Разлом

Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым.

Джордж Оруэлл «1984»

Пролог

Сначала исчезла тишина.

Точнее, исчезла та её часть, к которой никто не прислушивался: фоновое гудение серверов, короткие жужжания жёстких дисков, щелчки реле в стойках. Всё это как будто стало на полтона громче, шагнуло из декораций на сцену.

Он сидел в холодном зале дата-центра, в шерстяном свитере под выданной курткой с логотипом подрядчика, и думал только о том, что ему опять неудобно в этих наушниках. Наушники были частью регламента: защита слуха, техника безопасности, правильно подписанная бумага в личном деле. В них всё происходящее казалось приглушённым, и оттого не вполне настоящим.

На экране перед ним была таблица. Никаких мигающих черепов и красных кнопок, как в кино. Просто несколько строк с идентификаторами, временными метками и короткой пометкой в конце: propagate to public mirrors: yes/no.

– Вы скоро? – спросил охранник у входа. – У меня смена через двадцать минут, хотелось бы живым уйти.

Он снял одну «ушку», повернулся.

– Вам всё равно, – сказал он спокойно. – Если рухнет, то и на парковке достанет. Здесь хоть будете знать из-за чего.

Охранник что-то невнятно пробурчал и ушёл, чтобы ещё раз проверить двери, как если бы против того, что могло случиться, спасал замок с кодом.

Он снова посмотрел на экран.

Таблица была результатом месяца работы. На самом деле многих лет, но месяц назад всё сложилось в одно уравнение. Куски логов, найденные на старых серверах. Резервные копии внутренних баз, списанные в архив. Паспорта, переписки, договоры, запросы, голосовые сообщения, случайные фразы, сказанные в микрофон без особой мысли. Всё это существовало и до него. Его задача была технической: собрать, выровнять, присвоить единую систему координат.

Он сделал это слишком хорошо.

Теперь у него был доступ к главному: к флажку «да/нет» в конце строки.

Он провёл пальцем по тачпаду, выделил всю таблицу. На секунду задумался и снял вторую «ушку». Ему захотелось услышать, как жужжит мир.

Серверный зал шумел так, будто в его стенах держали чужое море. Гул был ровным, тяжёлым, и казалось, что стоит выключить рубильник и вся планета на секунду дёрнется, как человек во сне.

На экране мигал курсор.

propagate to public mirrors:

yes

no

Он вспомнил, как неделю назад сидел дома на кухне и открывал свой собственный лог. Тогда это ещё был внутренний сервис, доступный только сотрудникам. Экран честно вывалил ему в лицо всё, что нашлось: старые письма, забытые фотографии, давние поисковые запросы, которые он делал в чужих городах и чужих жизнях. Мелкие жалобы, чужие слёзы в чате, грубые шутки в закрытом форуме, резюме, отправленное ночью в другую страну и тут же удалённое. Несколько строк кода, выложенных на полузабытый репозиторий. Письмо, на которое он тогда так и не ответил. Извинения, которые пришли слишком поздно.

Он читал всё это, пока за стеной кто-то смотрел новости, а на плите остывал чайник. Казалось, что он стоит на мосту над собственной жизнью и смотрит вниз, туда, где среди мутной воды видны обрывки одежды, чьи-то протянутые руки, детские игрушки. У него было чувство высоты и лёгкого головокружения.

В тот вечер он впервые подумал, что не бывает маленьких грехов. Есть только маленькие фрагменты логов, вырванные из общего массива. А массив всегда больше, чем ты сам.

Он закрыл тогда вкладку, как закрывают окно в комнате, где внезапно стало слишком холодно, и лёг спать рядом с человеком, который тоже носил в себе свой архив. Они обнялись, как люди, пытающиеся согреться в плохо отапливаемом доме, и он не стал говорить, что видел.

Сейчас, в серверной, он думал о том, что если нажать «нет», всё это останется в тех же подземельях, где и лежало. Будут старые правила: кто богат, тот спрятался лучше; кто вовремя нанял юриста, того вовремя забыли; кто занимает правильные должности, того и не подозревают.

Если поставить «да», старые правила треснут. Нечестно будет всем.

Он посмотрел на часы. До запланированного окна обновления оставалось две минуты. Где-то в другой части города люди ещё сидели в офисах, ставили подписи, дописывали отчёты, принимали последние звонки. Кто-то, как всегда, писал в чат «давай завтра». Кто-то закрывал ноутбук ровно в восемь, чтобы успеть за детьми в сад.

Он нажал клавишу.

Сбой начался не с хлопка и не с взрыва. Сначала просто подвисли уведомления.

В одной квартире женщина долго смотрела на экран телефона, где отправленное полчаса назад сообщение так и не обрело галочки «прочитано». Она нажимала обновить, выходила из мессенджера, заходила снова, стучала пальцем по стеклу, как будто от этого зависело, заметит ли кто-нибудь её позднюю, несвоевременную откровенность.

В другом конце города школьник пытался сдать онлайн-тест. Система выдала «ошибка соединения», и он облегчённо вздохнул: можно будет потом сослаться на технические проблемы.

В микроскопическом стартапе на пятом этаже бизнес-центра менеджер по продажам нажимала «отправить коммерческое предложение», и кнопка залипала, словно прислушивалась к чему-то внутри себя.

Сервисы начали тормозить. Сначала чуть-чуть, как будто устали. Потом с заметной задержкой стали приходить письма. Кто-то матерился в чатах техподдержки, кто-то выкручивал роутер из розетки и втыкал обратно, кто-то писал: «У вас тоже всё лагает?»

Город не замолчал. Он, наоборот, наполнился лишними звуками. Люди стали звонить друг другу вместо сообщений, ругаться вживую, поднимать трубки старых телефонов, на которые никто давно не звонил.

В этот момент в серверной на окраине он наблюдал за графиками.

Первые пики нагрузки пошли, как температура у заболевшего. Зелёные полосы статистики зазубрились, посинели, потом начали загораться красными участками. В мониторе отражалось его лицо: уставшее, невыспавшееся, с тенью трёхдневной щетины. Он выглядел не как человек, который собирается что-то «взорвать». Скорее как тот, кто наконец решился сказать то, что давно надо было сказать.

На втором экране побежала лента логов.

19:47:02 – request: merge_index / jurisdiction: EU

19:47:03 – request: merge_index / jurisdiction: RU

19:47:04 – mirror sync initiated

Где-то рядом с его курсором мелькали десятки других имён. Он был не один. По всему миру люди, которых никогда не пригласят на телевидение, выполняли похожую работу: переносили базы, поднимали зеркала, проверяли хэши. У каждого был свой маленький флажок «да/нет». Кто-то даже не задумывался, просто следовал инструкции. Кто-то, как он, долго сидел ночью и смотрел в свой личный архив.

Никто из них не мог уже остановить процесс в одиночку.

Он потянулся, почувствовал, как затекла спина. Охранник у двери разговаривал по телефону с кем-то домашним, обещая «выйти чуть позже, тут что-то глючит». Где-то за кирпичными стенами дата-центра проезжали машины, кричали дети, шлёпали по лужам чьи-то ноги.

Ему вдруг захотелось выйти на улицу. Просто выйти, встать под фонарь, вдохнуть воздух – реальный, прохладный, с запахом бензина и мокрого асфальта. Но по регламенту он должен был оставаться у терминала до окончания процедуры.

Он ещё раз взглянул на таблицу. Столбцы выстроились идеально ровно. В последней колонке напротив каждой строки уже стояло маленькое серое «yes». Система приняла его решение и теперь работала сама.

Он вспомнил фразу, прочитанную когда-то в каком-то старом, бумажном ещё, философском трактате: «Всякий, кто пожелает правды, должен быть готов к тому, что первый её удар придётся по нему самому».

Его личный лог тоже уйдёт в этот поток. Его поздние письма, его сны, рассказанные когда-то в чате, его трусость и его редкие моменты смелости. Он не мог больше сделать исключение для себя, не мог поставить напротив своего идентификатора «no». Если он это сделает, всё, что они придумали, превратится в очередной аккуратный способ обмануть систему. И система просто поменяется местами с человеком.

Ему было страшно. Ничего романтического – обычный, животный страх. Хотелось нажать на кнопку аварийного отключения и сказать, что это был эксперимент. Что всё можно вернуть обратно. Что мир не готов.

Мир никогда не готов.

Он навёл курсор на служебную строку внизу, где забивались короткие комментарии к операции. После короткого раздумья набрал: apply all.

На мгновение экран стал чёрным. Так бывает, когда операционная система готовится перезагрузить себя. Он вдохнул и задержал дыхание, как будто от этого зависело, включится ли монитор снова.

Монитор включился.

Сначала никому не было ясно, что именно произошло.

Через час после начала сбоя в новостных лентах появились спокойные, почти одинаковые сообщения: «Наблюдаются временные сложности с работой ряда онлайн-сервисов. Специалисты уже занимаются проблемой». Через два часа ведущий на центральном канале, улыбающийся из студии с аккуратным видом «легкой тревоги», сказал, что «ничего страшного не случилось», что «инфраструктура выдержала», и что «мы должны быть готовы к подобным испытаниям в современном мире».

К тому моменту в сети уже начали появляться странные вещи.

Где-то знакомые отправляли друг другу ссылки: «смотри, это же ты, только в две тысячи восьмом». Кто-то находил в поиске старый форум, который вроде бы давно удалили, и вдруг видел там своё лицо на фотографии с чужой вечеринки. Кто-то вводил своё имя и никнейм и неожиданно натыкался на забытый отзыв, на ругань под чужой статьёй, на старую интимную переписку, которая когда-то казалась надёжно спрятанной за паролем.

Сначала люди думали, что это очередной слив. Потом поняли, что это – всё.

Старые чужие пароли больше ничего не защищали. Сервисы, которые обещали безопасность, бессрочное хранение и право на удаление, вдруг превратились в открытые склады. Слова, которые произносились «между нами», за закрытыми дверями чатов, теперь могли прочитать те, кто никогда не должен был их увидеть.

Он сидел в серверной и смотрел, как растёт статистика запросов. Сначала люди поискали себя. Потом тех, кого любили. Затем тех, кого ненавидели. После – начальников, бывших, соседей. Мир почувствовал, что ему дали в руки новый инструмент, и тут же начал искать, к кому его приложить.

У него перед глазами мелькали обобщённые графики. Внизу страницы мелким шрифтом бегала строка с агрегированными запросами: «муж измена», «как удалить», «что делать если в сети…». Строка не успевала обновляться.

Он включил наушники, но вместо того, чтобы заглушить шум, они, наоборот, усилили ощущение чужих голосов. В каждом писке, в каждой вспышке диода ему слышались обрывки фраз, куски чужих жизней, которые сейчас вытаскивали наружу.

«Это ты?»

«Объясни».

«Я думала, что ты другой».

«Удалить невозможно?»

«Почему всем видно?»

Он выключил наушники.

В какой-то момент вошёл начальник смены. Лицо у него было серое, словно свет мониторов забрал у него все другие краски.

– Это вы запустили? – спросил он.

Вопрос был глупый. Запуск утверждали подписанными приказами в «кивающих» кабинетах, где каждый прикрывал свой кусок ответственности чужой подписью. Но начальник хотел не фактов. Он хотел живого человека, на которого можно посмотреть.

Он не ответил. Просто повернул экран к нему. На экране была та же таблица, те же ровные «yes». Внизу служебная строка с его коротким комментарием.

Начальник прочитал, моргнул.

– Вы понимаете, что вы сделали? – спросил он уже тише.

Он хотел сказать: «Нет. И да. И никто не понимает до конца». Хотел сказать: «Мы всего лишь убрали стену, за которой и так всё гнило». Хотел сказать: «Я не герой и не злодей, я просто первый, кто нажал на кнопку, которую всё равно бы нажали».

Он сказал:

– Да.

Начальник вздохнул. На секунду показалось, что он скажет что-то ещё, но он только кивнул.

– Ладно, – произнёс он. – Работайте. Дальше это уже не наша зона ответственности.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре кто-то говорил в телефон: «Нет, это не хакеры. Ну… как объяснить. Это как если бы тебе показали весь дом сразу, включая подвал».

Он остался один.

На экране, среди сыплющихся строк, мелькнул знакомый идентификатор – его собственный. Система индексировала и его переписки, его записи. Он видел, как рядом с длинной строкой цифр и букв появляется его имя, дата рождения, город. Сопоставление завершено. Теперь любой, кто будет знать достаточно, сможет найти всё это одним движением пальца.

Он подумал, что, возможно, когда-нибудь кто-то это и сделает.

Откроет интерфейс, введёт его имя, нажмёт Enter и увидит не просто список событий, а того человека, которым он был в двадцать, в тридцать, тем вечером на кухне, этим утром в серверной. Прочитает и будет ненавидеть его, или же, наоборот, жалеть, может быть, даже попытается понять.

А возможно не захочет ничего. Просто проскроллит дальше.

Он протянул руку и закрыл вкладку со своим идентификатором. Логи продолжали бежать. Мир уже нельзя было остановить.

Позже журналисты назовут это «Великим Сбоем». Политики скажут про «беспрецедентный вызов», религиозные лидеры про «новую форму всевидения». Юристы напишут сотни страниц о правах, которые нельзя вернуть, и об обязанностях, которые никто не хочет брать на себя.

Люди скажут проще: «В тот год у нас забрали право на тайну».

Через пятнадцать лет девятнадцатилетняя девочка откроет тот же интерфейс в другом здании, в другом городе. Она введёт его имя, нажмёт Enter и увидит вместо логов тонкую серую линию и короткую надпись: «Ошибка 410. Объект удалён навсегда».

Она решит, что это сбой.

Она ошибётся.

Глава 1. Справка о человеческом факторе

В день, когда мне впервые платят за чужой стыд, я просыпаюсь до будильника.

Сначала долго лежу и слушаю, как дом прогревается звуками: наверху кто-то спускает воду, в соседней квартире хлопает дверца шкафа, на улице прокатывает мусоровоз. Телефон на тумбочке светится тёмным прямоугольником – экран ещё не включён, но я почти физически ощущаю, как внутри него шуршит мой сегодняшний лог, готовясь складывать каждую мелочь: это дыхание, этот не слишком уверенный вдох, как будто перед прыжком.

Будильник всё равно начинает звонить: настойчиво, чуть оскорблённо. Я глушу его на первой ноте.

Утро в прозрачном мире – это не кофе, а проверка уведомлений. Я тянусь к телефону, проводя пальцем по экрану, стараясь не думать о том, что каждое движение записывается. Лента сообщений, новостей, системных отчётов: «За последние сутки ваш лог был просмотрен 3 раза. 2 – автоматическими сервисами, 1 – по персональному запросу». Я автоматически нажимаю «подробнее», хотя знаю, что ничего интересного там не будет.

Сервисы. Сервисы. Ещё один сервис.

Персональный запрос – мама. Ночью она снова просматривала мои академические записи. Возможно, проверяла, не отчислили ли меня задним числом. Возможно, просто прокручивала, чтобы успокоиться.

На кухне пахнет вчерашним чаем и чем-то сладким. Мама уже ушла, у неё утренние пары, «Этика прозрачности для первокурсников». На столе записка, как в старых фильмах, только не бумажная, а короткий виджет, всплывающий, как только мой браслет фиксирует присутствие:

Мирочка, удачи сегодня. Не бойся. Они такие же, как мы. Объясняй, не оправдывай. И поешь нормально.

Подписано «Мама», как будто в интерфейсе я могла не догадаться, от кого сообщение.

Я открываю шкаф, выбираю рубашку без принтов, тёмные джинсы, собираю волосы в тугой хвост. На браслете мигает напоминание: «09:00 – первая смена в Бюро Контекста. Не опоздай». В старом мире, наверное, это бы называлось «новая работа». В моём мире всё, что связано с логами, называется аккуратнее: «участие в институтах сопровождения».

По дороге до Бюро город выглядит почти обычным.

Трамвай звенит, собаки тянут поводки, люди с утра ругаются в очереди за кофе. Над остановками висят экраны с короткими сводками: погода, курс валют, индекс качества воздуха. В углу, мелким шрифтом – «Сегодня в Архиве: 8,2 миллиарда персональных запросов. Топ-3: “как объяснить…”, “можно ли удалить…”, “кто увидит…”»

Около станции метро стоит старуха с табличкой «Пишите письма бумажные. Я научу». Рядом скучает подросток, листающий ленту. Они с бабкой стоят, как живой плакат столкновения эпох.

Здание Бюро Контекста прячется в глубине квартала. С улицы оно похоже то ли на частную клинику, то ли на отделение банка: стеклянный фасад, аккуратный серый логотип, никакой вывески «Мы оформим ваш стыд по всем правилам». Просто: Бюро Контекста. Городской центр сопровождения цифровых биографий.

У входа рамка, сканер ладони, вежливый охранник.

– Доброе утро, – говорит он, проверяя мой бейдж. – Новенькая?

– Стажёр, – поправляю я.

Он усмехается:

– Тут все стажёры. Даже начальник.

Внутри прохладно и тихо. Пахнет кофе и какой-то нейтральной мебелью. Я иду по коридору, притормаживая перед дверями, где на матовом стекле переливаются названия отделов: «Первичные консультации», «Семейные разборы», «Корпоративные кейсы», «Судебная поддержка».

Наш отдел называется сухо: Индивидуальный контекст.

Лис уже на месте. Он сидит за своим столом, вытянув длинные ноги в тёмных брюках, и пьёт кофе из кружки с надписью «I LOVE Logs». Его настоящую фамилию я знаю, она в бейдже: Лисицын. Но в Бюро имена быстро обрастают упрощёнными версиями, как файлы ярлыками. Он не возражает против своего.

– Утро, Мира, – говорит он, даже не поднимая глаз от экрана. – Готова к большому плаванию?

– Если сказать «нет», меня развернут? – спрашиваю я.

– Нет, – он усмехается. – Просто будем делать вид, что ты готова.

Он кивает на свободное кресло рядом. На его столе два монитора. На левом внутренняя система Бюро, на правом интерфейс Архива. Между ними чашка, блокнот, крошечный кактус в белом керамическом горшке. Вся жизнь, уменьшающаяся до нужных предметов.

