Cd Pong
Тайный этюд. История в полутонах

Глава 1. Василиса.

Его картины – это паузы между вдохом и выдохом. Они учат нас останавливаться, смотреть, слушать. В них нет спешки, нет требований, нет призывов – только тихое приглашение увидеть то, что всегда было рядом.

Я сидела за мольбертом, и вдруг по спине пробежало едва уловимое волнение, я буквально спиной чувствовала, что он приближался. Не слышала шагов, не видела его, но знала: он здесь. Через мгновение ожидаемо раздался спокойный, размеренный голос:

– Василиса, у вас есть вопросы?

Я медленно оборачиваюсь.

Взгляд скользит вверх по его телу: от строгих линий брюк к тёмной рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные, жилистые предплечья. Его волосы уложены с безупречной аккуратностью, а недельная щетина придаёт облику чуть небрежную, но продуманную выразительность.

Серые глаза смотрят всегда внимательно и проницательно. Он наблюдает сверху вниз, слегка склонив голову, словно пытается разгадать что‑то в моём сдержанном выражении лица.

– Нет, Владимир Семёнович. Мне всё понятно.

Он переводит взгляд на мой рисунок и едва заметно хмурит брови. Это мимолетное движение не резкое, но отчего‑то заставляет сердце сжаться. Лёгкое прикосновение к плечу, почти невесомое, но я чувствую, как по спине прокатывается волна тепла.

Он мягко подталкивает меня, предлагая встать и освободить место.

Встаю.

В этот момент до меня доносится его запах – тонкий аромат сандала, смешанный с запахом бумаги и красок. Он наполняет пространство вокруг, создавая странную, почти гипнотическую атмосферу.

Он садится на моё место, берёт карандаш и начинает вносить правки. Я знаю: это не столько исправления, сколько повод задержаться рядом. Ведь я лучшая на курсе. И он, и я это прекрасно понимаем.

Кивает на табурет рядом, голос звучит ровно, без лишних эмоций:

– Присаживайтесь.

Сажусь.

Слушаюсь.

Он начинает рассказывать про Обри Бердслея – неторопливо, с особой интонацией, от которой внутри всё замирает. Его слова текут плавно, как река, увлекая за собой. Советует купить книгу:

– Вам должно понравиться. Там много полезного.

И вот так всегда… без спешки, с изысканной вежливостью, неизменно на «вы». Ни намёка на фамильярность, ни тени легкомыслия.

А я сижу, затаив дыхание, потому что просто находиться рядом с ним это уже испытание. Не мучение, нет, а что‑то другое: странное, волнующее, будто каждый миг наполнен невысказанным смыслом.

Меня зовут Василиса Ивановна Давыдова.

Я студентка пятого курса академии художеств.

Талантлива.

Успешна.

Самодостаточна.

И я восхищаюсь своим преподавателем рисунка и живописи.

– Вам непременно нужно приобрести эту книгу. Там собран большой объём важной информации. У меня есть для вас наметки по предстоящей курсовой работе, – его голос звучит размеренно, обволакивая, как мягкий вечерний свет. Хочется просто слушать, впитывать каждое слово, ощущать, как его присутствие наполняет пространство особым теплом.

Нет, вы не подумайте, я не одержима им. Не строю иллюзий. Он старше меня на много лет. Он женат. И у меня был парень… до недавнего времени.

Но… как же сильно он меня притягивает.

С первого дня.

С первого слова.

С этого его:

– Здравствуйте, Василиса.

Я замираю каждый раз, когда слышу свое имя.

Никто не называет меня так. Только мама, и только тогда, когда хочет подчеркнуть серьёзность момента.

Для всех я Васёк, Васька, Вася… А я терпеть не могу эти сокращения. Зато обожаю своё полное имя такое длинное, мелодичное, фольклорное, словно из старинной баллады: В‑а‑с‑и‑л‑и‑с‑а. Особенно когда оно звучит из его уст.

Он протягивает ко мне ладонь, чтобы я отдала ему ластик, который нервно, почти судорожно кручу в пальцах.

А я так увязла в своих мыслях, что когда до меня наконец доходит, чего он ждёт, тороплюсь и роняю эту предательскую резинку. Она падает на пол с тихим стуком, укоряя меня за неловкость.

