# Раху, баху, ба!

Татьяна Шипошина

Действие происходит на некой планете, в одной из стран. Планета очень похожа на нашу Землю. Внимательный читатель найдёт много аналогий происходящего в наше время. Но время повести также не определено, поэтому известные цитаты сопровождаются иносказательным указанием на авторов.

На планете тревожная обстановка – назревают локальные конфликты, которые грозят перерасти в большую войну.

Главный герой повести – президент страны. Его зовут Алекс, но действует он в повести, как человек по имени Алекс.

В начале повести он не знает о своём происхождении и своих родителях. Тайна (и ещё много тайн) открывается к концу книги.

## Глава 1


– Он может скоро приехать. Будьте внимательны.

– Сообщил о приезде? – переспросила старшая медсестра.

– Нет, – ответил доктор Шварцман. – Не сообщил и не сообщает никогда. Такова его тактика относительно всего, не только нашей лаборатории. Он может посетить любое место в любой день.

– Да знаю, я пережила уже два его визита.

– Будьте внимательны. Он давно не приезжал.

Доктор Шварцман – главный врач лаборатории 2ХР. Чем занимается лаборатория, сразу понять сложно. Аппаратура, операционная. Реанимация. Несколько палат, небольшой зимний сад, несколько холлов между палатами. Холлы без окон.

Попробуй, догадайся.

Много медсестёр, три смены смотрителей, три смены санитаров. Старшая медсестра, старший охранник. Уборщики. Тех. обслуга Института Медицины и профилактики, имеющая, по необходимости, пропуск на вход.

Три постоянных дневных врача, три дежуранта. Бригады допуска – хирурги, реаниматологи, гинекологи, педиатры, педиатры-неонатологи – тоже из Института. Допуск подразумевает подписку о неразглашении.

Разглашение карается очень жёстко. Жестоко. Тому есть несколько примеров. О чём доводят до сведения всех, дающих подписку.

Над всем этим великолепием, во главе – доктор Евгений Шварцман.


Как понимает читатель, имена участников – весьма условны. Для того, чтоб как-то отметить героя. Вот мол, вот он, герой, тот, или другой. Или третий. Третья.

Также условно и время действия.

Условно и место, по большому счёту. Просто – какая-то планета, какая-то страна, какая-то столица страны, её окрестности, куда вынесено несколько важных государственных объектов, в том числе и засекреченная лаборатория 2ХР, в рамках Института Медицины и профилактики.


Доктор передвигается как краб – боком, как бы забегая вперёд, но, в то же время, оставаясь сзади. Доктор машет руками, сходство с крабом усиливается. Но никто не замечает этого, т.к. каждый желал бы стать не только крабом, но и каким-нибудь насекомым, чтоб забиться в какую-нибудь щель, где его бы не видели.

Доктор сопровождает Его. Он приехал. Посмотреть.

Настроение у приехавшего вроде бы неплохое. Он кивает, смотрит спокойно сквозь стеклянные переборки открытых коридоров.

Он – это Президент государства. Самый добрый, самый умный, самый мудрый, самый справедливый. Самый важный. Небожитель. А как иначе он мог бы стать Президентом такой большой, такой великой страны!

Если даже допустить, что Президента исторически принято считать человеком, обладающим подобными качествами, то человек, на такой должности, не может таким не быть, хотя бы частично.

Ни о каком культе личности не может быть и речи.

Речь идёт о культе власти. Огромная власть – вот олицетворение этого человека. И, поскольку именно этот человек у власти, именно он – её олицетворение. На данный момент.

Он может казнить и миловать. Что может быть выше такого земного предназначения!

Будет другой человек…

Но это – потом. Возможно. Всё будет в принципе также – это понятно. Но и чуть-чуть по-другому. Ведь неизвестно, каким будет тот, другой. Как он воспользуется своей неограниченной властью.

Вот к нынешнему люди как-то приспособились. Как-то живут. Знают, что будет завтра, послезавтра. Знают, что подадут на обед, в какую школу пойдут дети. Где их похоронят, в конце концов.

Да здравствует то, что есть.

Тот, кто есть.

Ибо только дураку жизненный опыт не подсказывает, что жить во времена перемен трудно, сложно, опасно и трагично.

«Не дай Вам Бог жить в эпоху перемен!» – так сказал Конфуций. Правда, неизвестно, умер ли он уже, или ещё не родился. Ведь время и место нашего повествования не определено.

Глава 2


***

Когда я понял, что могу вспоминать…

Нет, не так. Когда я понял, что я существую и что у меня есть память, я стал пытаться поймать своё самое первое воспоминание. Но оно никак во мне не удерживалось. Оно напоминало солнечное круглое пятно от металлической ручки оконной рамы, которое отражалось на стене. (И сейчас отражается) Если откроешь окно, водишь рамой туда-сюда, пятно на стене перемещается.

За первым окном – ещё одно, мутное, за мутью ничего не видно. Но солнце пробивается и отражается.

Если двигаешь рамой быстро, пятно прыгает.

Это пятно называется «солнечный зайчик». Что такое «солнечный», я понимаю. Но я не знаю, что такое «зайчик». Не знал. Хотя слово мне нравилось. И нравится сейчас. Оно вкусное. Оно сладкое. Тёплое. «Зай-чик».

Наверно, это и есть моё первое воспоминание.

Или это – воспоминание о воспоминании. Так бывает? Так бывает у кого-нибудь, или только у меня?

Когда я рос, мне было трудно. Я был один. Мне требовалось познакомиться с самим собой. Никто мне в этом не помогал. Никто не отвечал на мои вопросы, и я постепенно перестал их задавать.

В моих мыслях многое перемешано. В них нет стабильности. Нет одинаковости.

Когда я понял, что могу думать и у меня есть мысли, я стал спрашивать. Я спрашивал тех, кто рядом, что мне с этим делать. Мне стало интересно – все так живут, как я, или иначе. По отрывкам фраз тех, кто рядом, я понял, что не все живут, как я.

Но никто не рассказывал мне о том, как живут они. То есть, как живут другие. Иногда меня выводят в холл, и тогда я вижу других детей. (Некоторые слова я научился понимать. И даже научился их говорить). Но дети меня словно бы не замечали. У них – не имелось вопросов.

Те взрослые, кто рядом, всегда относятся ко мне спокойно и очень ровно. Даже если я кричу или кричал, брыкался и протестовал.

А я кричал, брыкался и протестовал. Иногда я даже переставал думать и бился головой о стену, или о пол.

Но быстро приходил в себя, потому что биться о стену или о пол, да ещё головой – это очень больно. Тем более, если рядом кто-то просто стоит. Не кричит, как ты, не ругается, не сочувствует и не ругает тебя.

Просто стоит рядом и ждёт, пока ты перестанешь.

Я переставал. Я вытирал глаза и нос и залезал под кровать. Лежал долго, закрывая и открывая глаза. Когда открывал, видел ноги дежурной медсестры или дежурного санитара. Они менялись.

Когда мне надоедало лежать на твёрдом полу, я вылезал и придумывал себе… что-то такое… игру.

Я и сейчас её иногда придумываю. Я делал фигуры из пальцев.

Самый длинный палец – главный врач. Пальцы поменьше – врачи и медсёстры. Они крутились, крутились. Они ходили. По ногам, по рукам, по полу, по стенам, по подоконнику.

Они жили своей жизнью, в общем, похожей на мою.

Ещё я смотрел…

Когда закроешь глаза, в темноте появляются разные фигуры. Я называл их «дорожки» или «пути». Или «узоры». Может, как-то иначе… не помню. Тогда я не знал многих слов, которыми можно обозначать предметы или процессы.

Тогда я просто плыл в неких волнах цвета, прорезающих тьму. Иногда во тьме приплывало что-то до боли знакомое, но не имеющее названия.

Иногда я засыпал при этом.

Снов я не помню, помню только, что они были цветными.

Я слышал, как меня называли «дурачок». Я долго считал это слово хорошим и ласковым, как слово «зайчик». Для меня каждое новое слово было подарком, так как со мной почти не разговаривали.

Я и сам не разговаривал. Сейчас мне говорят, что я не разговаривал очень долго.

Но я не знал, что значит долго. Потому, что я не знал, что такое быстро. Вернее, не знал названий, потому и не знал ничего вообще.

## Глава 3

Около стеклянной двери в палату с табличкой «№7» остановился важный человек. Президент страны. Ужас! Лабораторию 2ХР посещал сам Президент с внеплановым проверочным визитом.