– У тебя сегодня один официальный клиент, – говорит Лис. – Это много. Но в первый день лучше одно сложное дело, чем пять простых.

– Сложное? – я чувствую, как где-то в животе стягивается невидимая резинка.

– Для него да, – Лис пожимает плечами. – Для нас стандартный кейс. Семейная измена, обнаруженная через лог. Жена уже записалась на семейную сессию, но он решил подготовиться отдельно. Попробуем ему помочь сформулировать себя так, чтобы не разрушить всё окончательно. Или хотя бы разрушить аккуратно.

Он говорит это буднично, как будто речь о том, как лучше упаковать хрупкий товар.

– Мы же… – я ищу слова, – мы же не придумываем им оправдания?

– Нет, – он откидывается в кресле. – Мы придумываем им слова, Мира. Разницу почувствуешь по ходу.

Приёмная для индивидуальных клиентов – маленькая, чуть ли не интимная.

Стол, два стула, монитор, повернутый так, чтобы видели оба. На стене нейтральный постер: небо, облака, подпись мелким шрифтом: «Каждый факт нуждается в высоте, чтобы быть увиденным целиком». Я не уверена, кто это придумал, но лозунг попал в точку. Или в нерв.

Клиент приходит ровно в десять ноль-ноль, четко по расписанию. Средний возраст, средний рост, средний серый свитер. Если бы его надо было описать Архиву, система, наверное, поставила бы много зелёных галочек: «предсказуемый», «социально адаптирован», «без ярко выраженных рисков».

Только руки у него выдают другое. Он сидит напротив, сжимает и разжимает пальцы так, будто в них всё ещё держит невидимый предмет – телефон, чашку, чужое плечо.

– Здравствуйте, – говорю я, вкладывая в голос максимум мягкости, на какую способна. – Меня зовут Мира. Я стажёр-консультант, но ваш кейс мы будем вести вместе с куратором.

Я киваю на стеклянную перегородку, за которой, якобы не слыша, сидит Лис. На самом деле он слышит всё, у нас общая аудиосистема, просто это никому не объясняют лишний раз.

– Здравствуйте, – мужчина кашляет. – Мне сказали… то есть жена сказала, что если я не обращусь, то… – он запутывается, – ну в общем, что так будет… правильно.

Слово «правильно» в этом мире стало отдельной религией. Каждый понимает его по-своему, но все одинаково не уверены, что попали в нужный обряд.

– Давайте начнём с того, что вы уже знаете, – предлагаю я. – Что именно увидела ваша жена?

Он морщится, будто ему показали не логи, а рентген собственного черепа.

– Она… нашла ссылку, – говорит он. – Внутри Архива есть эта функция – «поделиться фрагментом»… Вы, конечно, знаете.

Я киваю. Знаю. Мы ей пользуемся ежедневно.

– Она прислала мне ссылку в чат. Без текста. Только ссылку. Я нажал… – он замирает. – И там была вся переписка. Целиком. За два года.

Я ввожу его идентификатор в систему Бюро. Панель послушно раскрывает сводку. Цветная диаграмма справа показывает распределение логов: зелёное – рабочие письма, нейтральные транзакции, обычные бытовые переписки; жёлтое – спорные комментарии, эмоциональные вспышки; красное – то, что система называет «высокий репутационный риск».

У него не так много красного. Но то, что есть, густое и насыщенное, как засохшая кровь.

– Ваша переписка была помечена как… – система подсказывает формулировку, – как эмоциональная связь, превышающая рамки заявленных обязательств брака.

Он вскидывает голову:

– Там не было… – он обрывается. – То есть было, но… мы ни разу… – он опять останавливается, как будто каждое слово может стать очередной записью.

Я кликаю по фрагменту. На экране всплывают строки: сердечки, шутки, признания «я думаю о тебе», голосовые, уже автоматически расшифрованные в текст. Система подчёркивает некоторые фразы красным, как учитель ошибки в школьной тетради.

– Для Бюро важно не то, что вы не сделали, – говорю я осторожно. – Нам важно, как вы сами называете то, что сделали. Как бы вы описали эти два года?

Он молчит. В уголке экрана маленький таймер отсчитывает время сессии: 07:43, 07:44… Где-то там, за пределами комнаты, растут очереди людей, которым тоже нужно объяснить свою жизнь.

– Я… – он наконец выдыхает, – я был несчастлив. Долго. И… боялся это признать. А с ней… я чувствовал себя… живым.

Слово ударяет неожиданно. «Живым». Как будто всё остальное время он был не вполне.

Я фиксирую его ответ в форме: «испытал чувство эмоциональной близости вне брака, не решаясь обсуждать проблемы в существующих отношениях». Система автоматически предлагает шаблонные добавления: «социальное давление», «отсутствие навыков конструктивной коммуникации», «страх конфликта». Я отмечаю пару пунктов, потом всё-таки снимаю галочки. Слишком гладко. Слишком похоже на то, как он сам хотел бы о себе думать.

– Я должна вам помочь описать ситуацию так, чтобы она была честной, – говорю я. – И при этом, чтобы люди, которые будут читать ваше досье, увидели в вас не только этот фрагмент. Вы готовы к тому, что часть формулировок вам не понравится?

Он усмехается, криво:

– После того, что я уже увидел, меня трудно чем-то удивить. Пишите.

Я задаю по инструкции вопросы: когда началась переписка, был ли фактический разрыв отношений с женой, понимал ли он, что логи рано или поздно могут стать доступными. На каждое «понимал» где-то внутри меня щёлкает маленький выключатель. Понимал и всё равно сделал. Понимал и всё равно притворялся, что интернет – это «не по-настоящему».

– Знаете, – говорит он вдруг, – я ведь думал, что если это когда-нибудь всплывёт, то я смогу… ну… рассказать по-своему. Что у меня будет возможность объяснить… – он замолкает, оглядывается на экран. – А оказалось, что сначала видят всё, а объяснять уже потом.

– Для этого вы здесь, – напоминаю я. – Чтобы «потом» всё же наступило.

Мы вместе формулируем объяснение. Я печатаю, он иногда наклоняется поближе, пытаясь прочитать в моих словах себя. За стеклом Лис изредка вставляет в мой наушник короткие замечания:

– Не делай из него полностью жертву, Мира.

– Добавь хоть одну фразу про ответственность.

– Отлично, вот это оставь – «осознавал, но считал, что контролирует последствия».

Я вношу правки.

Через сорок минут у клиента есть документ: три страницы аккуратного текста с заголовком «Заключение о поведенческих факторах в период с… по…». В конце три абзаца, в которых он признаёт, что «осознавал риск разрушения доверия», «выбирал избегание вместо открытого диалога» и «намерен в дальнейшем обсуждать свои эмоциональные состояния до того, как они приведут к действиям».

– Можете приложить это к семейной медиации, – объясняю я. – И к возможному судебному разбирательству. И… просто прочитать сами, когда будете готовы.

Он берёт планшет с документом, читает, брови у него двигаются, как у человека, который смотрит в зеркало при новом освещении.

– Это будто… – он ищет сравнение, – будто вы написали обо мне инструкцию.

– В каком-то смысле, – отвечаю я. – Но инструкции отличаются от приговоров тем, что по ним можно что-то починить.

Он неожиданно смеётся. Коротко, с хрипотцой.

– Спасибо, – говорит он. – Не знаю, простит ли она. Но… хотя бы теперь я понимаю, что именно я сделал.

Он уходит, держась за планшет так, словно в нём не PDF, а спасательный круг.

Я остаюсь одна в комнате. Монитор, стол, постер с облаками. На таймере сессии – 49:12. В системе галочкой отмечено: «Кейс принят. Справка оформлена».

В наушнике оживает голос Лиса:

– Неплохо, – говорит он. – Для первого раза даже очень. Не перекладывай всё на «обстоятельства», это хорошая привычка. Как ты?

– Живая, – говорю я и замечаю, как у меня дрожат пальцы.

Обеденный перерыв в Бюро – это отдельная религия.

В столовой пахнет подогретыми полуфабрикатами и чужими историями. Люди сидят за столиками по двое, по трое, кто-то обсуждает рабочие кейсы (в рамках допуска, конечно), кто-то новости. На большом экране, висящем в углу, мелькают заголовки: очередной скандал из-за логов какого-то политика, обсуждение того, нужно ли вводить «срок давности» для компрометирующих записей, репортаж о подростке, который подал в суд на родителей за то, что они когда-то выкладывали его детские фото без спроса.

– Если меня ещё раз спросят, можно ли «обнулить» логи за студенческие годы… – вздыхает девочка из соседнего отдела, ковыряясь вилкой в салате.

– Скажи, что для этого нужно обнулить само время, – пожимает плечами её коллега. – И выдать квитанцию.

Лис садится напротив меня, ставит на стол тарелку с супом и бутербродом.

– Традиция, – говорит он. – После первого клиента стажёр получает право проверить свою жизнь.

– Не уверена, что это награда, – бурчу я.

– Это не награда. Это прививка, – отвечает он. – Лучше ты сама посмотришь на свой лог здесь, чем сделаешь это в три часа ночи, в одиночестве, без инструкций и с бутылкой чего-нибудь.

Он говорит спокойно, без нажима. Как врач, который предлагает пациенту неприятный, но нужный анализ.

– Ты можешь отказаться, – добавляет он. – Никто не заставляет. Но я рекомендую не откладывать.

Я киваю, хотя внутри всё сопротивляется. Есть странная разница между тем, чтобы знать, что твоя жизнь записана, и видеть эту запись целиком. Как и в медицине: одно дело понимать, что у тебя есть кости, и совершенно другое – смотреть на себя на снимке, где между костями чёрные непонятные пустоты.

– Ладно, – говорю я. – Сделаем это.

– Суп доешь сначала, – строго говорит Лис. – На пустой желудок логи смотреть вредно.

Он уходит за десертом, а я ловлю себя на мысли, что послушно ем. Будто от этого правда что-то зависит.

Рабочая станция стажёра похожа на любую другую: монитор, клавиатура, интерфейс Бюро. Только уровень доступа скромнее. Но для сегодняшней «прививки» его достаточно.

Я ввожу свой ID, пароль, подтверждение по браслету. Система приветливо мигает:

Здравствуйте, Мира Орлова.

Сводка за последние 24 часа доступна.

Расширенная автобиография – по запросу.

Я нажимаю на автобиографию.

На экране отрисовывается линия времени – тонкая, с множеством цветных отметок. Детство – серо-зелёное пятно: школа, кружки, первые устройства. Появление браслета – маленькая вспышка. Подростковый период – хаотичный участок, полный жёлтого: спорные комментарии, эмоциональные переписки, глупые запросы. Система даже честно помечает: «высокая вероятность контекстного переосмысления».

Я увеличиваю фрагмент. Вижу себя в четырнадцать: десятки сообщений под идиотскими мемами, спор о том, есть ли у человека «право на личную жизнь» в мире логов. Тогда я писала длинные манифесты в школьном чате, доказывая, что «никто не имеет права заглядывать мне в голову». Теперь эти манифесты лежат в доступе, и любой слегка допущенный аналитик может оценить мою «динамику убеждений».

Чем дальше листаю, тем меньше хочется продолжать. В какой-то момент ловлю себя на том, что смотрю не столько на содержание, сколько на интерфейс – профессиональная деформация наступает быстро. У меня ровно распределены «рискованные эпизоды»: чуть больше в пятнадцать-шестнадцать, потом спад. Никаких красных кластеров. «Стабильная поведенческая траектория». Система почти мурлычет от удовольствия.

Это странным образом не радует. Слишком правильная картинка. Как будто я всё время жила в чьей-то брошюре.

Я закрываю автобиографию. Просто факт проверки. Жива, есть.

Курсор мигает в пустой строке поиска. Внутри что-то шевелится.

Я долго смотрю на белый прямоугольник. Потом стираю своё имя и начинаю печатать другое.

Илья Сергеевич Орлов.

Пальцы сами выстукивают дату рождения, город. Я столько раз видела их в старых бумажных документах, что могу написать не глядя.

Enter.

Система думает чуть дольше, чем обычно. По экрану пробегает полоска прогресса. Затем появляется вежливое сообщение:

Найдено несколько совпадений. Показать сводку для персонального профиля?

Я нажимаю «да».

Сводка вываливается на экран: детство, юность, первые работы. Старые корпоративные почты, какие-то смешные форумы, короткие переписки. На фотографиях мужчина, которого я знаю только по двум-трём отпечатанным на глянце снимкам. Здесь он живее: двигается, улыбается, пишет глупости в чат поздно ночью.

Я прокручиваю линию. Детство до моего рождения. Потом немного времени, когда я существую где-то рядом, но ещё ничего не помню. Пара фотографий: он держит на руках свёрток – это, наверное, я. Система помечает: «присутствуют биометрические данные другого лица. Возможна связь “родитель – ребёнок”».

Где-то внутри щёлкает.

Я продолжаю прокрутку. Работа, поездки, покупки. Несколько записей в медицинской карте. Всё идёт привычно, ровной полосой.

И вдруг – пустота.

Линия обрывается, как дорога на краю обрыва. Между датой, которую я знаю как день Великого Сбоя, и сегодняшним днём – ничего. Ни зелёных, ни жёлтых, ни красных отметок. Вместо привычных прямоугольников – ровная серая линия, как тень стирательной резинки.

В центре экрана, поверх этой пустоты, вспыхивает аккуратное, безэмоциональное сообщение:

Данные недоступны.

Ошибка 410. Объект удалён навсегда.

Я перечитываю. Раз, другой. Проверяю фильтры доступа: «Все источники», «Все типы логов», «Показать скрытые». Система послушно отмечает галочками и ничего не меняется.

Ошибка 410.

Когда я была маленькой, мне казалось, что эти цифры – что-то вроде шифра проклятия. Всплывали в новостях, в комментариях, в учебниках: «после Сбоя появилось явление 410-х», «с этической точки зрения удаление объекта навсегда…» Мама тогда объяснила, что это всего лишь код: gone, ушло, исчезло. Не просто «не найдено», не «временно недоступно», а «больше никогда».

– Так бывает? – спросила я тогда.

– Редко, – сказала мама. – И… не для всех.

Слово «не для всех» застряло тогда где-то между дыханием и сердцем. Потом я научилась обходить его стороной. Не задавать лишних вопросов. Не лезть в чужие 410-е.

Сейчас это слово возвращается.

В моём мире так не бывает. Даже у мёртвых есть след. Архив любит мёртвых: они уже не спорят с тем, как их описали. Их ошибки превращаются в пример для лекций, их переписки в иллюстрации к учебникам. Алгоритмы обожают тишину, в которой никто не добавляет новых данных.

Особенно у мёртвых.

А у моего отца нет.

Я слышу, как у меня начинает стучать в ушах кровь. В комнате тихо, только вентилятор системного блока гоняет воздух. На экране серое, чужое «удалён навсегда».

– Мира, – позади звучит голос Лиса. – Ты ещё здесь?

Я вздрагиваю, почти подпрыгиваю на стуле. Быстро закрываю вкладку, будто меня застали за чем-то неприличным. На экране снова интерфейс Бюро, пустые поля, стандартное меню.

– Да, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Уже иду.

Лис заглядывает через перегородку. В руках у него та же кружка с сердечком и логами.

– Ну что, – спрашивает он, – первая прививка прошла успешно?

– Вроде да, – говорю я. – Ничего неожиданного.

Слова выстраиваются сами, привычно. Объяснять – не оправдывать.

– Это временно, – кивает он. – Неожиданности начнутся позже. Пошли, у нас после обеда общий разбор кейса.

Я выключаю монитор.

Серое «удалён навсегда» всё равно продолжает светиться у меня в голове, как после вспышки фотоаппарата остаётся пятно перед глазами.

В день, когда мне впервые платят за чужой стыд, я узнаю, что у моего отца нет прошлого. И пока что я это никому не объясняю.

Глава 2. Этика прозрачности

Дом встречает меня не тишиной, а интерфейсами.

Я открываю дверь, и первым меня видит не мама, а панель на стене: квадратный экран у вешалки мягко вспыхивает, сканирует браслет, лицо, силуэт.

Добро пожаловать, Мира.

Время возвращения: 18:42.

Новые события за день: 27.

События – это не только мои действия. Это ещё уведомления, изменения в общих настройках, чужие запросы к семейному профилю. Дом, по сути, тоже живой участник Архива, просто зарегистрирован как «совместная среда».

Я кидаю рюкзак на стул, снимаю кеды. Панель вежливо предлагает:

Показать сводку дня?

– Нет, – говорю я. – Потом.

Она сворачивается в спокойный виджет: время, температура, маленькая линия, бегущая по нижнему краю – там медленно прокручиваются заголовки новостей. Я мельком успеваю увидеть что-то про новый законопроект о праве несовершеннолетних на согласие при публикации логов и тут же отворачиваюсь.

На кухне пахнет супом и кориандром. Мама не любит запах жареного, говорит, что он въедается в стены и в лог. Я однажды спросила, какое событие система фиксирует в этот момент: «приготовление пищи» или «попытку создать уют». Мама сказала, что это зависит от алгоритма, и улыбнулась так, что спорить расхотелось.

Сейчас она сидит за столом с ноутбуком. На экране окно видеоконференции: несколько маленьких лиц в квадратиках, кто-то пишет в чат, кто-то поправляет очки. Лекции давно стали гибридными: часть людей приходит в аудиторию, часть слушает из дома, часть потом досматривает в записи, ускоряя до полутора.

– Ты уже? – она поднимает глаза, снимает наушник с одного уха. – Привет, солнышко. Как первый день?

Слово «солнышко» как всегда звучит немного не к месту, но я не протестую. Это её способ напоминать себе, что я не только объект наблюдения, но и живой человек.

– Потом, – говорю я. – Ты сейчас…

Я машу в сторону экрана.

– У нас как раз перерыв, – говорит мама и нажимает что-то на клавиатуре. – Коллеги обсуждают методичку. Я ненадолго отключусь.

Она ставит конференцию на паузу, звук уходит, лица в квадратиках продолжают молча шевелиться. Странное зрелище: немое собрание людей, которые обсуждают, как правильно говорить вслух.

Мама закрывает ноутбук наполовину, так чтобы камера больше не видела комнату.

