Ирина Владимирова
Живи!

Глава 1

Пролог

А я всегда знал, что он чистоплюй! Вся их семейка такова была!

Их отец, мой тесть, в юности был дружен с нашим отцом. Их отец, их деды и прадеды состояли на дипломатической службе и приносили пользу государству. Но это было давно. Уж и государство, положа руки на сердце, давно не то.

Он единственный наследник. И что? На самом-то деле он не богат. Ну предок их вписан в какие-то там сословные книги. Сейчас это не модно. И даже опасно. Ну поместье в Восточной Пруссии. Ну замок там же. Да какой в принципе замок. Всё разрушилось от времени. Остался только небольшой дом. А вокруг деревня, да дачи понастроили.

Что моя жёнушка, что её братец! Щепетильные сверх меры. Имение продавать нельзя, его, видите ли, основал предок, рыцарь, который отвоёвывал Гроб Господень. Да уж! Воевал, воевал, а добра в семью и не принёс. Добыл какие-то реликвии, как утверждалось, очень ценные, но за века семейка почти всё прожила. Оставался один перстень с красным то ли стеклом, то ли дешёвеньким камнем плохо огранённым. Да и тот еврею-ювелиру продали почти даром, на лечение отцу деньги понадобились. А я-то перстень случайно, но нашёл. И забрал. Но даже перстень моего принципиального зятя не обрадовал. Нельзя силой отнимать, потому как принесёт несчастье. Вот как заявил, и брать отказался. Может, и прав был?

А ведь сначала зятю везло. На фронт не призвали. Остался в Королевском музее в Кёнигсберге. Присматривал за сокровищами в зале Московитов. Помню заезжал как-то к нему. А он такой деловой, весь занятой. Рассказывает, что к ним понемногу прибывают предметы из советских музеев, а он их переписывает, на учет ставит. С такой гордостью говорил, что спасают они старину мирового уровня от большевиков. Скоро выставки делать будут. И граждане будут посещать и приобщаться к искусству. Эх! Хорошие были деньки! Мы все в ожидании скорой победы, молодые, здоровые, честолюбивые.

Вспоминания о том вечере, когда они зашли в ресторанчик “Blutgericht”, перенесли его в суровые военные дни.

Вот они, молодые, бравые, посиживают на деревянных табуретах, вокруг люди в офицерских формах, официанты в синих рубахах и кожаных фартуках, клубы сигарного дыма. Помещение, превращенное в частичку мистической замковой жизни. Огромные винные бочки, украшенные прекрасной резьбой. Изображения сцен королевской жизни, старинные гербы, рога крупных оленей.

А запахи! Какие!

Ему по вкусу пришёлся фляк, густой, островатый. И клопсы. И большой выбор настоящих вин.

Он ясно видел как спешит к ним, улыбаясь, управляющий винным залом. Как бишь его звали? Файербан. И как по мановению волшебной палочки перед ними возникают бокалы с чем-то привлекательным. Например, “Блютгерихт № 7” – густым красным вином, пожалуй, самым популярным напитком.

Но любезное отношение было не из-за него, бравого военного, прибывшего с восточного фронта. А уважение к зятю Карлу, так как именно Карл является прямым потомком крестоносца. А на него, самого, управляющий смотрел с заметной усмешкой: всего лишь муж сестры Карла Клары. Выскочка, короче!

Поговаривали, что сам Файербан капитулировал вместе со всеми жителями и гарнизоном Кёнигсберга, а позже выехал в Америку. Но он-то знает, что это не так. Управляющий навсегда остался в глубинах погребов королевского замка охранять спрятанные в них сокровища.

Ах, Клара, Клара! Как я был влюблён и счастлив с тобой. Зачем ты вернулась в Дрезден? Или это моя судьба так отомстила за ваш фамильный перстень?

Ах, Клара, Клара! Как я был влюблён и счастлив с тобой. Зачем ты вернулась в Дрезден?

Ты, как и брат была щепетильна. Хотела сохранить коллекцию живопись для будущих поколений. И что? Коллекция сохранена. А тебя и двух сыновей судьба не сохранила!

Как хорошо, что я когда-то не стал слушать ни тебя, Клара, ни твоего брата Карла, ни своих сыновей и купил небольшой дом в глубокой провинции, в окрестностях Бонна.

Зачем, смеялись вы, зачем, если у нас имеется родовое гнездо в Восточной Пруссии? Совсем близко от Королевского холма.

А я пользуясь редкой возможностью перевозил в новый дом самые ценные предметы нашей семьи.

И братец твой хорош! От эвакуации из Кёнигсберга отказался. Заявил, что здесь, видите ли, его корни, здесь предки похоронены, и он никуда не поедет, потому что, видите ли, он остался единственным из их рода. Да ещё женился на не пойми ком!

Хотя кто пошёл бы за художника-инвалида? Кому в то время нужна была бы такая обуза?

Клара, ведь ты не знаешь, что твой брат пострадал при бомбардировках в 1944? Тогда почти все погибли, а Карлу повезло в очередной раз. Он выжил. Обгоревший, без руки. Но живой.

Карл не любил говорить об этом, а я и не спрашивал. В ту последнюю короткую ночь, когда мы делили одну бутылку шнапса на двоих, я видел в его глазах отражение того ада. Ни крики, ни пламя, а эту звенящую пустоту после, когда даже смерть кажется спасением. И он сказал, что запах гари преследует его до сих пор. Не в кошмарах, нет. Он просто чувствует его, когда идет дождь или светит солнце, когда в воздухе влажно или сухо. Говорил, запах стал его неотъемлемая часть. Он не научился с ним жить.

Без руки он стал другим Карлом. Рисовать стало почти невозможно. Его устроили работать сторожем здесь же, в музее.

Ночи напролет он сидит среди картин и русских икон, фарфора, старинного оружия и смотрит на них. Ищет ответы. Ищет Бога, который допустил все это. Или, может быть, надеется увидеть там лица тех, кто остался в руинах той проклятой бомбежки.

Скажу тебе правду, Клара, я не стал доносить на него, потому что уже видел, чем закончится эта война. Карл ранен этой войной. У него шрамы и снаружи, и внутри. И его шрамы честнее. Он не пытается их скрыть.

Что-то подсказывает мне, что и сейчас он жив.

И фамильный перстень, Клара, знай, я нашёл его!

И я уверен. Всё, что я ему передал, он сохранит. До нужного момента.

Я написал письма двум своим сослуживцам. Лихие были коллеги. Помогут мне забрать всё!

Встану, встану на ноги и поеду. Пора забрать всё!

Надеюсь, ты будешь рада мне, Клара, когда мы встретимся?

Глава 2

Глава 1

Настоящее время. Калининградская и Московская области

“Да что ж это деется?! Докатилась! Спасите-помогите! Караул!”

Мысли весёленькими воробушками прыгали в моей голове.

А я, Марфа Юрьевна Кириллова, женщина возрастная, москвичка, приехавшая в этот уютный курортный западный городок сменить обстановку, привести нервы в порядок и отдохнуть, валялась возле кованной скамьи, расположенной между изящной беседкой и берегом озера.

Падение было неожиданным. Еще секунду назад я любовалась видами озера Тихого – местной достопримечательности. И тут произошло нечто! И я завалилась!

Озеро Тихое, знаете ли, и в первый раз не поразило меня своими размерами, но зато в нем есть что-то… что-то такое, что заставляет вас почувствовать себя так, словно вы нашли секретный карман в старом отцовском пиджаке, полный леденцов и давно забытых детских воспоминаний.

Ещё на карте мне бросилось в глаза его название. "Тихое". Вроде бы намекает на спокойствие и умиротворение. Оно и правда тихое. Настолько тихое, что если кто-то вдруг решит шлепнуть по воде ладонью, то, наверно, переполошит всех местных уток, пару лебедей да и, чего греха таить, сам немного испугается от собственной дерзости. Но это обманчивое спокойствие. Как тишина перед грозой. Или улыбка сотрудника банка, который только что обчистил вас до нитки.