Ластик скачет по полу, такой проворный, неуловимый, словно живой, точно насмехается над моей растерянностью.

Я бросаюсь вдогонку, опускаюсь на четвереньки, хватаю беглеца, медленно выпрямляюсь, всё ещё стоя на коленях. И вдруг встречаюсь взглядом с его глазами. Серые, стальные, но сейчас в них что‑то незнакомое, жгучее, пронзительное, от чего внутри всё замирает.

Всевышние силы…

И какой это взгляд!

Чёрт, он никогда!

Ни разу!

За все пять лет ТАК на меня не смотрел.

Протягиваю ему ластик. Он не спешит брать. Просто смотрит, изучая каждую черту моего лица, проникая в самую глубину мыслей. Потом неожиданно поднимает руку, касается нижней губы – одно мгновенное касание, лёгкое, невесомое, как дуновение ветра.

Но внутри меня в этот момент взрывается сверхновая. Меня охватывает дрожь, разряд тока прокатывается от губы до самых кончиков пальцев на ногах, задевая каждый волосок на теле, оставляя после себя странное, пульсирующее тепло.

Он наконец берёт ластик из моих пальцев и ровным, бесстрастным голосом продолжает рассказ про Бердслея…

Как будто ничего и не произошло…

Ни прикосновения, ни того пронзительного взгляда…

«А собственно, какого чёрта сейчас случилось? – мысли мечутся, сталкиваясь в голове. – Что это было? Мираж? Игра воображения? Или…»

Я сижу в углу аудитории. Никто из сокурсников не заметил моей растерянности. Но какая разница? Внутри сплошной хаос, вихрь вопросов без ответов.

Десять минут тянутся невыносимо долго, тягуче, как расплавленный мёд. Каждая секунда – пытка. Я пытаюсь вслушиваться в его слова, но слышу только гул в ушах и лихорадочное биение собственного сердца.

Наконец резкий, как удар гонга звенит звонок. Он переводит взгляд на меня, вкладывает в руку карандаш:

– Вы молодец, Василиса. Продолжайте в том же духе. А книгу всё же купите.

– Хорошо… Спасибо, – едва слышно, почти шёпотом лепечу я.

Он встаёт и медленно, размеренно выходит из мастерской, не забыв вежливо попрощаться со всей группой.

А я всё ещё сижу, тупо глядя ему вслед. Губа продолжает покалывать, храня память о его прикосновении, точно это касание выжгло на ней невидимый знак.

В голове один и тот же вопрос, настойчивый, как набат: «Что это было?..»

Глава 2. Василиса.

В его живописи фигуры никогда не существуют просто как статичные образы – они словно возникают из сумрачной глубины, проступая сквозь слои света и тени. Каждый персонаж несёт в себе двойственность: внешнюю хрупкость и внутреннюю мощь, будто балансирует на грани между явью и сновидением. Это не люди в обыденном смысле, а воплощения душевных состояний, сгустки эмоций, обретшие форму.

Я стою в книжном, погружённая в мягкий полумрак между высокими стеллажами. Листаю биографию Обри Бердслея, ощущая под пальцами шероховатость глянцевых страниц. Красивые графические изображения, чёткие линии, изысканные контрасты. Да, это именно то, что нужно для моей работы. Переворачиваю страницу за страницей и постепенно замечаю: художник‑то весьма своеобразный. Гипертрофированные фаллические мотивы мелькают с завидной периодичностью, то в изгибе драпировки, то в очертаниях архитектурного элемента.

Лёгкая улыбка трогает губы: «М‑м‑м… Да‑а‑а… Забавно».

На следующий день беру книгу с собой, бережно прижимая к груди. В душе теплиться трепетное предвкушение, словно несу не просто издание, а тайное послание. В мастерской царит привычный шум: приглушённые переговоры, скрип мольбертов, шуршание карандашей по бумаге, как тихий дождь из линий и штрихов. Я глубоко вдыхаю этот родной запах свежей древесины, красок, бумаги и, лучезарно улыбнувшись, направляюсь к нему.

Протягиваю книгу:

– Вот, нашла.

Он поднимает взгляд, и в его глазах вспыхивает искренний интерес.