Все вокруг склонялись перед ним и слушали его.

– Это номер седьмой, опытный образец № 7, – говорил главврач, заикаясь. – Я вам уже о нём докладывал в прошлом году. И в позапрошлом. Мы решили попробовать иной режим ведения беременности. То есть, мы попробовали на №7 несколько удешевить процесс.

– И что же вы получили?

Мальчику показалось, что главный врач сейчас прямо с разбегу стукнется головой о стену. Мальчик рассмеялся.

– Он смеётся вполне сознательно, – однобоко усмехнулся важный человек, глядя на мальчика. – И смотрит разумно.

– Да, да… но сейчас мы выработали правильный режим… и номера 8, 9, 10 и 11 соответствуют требованиям на сто процентов… Мы ведём беременных так, чтобы не было выкидышей. Беременные получают сильнодействующие препараты. Физически все достаточно здоровы. О предыдущих номерах вы знаете.

– Не совсем, но пока не важно. Разве я давал распоряжение удешевлять испытания?

Доктор развёл руками, а потом приложил обе руки к левой половине груди. К сердцу:

– Разве мы могли на такое решиться без распоряжения свыше?

– М-да… Может, что-то и говорил…

– Скорее всего, вы говорили не нам непосредственно, а Министру Здравоохранения и профилактики, – поклонился д-р Шварцман. – Или профессору Левенталю.

– Ну да, ну да… – кивнул Президент. – Профессор Левенталь жив?

– Жив. Ему далеко за девяносто, но он сохраняет ясность ума. Он периодически звонит, интересуется делами. Формально он руководит нашей лабораторией и ещё несколькими лабораториями.

– Примечательный старик, – кивнул Президент.

Доктора Шварцмана чуть-чуть отпустило. Если бы Президент решил отказаться от своих слов «об удешевлении», могла бы пострадать докторская голова. И всё остальное, доктору принадлежащее. Иди потом доказывай, что распоряжения доктора Левенталя иногда важнее всех других. Доктор Шварцман не страдал провалами в памяти.

– Сколько лет №7? – спросил Президент.

– Пять. Почти шесть. Мы не проводим с ним никаких занятий… – заикался доктор Шварцман. – Не обучаем… стараемся с ним не разговаривать… Персоналу запрещено проявлять эмоции… чтобы интеллект не мог развиваться… но… зачатки интеллекта есть.

– Почему я не видел его в прошлом году?

– Он спал во время вашего визита, – промямлил доктор.

Президент сделал вид, что поверил. Но спросил:

– А в позапрошлом?

– Я уже не помню, – растерянно промямлил доктор. – Возможно, объект был на процедурах…

– Откройте двери, я хочу к нему войти.

Доктор двинулся в палату следом за Президентом, но тот остановил доктора движением руки.

– Я сам. И все вы… отойдите от двери… туда, в угол. Я хочу встретиться с ним лично. Наедине.

Президент остался в палате, рядом с маленьким мальчиком. Что-то толкало его изнутри и заставляло поступать именно так.

– Как тебя зовут? – спросил Президент.

– У-у, – ответил мальчик.

– Гм… думаю, ты будешь Дани. Дан. Повтори! – Президент ткнул пальцем в грудь ребёнка. – Дан! Дани!

– Дан, – кивнул мальчик.

– Однако… – Президент смотрел на мальчика.

Мальчик смотрел на Президента. И вдруг… взял его за руку.

Президент одёрнул руку, словно коснулся чего-то раскалённого. Его, таким образом, никто не брал за руку очень много лет.

Рука ребёнка… влажная.

Президент отёр руку платком. Затем медленно вышел и жестом подозвал стоящих в углу.

«Что же тут с разумом, если ребёнок так реагирует. Темнит что-то этот Шварцман» – подумал Президент.

Мальчик смотрел на него очень разумно. Этого не заметил бы только слепой. Или сам не имеющий разума.

Глава 4


– Научите его читать, – приказал Президент. – Давайте попробуем. Видно же, что разум сохранён. Дайте ему игрушки, книжки. Занимайтесь с ним. Мой следующий визит не обязательно случится через год. И перестаньте, наконец, дрожать. Это опытная лаборатория, всякое может произойти.

Последняя фраза предназначалась доктору Шварцману, который до сих пор не мог поверить, что гроза уже пронеслась над его головой.

Но, как любой подневольный человек, он шестым, а, может, седьмым чувством предвидел, что над горизонтом уже собирается новая гроза.

– Только учите с умом, а не просто так! – подтвердил его предчувствия Президент. – Без компьютера пока учите, по старинке. Не смейте испортить то, что случайно получилось.

– Да, конечно! Я лично продумаю и составлю программу обучения. Мы далее будем продолжать осмотр? – осмелился доктор.

– Да, пройдёмся.

Палата №8, 9, 10, 11. В каждой из палат находились дети. Примерно от 8-9 лет до совсем небольшого, годовалого ребёнка. К каждому ребёнку приставлен индивидуальный медик. Сиделка или медсестра.

Дети (мальчики) имели признаки выраженной умственной отсталости. Но всё выглядело чисто и вполне себе благопристойно. Годовалый ребёнок был упитан, он стоял в кроватке, пускал слюни и ритмично раскачивался.

Через лестничный переход делегация прошла в небольшое отделение, все двери которого закрывались на ключи, как в психиатрической больнице.

Палаты, как и в детском отделении, с прозрачными стенами, выходящими в коридор. Эти стены только казались хрупкими – на самом деле пробить их не могла даже пуля.

– Здесь семь палат, на данный момент заняты три. Как только вы дадите распоряжение, мы заполним остальные палаты.

– Я подумаю, – произнёс Президент, отворачиваясь от блеснувших в его сторону глаз одной из женщин.

Две другие лежали на кроватях, отвернувшись.

– Не беспокойтесь, больные под седацией, – произнёс доктор. – Сроки беременностей разные, от четырёх до тридцати недель.

– А я и не беспокоюсь, – дал понять Президент.

Дал понять, кто здесь главный, в конце концов.

«Да кто бы возражал… – подумал доктор Шварцман. – Я не претендую»

Через некоторое время, проводив Президента, доктор вернулся в детское отделение. Подошёл к палате №7.

Не стал входить в палату, а пригнулся и прижался к прозрачной стене носом, как в детстве.

Со стороны палаты к нему подошёл мальчик и дотронулся, через стекло, ладошкой до носа доктора. Засмеялся.

«Дурачок ты, дурачок, – подумал доктор Шварцман. – Читать тебя мы научим. Я давно знаю, что тебя можно учить. Только вот не знаю, хорошо это для тебя, или плохо. Ведь начнёшь вопросы задавать. Начнёшь факты сопоставлять. Дураком-то легче… Умным, брат, труднее. Чем больше знаешь, тем хуже спишь».

Доктор Шварцман «отлепился» от прозрачной стены и подумал, почти вслух:

«Учить, учить…».

«Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Ну, как-то так…»

Правда, неизвестно, умер ли уже Екклесиаст, или ещё не родился. Ведь время и место нашего повествования не определено.

Глава 5


***

Знания обрушились на меня. Я помню, как метался и не знал, куда деться от нахлынувших на меня знаний. «Поток». «Поток информации». Теперь я знаю, что это. Лавина, лава.

Она меня чуть не снесла. Или не поглотила. (Это я сейчас могу подобрать такие слова. Самые разные слова)

Сначала мне принесли что-то яркое и прекрасное. Принесла новая женщина, в обычном медицинском халате, но без шапочки на голове. Волосы волной лежали по её плечам. Я даже их потрогал. Как я узнал потом, это оказалась моя первая учительница.

– Машинка, – сказала она. – Повтори.

Голос приятный. Я уже понял, что надо делать после слова «повтори», и произнёс в ответ:

– Ши…

Мой язык начал поворачиваться. Я ощутил вкус этого «ши». Горьковатый и приятный.

Учительница покрутила пальцем колёсико.

– Колесо, – сказала она. – Повтори.

– Ко, – произнёс я это острое, сладковатое «ко».

– Молодец, – похвалила меня учительница. – Машина едет.

Она пустила машинку по полу. Машина поехала. Сама.

– А-а-а! – закричал я.

Я испугался. Не знаю, почему, но испугался так сильно, что…

Очнулся я уже под кроватью. Я лежал, прикрыв голову руками. Я хорошо помню, что я не хотел всего этого.