По берегам озера, словно толстые ленивые коты, расселись сосны, ивы, акации. Чуть далее дубы и буки. Они, полагаю, видели еще те времена, когда прусские короли и рыцари приезжали сюда на охоту и наверняка помнят пару-тройку пикантных историй, которые никогда не расскажут простым смертным.

Ветви ив, словно бороды старых мудрецов, свисают над водой, отражаясь в ней и создавая впечатление, будто под поверхностью скрывается еще один, зеркальный мир, где все немного… наоборот.

И как же без легенд? Говорят, в озере Тихое живет не то русалка, не то средневековая прачка, которая покончила с жизнью, когда местный мельник передумал на ней жениться, не то просто очень крупная рыба. И они любят пугать прохожих. То ли серебристый хвост смачно шлёпает по водной глади, то ли прачка, выйдя на бережок ясной лунной ночью бежит за случайным путником и охаживает его мокрой простыней.

Я ещё не видела ни русалок, ни прачек, хотя специально выходила несколько раз на прогулки поздним вечером.

Но зато видела, как какой-то турист, усердно делающий фото, уронил в воду свою бейсболку. Вот вам и местная легенда!

В общем, озеро Тихое – это просто небольшое, скромное озеро, которое, тем не менее, обладает своим собственным, неповторимым очарованием. И если вы когда-нибудь окажетесь в Светлогорске, не поленитесь прогуляться по его берегам. Может быть, вам даже удастся услышать шепот сосен, камышей, узнать их тайны. Как же без тайн на озере, на берегах которого чудили разнообразные крестоносцы?

Может, вам повезёт увидеть русалку?

Или просто полюбоваться отражением облаков в тихой воде?

Только, прошу вас, не шлепайте по воде ладонью!

И что же окружающие могут увидеть сейчас? А, пожалуйста!

Приличная дама с серенькими короткострижеными волосами, небольшими серыми глазками, пухлыми щеками валяется возле скамеечки. Рот открыт. Глаза выпучены.

По непонятной для меня причине пятка левой ноги оказалась на скамье. И я отчётливо видела левую кроссовку с лопнувшим шнурком и задранные левую штанину и полы удлинённой ветровки.

Я повела глазами.

Со стороны берега озера никого нет, даже рыбаков. Справа вдали детская площадка. На ней тоже пусто. И это понятно. Родители ещё не собрали ребятню из детских садов. Повезло, что нет свидетелей моей маленькой неприятности.

Слева скамья. С ажурной спинкой, по которой вальяжно перебирал лапками Он. То есть черная крупная птица с крепким клювом. Чёрная птица передвигалась как модель на подиуме. Лапа, или нога, выносилась вперёд и ставилась четко перед другой лапой, или ногой. Хвост при этом ритмично двигался вправо-влево. Именно Он стал причиной моего падения.

–Аха-хах-аха-хар-р-р-кар-р-р! Ошар-р-рашились? Пер-р-репугались, судар-р-рыня? Что, гр-р-ражданочка, пр-р-рисели отдохнуть?

“Скорее прилегла! Ой, что это я с птицей разговариваю. Так! Спокойно! Главное это дышать медленно на счёт 5 через нос, а выдыхать на счёт 10 через рот. Спокойно. Дыши. Дыши. Я знала, что мой диагноз далёк от оптимизма. Но не до такой же степени!”

И тут с моим сознанием что-то произошло. Потому как окружающее исчезло.

И реактивным самолётом пронеслись воспоминания о моей болезни.

Безо всякой хронологии.

Болезнь подкралась незаметно. И поспешила я к врачу только по одной причине.

Однажды ночью я проснулась. И увидела высокую фигуру в длинной серой хламиде, которая смотрела на меня с неприкрытой злобой. Фигура располагалась между входной дверью в комнату и ближайшим к двери окном. Лицо я не смогла разглядеть. Может, потому, что на голове фигуры был низко опущенный капюшон?

Фигура молчала и зыркала в мою сторону. Меня парализовало от страха. Мне казалось, что через мгновенье это страшное существо окажется рядом с моей постелью. Сердце билось у как у профессионального бегуна-марафонца, погибающего не добежав до финиша. Кровь прилила к лицу. Я пугалась, что лопну от страха.

Фигура не двигалась. И тут я заметила, что между мной и неизвестной сущностью находится икона. Образ святителя Николая попал ко мне случайно. Стоял он то на комоде, то на книжной полке. А недавно я, занятая генеральной уборкой, переместила её на подоконник, возвратить на полку забыла.

И тут я смогла вздохнуть.

А фигура исчезла.

Что это было? Сон? Явь? Морок или ещё что?

Вот настоящая причина посещения врача. И болезнь обнаружилась, и уже в серьёзной стадии.

К этому воспоминанию я частенько возвращалась.

А другие события навещали меня как-то сами по себе.

И сейчас.

Зима, гололёд, госпиталь за городом. За окнами высоченные, припорошенные снегом ели.

–Ой! Запеканочка!

Это были мои первые слова после наркоза, на которые сестра-хозяйка решительно заявила:

–Раненым запеканка не положена!

Сравнение с раненым немного скрашивало действительность. А в пластиковом судочке под прозрачной крышкой, как в витрине музея провинциальной кулинарии, покоилось нечто, что имело наглость не быть запеканкой. Нет, формально, оно занимало тот же объем, и даже умудрялось испускать легкий, почти призрачный аромат, намекающий на молочные продукты, но на этом сходство заканчивалось. Это было скорее заявление, концептуальное искусство в мире обеденных перерывов.

Цвет заслуживал отдельной оды. Это был оттенок бежевого, с присутствием редких малюсеньких крапинок жёлтого, а сверху полоски светло-коричневого. Но в целом цвет настолько блеклый и унылый, что он мог бы с успехом использоваться для покраски стен в доме престарелых. В текстуре угадывались некие фракции, чье происхождение оставалось загадкой. Ложечка, коварно поблескивающая в свете больничной лампы, манила меня в мир кулинарных приключений. С каждой секундой я все больше убеждалась, что передо мной не просто еда, а философский трактат о бренности бытия, замаскированный под обед.

Ирония судьбы заключалась в том, что желудок, в отличие от разума, требовал простых и понятных решений, а эта… субстанция явно не собиралась упрощать мою жизнь.

–Вам омлет положен! -Заявила сестра-хозяйка и вышла.

Впрочем, я приврала.

Пробуждение после операции и первые слова были иными.

–Марфа Юрьевна! Вы меня узнаёте?

Услышала я и увидела женщину в белом халате и очках, склонившуюся надо мною. Её рыжеватые крупно завитые локоны весело поблескивали. Она слегка дотронулась до моей руки.

Конечно, я помнила всё. Но в этот момент мне захотелось её малость попугать.

– Ой! Да-да. Очки какие-то знакомые.

Женщина в белом вздрогнула. Очки её чуть покосились и она решила их поправить. Попытка вышла не совсем удачной, очки упали прямо на перевязку, там их немедленно подхватила докторица.

Это было похоже на сцену из старого чёрно-белого французского фильма, где кто-то случайно бросает ключи в костёр, и все в ужасе замирают.

Она быстро подняла очки, но выглядела так растерянно, словно только что обнаружила, что забыла дома выключить утюг.

Докторица растеряно молчала. Также молчала и медсестра стоящая рядом с моей кроватью, но с другой стороны. Эта сестричка привезла меня из операционной, быстро перемотала эластичным бинтом, подсоединила “грушу-гармошку” и поставила капельницу. Она же аккуратно замотала меня одеялом, когда заметила, что меня знобит.

Да, слишком много людей в белых халатах, слишком мало поводов для смеха.

Молчание висело в воздухе, густое и тягучее. Я решила его прервать.

–Да узнала я вас, узнала! Вы анестезиолог, вы делали мне наркоз сегодня, – проскрипела я.

Послышался стук каблучков. Хирург вошла стремительно.

–Как вы? Хочу вас порадовать. Сегодня вы можете есть всё!

Она смотрела на меня и улыбалась. Я сделала вывод, что не всё потеряно!

“То-то счастье, – подумала я. – Обрадовала.”