– Садись, – кивает она на кастрюлю. – Я разогрела.

Мы едим суп: чечевица, морковь, немного зелени. Мама делает вид, что смотрит на меня, но я чувствую, как в её взгляде постоянно мелькает внутренний список: «спросить про работу», «спросить, были ли проблемы», «направить разговор к конструктивному».

– Итак, – говорит она. – Как Бюро? Не разочаровалась?

– Оно… настоящее, – отвечаю я. – Там пахнет кофе и чужими жизнями.

Она улыбается. В её улыбке есть и гордость, и тревога.

– Это хорошая формулировка, – говорит она. – Чужие жизни – это то, за что нам платят. Надо только не забывать и про свою тоже.

Я вспоминаю серую линию и «удалён навсегда». У супа резко пропадает вкус.

– У нас сегодня был клиент, – говорю я, чтобы отвлечься. – Семейная измена, обнаруженная через лог. Жена прислала ему ссылку. Без слов.

– Классика, – кивает мама. – На первой лекции я всегда говорю студентам: не присылайте друг другу ссылки на логи вместо предложения поговорить. Они смеются. Через год половина приходит ко мне после пары и рассказывают, что сами так сделали.

Я представляю, как она стоит в аудитории: строгая, собранная, с волосами, убранными в гладкий пучок. На экране за её спиной слайды: «Прозрачность и доверие», «История Сбоя», «Этические дилеммы Архива». Студенты щёлкают браслетами, кто-то пишет конспект, кто-то листает свой лог под партой.

– Ты им сегодня читала? – спрашиваю я.

– Да, – она глотает суп, аккуратно вытирает губы салфеткой. – Мы разбирали кейсы из начала Сбоя. Помнишь историю с учителем, которого уволили после того, как в логах нашли его юношеские стихи с антигосударственными настроениями?

Я киваю. Историю эту знают даже те, кто не ходит на её лекции. Она стала почти фольклором.

– Один студент сказал, что это справедливо, – продолжает мама. – Мол, человек с такими взглядами не должен учить детей. Другая студентка возразила: люди имеют право меняться. Я спросила: «Где кончается право меняться и начинается обязанность отвечать?» Мы полчаса спорили.

– И к чему пришли? – спрашиваю я, хотя знаю, что в таких спорах никто ни к чему не приходит. Это и есть часть упражнения.

Мама улыбается грустно.

– К тому, что у нас пока нет хороших критериев, – говорит она. – Архив хранит всё, но не говорит, чему верить. Поэтому мы нужны. Те, кто умеет расставлять акценты.

Она говорит «мы» и включает в это понятие и себя, и меня. Какая-то часть меня соглашается. Другая часть вспоминает, как эта же женщина замолчала, когда я сказала слово «папа», и понимает: даже самые сознательные люди не умеют быть честными до конца.

– Мам, – произношу я, пока суп ещё не остыл окончательно, – а у всех есть… лог? Ну… после Сбоя. У всех, кто был в сети.

Она моргает, как будто вопрос слишком прост.

– Практически у всех, – говорит она. – Конечно, были диспропорции: бедные страны, слои без доступа к интернету… Но в городах да. Даже если человек сам мало что делал, его отмечали другие: фото, метки, чужие переписки.

Я делаю вид, что меня интересует теория.

– А… бывает, что лог… исчезает? Не из-за технической ошибки, а вот так, чтобы… совсем?

Ложка застывает в её руке на полпути ко рту. Это длится долю секунды, но я вижу.

– Ты про 410-е? – спрашивает она.

– Про них, – говорю я. – Просто… помню на твоих лекциях это вспоминали. Я задумалась.

Это не полная ложь. На её лекциях действительно всегда вспоминают 410-е. Просто я сегодня там не была.

Мама опускает ложку, складывает руки на столе.

– Такое бывает, – говорит она медленно. – Очень редко. И… только по особым решениям.

– По чьим? – спрашиваю я.

– По разным, – говорит она. – Есть протоколы. Для свидетелей по особо опасным делам. Для людей, которые участвовали в критических инфраструктурах и подверглись угрозе. Для тех, чья жизнь под ненормальным риском… – она задумчиво смотрит в окно, хотя там только соседний дом и тонкая полоска неба, – и для тех, кого система решила… сохранить иначе.

Фраза «сохранить иначе» звучит как заклинание. Я вцепляюсь в неё взглядом.

– Но это… честно? – спрашиваю я. – Что кто-то может быть… удалён навсегда? Когда остальных держат до последнего чиха в архиве?

Мама долго молчит. Я слышу, как где-то за стеной сосед включает воду, из ванной доносится глухой шум.

– Мир, – говорит она наконец, – в день, когда случился Сбой, мир был на грани саморазрушения. Люди охотились за чужими логами, как за охотничьими трофеями. Иногда, чтобы спасти целое, приходилось прятать части. Не потому, что эти части были лучше. Иногда наоборот.

Она говорит это как цитату из учебника, но в голосе есть странная усталость.

– Ты же сама говоришь на лекциях, что прозрачность – это справедливо, – напоминаю я. – Что никто не должен быть выше Архива.

– Я это говорю, – спокойно отвечает она. – Потому что без этого лозунга всё покатится в пропасть. Но это лозунг, Мира. Сложные вещи не укладываются в одну строку.

Я смотрю на неё поверх тарелки. Она выглядит… обычной. Женщина около сорока, хорошая осанка, тонкие пальцы, слегка нервные плечи. Если бы её лог вывалился на экран, там тоже была бы куча зелёного, немного жёлтого, почти без красного. Пример для учебников.

Только я знаю, что где-то между зелёным и жёлтым у неё должна быть дыра. Там, где отец.

– А если человек… – я осторожно подбираю слова, – если человек просто… исчез из Архива? Нет объяснений, нет статуса, только эта ошибка. Это… о чём говорит?

Мама кладет ложку. Очень аккуратно. Смотрит на меня так, будто пытается разглядеть, что у меня написано на лбу.

– Это говорит о том, что ты слишком далеко заходишь в своем профессиональном любопытстве, – мягко произносит она. – И что у тебя первый день работы, а уже голова забита самыми тяжёлыми кейсами.

Она встаёт, собирает тарелки, относит в раковину. Включает воду, и разговор растворяется в шуме. Это её любимая тактика: закрывать тему звуком.

Я сижу с пустой тарелкой, слушаю, как падают в раковину капли, и думаю, что только что тоже получила свою «справку о человеческом факторе». Только не на бумаге.

После ужина мама возвращается к лекции. Я прохожу мимо комнаты, где стоит её рабочий стол, и краем глаза вижу на экране знакомый слайд: «Этапы принятия прозрачности». Под ним пять пунктов: «шок», «отрицание», «поиск виноватых», «рационализация», «интеграция». Я не люблю этот список, но он удобен. Его можно втиснуть в любой семинар.

– Коллеги, – говорит мама в микрофон, – важно помнить, что Сбой был не просто технической аварией. Это была антропологическая революция…

Я слышу её голос, пока прохожу в свою комнату.

Моя комната – небольшой прямоугольник, две стены которого заняты стеллажами. На нижних полках бумажные книги, на верхних почти ничего, только несколько фигурок, коробка с фотографиями, старый игрушечный медведь, который помнит ещё допрозрачные времена.

Я закрываю дверь, опираюсь о неё спиной, будто пытаюсь физически остановить мир за ней. Браслет на руке тихо вибрирует: «Уровень активности низкий. Рекомендуется совершить прогулку». Система заботится обо мне. Отмечаю «игнорировать».

На столе меня ждёт ноутбук. Я включаю его, открываю браузер, потом закрываю. Снова открываю. Это странный ритуал: как будто проверяю, действительно ли у меня всё ещё есть доступ к сети, к Архиву, к этим бесконечным линиям чужих жизней.

Я могла бы сейчас сделать то, что сделала днём: ввести имя отца и снова смотреть на серую линию. Но от одной мысли об этом становится липко в ладонях. Внутри шевелится что-то вроде суеверного страха. Будто если я буду слишком часто смотреть на пустоту, она начнёт смотреть в ответ.

Вместо этого я открываю лекционный портал и нахожу запись маминой утренней пары. Видео начинается с привычного заставочного логотипа университета, затем камера переключается на аудиторию. Несколько рядов парт, свет от окон, лица студентов: кто-то слушает, кто-то переписывается, кто-то делает вид.

– …итак, – говорит мама голосом, который я узнаю лучше, чем свой, – мы переходим к обсуждению понятий «вина» и «стыд» в условиях тотальной прозрачности.

Я перематываю на середину. На экране – слайд с двумя колонками: «до Сбоя» и «после». Подписи: «стыд как внутреннее переживание», «стыд как социальный инструмент», «институциональный стыд», «цифровой стыд». Всё это я уже слышала десятки раз.

– До Сбоя, – говорит мама, – человек мог верить, что некоторые его поступки останутся неизвестными. Вина существовала независимо от факта обнаружения. После Сбоя границы сдвинулись: за многие вещи люди стали испытывать только цифровой стыд – страх, что это станет доступным, а не внутреннее ощущение неправоты.

Я выключаю звук. Мимику я знаю наизусть.

Иногда мне кажется, что мама читает лекции самой себе. Снова и снова объясняет, почему мир стал таким, какой есть. Как будто надеется, что если подобрать достаточно правильные слова, произнести их многим людям, то и собственная боль уложится по полочкам.

А я… я сижу и смотрю на эту упорядоченную теорию, зная, что внутри неё есть дыра, которую она не показывает даже самым подготовленным слушателям.

Вечером, ближе к ночи, когда лекции окончательно заканчиваются и ноутбук захлопывается, мама заходит ко мне в комнату.

– Можно? – спрашивает она, хотя дверь уже почти открыта.

– Можно, – говорю я.

Она садится на край кровати, поправляет подушку так, будто ей нужно найти оправдание для того, что пришла.

– Я подумала, – начинает она, – ты сегодня спрашивала про 410-е… Это правда объясняют плохо. Даже в университете.

Я замолкаю, отложив учебник, который и так не читала.

– Смотри, – говорит мама, загибая пальцы, – вообрази: есть человек, который сделал… что-то. Очень важное. Что-то, что повлияло на миллионы. И это что-то было не чисто хорошим и не чисто плохим. Как хирургическая операция без анестезии – спасла жизнь, но искалечила психику.

– Это ты студентам рассказываешь, да? – тихо спрашиваю я.

Она кивает.

– Да. И всегда находится кто-то, кто говорит: «Такого человека надо увековечить в Архиве. Чтобы все знали, что он сделал»… И кто-то, кто говорит: «Такого человека надо стереть, чтобы не было искушения повторить». И оба… по-своему правы.

– А ты за кого? – спрашиваю я.

Она улыбается устало.

– Я за то, чтобы не делать из людей символы, – говорит она. – Ни героев, ни демонов. Но иногда систему ломает само их присутствие. 410-е – это… попытка убрать камень преткновения. Вынуть фигуру из шахмат, чтобы партия могла продолжаться.

Я слышу в её голосе не только лекционный текст. Там есть что-то личное. Слишком личное.

– То есть… 410-го… нужно благодарить? – спрашиваю я. – Что он исчез?

В эту секунду мне кажется, что она разозлится. Но она просто закрывает глаза.

– Никого нельзя заставить быть благодарным, – говорит она. – Особенно тех, кто потерял вместе с логом часть себя.

Она встаёт.

– Ладно, – говорит уже обычным тоном. – Завтра у тебя смена?

– Да, – отвечаю я. – Утром.

– Постарайся поспать, – говорит она. – Мир прозрачный, но сон пока не индексируют. Это одна из немногих зон относительной свободы.

Она уходит, прикрывая дверь.

Я выключаю свет, ложусь. В темноте дом звучит иначе: гул лифта, далёкий лай собаки, где-то хлопнула дверь. Панель у входа светится слабым прямоугольником – ночной режим. В логах эти звуки не фиксируются. Система не записывает, как стучит сердце, когда ты смотришь на ошибку 410.

Я закрываю глаза и представляю себе шахматную доску, о которой говорила мама. Белые и чёрные фигуры, расставленные как в книжке. И где-то посередине пустая клетка, на которой когда-то стояла фигура, а теперь её больше нет. Правила игры изменились, но игрокам об этом забыли сказать.

Я не знаю, кем была эта фигура – королём, ферзём или просто пешкой, дошедшей до последней линии. знаю только, что она носила имя: Илья Орлов.

И что завтра, на работе, я найду способ задать Архиву вопрос ещё раз. И буду задавать, пока он не научится отвечать по-человечески.

* * *

Запись 1. Без адресата.

Когда-то у человека было право на глупость.

Не на преступление, не на подлость – именно на глупость . На первое пьяное «я тебя люблю» не тому контакту, на забытый день рождения, на трусливое «я перезвоню», после которого никто не перезванивает. На глупый комментарий под чужой фотографией, который вспоминаешь через год и морщишься, но знаешь: никто уже не помнит. На подростковую попытку казаться умнее, чем ты есть, на дешёвые позы, на нелепые попытки казаться взрослым, когда внутри ещё детский сад.

Эти вещи раньше утекали. Время выносило их из памяти, как вода выносит мусор в море: далеко, мелко, без адресата. Свидетели старели, путали детали, умирали. Те, кому было стыдно, могли надеяться на милость забывчивости: однажды ты просыпался и обнаруживал, что живёшь дальше, а тот конкретный идиотский момент остался только внутри, как лёгкий шрам, который виден лишь тебе.

Потом мы решили, что забывать – несправедливо.

Сначала это выглядело благородно. Говорили о жертвах. О том, что нельзя позволять насильникам и мошенникам стартовать с чистого листа каждые пять лет. О том, что память – это защита, а не наказание. О том, что если фиксировать всё, то зло будет легче вычислить и труднее повторить. Каждое устройство стало свидетелем, каждый сервер архивом, каждый пользователь невольным хронистом собственной эпохи.

Мы построили машины, которые помнят лучше нас. И отдали им право решать, что считать важным.

Машины оказались добросовестны до жестокости. Они не умеют различать масштаб. Для них нет разницы между ругательством в переписке и приговором суда, между случайной ложью из вежливости и много лет скрываемым преступлением. Для них есть событие, временная метка и координаты. Остальное – наши попытки додумать.

Так мы и живём: убийство и неловкий подростковый мем лежат в одной и той же холодной структуре данных. В одном и том же ряду таблицы, где человек – это просто строка с длинным идентификатором. Система не краснеет. Краснеем мы.

Право на глупость исчезло первой жертвой.

Когда ты знаешь, что каждое слово, каждое фото, каждое «ничего такого» может быть однажды поднято, отфильтровано, сопоставлено и предъявлено – ты начинаешь жить с внутренним редактором. Ты заранее репетируешь оправдательную речь. Ты смотришь на свои сегодняшние действия глазами завтрашнего трибунала: семейного, корпоративного, общественного – любого. Ты заранее придумываешь, что скажешь, когда тебя спросят: «А что это было?»

Иногда это похоже на взросление. Ты меньше вредишь, реже срываешься, чаще считаешь до десяти. Но вместе с этим из твоей жизни уходят спонтанность, небрежность, странные, нелепые ходы, из которых раньше вырастали настоящие изменения. Люди начинают вести себя так, будто за каждой их минутой уже стоит биограф. Или прокурор. Разницы всё меньше.

В старых книгах писали, что человек – существо , способное меняться. Это всегда предполагало право на то, чтобы быть идиотом вчера и немного менее идиотом сегодня. Право на то, чтобы прошлое не всегда догоняло настоящее, а иногда всё-таки оставалось за поворотом. Не потому, что ты «заслужил прощение», а потому, что жизнь шире любого архива.

Теперь меняться можно только с оглядкой на лог. Ты можешь развернуться, но следы поворота останутся навсегда. И когда ты говоришь: «Я больше так не думаю», тебе показывают распечатку, скриншот, ссылку. И спрашивают: «А почему мы должны тебе верить сейчас, если мы видим, каким ты был тогда?»

Самое подлое в этом мире то, что он постепенно учит играть наперёд. Люди начинают строить себе «будущую биографию» уже в пятнадцать, двадцать лет. Делать правильные жесты, оставлять правильные цитаты, источник которых давно не помнят. Дружить на камеру, любить на камеру, страдать на камеру. Не потому, что им нечего чувствовать, а потому что им страшно, как это будет выглядеть в логах.

Мы говорим, что боремся с лицемерием, а на деле просто меняем его форму. Раньше люди лгали друг другу. Теперь они лгут Архиву, а потом из осторожности начинают жить по этой лжи. Так удобнее.

Иногда я думаю, что самое страшное из всего, что мы сделали, это не тот день, когда системы открылись. Самое страшное – это годы до того, когда мы влюблялись в цифры больше, чем друг в друга. Когда каждому действию стали придумывать метрику, каждому слову след, каждому человеку индекс пригодности. Сбой был не началом, а логическим концом. Последней точкой в уравнении, которое мы давно уже написали сами.

Я не оправдываю ни себя, ни своё поколение. Мы знали, что память – опасная штука. Нас предупреждали и сказками, и религиями, и историями о тех, кого преследовали старые грехи. Но мы всё равно нажали «сохранить навсегда». Потому что это было удобно. Потому что так проще анализировать, продавать, управлять. Потому что нам казалось, что нас самих это не коснётся. Мы, мол, будем жить правильно.

Право на глупость было тем предохранителем, который тихо звенел внутри каждого человека. Сигналом, что можно ошибиться и выжить. Мы вынули его из системы. А когда система начала искрить, сделали вид, что удивлены.

Иногда мне хочется вернуть хотя бы себе одному это право. Просто один раз сказать или сделать что-то по-настоящему глупое, зная, что никто этого не увидит, никто не оценит, не разложит по полочкам, не добавит в презентацию. Но у меня под рукой только устройства, которые помнят лучше меня. И я, как все, давно уже разговариваю так, будто каждую фразу будут цитировать на суде.

Поэтому я пишу здесь. В месте, которого пока нет ни в одной таблице. В надежде, что хотя бы эта глупость – доверить бумаге правду о времени – останется между мной и тем, кто когда-нибудь решит, что с ней делать.

Глава 3. Инструкция к человеку

На следующий день я просыпаюсь с ощущением, что вчерашняя ошибка 410 мне приснилась.