Не хо-тел…

Из-под кровати меня достали с помощью санитара. В моей палате, за это время, появился столик и стульчик. И большой, взрослый стул. До этого стояла только маленькая табуреточка.

Меня усадили на стульчик и учительница, усевшись на большой стул, повторила:

– Машинка едет.

В её голосе звучал металл. Помню, что мне хотелось, очень хотелось протестовать. Но любопытство пересилило. Я остался за столом.

На этом моя мука не закончилась. Учительница нажала где-то кнопочку, и вдруг…

На стене возникло нечто. Открылся новый мир. Небольшое замутнённое окошко в палате открылась. Пелена ушла вниз. И стало видно…

Я увидел…

Что-то бездонное и голубое, что-то ещё… что-то ещё… И вот тогда я снова закричал:

– А-а-а…

– Успокойся, – произнесла учительница спокойным голосом, когда дыхание моё прервалось и восстановилось. – Это наш мир. Он хороший. Небо, улица, дома деревья. Машины едут. Е-дут ма-ши-ны. Смотри, как.

Вместе с ней я подошёл к окну.

Я смотрел на мир. Впервые. Я открывал глаза – мир появлялся. Я закрывал глаза – мир исчезал.

Небо вверху. Какой красивый цвет, как полоски на формах медсестёр. Улица… не понятно. Дома – не понятно. Машины едут. Куда? Зачем?

Люди! Там – люди, они там находятся… кажутся маленькими…

– А-а-а!

Я – снова под кроватью. Мои глаза закрыты, а во тьме появляется небо, улицы, дома, машины, люди…

– А-а-а…

Я кричу, я прячусь, но мир, один раз увиденный настигает меня и в моей темноте. В моём благословенном одиночестве, во мне и вокруг меня.

Мне страшно, больно, но любопытно и интересно. Меня больше не вытаскивают из-под кровати. Я выползаю сам. Встаю на ноги, иду к окну. Картина за окном изменилась.

Нет голубого неба. Небо чёрное. Вдоль улицы – светильники.

– Это вечер, – говорит учительница. – Видишь, зажигаются фонари. Люди идут по домам и ложатся спать. Пора спать и тебе. Достаточно на сегодня. Спокойной ночи. Повтори!

– Чи, – повторяю я. – Чи-и-и-и… по…

## Глава 6

На заднем сидении бронированного автомобиля, за тонированными стёклами, с закрытыми глазами сидел Президент.

Он смотрел на свою руку. На ту руку, которой коснулся мальчик. Казалось, прикосновение проникло в поры кожи и далее, внутрь.

«Тьфу, наваждение», – подумал Президент.

Президент закрыл глаза.

Что-то происходило с ним в последнее время. Вроде бы – всё, как всегда. Дела, встречи, встречи, дела. Международное, будь оно неладно, положение. Ничего не меняется, только внутри что-то заколебалось.

Славно бы в предчувствии. Или как следствие чего-то ужасного. Или то, и другое – вместе.

Такое бывало с ним в детстве. В детском одиночестве. Потом ушло, скрылось. И вот, опять, наплывает, словно волна.

Президент даже покрутил головой, словно попытался сбросить внутреннее наваждение.

Ему предстояли государственные дела. Следующий час-полтора он будет занят делами Министерства Внутренних дел. Той его частью, которая касается Управлением наказаний. Короче, ему надо подписать очередной вердикт «Казнить нельзя помиловать» (с запятой, в основном, после первого слова).

Назревало ещё несколько вопросов, связанным с Уголовным кодексом. Президент усмехнулся, вспомнив о своей Законодательной Комиссии, которая не могла принять без него даже какой-то небольшой поправки.

Собственно такой её сделал его предшественник. Комиссию сделал, а не поправку.

Такой орган, который держался на страхе перед Президентом. А теперь он, как Президент, должен рассматривать любые изменения, даже не принципиальные.

Он иногда мысленно называл себя «диктатором».

«А какой власть имеющий – не диктатор, скажите вы мне? – спросил себя Президент. Ему никто не ответил.

Самое противное, что он не мог выделить в Законодательной Комиссии ни единой личности, не поражённой страхом и которой возможно было бы передать часть функций, чтобы при этом не получить предательства. В ответ на доверие.

Такие времена. Впрочем, возможно, времена всегда одинаковые, потому, что всегда одинаковые люди.

Министр Внутренних дел ожидал в приёмной. Встал ему на встречу, по стойке смирно. Седой служака, тупой до мозга костей. Генерал. Весь вид его показывает: «предан без лести»! (Хотя совершенно неизвестно, умер ли уже граф Аракчеев, или ещё не родился, так как время и место нашего повествования не определено).

Длинные списки тех, кто достоин смертной казни в этом полугодии, лежат перед Президентом на столе. Президент требует указывать в списках не только фамилии, но и статьи, по которой каждый осуждён и краткое описание преступления.

Список из сорока семи фамилий. Короткий.

Бывает длиннее: «Ну, вот. Убил жену и её любовника. Жестоко убил. Пусть работает. Помиловать. На каторжные работы».

«Дальше. Каторжные работы. Убивать бабушку из-за наследства нельзя».

«Дальше. Маньяк.

Маньяк. Маньяк. Педофил. Маньячка. Педофил. Маньяк. У народа страдает психика. Страдает генетика. Появляются вырожденцы. В расход».

«Растрата. Воровство в крупных размерах. Гм… в крупных… Надо бы в расход, но пусть поработают. В воспитательных целях. На урановых рудниках, не смотря на новую технику, высокая текучесть кадров».

Имущество таких казнокрадов теперь идёт в казну. Недавно, всего около месяца, как приняли такую поправку. Это – его заслуга. При его предшественнике такого не практиковалось.

В последнее время он старается пресекать воровство. И самую неприкрытую, преступную коррупцию. Да, он сознаёт, что на привычную мелкую коррупцию, не очень вредящую государству, он закрывает глаза. Не пойман – не вор. Хотя иногда на вороватых лбах это слово написано крупными буквами.

Закон – что дышло. Куда повернул, то и вышло.

Что ж, наблюдаем.

Но есть ещё глубинное противостояние. Оно страшнее.

Иногда Президенту казалось, что это противостояние он ощущает физически. Особенно в последнее время, когда что-то изменилось у него внутри.

«Поехали дальше. Растрата. Старик, инвалид. Инвалид, а туда же. Ладно… помиловать. На волю со штрафом и конфискацией, по старости».

«Убила мужа за то, что издевался над ребёнком. Ребёнок инвалид. Ещё трое детей. Ишь, наплодила от дегенерата. Наверно, любит процесс. Ха-ха. Хотя возможно и насилие. Многое возможно в этом мире. Все четверо детей – в детдоме».

Раньше Президента не остановило бы такое положение вещей. Но сегодня ему помешала детская рука. Которой коснулся некий пятилетний мальчик. Почти шестилетний.

«Ладно… Бабу эту помиловать. Пусть идёт к своим детям. Пусть плодится дальше, неизвестно от кого. Государству нужны рабочие и солдаты».

«Шпион-профессионал. Отработан. В расход».

«Подрывная деятельность, агитация. Пойман при попытке взорвать торговый центр. В расход».

«Подрывная деятельность, клевета на власть и на Президента. Это что же он такое говорил на власть и на Президента? Надо поинтересоваться».

– Дело вот этого… Как его… Смитсон… Его дело – завтра ко мне на стол. Хочу провести проверку работы органов. Не дописывать ничего – я лично могу и свидетелей вызвать, и всех, кто проходит по делу. Имейте в виду. Замечу приписки или отписки – сами пойдёте по этим спискам!

Последние слова Президент проговорил с видимым удовольствием. Затем он подумал следующее:

«Ха-ха. Что же это за настроение у меня сегодня, сам себя не узнаю. Хотя этому генералу мне постоянно хочется дать по морде».

Генерал отозвался на его мысли:

– Так точно! – пролаял генерал. – Вы, господин президент, сегодня многих помиловали.

– Это моё дело, генерал.

– Так точно.

– Идите, свободны. Остальные вопросы в следующий раз.

Министр отщёлкал каблуками.

Президент нажал кнопку помощника:

– Марк, принеси мне кофе. Да скажи там, чтоб обед подали через полчаса. И полчаса не беспокоить меня!

Президент откинулся в кресле. Прикрыл глаза. Открыл их на запах кофе. Помощник Марк, подтянутый мужчина лет сорока, прошедший Высшую боевую подготовку и не утративший при этом ума, мог передвигаться тихо, как мышь. Двери и полы в кабинете Президента не скрипели.