Медики удалились, а я лежала и размышляла о своей жизни.

Как я теперь буду, такая ассиметричная, такая страшная? Как общаться со знакомыми? А зарабатывать?

Пару лет назад на первой консультации онколог порекомендовал купить парик.

– Волосы выпадут сразу. Вы женщина молодая, приобретите парик.

Назвать меня молодой женщиной мог только закоренелый оптимист.

– А я видела объявление на процедурной, что есть специальная шапочка, чтобы волосы не выпадали после процедур. Может, мне эту шапочку во время курса оплачивать?!

– Нет. Это не в вашем случае. Настраивайтесь на то, что лечение будет долгим. Скорее всего, не поможет. То есть, я хочу сказать, что операция неизбежна, и орган придётся удалять целиком, – он вытащил из недр огромного письменного стола несколько листов. – Вот инструкция. Если возникнут какие-либо вопросы, загляните в неё. Хотя, химиотерапия – дело такое, непредсказуемое. Некоторые переносят легко. А некоторые очень тяжело.

Как оказалось, мой организм определил меня в группу последних.

И несмотря ни на что, я выжила. Эти два года химиотерапии! Сколько я претерпела! В период лечения меня больше всего пугала врач-химик, молодая девица с яркой внешностью, темноволосая, коротко постриженная, выпуклые глаза, полные яркие губы. В старых советских фильмах так изображали богатых евреек. Меня пугала не её внешность, конечно, а также ярко выраженная нелюбовь к славянскому облику пациента. Общаясь со мною она все время брезгливо поджимала губы и в течение приёма бросала только одну фразу:

–Ой! Не выдумывайте.

Но мужчин кавказской внешности она одаривала любезными улыбками. Пока часами ждёшь очереди в диспансере, замечаешь многое.

К третьей неделе моей борьбы за жизнь, отпала шевелюра. Проснулась, и – о ужас! Подушка, усеяна остатками былой красоты. Да, годы оставили свой след, но мои волосы – густые, длинные, ухоженные – были моей гордостью, моей визитной карточкой, причиной тихой зависти многих женщин. А теперь… лишь воспоминание о них на наволочке в мелкий цветочек!

Это ранило глубже, чем я могла представить. Это было словно предательство собственного тела. Глядя в зеркало, я видела не только отражение болезни, но и утрату частички себя, частички моей женственности. Потеря, которую ничем не восполнить, рана, шрам от которой останется навсегда. Или не останется?

Я не плакала. Была готова к подобному, меня ведь предупредили.

Боль утраты смешивалась с отчаянием и страхом перед будущим. Как жить дальше, когда болезнь отнимает не только здоровье, но и красоту, уверенность в себе, саму суть того, что делало меня женщиной? Крик души и тихий шепот надежды. Смогу ли я снова увидеть в зеркале отблеск былой красоты, символ моей победы над болезнью?

Позже на моей лысенькой головушке проявились пятна эффектного кофейного цвета. Ну чисто черепаха! Смотреть на себя в зеркало некоторое время не могла. Совсем.

Почти сразу за этим от запаха любой еды пришли тошнота и рвота. В этом я нашла для себя положительный момент, если так можно высказаться. Похудею! Ах, эта диета аристократов! Никаких тебе смузи из сельдерея и медитаций о пользе киноа. Только чистая, незамутненная ненависть к еде, вырывающаяся наружу бурными фонтанами. Завидная легкость бытия! Что может быть изящнее силуэта, достигнутого не в тренажерном зале, а в муках очищения от самой мысли о пище?

Примерно в середине лечения стало скрючивать пальцы и выпадать ногти. Ну, это же просто подарок судьбы! Кто вообще придумал эти утомительные маникюры и педикюры? Теперь природа сама создает неповторимый образ, превращая конечности в авангардную инсталляцию. Этакий сюрреализм от медицины. И потом, как удобно стало печатать! Никаких зацепок за клавиатуру, никакого риска сломать ноготь в самый ответственный момент. Просто идеальное слияние человека и машины. А вы говорите, прогресс! Да он у меня на ногтях, вернее, на том, что от них осталось.

Мои руки! Совсем недавно они были предметом моей гордости. Как красиво они изгибались, почти как у профессиональной балерины, исполняющей танец лебедя.

В детстве, как и многие девочки, я ловко жонглировала тремя мячиками. Повзрослев посещала танцевальную секцию в фитнес-клуба. В результате чего руки подтянулись, приняли изящную форму и сами по себе могли очаровывать!

А теперь? Теперь не только скрюченные пальцы, но и проклятая "гречка" на кистях.

"Маргаритки смерти", как сказали бы эти эстеты из Парижа. Звучит красиво, конечно, но суть от этого не меняется. Теперь я беспомощно наблюдала как мои руки, мои верные союзники, предательски покрывались этими… пятнами. "Маргаритки смерти", значит? Ну, знаете ли, смерть вообще дама коварная, предпочитающая являться в самый неподходящий момент, но чтобы еще и в виде веснушек? Это уже какой-то возрастной боди-позитив в духе мрачного французского юмора.

–В конце концов, все мы стареем, – уговаривала я себя, стряхивая с лица фальшь энтузиазма. – Ну ничего. “Маргаритки смерти", говорите? Мы еще посмотрим, кто кого. С моим возрастом мне ещё жить и жить, а болезни и диагнозы – это мелочи жизни.

Когда-то очень давно, в самом сердце Парижа меня занесло в какое-то старомодное полупустое кафе, в котором среди прочих посетителей я увидела старуху с морщинистым лицом, блестящими, живыми глазами и большим носом с горбинкой. Эта очень старая женщина была, что называется, “с изюминкой”. По цвету кожи и глазам, я не признала её за француженку, скорее, подумалось мне, армянка или арабка, давно здесь проживающая.

Она сидела одна на веранде за столиком по соседству с пушистым розовым кустом и читала потрепанную книгу. Вся из себя такая! В шляпке. В розовато-бежевом костюме хорошего качества, от Шанель. Бежевые туфли-лодочки на каблуке средней высоты. В чулках. Изящные перчатки лежали на столике.

Я обратила внимание на её руки. Они также были в морщинах. А кроме того, покрыты большим количеством пигментных пятен. И они совсем не вязались с костюмом, чулками, туфлями.

Она подняла глаза и, заметив мой взгляд, заговорила неожиданно по-русски:

–Знаете, я думаю, что "маргаритки смерти" – это символ мудрости. Каждое пятнышко – это история, урок, пережитая эмоция. Это карта моей жизни, написанная прямо на коже. Да-да. Я русская. Хотя и родилась здесь во Франции. Родители мои также здесь родились. А их родители эмигрировали сюда из России. Бабушка моя была баронессой, а дед, соответственно, барон.

Подумать только! Баронесса! Барон! На меня повеяло старыми советскими духами “Красная Москва”. Неспроста. Во времена бабушки этой парижской мадам запах назывался “Букет Императрицы”. И была с ним какая-то неприятная история. Некий химик-парфюмер, сбегая из революционной России, формулу-то украл. Поговаривают, что во Франции этот запах прославился под именем другой мадам, некой француженки Шанель, личности одиозной.

Я читала когда-то, что французы мадам не любят, хотя признают это имя в мире моды. Впрочем, тогда были иные времена, времена, в которых предательство не одобряли. Мадам с двойным, а может, и тройным дном, так я сказала бы.

Мадам всегда обладала редким чутьем на перемены. Не то, чтобы она была умна в традиционном смысле слова, но ее инстинкты были остры как бритва, а алчность – как никогда. Она видела, куда дует ветер истории, и умела вовремя подставить свой парус.

В далёких 1930-х годах она сделала ставку на нацистов. Можно ли сказать, что мадам в тот сложный период жила припеваючи? Можно!

Ее салон, расположенный в самом сердце Парижа, стал чем-то вроде негласного штаба для немецких офицеров и французских коллаборационистов. Здесь плелись интриги, заключались сделки, предавались идеалы и рушились судьбы. Мадам принимала всех с одинаковой любезностью, разливая шампанское по бокалам и внимательно слушая откровения своих гостей, передавая всё, что слышала, туда куда надо. Она была великолепной хозяйкой, умеющей создать иллюзию безопасности и комфорта.