Минуту лежу с закрытыми глазами, прислушиваюсь: крошится ли внутри что-то, проваливается ли где-нибудь пол под ногами. Дом звучит привычно: сверху ходят, за стеной кашляют, на улице кто-то ругается с таксистом. Никаких апокалиптических шумов.

Я открываю глаза и первым делом смотрю на браслет.

Новых персональных запросов к вашему логу за ночь: 0.

Мелочь, а приятно. Хоть кто-то сегодня не интересовался, как я живу.

В Бюро по утрам холоднее, чем на улице. Кондиционеры работают с запасом, как будто где-то в соседней комнате лежит особо нервная техника, которой нельзя перегреваться.

Я прихожу чуть раньше, чем нужно. В коридоре ещё пусто, только уборщица протирает стеклянные перегородки, по которым вчера стучали пальцы клиентов. В отражении я вижу себя: хвост, тёмная рубашка, бейдж. Под глазами тень недосыпа, которую система, к счастью, не индексирует. Пока.

На двери нашего отдела висит бумажный листок, прикреплённый скотчем – редкий анахронизм:

09:00 – Разбор кейса (обязательно для всех)

Бумага в мире логов всегда выглядит чуть вызывающе, как рукописное признание в любви в эпоху мгновенных сообщений.

Я заглядываю в комнату. Лис уже на месте, рядом с ним сидят ещё трое: женщина лет пятидесяти с туго стянутыми волосами, мужчина с аккуратной бородой и девчонка примерно моего возраста, но с видом человека, успевшего поработать здесь пару лет.

– А вот и наша новенькая, – Лис кивает мне на свободный стул. – Садись, Мира. Сейчас будем публично разбирать твой первый шедевр.

Слово «шедевр» звучит чуть издевательски. Я сажусь, чувствуя, как внутри подтягивается невидимая резинка.

– Начнём? – спрашивает Лис у остальных.

– Давай, – кивает женщина с тугой причёской. – Мне интересно, как вы теперь учите стажёров. В наши времена нам давали сначала только мелких врунишек.

– Мила, – представляется она, повернувшись ко мне. – Можешь звать тётя Мила, если хочешь. Хотя лучше не надо. В логах слишком двусмысленно будет.

– Костя, – говорит бородатый. – Я по корпоративным вопросам.

– Лера, – кивает мне девчонка. – Когда-то тоже думала, что это временно.

– Лера у нас спец по подросткам, – поясняет Лис. – Она их понимает, потому что сама из них.

– А потом их логом по башке бьют, – добавляет Лера. – И всё понимаешь уже иначе.

Я не успеваю придумать ответ, Лис уже выводит на общий экран текст, который мы вчера с клиентом написали.

«Заключение о поведенческих факторах…»

Три страницы, которые вчера казались аккуратным компромиссом между правдой и мягкостью, теперь висят перед нами, как обвинительная речь.

– Начнём с общего, – говорит Лис. – Впечатления?

Мила надевает очки, хотя и без них прекрасно видит.

– Сразу видно, что писала не машина, – говорит она. – Слишком много дыхания между строками.

– Это хорошо или плохо? – осторожно спрашиваю я.

– Для клиента – хорошо, – пожимает плечами Мила. – Для нас всё зависит от задачи: суду нужна сухая формулировка, медиации – живой голос. Главное, чтобы дыхание не заглушало смысл.

Костя морщится:

– Мне немного не хватает чёткого обозначения рисков. Ты пишешь: «осознавал возможные последствия для доверия», но не указываешь, как это может повлиять на социальный статус. Суд любит конкретику: «риски разрушения семейной системы», «возможная эскалация конфликта». Надо, чтобы можно было подчёркивать маркером.

– С одной стороны, – вмешивается Лера, – с другой, он и так себя видит разрушителем всего. Если мы ещё три раза напишем, что он монстр, он просто уйдёт в оборону. А смысл тогда в нашем контексте? Чтобы помочь или чтобы добить?

Лис улыбается уголками губ.

– Вот видишь, Мира, – говорит он. – Добро пожаловать в наш маленький театр. У нас в репертуаре всего две пьесы: «Ответственность» и «Сочувствие». Режиссёров много, зрителей ещё больше.

– Вы о клиенте говорите как о зрителе? – не удерживаюсь я.

– Клиент – это часть зрителей, – поправляет Костя. – Другие – жена, суд, работодатель, иногда пресса. Наш текст читают многие пары глаз. И все хотят своего.

Мила постукивает ручкой по столу.

– Тут хорошо, что ты не списала всё на «эмоциональную зависимость», – говорит она. – Молодцы. Эти слова в последнее время стали как густая сметана: ими замазывают всё, что страшно назвать своим именем. Но в конце надо жёстче.

Она читает вслух:

– «В дальнейшем намерен обсуждать свои эмоциональные состояния до того, как они приведут к действиям». Мило. А где хоть одна фраза о том, что он готов принять последствия? Сейчас это звучит так, будто он говорит: «я поговорю, и этого будет достаточно».

– То есть? – спрашиваю я.

– То есть, добавь одну строчку, – Мила склоняется к экрану, – что он «осознаёт возможное прекращение брака, как допустимое последствие своих действий, и не будет использовать справку для манипуляции чувством вины партнёра». Это не панацея, но в медиации поможет.

Я записываю себе эту фразу. Она длинная, тяжёлая, как железная цепь.

Лис наблюдает за мной.

– Ты можешь с чем-то не согласиться, – неожиданно говорит он. – Это разбор, а не приговор. Защищай свои формулировки, если чувствуешь, что они верные.

Я ловлю себя на том, что мне и правда хочется что-то отстоять.

– Мне важно было, – говорю я медленно, – чтобы в тексте осталось его «я». Чтобы он не растворился в шаблонах. Если мы всё сведём к стандартным формулировкам, это уже будет не его история, а наша.

– Наша задача – это сделать так, чтобы его историю поняли, – отвечает Костя. – А не чтобы она звучала уникально.

– Иногда одно другому не мешает, – вмешивается Лера. – Смотри, Мира, ты хорошо поймала его фразу про «чувствовать себя живым». Оставь её. Это честно. Но рядом с ней добавь что-то, что не даст ему использовать это как оправдание. Типа: «отмечает, что искал ощущение «живости» вне отношений, не предпринимая попыток оживить существующую связь». Так видно, что он выбирал путь полегче.

Я киваю. Мир в закулисье Бюро оказывается сложнее, чем спокойная приёмная с плакатом про облака.

– Самое главное, – подводит итог Мила, – ты не сделала из него ни жертву обстоятельств, ни демона. Это уже хорошо. Остальное – навык, набьётся. Главное, помни: каждое слово, которое ты здесь пишешь, будет жить дольше, чем твоя смена. Возможно, дольше, чем эти отношения.

Лис выключает общий экран.

– На сегодня с педагогическим садизмом всё, – говорит он. – Разойдёмся по рабочим местам и сделаем вид, что мы серьёзная государственная структура.

В коридоре после разбора атмосфера совсем другая. Люди идут с чашками кофе, смеются, переговариваются. Кто-то обсуждает сериал, кто-то ругает новый интерфейс Архива, который «сделали ещё более удобным для идиотов и ещё более кошмарным для тех, кто в нём работает».

Лера догоняет меня у кулера.

– Не обижайся на Милу, – говорит она. – У неё просто очень давно нет права на глупость.

– В смысле? – спрашиваю я.

– В смысле она сама была когда-то очень шумным кейсом, – пожимает плечами Лера. – Развод, логи, всё как положено. Потом она пришла работать сюда. Это как бывший алкоголик, который устроился барменом. У неё особый стиль.

– А у тебя? – спрашиваю.

Лера задумчиво смотрит на кружку с водой.

– У меня… – она тянет время, – у меня нормальный юношеский позор. Ничего такого. Пара чересчур откровенных стримов, один очень токсичный чат, из которого до сих пор всплывают цитаты. Ну и обычное: переписки, где я верила не тем людям. В общем, стандартный комплект.

– И поэтому ты пошла к подросткам? – интересуюсь я.

– Я пошла туда, потому что никто не хочет с ними работать, – фыркает она. – Подростки – это живые гранаты с уже вынутой чекой. У них логи ужасные, но ещё гибкие. С ними можно что-то сделать. А с тридцатилетними – это уже чаще всего цемент.

Она делает глоток и добавляет:

– Ты, кстати, зря думаешь, что у тебя лог чистый.

Я вскидываюсь.

– С чего ты взяла?

– Я видела, как ты вчера смотрела на Архив, – пожимает плечами Лера. – Так смотрят те, кто знают, что там есть бомбы. Просто ты ещё не решилась их обезвредить.

Я хочу сказать, что она ошибается. Что у меня нет никаких «бомб», кроме одной сизой дырищи 410, которую даже археологи не докопают. Но язык, к счастью, быстрее гордости.

– У каждого свои страхи, – говорю я. – Кто-то боится, что всплывут их переписки. Кто-то, что не всплывут.

Лера прищуривается.

– Бюро тебе пойдёт на пользу, – говорит она. – Мы тут всех потихоньку разбираем по винтикам. Себя, клиентов, коллег. Главное не развалиться окончательно.

Во второй половине дня Лис проводит для меня обещанную «экскурсию по внутренностям».

Мы садимся у монитора и открываем карту структуры Бюро. Она напоминает анатомический атлас: много отделов, отделений, связок.

– Смотри, – Лис ведёт курсором по схеме. – Вот мы, Индивидуальный контекст. Наш хлеб – частные биографии, семейные истории, вся эта человеческая кашица.

Чуть выше – Сектор корпоративных кейсов. Там чинят репутации компаний, их топ-менеджеров, используют данные Архива, чтобы обосновывать увольнения и назначения.

– Костя оттуда, – поясняет Лис. – Они любят слова «репутационные риски» и «снижение токсичности информационного поля». Только не смейся при них.

Правее – Сектор судебного сопровождения. Здесь готовят заключения для судов: объясняют, почему кто-то сорвался, был ли способен осознавать свои действия, как прошлое влияет на приговор.

– Мила и её коллеги, – кивает Лис. – Они мыслят категориями «смягчающих обстоятельств» и «потенциала ресоциализации». Им мало того, что человек сделал. Им важно, что из него ещё можно вырастить.

Чуть в стороне – небольшая, но важная коробочка: Аналитический отдел.

– Это наши внутренние мозги, – говорит Лис. – Они смотрят на Архив сверху. Статистика, тренды, аномалии. Иногда к ним приходит запрос «почему в этом районе за последние три месяца выросли бытовые конфликты», а иногда – «есть ли корреляция между просмотром таких-то видео и последующими правонарушениями».

– И что? – спрашиваю. – Есть?

Лис пожимает плечами.

– Обычно есть корреляция между чем угодно и кем угодно, если очень захотеть, – улыбается он. – Но они честно стараются не делать из этого прямых приговоров. По крайней мере, так они сами говорят.

На самой верхней полке схемы – аккуратный прямоугольник без подробностей: Координационный центр.

– Это кто? – спрашиваю.

– Люди, которые не любят, когда их называют по имени, – отвечает Лис. – Формально – те, кто распределяет нагрузку, утверждает протоколы, следит, чтобы мы не превратились в кружок самодеятельных психотерапевтов. Неформально – те, кто решает, каким тоном в эту эпоху говорить о вине.

Он говорит это без страха, но и без лишнего любопытства, как человек, много лет живущий под линией горизонта.

– А… – я решаю рискнуть, – а те, кто решает про 410-е, тоже там?

Лис на мгновение замирает. Курсор зависает над верхним прямоугольником.

– Это выше, – говорит он наконец. – И глубже. Наши уровни доступа туда не достают. И слава богу.

– Почему «слава богу»? – не отстаю я. – Разве не правильно было бы… знать, по каким критериям людей могут удалить навсегда?

Он смотрит на меня чуть внимательнее, чем обычно.

– Правильно многое, – говорит. – Но наша работа не «знать всё». Наша работа – работать с тем, что есть. С теми, кто остался.

Он щёлкает мышью, схема сворачивается.

– Запомни одну вещь, Мира, – добавляет он. – Бюро Контекста существует не для того, чтобы расставить все точки над «i» мировой истории. Мы здесь, чтобы люди не сгорели от собственного стыда раньше, чем успеют сделать что-то ещё. Быть амортизаторами – это неблагодарная роль, но кому-то она нужна.

Я молчу. Слова про «тех, кто остался», раздражают кожу, как шерстяной свитер без подкладки.

К вечеру у меня садится голос от количества вопросов, клиентов и внутренних обсуждений. Я иду по коридору к выходу, и на секунду мне кажется, что стены Бюро дышат. Как будто тысячи чужих историй, застрявших в этих стеклянных перегородках, выдыхают вместе со мной.

У лифта меня догоняет Костя.

– Мира, – говорит он, – неплохо держишься. К концу второго дня не все в состоянии отличать клиента от собственного отражения.

– А есть инструкция, как это делать? – спрашиваю.

– Инструкция простая, – он усмехается. – Каждый вечер задавай себе один вопрос: «Это было про них или про меня?» Если чаще будешь отвечать «про них», – значит, просто устала. Если чаще «про меня» – значит, пора на терапию.

Двери лифта открываются, мы входим. Костя нажимает кнопку первого этажа.

– Я видел, – добавляет он между этажами, – ты сегодня интересовалась 410-ми.

У меня внутри что-то вздрагивает.

– С чего ты взял? – слишком быстро спрашиваю я.

– У нас аналитики скучают, – отвечает он. – Любая аномалия в запросах для них как праздник. Но не волнуйся, твоё любопытство пока в зелёной зоне.

– «Пока»? – уточняю я.

– Пока ты просто стажёр, – говорит он. – Стажёрам свойственно задавать лишние вопросы. Это даже полезно. Главное – не превращай любопытство в навязчивость. Система не любит, когда копают в местах, которые она пометила как «закрытые».

Лифт звенит, двери открываются.

– Совет, – добавляет Костя уже на выходе, – если уж ковыряешься в дырках, держи рядом кого-то, кто смотрит на целое. И… записывай свои вопросы. Иногда список вопросов говорит о человеке больше, чем его лог.

Он уходит, оставляя меня с этим набором фраз.

На улице уже темнеет. Фонари зажигаются вполне синхронно, как будто кто-то дал команду через общий интерфейс. Люди спешат домой, каждый в своей траектории, но если посмотреть сверху, это всё равно будет одна большая карта передвижений: точки, линии, пересечения.

Я думала, что, придя в Бюро, я научусь лучше понимать людей. Пока что я учусь понимать язык, на котором система говорит о людях самой себе. И обнаруживаю, что у этого языка много наречий: юридическое, психотерапевтическое, аналитическое.

У меня в голове всё больше слов, которыми можно описать чужую вину.

Только одно слово пока не поддаётся никакой классификации: «удалён навсегда».

Я иду домой и думаю, что, возможно, мне тоже нужна своя инструкция. Не к клиентам, а к самой себе. Чтобы не раствориться в чужих версиях правды, как строка в слишком длинной таблице.

Глава 4. Площадь Архива

В прозрачном городе лучше всего видно то, что пытаются прикрыть.

Это не метафора, а архитектурный факт. Центр у нас отстроили уже после Сбоя: новые кварталы из стекла и металла, широкие проспекты, камеры, вежливые терминалы на каждом углу. В старой части города окна по вечерам завешивают плотными шторами, как и раньше. В новой занавесок почти нет. Люди всё равно живут под взглядом устройств, и шторы кажутся просто смешными, как бумажные зонтики от кислотного дождя.

Сегодня утром у меня пара в университете, а смена в Бюро только после обеда. Это редкий день, когда траектория «дом – работа» ломается и превращается в треугольник. Я выхожу раньше, чтобы пройтись пешком через центр.

На улице прохладно. Воздух пахнет мокрым бетоном и кофе: на первых этажах домов тянется цепочка одинаковых стеклянных кубиков-кофеен. У каждой стоит терминал проверки бариста: «нет ли в его логе случаев отравления клиентов» и «не пишет ли он гадости о посетителях». Кто-то говорит, что еда от этого стала безопаснее. Кто-то, что слишком осторожной и стерильной, как будто готовят не для людей, а для проверяющих.

Я иду по улице и автоматически регистрирую всё глазами, словно у меня внутри свой миниатюрный архив: рекламные баннеры «Живи честно – ты всё равно под записью», стенд муниципальной кампании «Прозрачное родительство», на котором улыбающаяся мама держит на руках малыша, а внизу мелким шрифтом: «Перед публикацией логов ребёнка уточните, согласится ли он с этим, когда вырастет».

Под этим кто-то фломастером дописал: «узнайте у взрослого меня». Надпись пытаются стереть, но она упорна.

Я выхожу на площадь Архива.

Её построили на месте старого рынка. Теперь вместо рядов с овощами – огромное, почти пустое пространство с гладким светлым камнем под ногами и одним доминирующим объектом: экраном, который занимает целую стену центрального здания.

Экран называют Витриной. Официально – «интерактивная панель агрегированных данных». Неофициально – «Телевизор стыда» или «Мраморная совесть». Отсюда транслируют не конкретные чужие логи, это было бы слишком даже для нашего мира, а графики, карты, диаграммы: где вырос уровень конфликтов, сколько человек за сутки запросили свои данные, какой процент населения оформил «контекстные справки».

Сегодня на Витрине – карта города, переливающаяся цветами. Районы обозначены то зелёным, то жёлтым, то красным. Внизу бегущей строкой:

«Индекс доверия по районам за последние 30 дней.

Зелёный – высокая толерантность к прошлым ошибкам.

Красный – высокий уровень непримиримости».

Перед Витриной всегда кто-то стоит. Пенсионеры, которые ходят сюда вместо утренних новостей. Школьники, которые прогуливают уроки. Пары, которые пытаются решить, в какой район им лучше переезжать. Сегодня толпа гуще обычного.

– Смотри, наш опять красный, – говорит женщина средних лет, держа за руку мальчишку лет десяти. – Вон, видишь?

– И что? – спрашивает он. – Мы теперь плохие?

– Это значит, что люди у нас злые, – вмешивается мужчина рядом, судя по виду – тот самый тип соседа, который всегда в курсе всего. – Всё друг другу припоминают. Любой старый косяк всплывает, и сразу война.