Глава 7


Далее, по плану, после обеда и ещё одного получасового отдыха – встреча с Министром Иностранных дел.

Президент тоже проходил, в своё время, Высшую боевую подготовку. ВБП. Он и сейчас находил иногда время для тренировок, хоть и потерял, с возрастом, часть физической формы. Но он был обучен расслабляться.

Его обучали отключать посторонние мысли, мешающие работе. И он их отключил. Мыслил он примерно так: «Не время, не время, не время».

«Позже. Вечером, перед сном. Я подумаю. Видимо, пришла пора, надо додумать начатое. Этот мальчик…».

«А пока – спать. Двадцать пять минут послеобеденного сна. Достаточно. Пять минут на сборы, пять минут на необходимое опоздание».

«Достаточно. Всё».

«Нет. Сначала – пять минут на рассматривание внутренней тьмы. Там, под закрытыми веками, как на волне, всплывает хрупкая фигурка пятилетнего ребёнка. Мальчика. Солнце, небо, ветерок…

Сон. Теперь всё».


Итак, Министр Иностранных дел. Высокий, пожилой, умный, как змей, изворотливый, как сто министров.

Работает с Президентом все пять лет, до этого – года четыре со старым президентом. Не становится близким, не говоря уже о подобии дружбы. Его имя – Николай Евграфович Сильвестров.

Слава всем богам – он не предаёт. Если он предаст – это будет равносильно обрушению скалы. Обрушению горы, на которой стоит дом. Если этот дом и устоит, то закачается. Потребуется много сил, чтобы его укрепить.

Наедине его можно называть Сильвером. Как старого пирата. Он же называет Президента неизменно и бесповоротно – только господином Президентом.

Но это не мешает некоему паритету сильных.

– Господин Президент, я в тревоге.

Когда министр иностранных дел так говорит – значит, дела изменились в плохую сторону.

– Слушаю. Пожалуйста, без прикрас, уважаемый Сильвер. Но и без паники.

– Не до прикрас. Получены сведения, что ОА стягивает силы к нашим границам. Причём пытается сделать это незаметно. Это – первое.

ОА – Объединённый Альянс. Основная страна ОА – Альянсия. Бедная планета разделена как бы на два воюющих лагеря. Каждый лагерь пытается, помимо вражды, перетянуть на свою сторону несколько третьих, якобы нейтральных стран.

– Второе – Агрария ведёт тайные переговоры с ОА. Торгуется, хочет получить компенсацию на случай присоединения. Переговоры перешли на уровень министерства. У нас там хороший агент.

– Эти проститутки не первый раз прыгают туда-сюда.

– Не первый. И третье. По сведениям, огненное оружие у них… в Альянсии… короче, в последней фазе. Пара месяцев, и оно будет поставлено на поток, в промышленное производство. Готовятся испытания. Нам надо принять решение о готовности к обороне. И, возможно, о превентивном ударе.

– Возможно…

Президент прошёлся по кабинету, быстро прокручивая в голове варианты. Он мог мыслить очень быстро. Он мог мыслить в цифрах, в лицах и образах. У Президента одинаково хорошо работали и правое, и левое полушария мозга.

Даже Министр иностранных дел признавал за Президентом первенство в оценке ситуации и какой-то звериной интуиции, если дело касалось принятия решений.

– Возможно, нужна небольшая война, – остановился Президент. – Пора выпускать пар, чтоб котёл не взорвался. Ибо, если котёл начнёт взрываться, мы взлетим на воздух вместе с ними. Например, война с пограничной Чернией. Военная операция, локальный конфликт. Они постоянно пересекают наши границы. Надо им хорошо пригрозить. Для начала.

– Но надо иметь в виду, – вздохнул министр, что в ОА… там, в настоящее время, у власти человек… не очень умный.

– Ха-ха. Вы деликатны, Сильвер. Переговоры надо вести с теми, кто поставил его у власти. С теми, кто много потеряет в случае малой войны. И с теми, кто много приобретёт. Эти будут ещё сговорчивее. Ведь после большой войны может случиться так, что никто ничего не приобретёт. Вот этим следует заняться поинтенсивнее. Поинтенсивнее, Сильвер!

Казалось, Президент наслаждается, когда произносит эти «си», «си», «ее».

Так и было. Иногда Президент ощущал вкус слов. Но кому он мог сказать об этом!

– Подключайте агентуру, Сильвер. Молодых, умных, верных. Не жалейте денег. И всё мне докладывать, докладывать, каждые три дня! Если надо – чаще. Чаще, Сильвер.

– Да будет так, – кивнул Министр Иностранных дел.

## Глава 8

Министра Обороны следовало сменить. По старой армейской традиции, Министр Обороны старался соответствовать известному древнему указу: «Перед лицом начальствующим подчинённый должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство».

Хотя нам и неизвестно, действительно ли Петру Великому принадлежат эти мудрые слова. Также неизвестно, родился уже царь Пётр, или ещё не родился. Умер он, или нет, ведь время и место нашей повести не определено.

Министр умел прикидываться чуть-чуть дурнее, чем был на самом деле. Иногда Президента это устраивало. Иногда раздражало и даже злило.

Как доносили Президенту его агенты, министр проявлял излишнюю строгость к некоторым подчинённым и тасовал командующих дивизиями, как хотел. Но некоторых выделял. Сам подворовывал и этим некоторым позволял воровать.

В меру, в меру. Но мера была высока. Слишком много соблазнов подстерегало Министра Обороны. Кроме того, все дивизии платили ему дань. Естественно, не из рук в руки. Система отлажена давно, подкопаться сложно.

Министр Обороны, ко всему прочему, падок на женский пол. Брал женщин на службу в штат, резво продвигая их по служебной лестнице. Не заметить этого мог только слепой.

Министра звали Элвис. Но он не любил своё имя, слишком мягкое и двусмысленное. Просил называть себя просто Эл.

Эл, так Эл. Имя Эл Министру Обороны также не подходило, как и имя Элвис.

Но в бою Министр бывал когда-то храбр. Хоть и прикидывался туповатым, но был достаточно умён, чтобы дорасти до Министра Обороны. Тому способствовала удачная женитьба. На дочери прежнего Министра Обороны.

Президент понимал, что рано или поздно Министра придётся сменить.

Пока же Президент мирился с его самодовольной физиономией. С его, извините, красной рожей. Президент с трудом выносил запах его туалетной воды. Он даже думал о том, чтобы как-то сказать генералу об этом, через секретаря.

Потом решил, что этого делать не стоит.

Но пока… Пока следовало повременить. Министра «любил» народ, перед которым министр часто выступал, Министр храбро прибывал на многие стычки с многочисленными приграничными бандами. «Поднимал дух» в войсках.

Подошла бы какая-то катастрофа. Например, авиационная. Автомобильная. Покушение и почётные похороны для продолжения поднятия боевого духа войск. Но это – крайняя мера.

«Нет! Стоп! – остановил себя Президент. – До чего ты додумался? Совсем уже… Не стоит…»

Президент сложно начинал своё правление. Он связал себя честным словом со своим предшественником.

Не вдаваясь в подробности… при передачи власти Президент обещал предшественнику не трогать членов его команды в течение первого срока президентства. Пять лет. Голос предшественника словно бы звучал в президентской голове:

– Если сумеешь удержаться и тебя переизберут – вот тогда делай, как знаешь. Тот, кто умный, за пять лет поймёт и сам уйдёт. Не надо обижать моих людей. Они много знают, слишком много.

Прав был его предшественник. Но почему именно такие люди его окружали, вот в чём вопрос.

«Кажется, начальник Генерального штаба весьма толковый человек, – продолжал размышлять Президент. – Без него, как говорят в войсках, Министр Обороны давно бы сдулся, как воздушный шарик. Но пока – рано. Рано».

«Хотя… кто же мне точно доложит о том, что говорят в войсках. Надо поднапрячь агентуру, давно я не требовал докладов от них».

– Контроль! – произнёс Президент. – Основная задача на сегодняшний день – контроль положения в армии. Контроль пограничных территорий. Контроль разведки и ПВО. И отдельно: лично проверить все базы огненного вооружения. Но не подряд! Вразбивку! Пусть сначала поедут ваши замы, а когда на местах начнут успокаиваться – езжайте вы. График составьте лично, строго секретно. И мне на стол!

– Так точно!

– Следом за вами могу выехать я. Но это буду знать только я. Так что хитрить не советую.