Ее роскошные наряды, драгоценности и густо накрашенные брови контрастировали с аскетизмом и лишениями, которые испытывали простые парижане. Голод, страх и отчаяние стучались в каждую дверь, но в салоне мадам царила атмосфера беспечного веселья.

Материально она совершенно не пострадала, а даже наоборот. Пользуясь новыми законами, у неё получалось “отжимать” у богатых французских евреев значительную долю в успешных предприятиях.

Когда война подошла к концу, ее ждала совсем другая игра. Игра, в которой инстинкты и алчность могли уже не помочь. Парижу предстояло очиститься от скверны, и судьба тех, кто сотрудничал с врагом, висела на волоске.

Чужое имущество пришлось возвратить. Но прибыли-то остались.

В 1945 она спряталась в нейтральной по тем временам Швейцарии. Официальная Франция в результате простила её. Полагаю, это была сделка.

Запах под №5. Такое дела! И почему всё время нас, русских людей, пытаются обмануть, обворовать? И обманывают. И обворовывают. А мы прощаем.

Мы с баронессой немного поболтали. Я не поверила в баронов, но всё равно было интересно послушать старушечьи воспоминания. Или фантазии? А потом я ушла, потому что торопилась присоединиться к своей туристической группе. Ночным автобусом мы покидали Париж.

–Возьмите, молодая дама, мою визитку. И следующий раз прошу ко мне заходить безо всяких церемоний, по-родственному.

В моей руке оказался кусочек картона. Готические буквы. Вензеля. И обязательный герб. Визиточку я машинально засунула в карман брюк-капри и благополучно забыла о ней.

Пришла болезнь, и вспомнились её слова о пигментных пятнах.

И, честно говоря, глядя на эту “красоту”, начинаешь верить, что страдания возможно действительно облагораживают, а возможно и нет. Но, по крайней мере, делают тебя более… необычным.

Глядя на свои руки, я увидела книгу своей жизни. И пожалуй я напишу еще не одну главу. Истории, которые не стыдно будет предъявить окружающим.

Истории, особые, с терпким или горьковато-сладким вкусом. Слегка напоминают парфюм Шанель, не правда ли?

Вкусом жизни.

Моя битва за выживание только начинается!

Однако окружающих я не хотела пугать, поэтому надевала перчатки.

Время шло. Болезнь расставляла многое по местам.

Встречи со знакомыми сошли на нет. Многие стали меня сторониться, вдруг заболевание заразно? Кто ж точно может сказать? С немногими остальными я обходилась редкими звонками. Я ссылалась на занятость, но не рассказывала о заболевании, они ссылались на занятость, но не интересовались мною. То, что я так надолго выпала из круга общения, никого не встревожило.

Но совсем отгородиться от окружающего мира невозможно.

Для посещения магазина, когда позволяло состояние здоровья, я надевала парик. На руки – тканевые перчатки. Парик я выбрала средней длины, а цвет совпадал с моим натуральным. Форма стрижки напоминала каре. Незнакомыми людьми мой новый облик воспринимался естественно, но знакомых-то не обмануть! Так что весенне-осенний период я пользовалась искусственной прической, а с чувствительным похолоданием надевала шапку.

Общение с окружающим миром свелось к посещению онкологического диспансера, прохождению медицинских исследований, разговорам на соответствующие темы с такими же как я пациентами. Я привыкла к тому, что кое-кто из медперсонала пугался моего внешнего вида, эти люди натягивали на лица маски и быстро выходили из помещения. А однажды, гардеробщик в диспансере поглядел на меня и упал в обморок, и куртка моя завалилась вместе с ним. И как вам такое?!

В следующий раз другая гардеробщица сделала мне деловое предложение:

– Хотите я вам шляпку свяжу, будете носить?

– Какую шляпку?-Я безмерно удивилась.

– Как в церковь некоторые дамы одевают. У меня неплохо получается.

Я отказалась, а работница гардероба обиделась.

– Как чувствуете себя? – Спросила как-то врач на плановом обследовании и направила на мой организм сложное оборудование.

Прибор слегка заурчал, как сытый домашний кот. Замигал зелёными лампочками. По экрану шустро побежали какие-то непонятные мне картинки.

– Подыхаю! – Проскрипела я.

– А что вы хотите?– Неожиданно она посмотрела на меня с энтузиазмом.-Мы же в вас яд вводим, организм ваш сопротивляется. Перетерпите. Сейчас многое лечится. И ваше заболевание тоже!

Оптимистка, однако. Но именно такие врачи-оптимисты и настраивают пациентов на волну выживания.

Надеюсь, что лечение химией пользу всё-таки принесло, но от операции не спасло. Я могла бы по истерить, но зачем? Всё самое худшее произошло. А зачем швыряться негативом в окружающих? Они-то в произошедшем не виноваты. Так же как и я.

И вот. Свершилось!

Я с трудом повернула голову. Перед глазами поплыло, но я разглядела стандартную палату на двух человек. Две кровати, две тумбочки на колёсиках. Холодильник. На стене следы от кронштейнов, видимо, когда-то здесь висел телевизор. Почти гостиничный номер. Эдак звезды на четыре. Вошла моя соседка, молодая женщина, с такой же проблемой, как и у меня.

Она представилась:

– Лилия.

– Марфа Юрьевна. Но можно просто, без отчества. Вы давно тут?

– Уже четыре дня. Я после операции. В этой части отделения все послеоперационные.

– А мне врач сказала, что выписывают на четвёртый или пятый день. А дальше дома долечиваться. А сюда только на перевязки.

– Это по протоколу. А если осложнения, то держат сколько надо. Вот у меня осложнения, какое-то воспаление началось, поэтому не выписывают.

–Осложнение чем вызвано?

–А кто знает? Мне не говорят. А я думаю, что это здесь внутрибольничная инфекция ходит.

Что-то поскрипывало, приближаясь к нам. Стойка медицинских пузырей с растворами. К соседке прибыла капельница.

Накатила тошнота. Я кое-как смогла подняться и направилась в туалетную комнату. Зеркало, этот беспристрастный судья, встретило меня взглядом, полным нескрываемого ужаса. В отражении плескалось нечто, напоминающее жертву неудачного эксперимента. Освежившись, я посмотрела на мир немного яснее.

И пришла к выводу, что не всё ещё потеряно. Многие считают, жизнь – это не зебра, а скорее американские горки: то вверх, то вниз, то тебя тошнит. Надо взять себя в руки.

“А не пройтись ли мне по коридору, посмотреть что и кто здесь? И развлекусь заодно!”

В казённой сорочке, белой с мелкими синенькими горошками, пошатываясь, опираясь на стены, я двинулась изучать отделение. Остаточное действие наркоза и каких-то ещё лекарств, а также скрюченные стопы мотали меня от стены к стене.

– Женщина, да куда же вы идёте? Вы ж только после операции! Вам отдыхать надо!– По узкому и длинному коридору неторопливо перемещались несколько пациенток.

– Если вам что-то надо, то скажите. Мы принесём к вам в палату. Кефир на полдник принесли. Хотите я вам сейчас принесу?

– Благодарю вас. Я только воды попить. Кефир не надо. Не смогу выпить.

Меня подхватили под локотки.

– А мы вас видели. Вас днём после операции привезли.

– Я скоро на выписку. Анна Петровна, – говорившая ткнула в кого-то пальцем,– тоже.

– Здесь хирурги хорошие. У вас кто? Женщина-хирург? Вам повезло! Она же врач высшей категории. И пациентов себе может выбирать.

Вот так и познакомились. Среди большого числа женщин подобных нынешней мне, стало не так страшно.

В дальнейшем обстоятельства сложились так, что выписка по протоколу оказалась не для меня. Мой организм решил полностью повторить ситуацию моей госпитальной компаньонки, то есть началось непонятно откуда взявшееся воспаление. Потянулись однообразные больничные дни.

