезжал на месяц. Вернётся с гостинцами, будет рассказывать смешные истории за ужином.

Мама стояла у окна, сжав в руках край занавески. Её плечи были неестественно прямыми, будто она боялась пошевелиться. Я подошла и прижалась к ней, чувствуя знакомый запах духов.

– Он же вернётся? – спросила я.

Мама кивнула, но не обернулась. За окном Джек гонялся за бабочкой, совершенно не подозревая, что мир уже изменился навсегда.

Глава 4. Из дневника бабушки.

Катя:

Сегодня читала бабушкины записи о 22 июня 1941 года. Она описывает этот день с такими бытовыми подробностями, будто подсознательно пыталась сохранить в памяти каждую мелочь последнего мирного утра.

Выдержка из бабушкиного дневника:

"Утро было солнечным. Сестра спала, прижавшись ко мне боком. На кухне пахло молоком. Папа чистил ботинки, мама варила кашу. Потом вдруг радио, и ложка выпала у неё из рук…"

Читаю и пытаюсь представить: обычная семья, обычное утро. Никто ещё не знает, что через несколько часов всё рухнет. Бабушка пишет, как папа вернулся с чемоданом, быстро собрал вещи и ушёл. Как они все думали – это ненадолго.

Сейчас мы знаем, что это «ненадолго» растянулось на четыре года. Что её отец погиб где-то под Смоленском в том же 41-м. Что последнее мирное утро действительно стало последним – они больше никогда не были все вместе в этом доме.

"Мама стояла у окна. За окном Джек гонялся за бабочкой…"

Именно эта деталь – про пса, гоняющегося за бабочкой, – растрогала меня больше всего. Мир рушится, а собака продолжает играть. Жизнь ещё не знает, что она уже стала «довоенной».

На полях её дневника я нашла карандашную пометку, сделанную уже в наши дни:

"Катюша, я сохранила эти дневники для тебя. Если будешь это читать – знай, что мы тогда все думали, что это ненадолго. Даже папа, даже мама. Война казалась чем-то далёким, невозможным…"

Сижу в её кухне, пью чай из бабушкиной любимой кружки и думаю: а ведь мы тоже живём, считая, что всё «ненадолго». Что кризисы, пандемии, даже войны где-то там – это просто временные неудобства. А потом вдруг оказывается, что «временное» становится новой реальностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.