– Так точно!

– Да. Именно так. Внешние силы активизируются. Я не пугаю, я предупреждаю. И я не позавидую тому, у кого найду нарушения.

– Так точно.

Президент едва удержался, чтоб не сказать о том, что «хватит воровать». О том, что у Президента есть «глаза и уши» везде. Что для Президента это вопрос чести – иметь везде «глаза и уши».

Но Президент сдержался. Сказал только:

– Проведите контроль в своём ведомстве, Эл. Проверьте замов. Есть сигналы о недостачах и хищениях. О том, что в некоторых подразделения плохо кормят солдат и форма не соответствует стандартам. Пусть проверят казармы, бельё, сапоги. Имейте в виду…

– Так точно!

– До свидания, Эл. Я думаю, вы предупреждены.

– Так точно!

Слух у Президента отменный. А у Министра Обороны, как у любого, кто стрелял – слух снижен. Глуховатому кажется, что он говорит очень тихо, что не соответствует действительности.

Пороги нервных реакций у Министра Обороны тоже оказались низкими. Но второе не зависит от баротравм. До слуха Президента донеслось ворчание Министра, выходящего из дверей кабинета:

– Ага, буду я ему ещё и простыни в казармах щупать…

«Поменяю я тебя, и очень скоро. Пощупаю, каков ты на расправу…» – так подумал Президент, но не сказал ничего. Пороги его реакций оставались в норме.

Глава 9


Вошёл Марк.

Конечно, у Марка имелись иные имя и отчество. Марк – это позывной, короткий и ясный.

Марк – начальник Секретариата Президента. Доверенное (и передоверенное) лицо. Президент доверял Марку настолько, насколько мог доверять вообще.

У Марка в подчинении штат секретарей. Каждый отвечал за определённый раздел работы.

– Сегодня в 19.30 у вас премьера балета в Главном Театре. В ложе с вами Министр Культуры, её заместитель и директор театра, – доложил секретарь.

– О, нет! – замахал рукой Президент. – Я устал. Пошли мои извинения и поздравления с премьерой. Сошлись на государственные дела. Да и эту… видеть её не хочу. Давно пора менять её, но всё руки не доходят. Склочная и тупая баба.

Марк знал, кого Президент имеет в виду. Ох, эта культура…

– Завтра у вас вылет в 6.00, господин Президент. Военный завод в N.N. Лететь около трёх часов.

– Хорошо. Пригласи со мной Министра Тяжёлой Промышленности и Министра Энергетики.

– Министра Обороны приглашать?

– Не надо. Да, ещё хочу посетить кое-что.

– Министра Здравоохранения приглашать?

– Ты догадлив. Его касается. Но он не нужен. Учти, если они, в новом Медицинском центре, будут знать о моём визите, виноват будешь ты.

Марк позволил себе улыбнуться. Президент вздохнул и продолжил:

– Так долго Доктора Клизматрона я не хочу. Заискивает и лебезит. Скорее всего, ворует. Извини, Марк. Не пойман – не вор. Сколько у нас таких… не пойманных.

Президент вздохнул:

– Да. Дело Смитсона… «протестуна» этого… у меня на столе должно лежать в 18.00. Надеюсь, к этому времени мы вернёмся. Пусть подают ужин ко мне в апартаменты через 15 минут.

Доктором Клизматроном Президент называл Министра Здравоохранения и профилактики. Называл ещё Доктором Прививкиным и просто Проктологом.

Но только между собой и Марком.

Марк умел хранить любые тайны.

– Ещё, Марк. Дай распоряжение генералу Бредихину. Пусть подготовит мне доклад по своему ведомству. Недели через две-три.

Марк что-то черкнул в блокноте.

– Хорошо.

Генерал Бредихин, начальник Управления Безопасности, кроме того, что занимался общей безопасностью страны, имел внутри своей службы и отдел анализа происходящего в войсках. Начиная с Главного штаба, и заканчивая последними взводными.

Другие отделы в ведомстве генерала тоже имелись. Они отслеживали положение не только в войсках. Везде.

И главное подразделение, подчиняющееся непосредственно поручениями Президента.

Генерала Бредихина менять нельзя.

Генерал Бредихин – это столп. На него опирается государство.

В N.N Президент планировал посетить не только военный завод и Медицинский центр, построенный год назад по всем столичным стандартам. Он решил заехать в обычную районную поликлинику. Если удастся, пройтись по ней инкогнито.

Посмотрим.

Президент поймал себя на том, что «тянет», вернее, «подтягивает» время. Он знал, что должен подумать свою отложенную мысль. Решить, наконец, свою отложенную задачу.

«Что мне делать с тобой, мой мальчик…»

Президент понимал, что ему будет сложно. Ибо в глубине души решение давно оформились. Осталось только его осмыслить, принять и претворить в жизнь.

Начать и закончить.


Президентские апартаменты находились рядом, в небольшом флигеле. Три кабинета, несколько залов для встреч с теми из сильных мира сего, кто не хотел светиться на официальных приёмах и переговорах. Несколько спален. Одна – его.

Столовая, каминный зал, библиотека.

В боковом крыле кухня, прачечная, комната прислуги и обслуги, пост охраны. Охрана невидима, продумана и надёжна.

Даже сам Президент не всё о ней знал. Собственно, этого и не требовалось.

Президент ел медленно. Что-то побаливал у него живот, в последнее время. Президент тянул время, явно тянул время. Затем он провёл полчаса в каминном зале, глядя на огонь и стараясь максимально освободить свой разум от любых мыслей.

От любых. Он был тренирован, ему это почти удалось.

Только лёжа в постели, наслаждаясь ежедневною свежестью белья, он принял решение окончательно.

Оставив, как всегда, 10% на непредвиденные обстоятельства.

Даже стоя над бездной, всегда есть 10% возможностей, чтобы отдёрнуть ногу и сделать шаг назад.

Глава 10


Во сне Президенту явились те, кто произвёл его на свет. Родители.

Конечно, для общего пользования биография Президента звучала не так, как на самом деле.

А как оно… на самом деле? Он и сам не знал. Подробности неизвестны.

Отец ушёл из семьи, как говорила мать, ещё до его рождения. Брак зарегистрирован не был. Существовал ли он вообще, этот мифический отец?

Но… не родился же будущий Президент непорочным зачатием! Говорят, такое бывает.

Но.

Подобные измышления не могли касаться его матери. Мать сдала сына, ровно в шесть лет, как положено, в Интернат низкой ступени и пропала на своих порочных жизненных дорожках. Так говорили в Интернате. Навестила его, шестилетку, ровно два раза. Может, конечно, и умерла.

Мать – сама воспитанница детдома и Интерната низкой ступени. Каких кровей – неизвестно. Президент смутно помнил её. Волосы чёрные, глаза серые. Красивая! Скорее всего, полукровка. Генетика чётких ответов не давала, тем более, что к его крови подмешивалась кровь отца. Неизвестно, какого. По анализу не разобраться, какая кровь от кого.

– Вы очень интересный экземпляр, – сказал тогда доктор-генетик. – Я бы покопался в вашей родословной!

Он не был тогда Президентом, но слова доктора задели его тщеславие. «Ишь, покопался бы он! Смотри, как бы тебя самого не закопали!» – так подумал будущий Президент в тот момент.

Став Президентом, он велел поднять все документы о своём происхождении, но ничего не нашёл. Даже генерал Бредихин не нашёл ничего.

Когда-то бывшая жена при расставании кричала ему в лицо:

– Ты не умеешь любить! Ты не умеешь любить никого, даже сына! Ты не умеешь привязываться!

Она была права, эта истеричка. Он не умел ни привязываться, ни любить. Его единственной любовью и привязанностью оставалась мать, но мать предала его.

Мать предала его – а кто ещё может служить объектом привязанности?

У него когда-то был сын, но он оказался непохожим на него, Президента. Не внешне непохожим. Внутренне. Он думал иначе. Он, как и его мать, хотел пользоваться благами, а не работать.

Они развелись с его матерью, парень остался с ней.

К тому времени Президент только начал осознавать свой путь. Он уже видел себя Президентом, но никому ещё об этом не говорил.

Ему тогда исполнилось сорок пять, сыну – девятнадцать. Сплетни о распутной жизни его сына не повторял только ленивый.

Нет, он не устраивал этой авиакатастрофы. Его совесть чиста. Но авиакатастрофа, в которой погибла его жена – светская львица, дочь министра, и её сын, наркоман и представитель «золотой молодёжи», случилась весьма кстати.