Компаньонка Лилия грустила и плакала.

Мне были смешны её переживания, но приходилось держать себя в руках.

– Ну почему мне так не повезло, – причитала она ежедневно, – и так размер первый, а теперь ещё и удалили! Ну как я теперь буду?

– Что вы так переживаете? Ну придумайте что-нибудь, засуньте какую-нибудь старую футболку!– Предлагал врач и быстро убегал.

Или:

– Ой. У меня теперь рука не поднимается. Доктор, скажите, будет рука подниматься?

– У вас же удалены лимфоузлы, соответственно нарушены нервные окончания. Надо подождать. Всё восстановится, но требуется время, – убеждали её по очереди то лечащий врач, то дежурный. Убеждали и так же быстро убегали.

– Ну как же так?! Как я теперь буду обязанности хормейстера исполнять? У меня коллектив! И так без волос осталась! Да ещё и рука не поднимается!

– Лилия, у вас же рука поднимается.

– Ну что вы, Марфа! Да, поднимается. Но не полностью. Только до уровня плеча, а мне надо вот так, вверх.

Лилия демонстрирует как ей надо. Рука неожиданно поднимается. Но Лилия этого не замечает и продолжает:

–А она поднимается только так. Я ведь хором руковожу и им, хористам, будет непонятно. А вы думаете, что всё восстановится?

– Конечно. Всему своё время. И руке вашей тоже.

Переживания не мешали Лилии вести довольно активный образ больничной жизни: постоянно выходить на улицу покурить, сбегать в продуктовый магазин, расположенный напротив больничного комплекса, или пребывать в другом корпусе для пользования вай-фай.

Я же со скрюченными стопами особо передвигаться не могла и большую часть времени проводила в кровати или на диванчике в коридоре в уголке отдыха, просматривая новостные телепрограммы или выслушивая пациенток.

Из разговоров я прекрасно знала, что везёт медперсоналу, который работает по воскресеньям, потому что дежурные врачи в эти дни тусуются в другом отделении и особо работой не загружают. Или то, что повар на больничной кухне живёт в деревне рядом и держит свиней, поэтому и больничная еда такая отвратная. Какая связь? Прямая. Всю несъеденную пищу зам. главврача разрешает забирать работникам кухни, так рассуждали обитатели госпиталя.

Или то, что тот же человек разрешил некому предпринимателю в холле госпиталя организовать буфет с ценами в три раза больше, чем в магазине рядом. Родственники, наверно, опять же прикидывали обитатели госпиталя.

Или то, что в глубине соснового парке некоторое время назад был выстроен спецкорпус. Для элитных клиентов. И личные машины тамошних постояльцев могут подъезжать прямо к главному входу беспрепятственно. И лечение там проходят только очень богатые люди.

–Олигархи. Точно! – Уверяла одна из пациенток. – Когда я здесь впервые лежала, они только-только строили. Машины подъезжают одна богаче другой.

– Так уж и олигархи! Ну, машинами-то в наше время никого не удивишь!

– Татьяна, которая еду развозит по палатам, рассказывала, что в том элитном корпусе и еду другую подают. Готовят в ресторане по персональным меню.

– Татьяна, что? Там тоже еду подаёт?

– Да вы что? Татьяна полы мыла. А эти специально официантов держат. За каждым закреплены только по три палаты. Да! А палаты там двухкомнатные. Одна комната как спальня, а другая как гостиная. Других, значит, гостей принимать. А если приспичит ночью покушать, так вызывают дежурную сестру-хозяйку, она-то и быстро подаст что надо. И не спорьте! Там такие правила. Уж я-то знаю!

Слушательницы немного похихикали. Разговор продолжился.

–А я читала, что это не новая постройка. А восстановили старый помещичий дом. И некоторые предметы исторические из областного музея перевезли в него.

–Да вы что? Неужели так можно?!

–Кому-то можно. Картины старые. И шкафы. Из запасников, как говорят. Так что тамошние обитатели среди барских пожитков прохлаждаются.

–У нас не хуже, – хохотали слушательницы, – принимать гостей и красном уголке принимать можно, а не нравится – в общем холле. Там такой простор! И интернет отлично ловит.

–А у этих можно косметолога или парикмахера вызвать. Там и такие имеются. – Элитный корпус или какой ещё, а работу вон скольким людям предоставил.

–И что это за такие больные удивительные? Косметолога подавай! Симулянты какие-то.

–Да, да. И наша сестрички иногда там подрабатывают. Там как-то, – и она шепотом назвала известную фамилию, – лежал. А Вера, которая утром сменилась, в то время подрабатывала санитаркой там. Так он ей за хороший уход за день тысячу в карман халата положил и глазом не моргнул. Вера ещё переживала, что только одна смена у неё случилась. Уж больно ей такие чаевые понравились.

–Только не распространяются об этом.

–Подписку что ли о неразглашении дают?

Все захохотали.

–А может и дают. Кто ж признается?

–Хотя они сами между собой сплетничают. Я случайно слышала.

Однажды утром в мою палату вошла молодая женщина в сером платье и фартуке простого кроя с красным крестом на груди. Она подошла к моей кровати, сложила ручки на животе и скорбно взглянула на меня. Мне это не понравилось. В ее взгляде было что-то такое… предрешенное. Как будто она уже знала мой диагноз, мое будущее, мою судьбу. Я не люблю, когда на меня так смотрят! Это напоминало мне о мяснике, рассматривающем скотину перед забоем. Такое ощущение появилось у меня.

Я старалась не замечать ее присутствия. Но запах нарочитой чистоты и ее дешевого одеколона преследовал меня.

И что в том, что я лысая с коричневыми пятнами на голове? В конце концов я лежу в онкологическом госпитале, а не на курорте, а эта встала и рассматривает!

– Я не видела вас раньше. Вы новенькая сестра-хозяйка?

Тут в палату вкатилась стойка с капельницами для меня, за ней медсестра.

Наконец, гостья заговорила. Ее голос был тихим и ровным, без малейшего намека на эмоции.

– Я здесь не работаю, я из храма. Как вы себя чувствуете? Может вам чего надо?

Какой смысл отвечать? Что она хотела услышать? Что мне больно? Что я боюсь? Что я не хочу умереть?

– А что вы мне хотите предложить, например?

– Может причаститься хотите?

– Рано вы меня хоронить собрались! – Волна возмущения подкинула меня на кровати.

Медсестра ухмыльнулась, а женщина в фартуке поспешила уйти.

– Кто это? Вы знаете эту девицу?

– Приходят иногда. А мы их не знаем, но завотделением не препятствует. Вдруг кому-то надо.

Да уж. Работница храма давно ушла, а неприятный осадок остался.

В целом, настроение у меня было вполне нормальное. Что на это влияло? Может, оптимизм моего хирурга Зульфии Эльдаровны, навещающей меня ежедневно? Всегда спокойная и в настроении. А, ведь, она делает по несколько операций в день! Или профессионализм процедурной медсестры Надежды Павловны, с готовностью помочь любой пациентке? Могущей провести любую медицинскую манипуляцию быстро и точно. Или медсестры Оксанки, которой удавалось сразу попадать иглой в нужную вену или в нужное место не причиняя никакой боли?

Однажды утром компаньонка Лилия рассказала, что ей приснился удивительный и неприятный, с её точки зрения, сон.

– Представляете, снится мне, что я еду на дачу, к детям. А со мною в электричке оказалась сама Раиса Максимовна!

Глава 3

Глава 2

Настоящее время. Московская и Калининградская области

Я посмотрела на соседку с удивлением.

– Та самая? Вы что, с ней были знакомы?

– Нет, не знакомы мы были. Где Раиса Максимовна, а где я… Я её только по экрану телевизора и знала. А тут во сне – и

как живая! Словно в одном купе едем, плечом к плечу. И говорит мне, будто живёт совсем рядом. Вместе на одной остановке вышли, а она всё рассказывает, как у неё в доме красота да благодать.

– Надеюсь, в гости не приглашала?