Мальчишка задумчиво смотрит на свою ладонь, спрятанную в маминой.

– А зелёный – это… хорошие? – уточняет он.

– Это те, кто не умеет принимать меры, – бурчит мужчина. – Всё прощают. Потом жалуются.

Мама мягко тянет сына прочь.

– Не слушай, – говорит она. – Зелёный – это те, кто не делает из прошлого оружие. Это правильно.

Я смотрю на карту и думаю, что, возможно, оба по-своему правы. Красный район – опасно. Зелёный – страшно, если в нём живут те, кому действительно есть за что держать оборону. Карта, конечно, красивая. Но она не показывает ни одной человеческой истории. Только цвет.

В углу площади стоит уличный проповедник – один из тех, кто так и не смирился с тем, что роль «всевидящего ока» у них отобрали.

Он держит в руках потрёпанную книгу – настоящую, бумажную – и периодически поднимает её к небу.

– Раньше, – говорит он хриплым голосом, – записывали Ангелы. Теперь записывают машины. Раньше к вашему досье был доступ только у Бога. Теперь у работодателя и соседки по лестничной клетке. Вы уверены, что это прогресс?

Люди проходят мимо. Кто-то хмыкает, кто-то снимает на браслет, кто-то делает вид, что не слышит.

– Старик, а Господь тоже индекс доверия рисовал по районам? – выкрикивает подросток из толпы. – Или просто затопил всё разом?

Площадь смеётся. Проповедник стыдливо улыбается, но не сдаётся.

– Бог забывает, если человек меняется, – говорит он. – Машины – никогда.

Я ухожу прежде, чем спор переходит в привычные взаимные оскорбления. Мне и так хватает на работе разговоров про то, кто кого и когда должен забвенно простить.

Университет стоит чуть дальше, за парком. Старое здание довоенной постройки, с колоннами и износившимися ступенями, поверх которых аккуратно натянуты новые датчики: камеры у входа, браслет-сканер, панель охраны.

В холле пахнет пылью, старой краской, мелом и чем-то ещё – смесью кофе, дешёвого дезодоранта и нервов. Университетский воздух отличается от атмосферы бюро: там – сдержанность и конфиденциальность, здесь – постоянный шум мыслей.

Сегодня у нас семинар по курсу «Социология цифрового следа». Ведёт его не мама – и слава Всевышнему, машинам и ректорату. Курс читает доцент Климов, мужчина лет тридцати пяти с вечной небритостью, любимец студентов и головная боль всего административного персонала.

Он входит в аудиторию без папки, с одной только кружкой, на которой написано: «Нас всех уже посчитали». Клацает ноутбук, подключается к проектору, а потом, не открывая слайды, садится на край стола.

– Доброе утро, прозрачные, – говорит он. – Сегодня без лекции. Сегодня будем спорить.

Во втором ряду кто-то радостно поднимает руку:

– Про 410-ых?

– Хотел про имплицитные предикторы поведения, – хмыкает Климов, – но раз уж вы просите сложного… Ладно. Давайте про 410-ых. Вопрос простой: имеет ли право кто-то исчезнуть из Архива полностью? Не умереть, не «ограничить доступ», а вот так – ошибка 410, «объект удалён». Ваша позиция. Поехали.

Он кивает на первого попавшегося студента в первом ряду.

Тот сбивается, но потом собранно произносит:

– Нет, не имеет. Мы строим систему, где все равны перед данными. Полное удаление – это привилегия. Значит, кто-то снова будет «равнее».

– Принято, – кивает Климов. – Опасность привилегий. Кто за?

Часть рук поднимается. Кто-то кивает, кто-то сжимает губы.

– Против? – спрашивает он.

Из заднего ряда поднимается рука. Парень, которого я видела пару раз в коридоре: тёмные волосы, серая худи, взгляд человека, который привык сперва смотреть, потом говорить.

– Я, – говорит он. – Потому что иногда право исчезнуть – единственное, что у человека остаётся.

Климов прищуривается.

– Раскрой, Кирилл, – говорит он. Я впервые слышу его имя, вкладываю в память.

– Представьте, – говорит Кирилл, чуть опершись локтями на стол, – что человек сделал, к примеру, нечто чудовищное. Не уголовно наказуемое, а просто… настолько стыдное, что он не в состоянии с этим жить. Не потому, что его поймали, а потому что сам. В старом мире у него были варианты: монастырь, другая страна, новая жизнь, смерть, в конце концов. В нашем – он обречён навсегда быть этим человеком в глазах системы. Он уже ничего не может сделать с прошлым, только таскать его как ярлык. Считать, что любой, увидев лог, будет видеть только это.

– И ты считаешь, ему надо дать кнопку «исчезнуть»? – уточняет Климов.

– Я считаю, – говорит Кирилл, – что у человека должно быть не только право на память о себе, но и право на отказ от этой памяти. Иначе мы строим вечный суд без апелляции.

В аудитории стоит тишина. Кто-то шепчет: «Ну конечно, кнопка «исчезнуть», это же мечта каждого студента после первой сессии», – но никто всерьёз не смеётся.

– Окей, – кивает Климов. – А если не «просто человек», а, скажем, врач, который совершил ошибку, унесшую жизнь, и потом десять лет работает идеально, спасает сотни людей. Ему тоже дать 410?

– Нет, – вмешивается голос с другой стороны аудитории. Девушка с ярко окрашенными волосами, одна из тех, кто на каждом семинаре задаёт неудобные вопросы. – Потому что его прошлый поступок важен для тех, кто доверяет ему сейчас. И они имеют право знать.

– То есть, критерий – это важность для других? – уточняет Климов.

– Для тех, кто подвергается риску, – поправляет она. – Если его действие создаёт будущую угрозу, оно должно быть видно. Если нет, тогда, возможно, у него есть право уйти.

– Прекрасно, – усмехается Климов. – Мы с вами только что придумали очередной некодируемый критерий. «Давайте удалять тех, чья вина никому не нужна». Кто решит, чья вина никому не нужна? Совет мудрецов? Алгоритм?

Он проходит взглядом по аудитории.

– Ещё мнения? – спрашивает.

Рядом со мной кто-то чуть шевелится. Я понимаю, что это я. Рука поднимается сама.

– Да, Мира? – Климов знает по именам тех, кто хоть раз попадался ему в поле зрения. Ему помогает база, но он делает вид, что всё держит в голове.

– Я думаю, – говорю я, чувствуя, как к горлу подступает странная сухость, – что проблема в том, что мы пытаемся решать всё одним решением. 410 – слишком тотально. Или есть лог, или нет совсем. Возможно, нам нужно не право на исчезновение, а… срок давности стыда.

Я удивляюсь, услышав это слово вслух. Придумала его не я. Я слышала его в чьей-то лекции, в чьей-то статье. Но сейчас оно почему-то звучит по-другому.

– Раскрой, – кивает Климов.

– Скажем, – продолжаю я, – что через какое-то количество лет доступ к части логов остаётся только у самого человека и, допустим, у суда по отдельному запросу. А для всех остальных они как бы… растворяются. Не в том смысле, что их нет, просто они перестают быть частью общедоступной картинки. И человек не обязан каждый раз снова и снова проживать свою худшую версию.

Я чувствую на себе несколько взглядов. Один из них – Кирилла. Он не кивает, не улыбается, просто смотрит так, будто пытается записать мои слова где-то у себя внутри.

– То есть, ты предлагаешь не «кнопку исчезновения», а что-то вроде… амнистии? – уточняет Климов.

– Скорее… – я ищу образ, – скорее климатическую норму. В атмосфере тоже не исчезает ничего окончательно, но есть циклы. Мы просто делаем так, чтобы старые выбросы не отравляли всё настоящее.

– Экологическая метафора, – удовлетворённо кивает Климов. – Люблю, когда вы таскаете понятия из разных областей. Хорошо. Записали: «срок давности стыда».

Он поворачивается к доске, действительно пишет маркером эту фразу.

– Запомните: это термин, который в следующие годы будет мелькать всё чаще. Вы будете свидетелями того, как за него будут драться юристы, политики, активисты, жертвы и виновники. Возможно, кто-то из вас будет его формулировать в законах. Или, наоборот, бороться против.

Он бросает маркер на стол.

– И последнее, – говорит уже мягче. – Запомните: любой разговор про 410-ых – это всегда разговор не о тех, кого удалили. А о тех, кто остался и не знает, как с этим жить.

Почему-то мне кажется, что в этот момент он смотрит прямо на меня. Хотя это, конечно, паранойя.

После семинара коридоры заполняются людской волной. Кто-то бежит по делам, кто-то отсиживается в уголках с ноутбуками. На стенах висят объявления: «Группа поддержки для тех, чьи логи стали причиной увольнения», «Студенческий кружок “За честную память“», «Открытая лекция “Архив как новый Бог”».

Рядом с дверью аудитории стоит стенд с бумажными листовками – ещё один пережиток прошлого, который упорно не вымирает. Среди объявлений о репетиторах и съёме комнаты вижу криво отпечатанный текст:

[410] – тоже люди.

Право на исчезновение – тоже право.

Открытая встреча. Без записи.

Адрес – маленькая аудитория в подвале, время – сегодняшний вечер.

Кто-то уже обвёл объявление на браслете, сфотографировал. Кто-то маркером приписал: «Как вы это проверите, если без записи?» Подписано «анонимный весельчак».

– Пойдёшь? – голос Кирилла раздаётся рядом. Я даже вздрагиваю, не ожидая, что он окажется так близко.

– Куда? – делаю вид, что не понимаю.

Он кивает на листовку.

– Послушать, как люди рассказывают, почему их надо удалить, – говорит он. – Это… интересный жанр.

– А ты? – спрашиваю. – Ты пойдёшь?

– Я уже был, – пожимает он плечами. – Несколько раз. Там много театра, мало конкретных решений. Но внутри этой театральности иногда прорываются странно честные вещи.

Он смотрит на меня чуть пристальнее.

– Тебя это зацепило? – спрашивает он. – Или это профессиональное любопытство Бюро?

Я в первый момент напрягаюсь, потом понимаю.

– Ты много знаешь, – говорю. – Даже где я работаю.

– Университет маленький, – усмехается он. – У нас тут собственный Архив: сплетни, слухи, списки. Климов не удержался, похвастался, что его студентка пошла в Бюро.

Он выдерживает паузу.

– И потом… – добавляет он. – Ты спрашивала про 410-ых так, как спрашивают не просто из интереса. Я такое всегда замечаю.

Во мне шевелится раздражение. Я не люблю, когда меня читают по подстрочникам.

– А ты в этом специалист? – спрашиваю. – По чужим мотивам?

– Немного, – спокойно отвечает он. – Мы все в этом специалисты. Просто некоторые ещё делают вид, что верят словам.

Он собирает рюкзак.

– Если решишь прийти на встречу, – говорит он уже на ходу, – не оставляй браслет включённым. Они параноики, но некоторые по делу.

– А ты? – спрашиваю, прежде чем успеваю остановиться. – Ты там кто? Слушатель? Исповедник? Миссионер?

Он оборачивается.

– Смотря какую версию моей биографии ты читаешь, – отвечает. – Увидимся, Мира.

Он уходит, оставляя после себя странное ощущение: как будто между нами только что состоялся разговор, содержание которого мне ещё предстоит вспомнить.

Я выхожу из университета через боковой выход. Там, где меньше камер. Не потому, что мне есть что скрывать – по крайней мере, я так себе способна сказать, – а потому, что иногда хочется идти по улице без автоматического чувства, что каждое движение – это будущий скриншот.

Во дворе, у стены старого корпуса, висит граффити. Его периодически закрашивают, но оно всё равно возвращается. Сегодня оно выглядывает из-под свежего слоя краски, как рисунок на мятых бумагах:

«Нас видно. Но видеть – это не значит понимать».

Рядом кто-то дописал: «Архив, повтори это вслух».

Я фотографировать не буду. Не боюсь, просто не хочу превращать это в ещё один аккуратный фрагмент логов. Пусть останется вещью, увиденной глазами и записанной только в голове.

На перекрёстке перед площадью Архива я попадаю в небольшое шествие. Несколько десятков людей с плакатами, на которых аккуратными шрифтами:

«За защищённое детство в сети»

«Родители, не сдавайте своих детей в Архив»

«Согласие ребёнка – не галочка в приложении»

Идут не очень организованно, кто-то явно впервые на акциях, кто-то явно давно. Полиция идёт рядом, фиксируя происходящее. У одного из полицейских на груди камера мигает красным индикатором записи. Ему в ответ машут плакатами.

– Посмотрите, – говорит в мегафон женщина средних лет, – на статистику: к двадцати годам у ребёнка уже больше тридцати тысяч зафиксированных событий в Архиве. Фотографии, посты, метки «первый шаг», «первый день в саду», «первый конфуз». Все эти «милые» моменты становятся частью его биографии без его согласия!

Кто-то кивает, кто-то снимает её на браслет. По сторонам от колонны идут люди без плакатов, с нейтральными лицами. Некоторые явно из «противоположного лагеря»: одобрительно кивают, когда слышат слово «ответственность», но мрачнеют при фразе «ограничить публикации».

Я ловлю фрагменты разговоров.

– …ну как, мы же не можем не делиться радостью, это же естественно…

– …а потом этот ребёнок будет устраиваться на работу, и ему покажут его голую попу в ванне, только в контексте «уровень зрелости родителей»…

– …Архив – это инструмент, его можно использовать и во благо…

Город разговаривает сам с собой. Одним голосом задаёт вопрос, другим отвечает, третьим спорит. Вся эта какофония когда-нибудь ляжет в базу данных под маркером «общественные настроения».

Но отдельные фразы останутся в чьих-то лентах как персональные лог-события: «участвовал в шествии», «поддерживал лозунг», «передавал бутылку воды».

Я тихо выхожу из потока и обхожу колонну по краю. Шествие мне близко, но не уверена, что готова фиксировать на себе ещё одно «участие».

Дома мама уже знает про шествие.

– Ты слышала? – спрашивает она, когда я захожу на кухню. – Опять устроили марш «против сдачи детей в Архив». Нам прислали циркуляр, рекомендуют подготовить лекцию для родителей.

– «Для родителей, которые уже всё сдали»? – уточняю я.

Она вздыхает.

– Примерно так, – говорит она. – Им будет тяжело признать, что они сделали что-то необратимое. Проще рассказывать, что это и есть «новая норма».

Я думаю о плакатах, о женщине с мегафоном, о полицейской камере.

– А ты… выкладывала мои логи? – спрашиваю я вдруг. – Когда я была маленькая?

Мама смотрит на меня внимательно.

– Да, – говорит она честно. – Фото, видео, забавные фразы. Как все. Тогда казалось, что иначе ты как будто меньше существуешь. Потом я начала удалять. Поздно.

– Архив не забывает, – напоминаю я.

– Архив нет, – отвечает она. – Люди могут. Я надеюсь, что те, кто это видел, уже перестали считать чужое детство своим развлекательным контентом.

Я представляю мужчину в Бюро, который говорил, что с любовницей чувствовал себя живым. Представляю родителей на шествии, которые впервые почувствовали, что их нежность тоже может быть оружием.

В голове всё смешивается: 410-е, карты доверия, лозунги, лекции, дневники, которых нет в системе. На фоне этого шума одна мысль становится особенно отчётливой: если отец исчез из Архива не случайно, значит, в какой-то момент кто-то решил, что его присутствие опаснее, чем его отсутствие.

Кто-то посчитал, что его память избыточна.

И этот «кто-то» явно не ограничивался университетскими спорами.

Вечером, когда дом затихает и только панель у входа лениво перелистывает новости, я открываю ноутбук.

На этот раз я не иду в Архив. Вместо этого набираю в поиске общий, почти наивный запрос: «Илья Орлов дата-центр Сбой».

Система честно вываливает десятки совпадений: однофамильцы, чужие статьи, старые обсуждения. Ничего конкретного. Никаких явных указаний. Только один маленький фрагмент цепляет взгляд: старая, пятнадцатилетней давности заметка на городском форуме: «Кто-то слышал, что во время Сбоя у нас в городе обслуживающий персонал дата-центра тоже… пропал? Типа «ушёл в 410» вместе с базами. Миф?»

Ответов под постом нет. Или их удалили.

Я смотрю на этот вопрос и чувствую, как внутри что-то отзывается. Миф. Легенда. Локальная городская сказка о том, что вместе с открытием всех дверей кто-то сам вышел за порог.

Через три дня у меня будет смена, в которую по протоколу положено «наблюдение за стажёром в стрессовых ситуациях». Пока это слово «стресс» стоит только в методичке. Но за ней уже угадывается другая реальность: мир, в котором люди будут приходить к нам не только с изменами и семейными ссорами, а с вопросами о том, можно ли жить дальше, если твой отец – часть легенды про Великий Сбой.

Я закрываю ноутбук.

Город шумит за окном. В воздухе висит бесконечная запись, которую никто ещё не успел прослушать целиком.

Глава 5. Наследственный доступ

В Бюро утро начинается с очередей и обновлений регламента.

Очереди выстраиваются у стойки ресепшена: люди с глазами, в которых перемешались усталость, надежда и раздражение. Обновления регламента приходят на почту и в нашу внутреннюю систему: новые формулировки, корректировки, ещё один пункт, как правильно обозначать «переоценку прошлого».

Сегодня в рассылке документ на семьдесят две страницы: «Временный порядок доступа к логам умерших лиц для целей наследственных, страховых и реабилитационных процедур».

Лис садится за стол, открывает регламент и буквально физически закатывает глаза.

– Люблю, когда в названии уже вся боль, – вздыхает он. – «Наследственных, страховых и реабилитационных». Как будто можно сделать одну универсальную инструкцию, которая подойдёт и нотариусу, и психотерапевту.

Я ставлю кружку с чаем рядом с клавиатурой, заглядываю через его плечо. На экране таблица с новыми категориями:

Тип запроса:

Наследственный доступ.

Страховой анализ.

Посмертная реабилитация.

Научные цели (ограниченный доступ).

Каждый пункт раскрывается в сложный каскад подпунктов. Система любит дробить.

– Сегодня потренируемся, – говорит Лис. – У тебя как раз будет клиент по новой процедуре.