Эта авиакатастрофа расчистила ему дорогу к президентству, сделав биографию кристально чистой. Более того. В глазах «простых людей» авиакатастрофа сделала его достойным сочувствия, а это – едва ли не самое важное.

Народ любит страдающих и верит им.

Он же, на самом деле, не страдал. Он взвешивал ситуацию. Потому, что он не мог любить и привязываться.

Эту функцию будущий Президент утратил в детстве. Там, в Интернате низкой ступени. Почти всех детей родители забирали на выходные. Некоторых – забирали даже после уроков.

Он же воспитывался в сиротской группе, где человек человеку – волк.

Он стал взрослым и давно не переживал по этому поводу. Он научился принимать всё происходящее, как факт.


Глава 11

Да, сегодня во сне мать явилась к нему. Красивая и ласковая. Фигура отца тоже показалась. Размытая, вдалеке. Мать грозила ему, мальчишке, пальцем, и что-то кричала.

Он не понял, что она кричит. Но это не был крик ругани. Это был крик заботы и предупреждения. Словно бы она пыталась его остановить или предостеречь. Или даже направить. Сердце Президента сжалось, и он проснулся.

Нет, не надо.

Не стоило баловать сердце тем, чего нет и быть не может.

Он видел мать во сне и раньше. Но очень редко. В какие-то трудные дни, когда делал выбор.

Всё равно, какой.

Хорошо, что Президент прошёл Высшую боевую подготовку. Хоть и давненько. Тренировки ВБП предписывали в случае ярких, непредвиденных сновидений просто перевернуться на другой бок.

Президент поступил, как предписано. Ему требовалось спать, а не предаваться волнениям, чтобы спокойно функционировать на следующий день.


Официально, его придуманные родители погибли в автомобильной катастрофе.

В Интернате низкой ступени мальчика заметили, как обладающего неординарными способностями к учёбе. Его перевели в Интернат средней ступени, а затем – и высшей.

Это уже – правда. Почти. Любая правда содержит в себе элемент лжи. Иногда – в прямую, иногда – косвенно. Ему частенько казалось, что кто-то «тащит» его, помогая с новыми перемещениями и назначениями.

Не стоит этого бояться, потому, что это факт.

Далее его путь начал пролегать через общественные организации, где он сумел показать себя, как хороший организатор. Он вошёл в нижние «эшелоны власти» очень молодым. Познакомился с дочерью Министра Транспорта, покорил её сердце. Женился рано.

Выше его тащил свёкр. «Тащить такого способного малого – «одно сплошное удовольствие», – как сам Министр и выражался.

Будущий Президент «рвал удила». У него «искры летели из-под копыт», по выражениям опять же свёкра, человека пожилого и ещё заставшего повальное увлечение знати скаковыми лошадьми.

Вот, собственно, и вся биография. У власти он пять лет. Предшественник, личность весьма неоднозначная, сам выбрал его и выдвинул.

Предыдущий президент остановил на нём своё внимание за два года до своего ухода и сделал сначала замом Премьер-Министра, а затем и Премьер-Министром. Уходя, «просил народ» голосовать за него, как за молодого и активного.

Сам же уходящий отличился тем, что пустил в страну капитал ОА и не препятствовал влиянию ОА и самой Альянсии во всех сферах жизни страны.

Создавалось такое впечатление, что ОА купил старого президента. Причём, не очень дорого. За пару Международных медалей и места за обеденными столами правителей Альянсии и её союзников. Кроме того, в последние годы старый президент злоупотреблял алкоголем и подмахивал все подсунутые указы, не глядя. А подсовывали ему разное. Вокруг старого президента, как вокруг пахана «на зоне», сформировалась семья – крепкая, повязанная если не кровью, то грабежом богатства страны.

Вот её-то, эту «семью» нынешний Президент обещал не трогать в течение пяти лет. Честно говоря, где-то – в обмен на протекцию старика и его важные рекомендации.

В первые три года своего положения у власти Президент разгребал содеянное предшественником, разбирался, «кто есть кто», кто стоит за кого и за кем. Нельзя сказать, что это было простым делом.

Далее попытался что-то менять, не затрагивая старых кадров. Безуспешно.

Страна оказалась раздираемой олигархическими группировками, кое-где просто разрушена, подчинена ОА.

Премьер-Министр, пришедший на то место, которое освободилось после него, оказался членом «семьи» старого президента. Старый президент назначил его за неделю до своего ухода.

Премьер-Министр, как человек, возможно, был неплохим. Из него бы получился хороший дедушка, глава семьи. Или хороший начальник ЖЭКа. Но как Премьер-Министр, он просто не тянул. Часто бывал то в отпуске, то лечился.

Не настаивал на интересах страны, плохо контролировал происходящее.

Президент вдруг однажды понял, что такое поведение и такая работа – и есть высочайшая форма протеста против него и его попыток что-то изменить. И даже – саботажа, тонкого и умного. Вероятно, этот человек выполнял чей-то приказ. Не подкопаешься…

Президент до сих пор ещё не разобрался во всём досконально. Люди старой команды не хотели терять «насиженные» и «хлебные» места. Люди сопротивлялись его указам. Бизнесмены переводили деньги в иностранные банки. Процветали мошенники и мошеннические схемы обманов, всех рангов и мастей. ОА финансировал протестующих и протесты.

Скоро выборы. Перевыборы. В своём переизбрании Президент не сомневался

Дело прикатилось к тому, что назревает небольшая война. А за ней, грозной и неотвратимой тенью, стояла большая война.

Да и саму страну, изнутри, словно раздирало на части.

Президент очень хотел бы наладить внутреннюю и внешнюю политику страны во второй срок своего президентства. Но пока всем его попыткам не хватало чего-то. Может, ему просто не хватало смелости. Или чего-то подобного.

Или – звания «диктатора» с полнотой диктаторских функций. Вот, такая вот альтернативочка.

Но можно ли стать диктатором, имея чувство нестабильности в собственном сердце? Как назвать это чувство, что появилось в душе…

Скоро выборы – суета сует, трата денег. Следует пройти и это.

Но вот что делать дальше… Жить, как жили, и «трава не расти»? Или всё-таки начать действовать в интересах страны и населяющих её людей?

Что чревато сопротивлением. Возможно, кровавым.

А надо ли это ему, Президенту, как человеку?


Что благородней духом – покоряться


Пращам и стрелам яростной судьбы


Иль, ополчась на море смут, сразить их


Противоборством?

(Хорошо, что мы не знаем ни места, ни времени повествования. Не знаем, родился ли уже Вильям Шекспир… Строго говоря, мы даже не знаем, сколько рук и сколько глаз у наших героев… сколько пальцев у них на руках…)

## Глава 12

Наверно, в этом что-то есть – не иметь любовей и привязанностей. Сублимировать всё это в работу. Не на себя – на страну.

Президент старался жить настоящим, а никак не прошлым. Многие философии мира призывали именно к этому. Жить не там и давно, а здесь и сейчас. Правда, философы одевали эти мысли в разные слова, придумывали к ним разные подходы.

Человеку, по большому счёту, требовалось просто выбрать одну из философий. Ту самую, которая будет отвечать именно его потребностям.

Выбрать, и спокойно жить по её постулатам.

Даже если человек не знает слов «философия» и «постулат».

Даже если человек понимает, что недостижимы на этой земле конечные цели любых философий.

Что происходит с человеком на небесах и в других мирах, человеку откроется значительно позже. Когда он туда попадёт. Проповедуют-то разное…

Официальной религии в стане не существовало. Имелись некоторые группы и учения. Люди по-разному описывали мироустройство, молились разным богам, а также силам природы. Фанатики встречались не часто. Много имелось магов и колдунов всех мастей. Запрещены – только кровавые культы, связанные с человеческими жертвами.

Президент не причислял себя ни к одному из учений. С рождения его никто ничему религиозному не учил. Философию изучал постольку-поскольку, для сдачи экзаменов. Далее – ему просто было не до того, он занимался карьерой. Он жадно получал естественные и исторические знания.

Старые религиозные войны, бывшие в истории, были ему чужды и непонятны, как и теперешние религиозные разногласия.

Верить во что угодно и молиться кому угодно в стране разрешалось, но так, чтобы это не затрагивало жизненных интересов самой личности и других личностей, находящихся вокруг.

Религия в любом виде считалась отделённой от государства.