– Да не успела пригласить. Медсестра температуру мерить пришла, и я проснулась. К чему бы это? – В голосе Лилии слышалась явная тревога.

– Так ясное дело! Это к дождю.

– Правда? Подождите! Сейчас зима же!

– Ну и что? Абсолютно точно! К дождю. Даже не сомневайтесь. Снег с дождём, для зимы это почти нормально. Или ледяной дождь. Чем только природа нас не удивляет. Так что, не беспокойтесь, всё будет нормально!

Днём действительно пошел дождь, и Лилия повеселела.

А ночью я долго не могла заснуть. Накатывало необъяснимое беспокойство. И оно вело в прошлое. Мешали какие-то давние воспоминания. Среди всей этой мешанины всплыла одна такая знакомая молодая женщина студенческой поры. Марина Белоцерковская, моя ровесница. Или нет. Она была моложе на пару лет. Марина училась в медицинском. Неожиданно, она ощутила себя ясновидящей. Бывает же такое! И пошло-поехало. Она принялась развивать свои специфические способности, быстро повернув необыкновенные качества в деловое русло. Сначала открыла “кабинет” и арендовала маленькую комнатушку при районной поликлинике, но столкнулась с неприкрытой завистью. Руководительница поликлиники требовала личный процент от марининой выручки. Сначала небольшой, но каждый месяц по требованию процент увеличивался. Марина с таким положением дел не согласилась. Аренду пришлось прекратить. Однако, она сорганизовалась с другими такими же “талантами”. И открылось ООО “Колесо судьбы”. Несмотря на предпринимательскую деятельность врачебный диплом она получила, но продолжила предсказывать. Иногда “Колесо судьбы” попадало в телепередачи, и всегда отзывы о тамошних предсказателях были превосходные. Для съёмок на телевидении Марина Белоцерковская создала для себя образ. Эдакая брюнетка, чьи вьющиеся пряди волос напоминали воронье крыло, упавшее в омут чернил. Жгучие, тёмные глаза, словно два осколка ночи, пронзали самую душу, не оставляя места для надежды или забвения. В ушах её, словно эхо давно ушедшей эпохи, покачивались крупные серьги, мерцающие тусклым, но неизменным золотым блеском. На тонких, аристократических пальцах, подобно застывшим каплям крови, блистали золотые кольца с крупными камнями, каждый из которых, казалось, хранил свою собственную, мрачную историю. Изысканная утончённость, присущая лишь тем, кто вкусил горечь и роскошь, читалась в каждом движении.

Одеяния её – тяжёлые, бархатные или парчовые – струились, словно жидкая ночь, поглощая свет и окутывая её в ауру таинственности. Каждый шорох ткани казался шёпотом забытых молитв, каждый отблеск – кратковременной вспышкой воспоминаний о давно ушедших днях. В то же время в её облике чувствовалась неизбывная печаль, словно она была обречена вечно блуждать по лабиринтам памяти, преследуемая тенями прошлого. В целом – воплощение таинственности, запечатлённой в золоте, шёлке и бархате. Такая вот вечная пленница своей собственной интригующей красоты. Наверно, так её описал бы писатель Эдгар По, большой любитель тайн и мистики.

–Тот же театр, но только для моих клиентов! – Посмеивалась Марина.

Ещё будучи студенткой, Марина Белоцерковская нагадала себе мужа. При этом, карты показывали, что мужчина уже женат. Но юная Марина, твёрдо уверенная в своём предположении, дождалась: любимый прекратил прежний брак и женился на ней.

Предсказания её были удачны. Она была как Дельфийский оракул современности. Люди приходили к ней, обремененные тревогой, словно корабли, терпящие бедствие в штормовом море. Они искали ответы на вопросы, терзающие их души, как хищные птицы терзают добычу. Как сказали бы в старину. И она, подобно мудрой Сове, сидящей на ветвях древа познания, делилась с ними своей мудростью, рассеивая мрак неизвестности.

Пророчествуя она много гастролировала по стране и даже за границей.

Её можно было назвать ткачихой чужих судеб, плетущей полотно времени, где каждая нить – это выбор, каждое переплетение – последствие. Её дар был и бременем и благословением, ведь, как сказал Ницше: "Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя".

Марина смотрела в бездну.

За годы нашего знакомства мы реально виделись с ней редко-редко.

В большинстве случаев обходились нечастыми телефонными звонками или перепиской в интернете.

Однажды на встрече участников творческих факультативов, на которой присутствовала и я, а Марина Белоцерковская в то время стала весьма известной, она подарила мне присказку. Она так и сказала:

– Дарю тебе. Может пригодиться.

– Делать-то что?

– А ничего. Просто запомни. Если что-то застопорилось, повторяй “помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”. Повторяй, и всё!

Тогда мы посмеялись, и присказка спряталась где-то в глубине памяти. А вот вам и раз! Теперь-то и вспомнила. К чему бы?

К сожалению, срок жизни Марине судьба отмерила небольшой. Она неожиданно заболела и “сгорела” быстро. За месяц. Онкология.

Сон по-прежнему не шел. Раньше я вертелась бы в кровати, но нынче сделать этого не могла. Мышцы слушались плохо. Я просто лежала на спине, таращилась в потолок, на котором мельтешили таинственные тени, и вспоминала.

А может зря я не воспользовалась марининой присказкой? А вдруг это помогает? Но, с другой стороны, разве можно серьёзно относиться к каким-то приговоркам? Я и не помнила о ней. Это сейчас, в госпитале мой мозг внезапно выдал те слова.

Утром порадовала дежурная медсестра.

– У меня для вас, женщины, две новости. Сегодня последние капельницы у вас, Марфа Юрьевна.

– О! Могу надеяться, что завтра выпишут?

– Это уж как врач скажет. Может выпишут. А может и новые назначения сделают.

–А вторая новость? – Оживилась Лилия.

–С сегодняшнего дня у нас в отделении начнут работать практиканты. Из областного медицинского техникума. Они будут учиться ставить уколы, капельницы. Навыки работы перенимать.

–То есть практиковаться будут на нас? – Дрогнувшим голосом поинтересовалась Лилия.

–Ну да! А на ком же? Надо же им научиться, как и что делать. У вас будут согласие спрашивать.

К моему великому счастию, практиканты до меня не добрались, так как меня выписали долечиваться домой!

Я скрупулезно выполняла все предписания. Но обо мне словно забыли. Полное молчание. Никто ни разу не позвонил со словами поддержки. Ни одним из знакомых не пришла мысль помочь мне, никто не интересовался, а есть ли у тебя, Марфа, продукты в холодильнике? Хотя, если подумать, в прежние времена звонков было много, но звонившие от меня что-то хотели. То с ребёнком посидеть пока родители в ресторане, или в театре, или ещё на каком-то важном (для них!) мероприятии. То присмотреть за котиком, который остаётся один дома на время отсутствия хозяйки. То раз в неделю сварить мужу подружки (подружки ли?) супчик, пока подружка (подружка ли?) отвозит детей к бабушке.

Грустно и обидно. Но к лучшему. Просто тем бывшим знакомым со мной не по дороге. И мне с ними не по пути!

Месяцы утекали сквозь пальцы, как вода, но горечь ситуации не позволяла даже мимолетно сравнить тянущиеся дни с карамельной сладостью ирисок из прошлого. Изредка я наведывалась в госпиталь. Сперва – на перевязки, затем – на обследования. Заодно навещала медсестер в "своем" отделении, принося им к чаю торт или коробку конфет.

И неожиданный звонок от госпитальной “подруги” по несчастью, от Анны Петровны.

Ей предложили бесплатную путевку от "собэза", как она выразилась, в пансионат, а сама она ехать не сможет. Да и с "собэзом" отношения портить не хотелось. Путевка в Калининградскую область. Сосны, море, белый песок…

Зима дышала в затылок, а ей – море. Я понимала ее нежелание. Не сезон. Холод пронизывает до костей, тоска разъедает душу. И как тут откажешь, чтобы не обидеть?

Мне представилась картинка.