– У меня? – уточняю я.

– У нас, – поправляет он. – Я рядом, не волнуйся. Но хорошо, если с самого начала будешь видеть, как мир работает с теми, кого уже нет.

Клиентка приходит к нам чуть позже десяти. Невысокая женщина, лет пятидесяти, в тёмном пальто, которое кажется слишком тяжёлым для нашего климат-контроля. В руках у неё прозрачная папка, набитая бумажными документами: свидетельство о смерти, справки, нотариальные выписки. Бумага в мире, где всё давно дублируется в цифре, всегда выглядит как последняя попытка держаться за реальность.

– Здравствуйте, – говорю я, когда она садится напротив. – Меня зовут Мира, я стажёр, но ваш запрос мы будем вести вместе с куратором.

– Мне сказали, что без… – она ищет слово, – без вашего заключения нотариус не может до конца оформить. Там какие-то… расхождения.

Я открываю её дело. Система подсказывает: «Тип запроса: Наследственный доступ. Лог умершего: частично ограничен. Требуется контекстная оценка».

– Это о ком? – мягко спрашиваю я. – Муж? Сын? Родственник?

– Сын, – отвечает она. – Ему было двадцать три.

Слово «было» сглатывается почти без звука.

– Система пишет, что лог… частично ограничен, – осторожно говорю я. – Нотариусу не хватает каких-то фрагментов для проверки сделок. Вам объяснили, чего именно не хватает?

Женщина кивает.

– Говорят, – произносит она, – что за год до… – она запинается, – до гибели у него были какие-то финансовые операции. Переводы, покупки. И без полного доступа они не могут сказать, есть ли ещё долги, обязательства.

Она смотрит на меня так, будто я лично могу объявить: «Нет, долгов нет, всё чисто. Можете спокойно горевать».

– Он… – она сжимает пальцы, – он был хорошим мальчиком. Учился, работал. Играл в эти ваши игры, конечно, но кто сейчас не играет?

Она вдруг вспоминает, что мы в Бюро, и исправляется:

– В логе, наверное, всё видно. Вы же… видите.

Я открываю вторую вкладку. Система осторожно спрашивает подтверждение доступа: «Подтвердите, что запрос согласован с заявителем». Я нажимаю «да».

Лог её сына разворачивается перед нами: линии времени, цветные сегменты. Система заранее скрыла то, что относится к медицинской тайне и личной переписке, оставив то, что считается «социально значимыми транзакциями». Перед глазами суженный, служебный взгляд на человека.

– Вот, – показываю я. – Это то, что нотариус не может получить напрямую. Мы видим, что за год до… – я слегка киваю в сторону экрана, – действительно были крупные переводы.

Цифры ровно выстроились в колонке: даты, суммы, получатели.

Женщина наклоняется. Читает имена. Некоторые ей знакомы; я вижу, как мышцы вокруг рта чуть дрожат.

– Это… соседи, – говорит она. – Это он им долг вернул за ремонт. А это… он машину у дяди покупал… Мы всё это знаем. Зачем им… – она вздыхает, – зачем им это смотреть?

– Им нужно удостовериться, – объясняю я, – что нет незадекларированных обязательств. Чтобы потом никто не пришёл и не сказал: «он мне переводил, а вы не учли».

Это правда. Но в этой правде есть что-то жестокое: даже после смерти человеку не доверяют на слово. Нужен лог.

Я листаю дальше, ищу глазами то, что привело к пометке «частично ограничен». Внизу, под списком переводов, система выдаёт сухую строчку:

«Часть транзакций скрыта в связи с особым статусом получателя».

– Вот, – показываю я. – Есть операции, получатель которых имеет… особый статус. Нотариус не видит, кому именно они были отправлены.

– Особый… – женщина морщится. – Это как?

Я открываю справку для сотрудников. Там длинный абзац бюрократического текста:

«Особый статус получателя присваивается физическим и юридическим лицам, в отношении которых действуют отдельные режимы доступа (госслужба, охраняемые лица, участники спецпрограмм…»

Я опускаю глазами строку. В конце маленькая приписка: «…а также иные субъекты по решению Координационного центра и вышестоящих органов управления Архивом».

Эта приписка всегда есть, но обычно на неё почти не обращаешь внимания. Сейчас она светится как неоновая вывеска.

– Это значит, – перевожу я на человеческий, – что ваш сын переводил деньги кому-то, чья деятельность находится под особой защитой. Нотариус не может увидеть, кому именно, но его интересует только сумма и факт перевода. А нам… – я деликатно замолкаю, подбирая слова, – нам важно, чтобы вы понимали: у него не было скрытых кредитов или долгов, просто часть получателей из категории, по которой мы не можем раскрывать подробности.

Женщина долго молчит.

– Он… – она говорит очень тихо, – он всегда был за справедливость. В школе ругался с учителями, в интернете… писал. Может, он кому-то помогал. Я не знаю.

Она смотрит на экран, где числа по-прежнему стоят строем.

– Мне не нужна каждая мелочь, – добавляет она. – Мне нужно знать, что после него не останется грязи.

Я ввожу в форму пометку: «Не выявлено транзакций, несущих признаки долговых обязательств. Часть средств перечислена получателям с особым статусом, не предполагающим обратных финансовых требований».

Система тут же подсовывает шаблон: «Рекомендуется считать финансовые обязательства умершего исполненными в полном объёме». Я ставлю галочку.

– Нотариусу этого достаточно? – спрашивает женщина.

– Должно быть, – отвечаю я. – Мы отправим заключение напрямую. Вам не придётся самой объяснять детали.

Она кивает. Собирает свою прозрачную папку. Бумаги в ней шуршат, как сухая листва.

– Спасибо, – говорит она. – Я… думала, здесь будут осуждать. В городе говорят, что вы только ищете, к чему придраться.

– Мы ищем слова, – отвечаю я. – Чтобы люди могли жить дальше.

Она смотрит на меня с недоверием, но всё же немного расслабляется. Уходит медленно, как человек, который давно не расслаблял спину.

Когда дверь за ней закрывается, Лис заглядывает ко мне в кабинет.

– Ну как первое столкновение с мёртвым? – спрашивает он.

– Холодно, – говорю я. – Как будто держишь ледяную воду в руках.

Я не говорю, что часть этой воды моя собственная.

После обеда я возвращаюсь к регламенту. В текстах про «наследственный доступ» есть то, что меня интересует больше всего.

«Близкие родственники умершего имеют право инициировать запрос на расширенный просмотр логов в целях:

а) восстановления обстоятельств смерти;

б) посмертной реабилитации;

в) компенсации вреда;

г) формирования объективной исторической картины».

Каждый подпункт сопровождается списком условий, при которых это возможно. Дальше процедурные детали: какие документы нужны, какие сроки, какие ограничения.

– Лис, – зову я. – Близкие родственники – это кто?

– Смотри приложение два, – отзывается он из-за перегородки. – Там всё раскладывают: супруги, родители, дети, иногда братья-сёстры. Если есть подтверждённое родство и свидетельство о смерти, то можно лезть в прошлое умершего почти без ограничений.

Он появляется в дверях, опираясь плечом о косяк.

– Зачем спрашиваешь? – добавляет он. – Кого хочешь ресёрчить?

– Теоретический интерес, – говорю я. – Если человек погиб во время Сбоя, родственники тоже могут запросить?

– Могут, – кивает Лис. – Если лог сохранился.

Он делает паузу.

– Но иногда лог попадает в категорию объектов особого режима, и тогда родственникам разрешают только ограниченный доступ. Без деталей.

– Ограниченный – это как? – уточняю.

– Как когда ты смотришь на карту, а вместо города видишь набор пятен, – отвечает он. – Формально – это всё ещё карта. Практически – набор абстрактного искусства.

Он уходит, а у меня в голове стучит одна мысль: «свидетельство о смерти».

Папины бумажные документы лежат в шкафу, в папке с надписью «важное». Свидетельство о смерти, старый паспорт, какие-то справки. Мама их не выбрасывала. Точно не выбрасывала.

Если у меня есть право как у дочери, значит, я могу не просто смотреть на серую ошибку 410, а подать официальный запрос. Пусть система сама объясняет, что там «особый режим». Пусть хотя бы оставит след отказа.

Вечером я прихожу домой раньше обычного. Мама ещё не вернулась из университета. На кухне темно, только панель у входа светится мягким прямоугольником.

«Новых событий: 3.

Обновление настроек общего доступа: нет».

Я прохожу в мамину комнату. Шкаф, который всегда закрыт на защёлку, сейчас приоткрыт. Возможно, она торопилась утром. Возможно, знаки судьбы выглядят именно так: слегка сдвинутая дверца.

Я осторожно открываю шкаф. На нижней полке несколько папок. Одна из них толстая, с надписью: «Документы. Семья». Я вытаскиваю её на свет.

Внутри как и ожидалось: моё свидетельство о рождении, мамин диплом, какие-то старые справки, нотариальные бумаги. И отдельный прозрачный файл, на котором черной ручкой выведено: «Илья».

Я вытаскиваю файл. Тяжело вздыхаю. Бумага шуршит, как воздух, который слишком долго держали в закрытом помещении.

Свидетельство о смерти. Официальная бумага с сухой формулировкой: «причина смерти…», «обстоятельства…». Я вчитываюсь, хотя знаю текст наизусть. Тогда, когда мне его впервые показали, мне казалось, что если прочитать его много раз, буквы перестанут иметь значение. Не перестали.

Я фотографирую документ на браслет. Система вежливо спрашивает: «Добавить в раздел “Официальные подтверждения” вашего профиля?» Я нажимаю «да». Пускай будет.

Остальные бумаги кладу на место. Закрываю шкаф.

Чувствую себя вором в собственном доме.

Запрос в Архив оформляется не через Бюро, а через отдельный портал: Центр обслуживания персональных данных граждан. В народе его называют проще – «окно в прошлое».

Интерфейс у «окна» без изысков: белый фон, лаконичные формы, минимальные цветные акценты. Всё сделано так, чтобы не отвлекать от главного: от ответственности, которую ты на себя берёшь, нажимая «отправить».

Я сажусь за стол. Ноутбук мерцает в полутьме комнаты.

«Тип обращения:

– просмотр собственных логов;

– корректировка контекстных записей;

– наследственный доступ к логам умершего лица;

– иное».

Я выбираю третий пункт. Система разворачивает длинный список полей.

«ФИО умершего лица…

Родственная связь…

Идентификатор (если известен)…

Подтверждающие документы…

Цель обращения (выберите из списка):

– восстановление обстоятельств смерти;

– посмертная реабилитация;

– наследственные споры;

– личное понимание».

Я на секунду замираю над последним пунктом.

«Личное понимание».

Это новое. Ещё несколько лет назад целей было три, все юридические. Теперь добавили эту, как признание того, что людям иногда нужно не решение суда, а ответ на вопрос «что произошло».

Я ставлю галочку на «личное понимание». Внутри всё сжимается: признавать это перед системой – значит, официально зафиксировать свою неопределённость.

В поле «родственная связь» выбираю «дочь». Прикрепляю фото свидетельства о смерти. Система автоматически распознаёт текст, подтверждает.

На экране появляется предупреждение:

«Вы подтверждаете, что осознаёте:

– содержание логов может причинить вам эмоциональную травму;

– полученная информация не может быть использована без соответствующей юридической оценки;

– в случае выявления признаков правонарушений данные могут быть переданы компетентным органам».

Я ставлю три галочки. Нажимаю кнопку «Отправить».

И тут интерфейс меняется.

На экране всплывает окно видеосвязи: «Специалист Центра управления доступом хочет уточнить детали вашего обращения. Принять?»

Я не ожидала живого человека. Обычные запросы обрабатывают автоматические системы: приходят стандартные ответы, статус «в работе», всё по шаблону. Живой специалист означает, что мой запрос уже помечен как нестандартный.

Я секунду колеблюсь. Потом нажимаю «принять».

Экран делится на две части. В правой, той, что поменьше, я. В левой появляется женщина лет сорока с гладкими волосами, в строгой рубашке. За её спиной нейтральный фон с логотипом Центра.

– Добрый вечер, Мира Орлова, – говорит она. – Меня зовут Ольга, я специалист отдела контроля запросов. Ваше обращение попало в категорию, требующую устного подтверждения. Удобно сейчас говорить?

– Да, – отвечаю я, стараясь звучать спокойно.

– Вы подали запрос на наследственный доступ к логам Ильи Сергеевича Орлова, – продолжает она. – Указали цель «личное понимание».

Она не уточняет, кем он мне приходится. Уже видит в системе.

– Да, – повторяю.

– Скажите, пожалуйста, – голос у неё мягкий, тренированный, – вы знакомы с тем, что статус логов Ильи Сергеевича отличается от стандартного?

– В том-то и дело, – отвечаю. – Собственно, поэтому я и обращаюсь. В доступном мне интерфейсе я вижу только ошибку 410. Я хочу понять, что это значит.

Небольшая пауза. Я слышу, как где-то в глубине канала щёлкают невидимые фильтры.

– Ошибка 410, – говорит Ольга, – действительно отображается в вашем пользовательском интерфейсе. Однако для нас это не совсем «ошибка». Это код статуса.

Она делает короткую отрепетированную улыбку.

– Логи вашего отца отнесены к категории объектов с ограниченным режимом доступа. В таких случаях даже близкие родственники не могут получить полный просмотр.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Но в регламенте, – говорю я, – ясно указано, что близкие родственники умершего имеют право на расширенный просмотр. Там не сказано про исключения.

– В полном тексте регламента, – мягко поправляет Ольга, – в разделе четыре, пункт восемь, есть оговорка: «За исключением объектов, отнесённых к категории особого режима управления, список которых не подлежит разглашению».

Она произносит эту фразу так, будто читает по невидимой шпаргалке.

– Я работаю в Бюро Контекста, – говорю я. – Я читала регламент.

– Тем более, – кивает она. – Тогда вы понимаете, что у меня очень ограниченные полномочия. Я могу подтвердить статус, но не могу раскрыть критерии, по которым он присвоен.

– А кто может? – тут же задаю вопрос я .

Ольга слегка отводит взгляд. Это движение незначительное, но заметное.

– Решения по объектам особого режима принимаются на уровне Координационного центра Архива и связанных структур, – говорит она. – Мы в Центре обслуживания запросов работаем только с последствиями.

Она делает паузу.

– Я действительно сочувствую вашей ситуации, – добавляет она. – Но не могу выдать вам доступ туда, куда мне его не дали.

– То есть я никогда не узнаю, что произошло? – спрашиваю я.

Вопрос звучит громче, чем я ожидала. Даже микрофон чуть искажает голос.

Ольга вздыхает. Чуть, почти незаметно.

– Я не могу предсказать решения вышестоящих органов, – говорит она. – В теории режим может быть пересмотрен. В практике… – она на секунду замолкает, – такие случаи единичны.

– Я могу подать апелляцию? – спрашиваю. – Официальное обжалование отказа?

– Вы можете обратиться в суд, – отвечает она. – Но, как показывает практика, без новых юридически значимых обстоятельств суды не отменяют статус особого режима.

Она смотрит на меня не как на очередной лог-запрос. Скорее как на человека, который пришёл в отдел утерянных вещей и просит вернуть то, что никогда не числилось в списке выдачи.

– Я хотя бы имею право знать, жив он или умер, – неожиданно для самой себя произношу я.

Ведь формально свидетельство о смерти – просто бумага. Архив подтверждает факт только кодом. Если объект «удалён навсегда», это технически не то же самое, что «умер».

Ольга на секунду растерянно смолкает.

– Официальные органы зарегистрировали смерть Ильи Сергеевича Орлова, – наконец говорит она. – Данные о жизненном статусе синхронизированы с Архивом.

Слово «синхронизированы» звучит как заклинание, которое должно успокоить.

– Но вы не можете показать мне, как он умер, – уточняю я.

– Не могу, – признаёт она.

Мы молчим несколько секунд. В окне видеосвязи видно, как у неё за спиной кто-то проходит – чья-то тень мелькает по стене. У меня за спиной только полка с книгами и верхняя часть двери.

– Я могу зафиксировать ваше обращение, – говорит Ольга. – В системе останется запись, что вы как ближайший родственник запрашивали доступ и получили отказ по причине особого режима. Если режим когда-нибудь будет пересмотрен, это может сыграть роль.

Она делает ударение на слове «когда-нибудь» так, что оно звучит почти как «возможность математически не равна нулю, но в человеческом масштабе времени можете на неё не рассчитывать».

– Фиксируйте, – говорю я.

Она что-то отмечает у себя на панели.

«Обращение №…

Заявитель: Мира Ильинична Орлова.

Статус: отказ по причине особого режима управления объектом.

Дополнительно: цель обращения – “личное понимание“».

– Если вы решите обратиться в суд, – говорит она, – мы предоставим им эту запись.

Она смотрит на меня мягко.

– Простите, что не могу сделать больше.

Я отключаю видеосвязь. Экран гаснет, оставляя только сухую строку статуса:

«Ваш запрос отклонён. Причина: объект находится в особом режиме управления. Дополнительные пояснения не предусмотрены».

Я сижу в темноте комнаты, смотрю на эту строку и думаю, что в ней недостаточно букв, чтобы вместить всё, что за ней стоит.

На следующий день, едва я успеваю взять в Бюро кружку кофе, Лис машет мне из своего кабинета.

– Мира, зайди на минуту.

Голос у него обычный, но что-то в интонации настораживает.

Я захожу. Он закрывает дверь, хотя обычно держит её приоткрытой.

– У нас весёлые аналитики, – говорит он без вступлений. – Так рады, когда стажёр делает что-то отличное от стандартного набора действий.

Я понимаю, куда он клонит.

– Центр управления доступом прислал нам уведомление, – продолжает Лис, поворачивая ко мне экран. – «Сотрудница Бюро Контекста Орлова М.И. инициировала наследственный запрос к объекту с особым режимом. Просим обратить внимание на возможный конфликт интересов и необходимость психологической поддержки».

Он процитировал почти дословно, но с такой интонацией, что психологическая поддержка звучит как надзор.

– Ты решила пойти в обход стандартных интерфейсов, – резюмирует он. – Как тебе опыт?