В последнее время в стране стала появляться вера в какого-то Проповедника, призывающего к новой вере – в Единого Бога. Проповедник призывал спасать душу. Тем, что следовало соблюдать десять определённых правил.

Ничего плохого в этих «заповедях» не было, кроме того, что они, по всей видимости, были невыполнимы.

Он обещал жизнь после смерти в ином мире и в ином качестве, что являлось, несомненно, заманчивым, но ничем не подтверждалось.

Проповедник обещал пришествие на планету Бога, который будет производить суд каждому из живущих. Что тоже невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

У Проповедника появились последователи. Правда, не появилось никаких документальных и видеоподтверждений. Якобы все кадры с Проповедником становились засвеченными. Остались только рассказы о том, что когда этот Проповедник появлялся, люди ходили за ним толпами, а он исцелял даже генетические болезни.

А также Проповедник знал всё о людях, приходящих к нему, знал и прошлое, и будущее. Может так быть?

Нет ответа, нет, нет ответа. Хотя заманчиво… Задать бы ему пару вопросов…

По их стране Проповедник уже прошёл, по её северным провинциям, не углубляясь в центральные районы. Затем двинулся в сторону Альянсии.

Правда, у Президента всё никак не доходили руки, всё не хватало времени разобраться в новом учении. От кого и как следовало спасать душу. Оставалось только держать Проповедника в уме и ждать, когда же придёт время заняться и этим.

Может, следовало самому слетать в те места, где сейчас находится этот Проповедник.

Да как вырваться, не зная куда, в чужую враждебную Альянсию…


Президент проснулся в пять утра. Зеркало в ванной показало ему красивое мужское лицо, волосы короткие с проседью, серые глаза (умные, кто бы возражал!), небольшую бородку, широкие плечи. Возраст?

Неопределённый, от сорока пяти до шестидесяти. На самом деле – пятьдесят пять. Хорошо сложен. Ладно скроен, крепко сшит.

Однако…

При ярком свете в ванной, присмотревшись повнимательнее, Президент отметил лёгкую иктеричность склер. Чуть-чуть пожелтевшие белки глаз, проще говоря.

Здесь в здоровье Президента имелось слабое место. Поэтому и рассмотрел. Хорошо, что он заметил это первый. Потому, что всё на свете требует проверки. Тем более, сам человек.

Пусть даже проверка будет своей собственной. Не всегда, конечно же, объективной.

Сигнал тревоги принят, что ж ещё…

Глава 13


***

Мне принесли картинки с цифрами и буквами. Сначала я не знал, что это цифры и буквы. Но быстро узнал.

У меня появилось такое чувство…

Это чувство называлось: «наконец-то». Наконец-то я мог переводить свои чувства в слова!

Наконец-то я смог переводить в слова всё, что меня окружает. Я научился читать, как только увидел буквы. Я запомнил буквы глазами. Сразу. Мне казалось, что я их давно знаю, просто немножко подзабыл. Мне подсказали – я вспомнил.

Мой словарный запас пополнялся день ото дня, но некоторых слов я по-прежнему не знал и не понимал. Потому, когда в палате никого не было, я пел эти незнакомые, услышанные от взрослых слова: «экзистециальный», пел я. «Иммобилизация, шизофрения, аутентичный, аппетитный…»

Ещё я слова придумывал.

Помню, что прохожие на улицах назывались у меня челоходами, кусты – «высокой травой» и «низкодревьями». Автобус я называл «человековозитель», Луну – «большой фонарь неба».

Слова для понятий и эмоций я выдумывал. Чувства назывались просто: «раху», «аху» «бисо», «ра», «бихо» «на», «за», и другие. На вкус они были сладкими, как мелкие конфетки. Как мелкие разноцветные конфетки.

Я запоминал, запоминал, запоминал! Биху соху ра!

Как только я научился читать, мне сразу захотелось не только запоминать, но и записывать. Меня завораживало, что какие-то значки превращаются в слова, а слова начинают обозначать предметы и явления.

Я упросил оставлять мне тетради и ручки на ночь. Когда все уходили, я открывал тетрадь и записывал-описывал всё по очереди: пол светлый тёплый серый бисо ра потолок белый стены белые ра немного шершавые окно чудесное уху аху в окне улица дом деревья бисо на за ра фонари ра аху люди машины большие бисо машины маленькие птицы раху летают я сижу ра я пишу ра я держу ручку ра ручка синяя ручка гладкая пишет ровно раху…

И т.д., и т. п. Сначала я писал печатными буквами. Но когда мне показали «письменные», я легко перешёл на них.

Учитель, на следующий день, проверял мои записи и спрашивал меня, о чём я писал. Он переводил мои придуманные слова на человеческий язык. Я запоминал.

Так я писал, пока не падал от усталости. Часто санитару приходилось относить меня в кровать.

Врачи приходили ко мне, смотрели мои тетради. Вместе с нашим врачом, которого звали Евгений Шварцман.

Почему-то мне было трудно смотреть на доктора Шварцмана. Мне становилось холодно, когда я смотрел на него. Я даже ему сказал:

– Доктор, когда я смотрю на вас, вы уплываете.

– Не выдумывай. Я никуда не уплываю.

– Вы почти уплыли, доктор.

– Смотри, чтобы ты сам не уплыл, – ответил мне доктор.

Но я знал, что пока никуда не уплыву.

Да! Меня теперь звали Дани! Или Дан! Мне очень, очень нравилось моё имя! Раху, бисо, ра!

Врачи разговаривали друг с другом, думая, что я их не понимаю. Я, конечно, не всё понимал. Но запоминал и начинал понимать потом.

Я понял их разговоры:

– Он сумасшедший? – спрашивал один другого.

– Как можно сойти с того, чего нет? – отвечал второй и кривил рот.

– Возможно, это расстройство аутического спектра, – говорил третий.

Доктор Шварцман только вздыхал:

– Не думаете ли вы, что это нормальная реакция хорошего мозга на поток информации после длительного её отсутствия.

– Вы оптимист, доктор, – говорил первый.

– Я наблюдаю такое впервые, – говорил второй.

И снова кривился.

– Ещё скажите, что перед нами гений, – говорил третий.

Мне назначили уколы. Мне давали таблетки. Я пил витамины. Со мной занимались гимнастикой.

Я терпел уколы, пил таблетки, жевал витамины. Я сопел, приседал и отжимался, махал руками и бегал на месте.

Наступил день, когда меня одели и вывели на прогулку. Это показалось мне страшным, восхитительным и заманчивым!

Я впервые бегал. Бегал, падал, вставал, вдыхал, выдыхал. Я смеялся и плакал одновременно.

Потом всё записывал в своей тетради. Долго-долго писал, пытаясь перенести на бумагу всё, что видел и чувствовал.

Поздним вечером того дня, как меня впервые вывели на прогулку, я забрался под кровать. Мне потребовалось сделать перерыв, чтобы подумать.

Я лежал на тёплом полу, закрыв глаза. Я старался закрепить в мозгу всё происходящее со мной. И понял, что мне не страшно, и что за тем, что я уже увидел и почувствовал, есть ещё многое.

Я понял, что я хочу ещё. Хочу этого всего, ещё и ещё.

Я понял, что всё началось с визита того важного человека, которого боялся даже доктор Шварцман.

Этот человек открыл мне, что я – Дан. Дани.

Теперь многое будет зависеть от того, что решит этот важный человек, когда вернётся ко мне.

В том, что он вернётся, я не сомневался. Я это знал.

## Глава 14

Завод работал. Выпускал снаряды для нескольких видов оружия. Президент любил большие предприятия, где всё, хочешь или не хочешь, пронизано важностью выпускаемой продукции.

Директор завода загружен с утра до ночи. Визит Президента вышиб его из привычного графика. На лбу директора написано: «Как же я догоню всё, что должен был сделать сегодня…»

Договорились добавить инженеров в КБ и максимально быстро увеличить выпуск баллистических ракет. Испарина на лбу директора свидетельствовала, что он справится.

«Хорошо управляется с заводом, – подумал Президент. – Надо иметь его в виду, когда придёт время менять Министра Тяжёлой промышленности».

Встреча с рабочими. Обязательная часть подобных визитов.

У рабочих – хорошие, разумные лица. Не кричат. Смотрят, изучают. Здесь не держатся пьющие, не удерживаются разгильдяи и протестующие.

Слишком серьёзная работа, слишком важная продукция.

– Какие есть пожелания? Прошу говорить, как есть, не бояться и не стесняться. Как зарплата? Выше, чем по другим отраслям в городе?