Ветер сбивает с ног на набережной, завывая в пустых кафешках, где столики накрыты клеенкой в клетку. Чайки, как старые пьяницы, дерутся за объедки, брошенные редкими прохожими. Море свинцовое, тяжелое, словно налитое ртутью. Никакого лазурного берега, никакого солнца, играющего на волнах. Только густой туман, заползающий в город, как вор, и унылое подмигивание с дальнего маяка.

Море в это время года – это не отдых, это скорее побег. Побег от самих себя, от проблем, от одиночества. И этот побег обречен на провал, потому что море лишь усилит тоску и отчаяние. Оно станет зеркалом души, отражающим всю боль и пустоту.

Ехать в этот мертвый сезон означало бы признать поражение. Признать, что лето закончилось, что жизнь увядает, что надежды рушатся, как песчаные замки под натиском волн. Наверно, Анна Петровна не хотела этого признавать.

Да уж! Море в ноябре – это уже не лазурные волны, разбивающиеся о золотой песок, а свинцовые валы, грозно накатывающие на неприветливый берег. Ветер пронизывает насквозь, словно ледяные иглы, и даже солнце, если и появляется, кажется бледной, безжизненной звездой, не способной согреть.

Но я всегда видела в морской стихии не только опасность и холод, но и некую завораживающую красоту, тайну, зовущую в неизведанное. В этом мрачном, ноябрьском море таилась особая магия, недоступная поверхностному взгляду.

И между прочим, доктора прописали мне свежий воздух, умеренное движение и, главное, – чтоб без лишних переживаний.

С другой стороны – этот отдых для меня бесплатен. С третьей – никаких забот о продуктах, готовке, уборке. Поеду.

Это был мой первый приезд на самый запад нашей Родины.

Храброво удивило ясной, тёплой погодой. И воздухом. Настолько он был хорош. Как великолепное вино, которое следовало смаковать маленькими глоточками и не торопиться “выдуть” бутылку.

По случаю несезона в номере я царила одна.

Отдых приносил облегчение, как глоток ледяной воды в знойный день. Или волна, просто смывающая какую-то тягучую усталость, которую не вытряхнуть ничем, кроме вот этой ленивой неги. Ресторанное питание – это не только отсутствие необходимости стоять у плиты, но и возможность забыть о счетах и бюджете, хотя бы на время. Порции огромные, еда простая, но добротная, и красивая подача её, как будто тебя кормит добрая старательная тетушка, а не безликие повар и официантка.

Утреннее солнце, пробивающееся сквозь занавески, не раздражало, а скорее звало к новым впечатлениям. Прогулки к морю стали ритуалом. Идти медленно, вдыхая соленый воздух, наблюдать за чайками, спорящими над куском выброшенной рыбы. Море было серым, неспокойным, как душа после долгой болезни. Экскурсии… Они были как кадры чужой жизни, промелькнувшие перед глазами. Древние камни, хранящие тайны, узкие улочки, помнящие шаги королей и нищих. Все это откладывалось где-то глубоко внутри, не сразу, постепенно, словно капли воды, точащие камень. Возвращусь ли я отдохнувшей? Не знаю. Но какой-то груз, невидимый, но ощутимый, становился легче. И это уже было немало.

В глубине души, однако, ожидала некого подвоха. И он случился!

Заключительная экскурсия состоялась в предпоследний день отдыха.

Нас привезли и завели в здание музея.

Серое, подавляющее своей казённой монументальностью, оно угрюмо нависало над нами. Стены обшарпанные, краска потрескалась и осыпалась, обнажая грязную штукатурку. Здесь явно давно не ступала нога ремонтника. Ступени разбиты, крошились под ногами, словно печенье, и каждый шаг отдавался гулким эхом в огромном, полупустом холле.

Слева гардероб, но одежду не принимают. Пустые вешалки покачивались, словно призрачные тени забытых посетителей.

За ним комната с вывеской “Сторож”. Дверь полуоткрыта, оттуда тянет затхлой сыростью и запахом дешевого курева. Наверняка там сидел какой-нибудь старикан, досматривающий свой век в этом забытом богом месте.

Справа лоток с сувенирами. Открытки с видами местных городков, отделанные под старину, очень симпатичные буклеты, брелоки и другая привлекательная мелочь. Продавец, женщина с усталым взглядом, равнодушно наблюдала за нами, почесывая щеку толстым пальцем. Ей явно было все равно, купим мы что-нибудь или нет. Впечатление, что в нас она видит не покупателей, а собственных надоевших родственников. Или же мы – такие же призраки, как и это место.

– Потом выберете, – торопила гид, – сейчас на верхний этаж. Экскурсия по замку!

Туристы удивленно переглядывались. Этот неказистый дом оказывается замок! Затопали за гидом. Под её бубнёж мы переходили из комнаты в комнату. В целом рассказ о знатном семействе, фамилию которых я не запомнила, понравился. А их портреты – нет. Родословную они вели от рыцаря, участника какого-то крестового похода. Рыцарь вернулся с неизвестным заболеванием. Прожил он недолго, но успел численность семьи увеличить и передать им некоторые ценности, добытые в походе, после чего тихо скончался. Семья разбогатела.

Наша гид приложилась к бутылочке с водой и с выражением продолжила:

–Мужчины этого рода… о, да, мужчины этого рода! Они были подобны воронам, кружащим над падалью, – мрачные, властные, с взглядом, прожигающим души. Их богатства сияли, словно золото в руках безумца, обещая власть и наслаждение. Женщины… ах, эти женщины! Лилии, выросшие на кладбище, бледные и хрупкие, с глазами, полными печали и обещания. Они манили в свои объятия, словно сирены, нашептывая о вечной любви, которая оборачивалась лишь пеплом и прахом.

И так много лет… столетия тянулись, словно бесконечная ночь, наполненная скрипом половиц и шепотом теней. Род процветал, подобно ядовитому плющу, обвивающему древний замок. Их имя шептали с благоговейным ужасом, их богатства росли, словно грибы после дождя, вскормленные кровью и слезами.

Но потом, как это обычно и бывает, в бочку меда кто-то засунул ложку первоклассного, забористого дегтя. Конец девятнадцатого – начало двадцатого века стали для этой семьи могильной плитой, выписанной готическим шрифтом. Родственники, эти милые, улыбчивые родственники, вцепились друг другу в глотки с таким остервенением, будто каждый претендовал на единоличное владение рецептом вечной жизни и секретом, как сделать деньги из воздуха. И знаете что? У них получилось. Деньги из воздуха они делать разучились, а вот пустить по ветру все накопленное – это, пожалуйста, с огоньком и креативом.

Разорение пришло не как тихий вор, а как пьяный слон, ввалившийся в хрустальную лавку. Никаких тонких намеков, никакой изящной игры полутонов. Просто – бац! – и все, приехали. Особняк, тот пышный памятник тщеславию предков, ушел с молотка. Акции, облигации, бриллианты – все рассосалось, как дым над казино после удачной раздачи. И что осталось? А остались лишь воспоминания о былом величии, да горький привкус разочарования на языке. Впрочем, кое-что еще осталось. Осталась та самая генетическая предрасположенность к неприятностям, которая, как подозревают наши местные краеведы, и сыграла главную роль в истории семьи. Ведь, как говорится, от осинки не родятся апельсинки. А если и родятся, то обязательно гнилые.

–Да вы настоящая писательница! Так рассказали, что сразу захотелось взять лопату и искать сокровища, спрятанные семейкой рыцаря! – Неожиданно вырвалось у меня.

–Да. Тут многие искали.

–И что? Нашли клад? – Это уже интересовались кто-то из экскурсантов.

–Что-то находилось. То продукты питания, типа домашних консервов. По разные предметы домашнего обихода. Но крупных кладов не находили. Краеведы считают, что больших кладов в нашем регионе нет. Потому что Пруссия была небогатой частью Германии. Но любители покопать находятся до сих пор.

– Как так могло случиться, что они достояние рода потеряли? Они же богатые, вы говорили – интересовались туристы.