– О! Василиса, вам удалось её найти! Отлично. Смотрите…

Быстрым, уверенным движением пролистывает до сто пятой страницы и указывает на серию иллюстраций. Его пальцы легко скользят по бумаге, задерживаясь на деталях.

– Вот эти работы посмотрите. Интересная графика, необычный сюжет.

Я наклоняюсь ближе, впитывая его интонации, следя за движением руки. Изображения действительно любопытные – остроумные, дерзкие, полные скрытого смысла. Но сейчас я вижу не столько рисунки, сколько то, как свет падает на его запястье, как чуть приподняты брови в искреннем увлечении.

В этот момент книга становится лишь предлогом, поводом для этого короткого, но такого насыщенного диалога взглядов, жестов, едва уловимых сигналов.

– Нам бы использовать вот этот приём, вот этот… и‑и‑и… вот этот. Сможете повторить, Василиса?

Ох… Опять он это произносит… моё имя.

Но интонация какая‑то новая.

Или мне только кажется?

Владимир высокий мужчина, я едва дотягиваю ему до плеча. Он всегда смотрит на меня свысока. И этот раз не исключение. В его взгляде сквозит привычная сосредоточенность, но сегодня в нём словно проскальзывает что‑то ещё, неуловимое, не могу зацепиться, разглядеть.

Я прочищаю горло, и помимо моей воли вырывается:

– Забавное у него творчество. Графика потрясающая, но сюжеты… Одни голые люди. И ладно бы просто голые… почему их… органы такие огромные?

Широко распахиваю глаза и испуганно прикусываю губу.

Зачем я это сказала?

Почему именно сейчас, когда он так внимательно смотрит?

– Ну, у всех у нас есть тайные непристойные желания, – спокойно отвечает он. – Он выражал себя так.

Произнеся эти слова, он улыбается. Его взгляд на миг скользит по моим губам, едва уловимо, почти незаметно, а затем возвращается к глазам.

Чёрт. Чёрт, чёрт и еще раз чёрт…

– Попробуйте набросать несколько эскизов.Он закрывает книгу с глухим хлопком и протягивает мне:

Я снова киваю, чувствуя, как горят щёки.

Он улыбается и отходит к Томе – хорошей девчонке, но ей рисунок даётся сложнее. Я точно знаю, сегодня он зависнет у неё и даст мне работать самостоятельно. За что я ему безмерно благодарна. Работу надо заканчивать, а он… не то чтобы не помогает – просто отвлекает.

Но буквально за несколько минут до конца занятия, он возникает за моей спиной. Стоит молча, наблюдает. Я всем существом стараюсь его игнорировать, сосредотачиваюсь на штрихах, на игре света и тени.

Он наклонился через моё плечо, почти коснувшись щеки, и указал на складку драпировки:

– Вот тут тень гуще.

Фраза прозвучала практически в самое ухо – тихо, ровно, без намёка на иронию.

Я вздрогнула, точно меня ударило током. По спине пробежала волна жара, пальцы на мгновение онемели, забыв, как держать карандаш, я чуть его не выронила. Не знаю как, но я поняла что в этот момент – он улыбался.

Я пять лет искала его внимания, и он мне его дарил. Я отчётливо видела, что он выделял меня из общей массы студентов. Не просто объяснял предмет и подсказывал – он со мной общался. Всегда строго в рамках темы: никаких личных разговоров, никаких отступлений от профессионального контекста. Но общение было – настоящее, насыщенное. Он делился наблюдениями и знаниями, а я задавала вопросы и жадно впитывала ответы. Мы обсуждали прочитанные книги и просмотренные фильмы, но всегда через призму искусства: с точки зрения композиции, света, цвета. Я знала, что ему нравится, а что вызывает скепсис. Знала, какие приёмы он ценит, а какие считает устаревшими.

И это было… прекрасно.

И вот сейчас я начала его избегать.

Не потому, что мне перестало нравиться это общение.

Нет.

Совсем наоборот.

Мне стало до ужаса хотеться ещё большего.

Больше разговоров, больше его общества.

Больше тех взглядов, которые он стал мне дарить.

Но это неправильно.

Это запретно.

Это опасно.

И это точно, вот прям обязательно, до добра не доведёт.