Президенту назвали цифры.

– Так-то – хорошо, но всё это пропадает! – первый выкрик из толпы.

– Куда?

– За квартиру! За медицину! Детям за секции! – возгласы понеслись со всех сторон.

– Ну, насколько я знаю, медицинскую помощь у нас можно получить по социальным картам…

Народ загудел.

– А вы попробуйте!

– Легче лечь, и умереть!

Президент повернулся к директору:

– А вот насчёт платы за жильё… Много у вас рабочих, которые трудятся больше десяти лет?

Директор кивнул:

– Да, господин Президент.

– Так вот, подготовьте указ: всем кто проработал на заводе больше десяти лет, плату за жильё уменьшаем в два раза. Присылайте списки моему секретарю. Списки будем обновлять раз в год, финансирование этой льготы – тоже. Хорошо?

Последний вопрос обращён уже к толпе.

Толпа одобрительно реагирует.

Президент, как это бывает часто, хитрит. Хоть и противно ему хитрить, честно говоря.

Толпа не понимает, что льгота будет касаться только тех, кто работает. Не всей семьи. По сути, она не так уж велика. Но не в интересах Президента сейчас объяснять подробности.

Пора на обед.

По столичным меркам, обед скромноват. Правда, в последнее время Президенту не до разносолов. Болит живот. После каждой еды, даже после каши. Алкоголь не идёт, от слова «вообще».

Президенту положено произнести тост. Он произносит и подносит к губам бокал шампанского. Видит, как люди приступают к еде, сам берёт пару бутербродов с икрой и один – с привлекательно выглядящей ветчиной.

Пора. Пусть люди выпьют и закусят в своё удовольствие, не оглядываясь на высокое начальство.

Далее, по плану, Медицинский центр.


О, здесь его ждали! Здесь знали. Без Министра Здравоохранения не обошлось. Вот и он сам, собственной персоной. Сам прилетел. Изображает на лице радушие и почитание.

Странный он какой-то, Министр Здравоохранения и профилактики. Он высок, худ, лыс и лупоглаз. Моложе Президента лет на пять-семь.

В послужном списке – работа в НИИ, быстрое продвижение по службе. Завлаб, Директор института, параллельно – декан факультета в Медицинском ВУЗе. Заместитель Министра, Министр.

Находясь рядом с Министром Здравоохранения а одном кабинете, Президент всегда чувствовал себя неуютно. Холодно.

Сейчас перед Президентом постелена красная ковровая дорожка, ему несут цветы и хлеб-соль. На крыльце – девушки в национальных костюмах, мэр, пара его замов и Директор центра, профессор, доктор наук, по фамилии Авин, в белоснежном халате и шапочке.

Рядом с крыльцом – оркестр.

Пресса, пресса, пресса.

Ну, что ж. Так, значит так.

Всё блестит, съёмочная аппаратура работает. Гудит. Министр здравоохранения идёт рядом, широко улыбаясь. За ними – Директор центра и его заместители.

Доктора заглядывают в лицо Президента, медицинские сёстры улыбаются и встают навстречу, санитаров не видно. Довольные, улыбающиеся пациенты:

– Спасибо вам, дорогой наш Президент, что построили для народа такой замечательный центр! Спасибо нашему Министру, спасибо мэру! Спасибо директору центра, дорогому доктору Авину!

– Спасибо, спасибо, спасибо!

– Ничего не надо, всё прекрасно, спасибо, спасибо.

Ну, что ж…

Формальности соблюдены, можно двигаться к выходу. Такие визиты Президенту приходилось принимать, как данность. Он не любил таких визитов, но понимал, что от них не уйти.

– Вы разве не отобедаете с нами, господин Президент?

– Спасибо, меня накормили на заводе. Мне пора – дела, дела.

– Произнесите хоть первый тост!

Президент знает, что надо говорить в таких случаях. Дежурные слова. Дежурный визит.

Времени жаль, а так – ничего.

Глава 15


– Найди на карте районную поликлинику, – сказал Президент верному Марку, когда, наконец, очутился в своём автомобиле. – Где-нибудь по пути в аэропорт.

Много веков назад, как известно из мировой истории, великие повелители стран и народов переодевались и посещали базарные площади и ристалища инкогнито.

Президент – нисколько не хуже. Он сменил лёгкое пальто из ценнейшего горного мериноса на простую куртку. Нацепил тёмные очки и тёмный паричок. Шляпу сменил на кепку. Приклеил усы. Ах, да. Президент снял наручные часы в строгом платиновом корпусе. Эти часы имели в себе столько функций, что не уступали хорошему компьютеру.

«Дорожный» набор всегда находился в машине, рядом с аптечкой.

Нормально.

Марк позволил себе улыбнуться. Он тоже слегка преобразился и дал сигнал охране, следующей позади – рассредоточиться по периметру.

Поликлиника встретила новых посетителей спёртым воздухом и множеством толпящегося народа, с выражениями лиц скорее злобными, чем страдающими. Много ветхих, каких-то неопрятных стариков с палочками и ходунками.

Президент подошёл к стойке регистратуры. Очередь к окошку текла медленно, люди толкались.

– Вас тут не стояло!

На глазах данная фраза превращалась из анекдота в быль.

Наконец, Президент просунул голову в окошко:

– Мне бы к врачу, – просительным голосом произнёс он. – К терапевту бы…

– На что жалуетесь?

– Живот болит…

– У вех болит, – беззлобно выдала регистратор. – И всем к врачу, к врачу… адрес! Адрес говори, чего тормозишь!

Президент назвал адрес завода. Меньше на два номера дома.

– Ваш терапевт сейчас не принимает. К ней есть запись только на пятницу. Будешь записываться?

– Мне бы сейчас… – проговорил Президент. – Живот болит…

– Сильно болит? – с долей участия спросила другая регистраторша, проходя мимо. – Давно болит, или недавно?

– Три дня.

– Пусть к дежурному идёт, – сказала первая.

– В очереди к дежурному он загнётся. Там не меньше трёх часов сидеть. Да и врач там… Сама знаешь.

– Врач, как врач. Зарплату получает, как все. А то, что старый, как говно мамонта… Ты попробуй найти кого-нибудь в дежуранты. Скоро фельдшеров будут сажать на приём.

– Эй, ты, не тяни время, – толкнули Президента в спину, из очереди. – И то ему подай, и это подай!

– Да-да-да, – загалдела очередь. – Нечего перебирать! Иди уже куда-нибудь, или вали отсюда.

«Хорошо! – подумал Президент. – Однако, бодрит!»

Марк поднёс к губам телефон связи. Чтобы охрана была наготове.

В это время вторая регистраторша сунула Президенту в руки номерок:

– Вот, мужчина, идите к хирургу. Бегом! Пустое место случайно образовалось, один мужик записался за десять дней, и помер. Хирург Богат Михаил Филиппович, кабинет 205.

– Богат? – переспросил Президент.

– БогАт, или БОгат, какая разница, – нашла в себе силы улыбнуться вторая регистраторша. – Хирург хороший, самый лучший у нас. К нему народ записывается за две недели, учтите. А вдруг у вас аппендицит?

– Да иди уже! – это Президента снова толкнули в спину.

Президент пробился через толпу и пошёл искать 205 кабинет. Живот, и правда, разболелся не на шутку. Икра, будь она неладна.

Марк двигался сзади.

«Ерунда какая-то, – думал Президент, поднимаясь на второй этаж. И правда, БогАт или БОгат, какая разница. Велик и могуч наш родной язык…»

– Можно?

– Да.

– Здравствуйте, доктор.

– Проходите, проходите. Добрый день. Что вас ко мне привело?

– Болит живот, доктор.

– Давно?

– Месяц. В последнее время – хуже. После каждой еды, через полчаса.

Глава 16


Доктор Богат лет сорока, медицинская шапочка надета, как пилотка. Не очень выбрит, халат грязноват, футболка, под халатом синяя, с обтрёпанным воротом. Он почти сразу оторвался от бумажек и компьютера. Внимательно посмотрел на Президента. Можно даже сказать, что рассматривал его секунд тридцать.

– Сколько вам лет? – спросил доктор.

– Пятьдесят пять.

– Парик носите после онкологии, или чтоб лысину прикрыть?

– Извините?

– Ладно, не желаете – не отвечайте. Глаза жёлтые давно?

«Надо же! Целый Медицинский центр с профессурой ничего не заметил, а этот – с места в карьер!» – одобрил Президент слова доктора.