– Я действовала по регламенту, – говорю я. – Использовала законную процедуру.

– Не спорю, – кивает он. – Вопрос в том, насколько ты готова к последствиям.

– Каким? – спрашиваю.

– Во-первых, – он загибает палец, – теперь о твоём интересе к объекту с 410-м статусом знают не только наши аналитики, но и те, кто сидит повыше. Не только у нас в Бюро.

– Во-вторых, – второй палец, – часть клиентов будет для тебя напоминать о собственных вопросах. Горе, потеря, смерть. Это может быть ресурсом, а может стать точкой разлома. Разницу ты сама почувствуешь.

– В-третьих, – третий палец, – тебе придётся решить, кто ты здесь: консультант или ищущий. Совмещать можно, но только до какого-то предела.

Я стою, чувствуя, как всё это ложится на меня дополнительным слоем.

– Ты… считаешь, что я не справлюсь? – спрашиваю.

– Я считаю, – вздыхает Лис, – что на второй неделе работы уже лезть в 410 – это амбициозно.

Он присаживается на край стола.

– Послушай, – говорит мягче. – Я не спрашиваю, кто для тебя этот человек. Это твоё дело. Но придётся понимать: у нас в системе по умолчанию люди с таким статусом, как камни на дне. Их не трогают без необходимости. Если ты начинаешь вокруг них плавать, тебя автоматически заносят в список тех, за кем наблюдают.

– Меня это не устраивает, – говорю я.

– Меня тоже много чего в этом мире не устраивает, – пожимает плечами Лис. – Но я решил остаться в Бюро, а не уйти в лес с отключённым браслетом. Это означает, что я играю по некоторым правилам. Ты тоже их приняла, когда сюда пришла.

Он делает паузу.

– Я не говорю «не копай», – добавляет он тихо. – Я говорю: копай осторожно. И лучше не одна.

– У меня есть мама, – отвечаю я. – И университет.

И Кирилл, всплывает где-то на краю сознания, но вслух я этого не произношу.

– Мама – это отдельная статья, – хмыкает Лис. – Родители хуже всех переносят то, что их дети копаются в прошлом. Особенно если это прошлое касается их самих.

Он смотрит на меня пристально.

– Если захочешь неофициально поговорить, – неожиданно говорит он, – я здесь. Не как куратор, а как человек, который тоже задавал похожие вопросы в своё время.

– Ты тоже делал наследственный запрос? – удивляюсь я.

– Я делал запрос на живых, – отвечает он. – Что, строго говоря, хуже.

Он усмехается, но в глазах у него не смех.

– Всё, иди работать, – отмахивается он. – А то аналитики решат, что я уже провожу с тобой внеплановую психотерапию.

Я выхожу из кабинета с ощущением, что невидимая линия, отделяющая мою личную историю от моей работы, стала ещё тоньше.

Внутри, поверх всех регламентов, отпечатывается простая фраза Ольги: «Ваш запрос отклонён. Дополнительные пояснения не предусмотрены».

Система не объясняет, почему именно одних людей оставляют в Архиве целиком, а других вырезают, как не политкорректную сцену из фильма.

С этим придётся разбираться уже не как стажёру. Как дочери.

* * *

Запись 2. Без адресата.

Меня часто спрашивали, чем я занимаюсь. Я отвечал: работаю с данными. Так проще. Люди кивают, улыбаются, представляют себе аккуратные графики, диаграммы, красивые презентации. Никто не хочет слышать, что ты целыми днями разбираешься не с числами, а с людьми, которых превратили в числа.

Звучит пафосно, но реальность куда скучнее. Передо мной была таблица. Строки – пользователи , столбцы – их действия. Дата регистрации, количество входов, среднее время сессии, число конфликтных сообщений, число жалоб на них, уровень вовлечённости, вероятность ухода, вероятность рецидива, вероятность чего угодно, если задаться целью.

На ранних этапах мы ещё стеснялись писать «вероятность предательства» или «склонность к обману». Называли это мягче: «индекс надёжности», «корреляция с нарушением правил». Потом стеснение прошло. Когда ты видишь набор из ста тысяч строк, легко забыть, что каждая – отдельный человек, а не всплеск на графике.

Главное искушение статистики заключается в том, что она быстро начинает казаться честнее любого отдельного лица . Лицо может солгать, статистика нет. Если из ста человек десять нарушили договор, а девяносто нет, график покажет это так, что даже школьник поймёт. На графике всегда всё красиво. Даже катастрофа выглядит эстетично, если её нарисовать гладкой линией.

В какой-то момент к нам пришли и сказали: «Сделайте, чтобы система заранее видела тех, кто с большей вероятностью нарушит правила. Нам нужна профилактика, а не вечное тушение пожаров». Мы сделали. Разложили данные, построили модели, обучили алгоритмы. Таблица пополнилась новыми столбцами: «вероятность токсичного поведения», «вероятность финансового мошенничества», «вероятность выхода из-под контроля».

Выглядело это внушительно. Рядом с каждой строкой – аккуратное число от нуля до единицы. 0,12. 0,47. 0,83. Мы привыкли к этим цифрам так же, как кассир привыкает к ценникам. Поднимаешь глаза и видишь не человека, а 0,83. И заранее напрягаешься.

Первые недели я ещё сопротивлялся этому рефлексу. Смотрел в таблицу и повторял себе: «Это лишь оценка. Модель. Ошибка возможна. Каждый имеет право выйти за пределы вероятности». Потом начались отчёты: «Видите, модель предсказала рост конфликтов на двадцать процентов точнее, чем в прошлом году»; «Видите, мы заранее выделили группу риска, и действительно, именно оттуда пришли жалобы».

Статистика, как любой хороший адвокат, приносила нам доказательства собственной полезности. И каждое доказательство чуть-чуть утяжеляло чашу весов: «Раз уж модель так хорошо работает, почему бы не доверять ей больше?»

Проблема в том, что статистика не знает, где остановиться. У неё нет чувства меры, потому что у неё нет страха. Люди, которые принимают решения на её основе, тоже быстро перестают бояться. На графиках не видно глаз. На графиках не стоит вопрос «а если это ошибочное совпадение?» – там просто линия идёт вверх или вниз.

Я видел, как мы постепенно меняли язык. Сначала говорили: «вероятность такого поведения у этой группы выше». Потом: «скорее всего, человек из этой группы поведёт себя так». Ещё через пару месяцев стали говорить: «такие люди ведут себя так». Вероятность аккуратно превратилась в приговор, даже не заметив этого превращения.

В отчётах для начальства особенно любили слово «профиль». «Профиль пользователя», «профиль риска», «поведенческий профиль». Профиль – это тонкий силуэт на бумаге. Ни лица, ни тела. В профиль легко влюбиться, его легко ненавидеть, ещё легче – принять его за истину. Гораздо труднее повернуться к человеку фронтально и увидеть, что у него, помимо вероятностей, есть ещё язык, руки, привычки, странные ночные мысли, которые не входят ни в один столбец.

Мы строили модели не из злого умысла. Хотели безопасности. Хотели эффективности. Хотели предсказуемости. Так всегда начинается. «Если мы заранее увидим потенциально опасных, то сможем защитить остальных». Это звучит благородно, пока не вспоминаешь, что слово «потенциально» означает в переводе: «ещё ничего не сделал».

Однажды ко мне подошёл коллега из аналитического отдела. Мы сидели в столовой, жевали одинаковую офисную пасту, а он вдруг сказал: «Ты знаешь, что по нашей модели твой профиль относится к группе с повышенной вероятностью нелояльности?»

Я чуть не подавился.

– С чего это? – спрашиваю. – Я здесь ночую что ли мало?

Он показал на своём планшете мои собственные строки: какие статьи я читаю, какие обсуждения предпочитаю не комментировать вслух, какие темы чаще поднимаю в рабочих чатах. Оказалось, что для модели «склонность задавать вопросы, не связанные напрямую с задачей», «читает материалы, критикующие собственную отрасль» и «общается с людьми с похожими паттернами» – признаки потенциальной нелояльности.

Для меня это был набор признаков нормального, хоть как-то думающего сотрудника. Для алгоритма – флажки.

– Не переживай, – сказал коллега. – Это всего лишь один из показателей. Пока что.

Слово «пока» прозвучало громче, чем гул кондиционера.

В какой-то момент я понял, что мы создали машину, в которой каждый и объект, и участник эксперимента. Мы сами учили алгоритмы искать корреляции, а потом обнаружили себя по другую сторону таблицы. Никакой особой трагедии в этом нет. Трагедия в другом: мало кто увидел в этом проблему. Большинство сочли честным, что их тоже посчитали. «Раз уж система общая, пусть и нас измеряет», – говорили они . Как будто справедливость заключается в равномерном распределении надзора.

Чем дольше я с этим работал, тем чаще ловил себя на простой мысли: статистика – это прекрасный инструмент для описания прошлого и очень опасный инструмент для решения будущего. Она честно говорит: «во вчерашнем наборе данных было так». Но как только её заставляют отвечать на вопрос «что делать завтра?», она начинает подменять этику вероятностью. Там, где раньше была совесть, появляется коэффициент.

Мы сделали из числа третьего участника любого разговора: «Он изменил, но вероятность повторения низкая»; «Она была агрессивна, но это в пределах статистической нормы для её возраста»; «У этого пользователя профиль, как у тех, кто раньше срывался, лучше не брать его на работу». Всё это удобно. Всё это экономит время. Всё это убивает в человеке веру, что он может однажды выйти за пределы собственной строки.

Самое страшное в таблицах – не холод. Самое страшное – молчание. В них никто не возражает. Нет тех, кто говорит: «Подождите, я не согласен с вашей интерпретацией». Даже если кто-то придёт и скажет, что в нём что-то изменилось, система ответит: «Подтвердите изменением паттерна поведения, тогда мы пересчитаем ваш профиль». Это, возможно, честно. Но не вполне по-человечески.

Я не против статистики. Без неё мы бы по-прежнему спорили на уровне «кажется», «а мне кажется», «а мне кажется больше». Я против того, чтобы таблицы становились последним словом о человеке. В моём времени граница между подсказкой и приговором уже почти стёрлась.

Иногда, глядя на выстроенные в ряд идентификаторы, я пытался представить себе людей по ту сторону. 0,83 – кто он? Девочка, которая в семнадцать лет написала три яростных комментария в защиту подруги? Мужчина, который после развода два месяца ругался с бывшей женой в мессенджере? Пенсионер, который верит в теории заговора и пересылает всем знакомым ссылки? Или действительно тот самый, кто завтра ударит кто-то на улице?

Модель не сообщает. Ей всё равно. Её интересует только совпадение шаблонов.

Я долго думал, где проходит та тонкая линия, за которой анализ становится насилием. Наверное, как раз там, где человек перестаёт быть тем, кто может сказать «нет» своему профилю. Где мы начинаем верить, что строка в таблице описывает нас точнее, чем собственные слова.

В тот день, когда мы нажали свой знаменитый флажок, все эти профили должны были выйти наружу вместе с логами. Не отдельные грехи, не отдельные глупости, а целые карты вероятностей. Не просто «что человек сделал», а «каким его считает система». Я тогда подумал: если человечество увидит не только чужие поступки, но и то, как его заранее классифицируют, возможно, оно наконец возмутится. Посмотрит в зеркало не из стекла, а из цифр и скажет: «Нет, так нельзя».

Оно, конечно, возмутилось. Но не тем.

Люди бросились проверять, кто что делал в прошлом. Почти никто не стал спрашивать, почему кто-то был посчитан более опасным, чем другие. Опасность конкретного старого действия оказалась понятнее и ближе, чем опасность самой идеи «вероятностного человека». Легче осудить один случай, чем усомниться в огромной машине, которая этот случай заранее ожидала.

Статистика – отличный помощник. Плохой хозяин. Мы слишком легко поменяли местами эти роли. И виноваты в этом не алгоритмы. Алгоритмы не пишут регламенты. Алгоритмы не решают, кому показать цифру, а кому только её последствия. Алгоритмы не выбирают, чью строку однажды полностью вычеркнут из таблицы.

Это делаем мы. Те, кто верит, что мир станет более управляемым, если к каждому имени добавить пару аккуратных чисел.

Глава 6. Без записи

Вечером город чуть меняет голос.

Днём он гудит деловым шумом, уведомлениями, сигналами светофоров. Ночью появляются другие звуки: редкие машины, шаги на тротуарах, глухие голоса у подъездов, смех откуда-то с высоты, из открытых окон.

Я сижу за столом, смотрю на погасший экран ноутбука. В отражении свой же чуть уставший взгляд и прямоугольник панели у входа за спиной.

На браслет приходит короткое уведомление:

«Напоминание: сегодня 19:00, ауд. В -07.

Тема: 410 – тоже люди.

Формат: встреча. Без записи».

Я совсем забыла, что отметила объявление у стенда в университете. Тогда это казалось просто жестом: сохранить, чтобы «посмотреть позже». Теперь то самое «позже» наступило.

Между строками уведомления чувствуется ирония. В мире, где всё пишется, обещание «без записи» звучит почти как вызов.

Из кухни слышен голос мамы, она разговаривает по видеосвязи с коллегами.

– …нет, мы не можем просто игнорировать эти движения, – говорит она. – Если родители протестуют против записи, значит, они хотя бы начали задумываться, что именно сдают…

Я встаю, заглядываю в кухню. На экране ноутбука несколько лиц в маленьких окошках: кафедральное совещание.

– Мам, – говорю. – У меня вечером семинар.

Она поднимает глаза.

– В университете? – уточняет.

– Да, – киваю. – Климов. Дополнительная встреча по курсу, обсуждение кейсов.

Я не уточняю, что семинар организует не кафедра, а те, кто печатает кривые листовки и пишет «без записи» большими буквами.

Мама смотрит на часы.

– Не поздно вернёшься? – спрашивает она.

– Постараюсь до десяти, – отвечаю.

Она кивком отпускает. В её взгляде одновременно доверие и лёгкое напряжение, которое всегда появляется, когда речь идёт о том, где и с кем я буду.

– Если будет что-то интересное, расскажешь, – говорит она. – Нам тоже нужны свежие кейсы.

Интересное будет. Вопрос, захочет ли она слышать именно это.

Аудитория В-07 находится в подвале старого корпуса. Коридор там низкий, потолок в трещинах, свет жёлтый, как в старых больницах. На стенах облупившаяся краска соседствует с новыми датчиками движения. Пахнет сыростью, пылью и чем-то ещё: смесью старых книг, мокрых зонтов и чужого дыхания.

У двери уже стоят люди. Некоторых я узнаю по лицам: несколько студентов с моего курса, пара ребят с других факультетов, женщина средних лет в пуховике, мужчина в строгом пиджаке, явно не из университетской среды.

Около двери стол. На нем большой металлический ящик, обклеенный фольгой и проводами. Рядом табличка:

«Просьба: браслеты и телефоны сложить сюда.

Внутри экранированный контейнер.

Снаружи только вы».

За столом сидит девушка с короткими волосами и серьгой в брови. Она проверяет, чтобы каждый действительно снял все устройства.

– Это обязательно? – спрашивает мужчина в пиджаке. – Мне… нужно быть на связи.

– Встреча идёт полтора часа, – спокойно отвечает девушка. – Если вам жизненно важно, чтобы кто-то мог вас в любой момент найти, возможно, это не ваше мероприятие.

Он мнётся, потом всё-таки снимает браслет. Кладёт его в ящик с видом человека, оставляющего в гардеробе не куртку, а последний кусочек контроля.

Я тоже снимаю браслет. Кожа под ремешком чуть бледнее, чем вокруг. Кладу его в ящик, он ложится рядом с десятком других. Металл глухо звякает. Мне на руку выдают пластиковый жетон с номером.

Телефон у меня только дома, я давно привыкла жить без него. Браслет заменяет всё. Сейчас я впервые за много лет остаюсь без единого светящегося прямоугольника, связанного со мной.

– Ремешки шагом марш, – тихо комментирует позади кто-то из студентов. – Как в детском саду, только наоборот.

Внутри аудитории людей уже много. Стулья расставлены полукругом. На стенах никаких слайдов, никаких экранов. Только доска, покрытая старыми надписями, которые так и не удосужились полностью стереть.

На доске мелом выведено: «410 – тоже люди».

Слово «мелом» здесь буквально. В коробке у стола лежат белые обломки. Я вдруг вспоминаю недавний спор с самой собой о запахе мела в холле университета. В этом подвале он уместен.

Впереди стоит женщина около сорока, в простом свитере, без украшений. Волосы собраны в хвост, лицо спокойное, но внимательное. Рядом с ней тот самый Кирилл. Он опирается на край стола, руки в карманах худи, взгляд чуть в сторону, как у человека, который не хочет быть в центре, но уже привык, что на него смотрят.

– Всем добрый вечер, – говорит женщина. – Меня зовут Надежда. Я веду эти встречи.

Она на секунду задерживает взгляд на каждом.

– Напомню правила, – продолжает. – Первое: мы не записываем. Никак. Ни звук, ни видео, ни заметки на девайсах. Всё, что здесь прозвучит, останется между нами. Если хотите законспектировать свои мысли, то сделайте это потом, дома, и на бумаге.

Она постукивает пальцами по доске.

– Второе: мы говорим о себе. Не о «людях вообще», не о «они там», а о том, что вы чувствуете и чего именно вы хотите. Третье: мы не спорим о чужом праве. Если кто-то здесь скажет: «я бы выбрал 410 для себя», это не приглашение устроить суд. Судов у нас и так достаточно.

Кто-то усмехается, кто-то кивает.

– И последнее, – добавляет она. – Встреча называется «410 – тоже люди», но это не клуб суицидальных фантазий. Мы не призываем никого исчезать. Мы пытаемся понять, что именно человек хочет стереть и почему. Это важное различие.

Она кивает Кириллу.

– Кирилл, поможешь сегодня модерировать? – спрашивает.

– Могу, – отвечает он. – Как всегда.

Он делает шаг вперёд.

– Традиция такая, – говорит он. – Начинаем с тех, кто пришёл в первый раз. Если не хотите говорить, можно просто назвать своё имя и сказать: «я слушать». Этого достаточно.

Некоторое время никто не шевелится. Потом поднимает руку женщина с первого ряда, в строгом деловом костюме, с усталым лицом человека, который много лет ходит по инстанциям.

– Я… Татьяна, – говорит она. – Я не студентка. Я мама.

Она поправляет шарф.

– Мой сын… его нет. Официально. Не только… – она спотыкается, – не только потому, что он погиб тогда, в год Сбоя. Потому что его сделали четыреста десятым. Я сюда хожу, потому что хочу понять, есть ли в этом хоть какая-то справедливость.

Надежда кивает.

– Вы хотите, чтобы четыреста десятым сделали и вас? – уточняет она.

– Я… – Татьяна задумывается, – иногда думаю, что да. Жить с этим тяжело, с тем, что я успела узнать и чего мне не дают узнать. В такие моменты кажется, что легче было бы, если бы и меня вычеркнули из всех баз. Чтобы никто ни о чём не спрашивал.

Она осекается, осознавая, что запуталась в местоимениях.

– Спасибо, – говорит Надежда мягко. – Этого достаточно. Здесь важно даже просто сказать: «мне тяжело». Остальное потом.

Я слушаю и вспоминаю женщину из Бюро, которая приходила оформлять справку о переводах сына. Там аккуратные папки, юридический язык, надежда уложить всё по полочкам. Здесь другая мать и другая пропасть, но в голосе у обеих звучит примерно одно и то же: усталость человека, который слишком долго живёт рядом с чужими решениями о собственном ребёнке.

Следующим говорит парень лет двадцати с короткими волосами и татуировкой на шее.

– Я Артём, – представляет он себя. – У меня лог… грязный.

Кто-то в зале тихо хмыкает, но не злорадно, скорее сочувственно.

– В драках, в уголовке, в этих всех… – он перечисляет жестом. – Сейчас пытаюсь… ну… жить нормально. Учусь, работаю. Но каждый раз, когда устраиваюсь на новую работу, смотрю на их лица, когда они открывают мой профиль. И думаю: ну какой смысл?

Он сглатывает.

– Если бы была кнопка «410», я бы, наверное, нажал. Не потому, что хочу умереть, – он спохватывается, – а потому что устал быть этим человеком из лога. Мне кажется, я уже другой. А они смотрят на меня как на того, прежнего.

Кирилл вмешивается:

– Ты хочешь исчезнуть сам? – спрашивает он. – Или чтобы исчезло только старое?

– Если честно, – Артём медленно пожимает плечами, – не знаю, где граница. Там, в этом старом, я тоже был я. Просто… плохой.

Надежда кивает.

– Важно, что ты вообще задаёшь этот вопрос, – говорит она. – Уже не живёшь по умолчанию, как будто твой лог и есть единственная правда о тебе.

Потом говорит девушка лет семнадцати, в огромном худи, который почти полностью закрывает её, как панцирь.

– Меня зовут Лина, – говорит она почти шёпотом. – У меня… не так всё страшно. По сравнению с тем, что вы говорите. Просто я… выросла в сети. С самого рождения. Мама всё выкладывала. У меня нет ни одной фотографии, которую бы я выбрала сама. Ни одного текста, который бы я сама решила опубликовать. Иногда кажется, что я к самой себе не имею отношения.

Она чуть улыбается, но улыбка выходит кривой.

– В идеальном мире я бы нажала 410 и родилась заново. Без всей этой милой-премилой жути.

Кто-то сзади тихо говорит: «милой жути» – удачная фраза. Несколько человек кивают.

Я слушаю этих людей и ловлю себя на странном чувстве ревности. У них хотя бы есть слова, чтобы описать, что именно им мешает жить. Грязный лог. Чужая память. Чувство несоответствия между прошлой версией и нынешней. У меня пустота.

У меня нет истории, которую можно было бы объяснить. У меня ошибка 410 и молчание.

В какой-то момент взгляд Надежды останавливается на мне.

– Ты? – спрашивает она. – Хочешь что-то сказать или пока слушаешь?

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Мира, – представляюсь. – Я… слушаю.

Она кивает.

– Это тоже позиция, – говорит. – Слушать нормально. Лишь бы в какой-то момент в этом слушании не утонуть.

Кирилл один раз поднимает на меня глаза. Его взгляд короткий, но внимательный. Как будто он уже знает, что за этим «слушаю» стоит большее.

После того, как несколько человек высказались, Надежда делает перерыв. Мы встаём, разминаем ноги, кто-то идёт пить воду из кулера в коридоре.

Я выхожу из аудитории, опираюсь плечом о холодную стену. Без браслета рука кажется легче и одновременно какой-то голой. Нет привычной вибрации, нет подсказок, нет маленьких значков, которые сообщают, что кто-то написал, что кто-то что-то отметил, что алгоритм что-то заметил.

Рядом появляется Кирилл. Он встаёт, не слишком близко, но достаточно, чтобы мы могли говорить тихо.

– Ну как тебе клуб «анонимных несогласных с биографией»? – спрашивает он.

– Громко, – отвечаю. – Хотя все говорят тихо.

Он усмехается.

– Это потому, что все привыкли, что громко за нас говорит Архив, – говорит он. – А тут люди пробуют впервые говорить без посредника.

– Ты давно сюда ходишь? – спрашиваю.

– С тех пор, как впервые увидел, как выглядит моя жизнь в виде отчёта, – отвечает он. – Это… отрезвляет.

– У тебя «грязный лог»? – спрашиваю.

– У меня… – он на секунду задумывается, – скорее, дырявый. Места, которые я помню, но система считает «недостаточно подтверждёнными», и места, которые система помнит лучше, чем я. Неприятное ощущение, когда машина знает о тебе больше, чем ты сам.

Мы какое-то время молчим.

– Ты же понимаешь, – говорит он вдруг, – что 410 твоего отца – это не то, о чём говорят здесь?

Я вздрагиваю, хотя имя вслух он не произносит.

– С чего ты взял, что речь о моём отце? – спрашиваю.

– Я видел твоё лицо, когда Ольга говорила, – отвечает он. – И… у меня есть свои источники. Центр управления доступом любит пересылать «интересные» кейсы аналитикам. Аналитики любят шептаться. Университет маленький.

Я чувствую раздражение и узнавание одновременно.

– Ты тоже аналитик? – спрашиваю.

– Я… иногда помогаю тем, кто не хочет, чтобы их сводили к строке, – говорит он. – И да, знаю, что 410 бывает разной. Одно дело человек, который фантазирует, как бы он сам исчез. Другое, человек, которого исчезли за него.

– «Исчезли»? – повторяю.

– Есть добровольный уход, – поясняет он. – Когда человек сам уходит в аналог, в лес, в коммуну без устройств. И есть исчезновение по решению системы. Особый режим. Жёсткая цензура вместо мягкой прозрачности. Это не про милость. Это про страх.

– Страх кого? – спрашиваю.

– Тех, кто управляет, – отвечает он. – 410 иногда используют, как огромную резинку: стирают всё, что слишком сильно портит картинку. Не потому, что человек невиновен или, наоборот, чудовище. Иногда как раз потому, что он слишком неудобен.

Он смотрит на меня.

– Ты правда веришь, что твой отец стал 410 из благородных соображений системы? – спрашивает.

Слово «твой» он произносит так, будто уже давно принял это как факт.

– У меня нет никаких версий, – отвечаю я. – Только документы и ошибка в интерфейсе.

– Версии придут, – говорит он. – Вопрос в том, какие тебе успеют продать до того, как ты дойдёшь до своих.

Из аудитории зовёт голос Надежды:

– Перерыв заканчивается. Возвращаемся.

Кирилл смотрит туда, потом снова на меня.

– Хочешь, – говорит он, – я потом познакомлю тебя с людьми, которые работают с 410 по-другому? Не в официальном ключе. Не как с «особым режимом», а как с историей, которую пытаются вернуть из небытия.

– Это… Невидимые? – спрашиваю.

Он чуть улыбается.

– Слово красивое, – говорит он. – Но мы пока ещё вполне видимы. Просто стараемся не жить целиком в логах.

Он делает шаг назад.

– Подумай, – добавляет он. – Мы никуда не торопимся. В отличие от системы.

Вторая часть встречи проходит спокойнее. Люди задают вопросы: не к себе, а к самому понятию «право на исчезновение». Надежда больше говорит сама, рассказывает о случаях в истории ещё до Сбоя, когда люди пытались выйти из официальных хроник: меняли имена, сжигали письма, начинали с нуля в другом городе.

– Разница в том, – говорит она, – что тогда всегда оставалась надежда на забвение. Неполное, неровное, но всё же. Сейчас у нас другой мир. Забвение стало привилегией. Чтобы из логов исчезла хотя бы мелочь, нужно заполнить двадцать форм и пройти три комиссии. А чтобы исчезнуть целиком… нужна воля тех, кто много выше любой очереди.

Она не знает про мой вчерашний разговор со специалистом Центра управления доступом. Но её слова попадают точно в шов.

– И всё же, – продолжает она, – я не верю в массовую кнопку 410. Я верю в то, что нам придётся придумать цивилизованный способ отпускать прошлое. Не убивая свидетельства, а меняя отношение к ним. Иначе мы задохнёмся в собственных архивах.

В какой-то момент наши взгляды встречаются. Может, мне кажется, но я вижу в её глазах вопрос: «А ты здесь как кто? Как будущий профессионал, как дочь, как человек, у которого тоже есть прошлое, хотя его и не видно в интерфейсе?»

Ответ у меня пока один: я здесь как та, у кого между прошлым и настоящим зияющая дыра.

Когда встреча заканчивается, люди выходят из аудитории неспешно. В коридоре снова жужжат голоса, кто-то делится впечатлениями, кто-то шутит, кто-то обещает прийти в следующий раз с друзьями.

У стола с ящиком нам возвращают браслеты. Металлическая коробка открывается, внутри мерцают десятки маленьких экранов, как светящиеся рыбы в тёмном аквариуме.

Я беру свой, застёгиваю на запястье. Кожа под ремешком чуть пощёлкивает от холодного металла.

Браслет вибрирует:

«Во время вашего отсутствия зафиксированы 2 непрочитанных сообщения.

1 – от университета.

1 – от Центра управления доступом».

Я стою посреди полуподвального коридора, слушаю, как над головой гудит вентиляция, и понимаю, что мир без записи закончился ровно в тот момент, когда металлическая застёжка щёлкнула на моей руке.

Сообщение из университета – план семинара. Сообщение из Центра короткое:

«Ваше обращение №… зарегистрировано как запрос особой категории. В случае новых обстоятельств вам будет направлено уведомление».

Уведомление о том, что, может быть, когда-нибудь мне разрешат узнать, почему у моего отца нет прошлого.

Я поднимаюсь по лестнице на улицу. Небо над городом тёмное, но не чёрное, оно подсвечено витринами, окнами, фонарями. Где-то далеко, над крышами, наверняка есть камеры, фиксирующие ночные маршруты.

Я иду по тротуару и думаю, что единственное, что у меня сейчас по-настоящему есть, – это не лог и не регламент. Это подозрение, что «объект особого режима» был не просто технической ошибкой.

И то предложение, которое Кирилл произнёс между делом: познакомить меня с теми, кто не верит, что решение 410 – последнее слово системы.

Глава 7. Тень в старом форуме

Официальные двери захлопнулись очень аккуратно.

Центр управления доступом вежливо объяснил, что мой отец – «объект особого режима», Бюро предупредило про «интерес аналитиков», система зафиксировала мой запрос и выдала отказ. Всё корректно, без крика. Просто тебе объясняют, что дальше идти некуда.

Официально некуда. А неофициально в этом городе всегда есть подвал.

Климов опаздывает на пару, и мы сидим в аудитории, заполняя тишину чужими голосами из чатов. Студенты листают ленты, кто-то пытается дописать эссе в последний момент, кто-то спорит, кому сегодня выпадет отвечать про «индексы доверия».

Я открываю конспект, делаю вид, что читаю. На самом деле смотрю на пустую строчку в тетради. Пишу в ней одно слово: «410». Обвожу. Стираю. Пишу снова.

Сосед справа, Аркаша, кидает взгляд.

– Новый пароль от стипендиальной? – хихикает.

– Новый диагноз эпохи, – отвечаю.

Он фыркает и снова утыкается в браслет.

Дверь скрипит. Вместо Климова в проёме появляется Кирилл. В худи, как всегда, с мокрыми от дождя волосами.

– Климов задерживается, – говорит он, опираясь о косяк. – У него заседание по какой-то комиссии. Просил передать: «Кто хочет, может уйти. Остальные читаем кейсы сами».

Половина аудитории радостно поднимается. Кто-то машет Кириллу, кто-то мимоходом спрашивает, не будет ли переноса дедлайнов. Его это мало волнует.

Он ловит мой взгляд.

– Есть пять минут? – спрашивает.

Я киваю. Мы выходим в коридор.

Кафе в подвальном этаже университета пахнет обжаренными зернами и дешёвыми круассанами. Здесь не ставят терминалы проверки бариста: студенческая зона, слишком много работы, слишком мало денег, чтобы кто-то проверял их лог по каждому латте.

Мы садимся за столик у стены. Кирилл идёт за кофе, возвращается с двумя бумажными стаканами.

– Это не попытка подкупить свидетеля, – говорит он. – Просто у нас разговоры без кофе плохо идут.

Во мне шевелится тонкая, почти невидимая улыбка. От тепла стакана пальцам становится чуть спокойнее.

– Ты говорила, что у тебя нет версий, – начинает он. – Только документы и ошибка 410. Предлагаю добавить к этому набору ещё один слой. Сырые архивы.

– Официального Архива мне уже мало? – спрашиваю. – Что-то есть ещё?

– Официальный Архив – это то, что сделали из данных после Сбоя, – объясняет он. – Чистый интерфейс, унифицированные идентификаторы, слои доступа. А до этого были… свалки. Форумы, старые соцсети, бэкапы, лог-файлы, которые никто не собирался превращать в вечную память.

Он делает глоток.

– Часть этого добра успели стянуть в закрытые резервные хранилища до того, как всё легализовали, – продолжает он. – Люди, которые не слишком доверяли будущему. Со временем вокруг этих мест выросли легенды. Сейчас их называют «подпольными архивами» – темными кладовыми сырого, нечёсаного прошлого.

– Невидимые? – уточняю.

– Невидимые – это те, кто ходит между официальным Архивом и этими подвалами, – отвечает он. – Иногда вытаскивают оттуда забытые куски, иногда наоборот, прячут туда то, что пытаются убрать наверху.

Он достаёт из кармана маленький чёрный брелок размером с монету. Кладёт на стол.

– Что это? – спрашиваю я.

– Доступ к одному из таких подвалов, – говорит он. – Селф-мейд точка входа к старым дампам форумов и логов. Ничего магического. Просто чей-то труд и отсутствие страха повозиться с грязными данными.

Я беру брелок в пальцы. На пластике выбит странный символ: полукруг, над ним короткая черта. Что-то среднее между улыбкой и горизонтом.

– Тебе не кажется, что давать это стажёрке Бюро не лучшая идея? – говорю.

– Мне кажется, что если ты уже стучишься в дверь Центра со свидетельством о смерти, то брелок – это меньшая из опасностей, – отвечает он. – И да, я не идиот: доступ ограниченный. Ты увидишь только часть дампов, только те, что не помечены как «горячие».

– «Горячие» – это какие? – интересуюсь я.

– Те, за которые нас точно посадят, – спокойно говорит он.

Я кручу брелок в пальцах. Он кажется слишком лёгким для такой тяжёлой темы.

– Что там про моего отца? – спрашиваю. – Ты же не просто так принёс это.

– Я ничего не гарантирую, – честно отвечает он. – Но по старым метаданным я видел ник, очень похожий на один его рабочий адрес. Форум айтишников конца двухтысячных. Там обсуждали «право на забвение» задолго до того, как про него начали говорить в новостях.

– Если его ник похож, – говорю, – это ещё не доказательство, что это он.

– В этом и суть, – кивает Кирилл. – В сырых архивах нет стопроцентной уверенности. Есть только совпадения, ассоциации, переплетения. Это не протокол, это следы.

Он пододвигает ко мне брелок.

– Можешь выбросить, – говорит. – Можешь подключить дома к ноутбуку. На свой страх и риск.

Он делает паузу.

– Если подключишь, – добавляет, – не делай скриншоты, не выгружай в свой личный Архив. Смотри и запоминай. Любая попытка «сохранить» вернётся тебе официальным боком.

– Я не настолько глупая, – отвечаю я.

– В наше время глупость – дорогая роскошь, – говорит он. – Иногда даже роскошнее честности.

Дома я долго хожу вокруг ноутбука, как вокруг зверя, которого собираюсь выпустить из клетки.

Мама сегодня задерживается, у неё вечерний семинар. Панель у входа показывает:

«В квартире: 1 человек.

Общий доступ: стандартный».

Я закрываю шторы. Чисто символический жест в мире, где основные глаза не на улице, а в устройствах, но мне так проще.

Брелок подключается к USB-порту с лёгким щелчком. На экране появляется неприметное окно:

«Доступ к автономному хранилищу активирован.

Вы уверены, что хотите продолжить без регистрации?»

Две кнопки: «да» и «отмена». Рядом маленький значок предупреждения: мол, «отсутствие регистрации помешает восстановить доступ в случае сбоя».

Это смешно. В месте, которое существует именно для того, чтобы спрятаться от регистраций.

Я нажимаю «да».

Окно становится серым, мерцает, как старый телевизор, и вдруг экран заполняется списком.

Это не аккуратный интерфейс Архива. Это директория. Набор папок с длинными, кривыми названиями: «dump_forum_2007», «logs_chat_old», «backup_anonboard_ru», «user_map_partial». Нет цветных иконок, нет подсказок. Только текст.

Я листаю. Пальцы невольно потеют на тачпаде.

Файл «forum_civdata_tech_2009.dump» цепляет взгляд. Название странно похоже на ту область, где, по словам Кирилла, работал отец: гражданские дата-центры, инфраструктура.

Кликаю.

Экран на секунду замирает, потом заполняется текстом. Это просто выгрузка: каждый пост – строка с датой, ником, сырой разметкой. Никаких аватарок, никаких красивых блоков. Чистый, голый интернет, каким он был до того, как его одели в удобные интерфейсы.