– На этот счёт есть легенда. Якобы …, – гид назвала мудрёное имя, – Прибыл рыцарь с дальней стороны, неся в ладонях "сияющий осколок" – аграф, дар самого Шукрашаха-Ибн-Шимушина. Так в летописях указано! Завещал потомкам беречь сокровище, словно зеницу ока, и вручить истинному владельцу – тогда, дескать, благоденствие не покинет их род. Время шло, и "узы крови" превратились в клубок змей раздора. Один из потомков, дворянский сын из ветви неосновных наследников, "не обременённый мудростью", так указывал о том человеке летописец семьи, потребовал раздела драгоценности, жаждая единолично владеть частью богатства. Обратились к ювелиру, "мастеру золотых дел", который "рассек единое на части", отыскав и покупателей. "Ветры перемен" унесли проданные фрагменты, но один осколок, "словно искра угасшего костра", всё-таки остался в руках старой то ли баронессы, то ли маркизы. Легенда гласит, что жадные наследники, "опьяненные алчностью", оборвали её жизнь в стенах старинного замка. Но заветный фрагмент, "словно призрак", исчез бесследно. "Тайна сия велика есть", и даже "пытливые умы" местных краеведов оказались бессильны разгадать загадку исчезновения части аграфа.

–Да уж! Разбойно жили немцы! А ещё нас учить чему-то порываются.

–Такое поведение свойственно капиталистам!

– И давно старуху “пришили”?

– Перед войной. Первой мировой, если быть точной.

–И как они в этом доме все размещались? Вроде комнат-то мало.

–Раньше прусские дворяне неприхотливые были. Детей всех в одно помещение поселяли. Супруги – в отдельной комнате. Слуги жили в основном в подвалах, или, как сейчас, скажут, в цоколе. Пруссия никогда не считалась богатым регионом. Частенько бывали наводнения. Или болезни чуть ли не города полностью выкашивали. Голодные годы выпадали чаще, чем в других частях Европы. Вы в Калининграде в ресторане видели блюдо “ворона”?

–Настоящую ворону подают? Во дают!

–Нет, конечно. Но очень давно, здесь в Пруссии были “голодные” периоды, и немцам пришлось ловить ворон. Готовили их, к примеру, как уток, и ели их. Сохранились архивные записи, в которых указано, что в таких-то годах птиц в городах не было совсем. Ни воробьёв, ни ворон, ни голубей – всех съедали. Сейчас, для экзотики, сохранили название блюда “ворона”, а само жаркое готовят из перепела в ресторанах подороже, а в ресторанах более демократичных куриное жаркое подают.

Между собой туристы шушукались.

–Так до сих пор сокровища и ищут?

–А чего искать, столько времени прошло? Может, копатели давно нашли да и продали какому-нибудь коллекционеру. У вас здесь много чего находят. Я читал.

–Не находят, а находили. Эти земли всё время кто-нибудь роет. Слишком много трагических событий здесь происходило из века в век. А обеспеченные люди, убегая из своих поместий, всегда большую часть имущества прятали, надеясь когда-нибудь возвратиться. Или дети вернутся, так рассуждали раньше. И кто знает сколько тайн ещё хранит наша земля! У нас в России также было. Дворяне всё вывезти не могли и прятали. Кто в землю зарывал, кто в колодец отпускал, кто замуровывал в стены своих домов.

Туристы стали бурно обсуждать буржуазные нравы, внешность семейства, их материальное состояние по тогдашнему курсу, а на меня в очередной раз накатила тошнота. Я сбежала в туалет. Сколько времени я в виде вопросительного знака пребывала у унитаза не знаю. Сколько приводила себя в порядок после всего не знаю. Вышла. В помещениях лампы не горели. Уличного света хватало, чтобы не спотыкаться, осторожно идти музейными коридорами. Людей нет. Меня забыли!

Меня охватила беспомощность и тревога. Я одна внутри кажущегося теперь огромным здания, и каждая статуя и каждая картина подозрительно пристально смотрят на меня. Запах пыли и запустения въелся в воздух, ощущается физически, как шершавый налет на языке.

“Что делать? Главное – без паники! ”

Ближайшая незапертая дверь впустила меня в небольшой зальчик, оформленный как кабинет. Здесь царила атмосфера удушающей старины, словно сама вечность раскинула свои костлявые пальцы над каждым предметом, отравляя воздух густым запахом тлена и забвения. Кресло, обитое выцветшим бархатом, зияло прорехами, обнажая нутро, набитое конским волосом, казавшимся прядью волос мертвеца. Бюро, словно склеп, хранил в своих ящиках тайны давно ушедших поколений, тайны, которые, казалось, шептали мне о неминуемом конце всего сущего. Массивные книжные шкафы, подобно мавзолеям, возвышались вдоль стен, их полки ломились от томов, чьи пожелтевшие страницы источали смрад веков. Камин, пустой и холодный, словно сердце, из которого вырвали огонь жизни, напоминал о былом тепле, которое никогда не вернется. Диван, запятнанный неведомыми пятнами, казался ложем, предназначенным для мук и кошмаров. Картины, развешанные по стенам, изображали мрачные пейзажи и лица, искаженные страданием. Их глаза, казалось, следили за мной, преследуя меня своим немым укором. Я оказалась в окружении лиц весьма непривлекательных. Носы фамильные висят как сливы, глаза выпуклые, рты бледные и узкие. Они на самом деле были такими или такие художники были наняты? Экскурсовод рассказывала о внешности владельцев поместья совсем иное!

Ощущая себя пленницей, обреченной на вечное заточение в царстве теней и призраков, я осмотрела помещение. Каждая деталь этого места говорила о распаде и гибели, о неумолимом приближении к пропасти небытия. И в этом ужасном великолепии я чувствовала незримое присутствие… чего-то… зловещего, наблюдающего за мной из темноты, выжидая момент, чтобы поглотить меня целиком.

– Что вам надо? – Громко вопросила я изображения на всякий случай. Портреты молчали.

“Уже хорошо, что молчат! Не надо волноваться. Просто какое-то готическое настроение у меня. Это же музей. Здесь нет ничего мистического. Марфа, держи себя в руках! Это просто твои фантазии. Здесь предметы после реставрации, всё целое, без пятен и дыр. ” Так успокаивала я себя. Пришло решение, что если я пробуду здесь до утра, неплохо бы поспать. И время пройдёт, и есть не захочу.

Я сняла свою куртку, положив её в кресло, храбро подошла к дивану, присела на него. Удобно! Диван чуть скрипнул, а я подвинулась поглубже, поёрзала, желая найти удобное положения для сна. Диван ещё раз скрипнул, но громче. Крякнул. И я провалилась.

Не то чтобы я ожидала попасть в Нарнию, но перспектива обрести второе дно у предмета мебели, претендующего на звание «уютное дворянское гнездышко», меня как-то не прельщала. Сначала я подумала, что это спектакль, разыгранный сотрудниками музея специально для меня, рассеянной, потерявшейся экскурсантки, в декорациях типового помещичьего дома прусского поместья. Но нет, это был всего лишь диван. Диван, обладающий, судя по всему, способностью к трансгрессии в иные измерения. Или, по крайней мере, к хранению забытых цивилизаций из пыли, крошек и затерянных носков. Падение было не то чтобы стремительным – скорее, унизительно медленным. Словно диван решил растянуть момент моего позора, акцентируя внимание на каждом скрипе пружин, каждом вздохе ветхого наполнителя.

Вокруг меня поднялось облако пыли, такое густое, что я на мгновение почувствовала себя шпионом-разведчиком, обнаружившим тайник, который искали все кто только мог. Только вместо секретных материалов или драгоценностей меня ждали клубки пыли перемешанной с шерстью домашних животных, фантики от конфет, чей срок годности, вероятно, истек еще до моего рождения, одинокий пульт от чего-то, что я не могла опознать.

Ирония судьбы заключалась в том, что я считала себя человеком, способным находить выход из любой ситуации. А тут – бац! – и застряла в диване. В этом пыльном, скрипучем, проклятом диване, который, клянусь, сейчас начал подозрительно ухмыляться! Ну ничего, подумала я, выбираясь из плена. Я ему еще покажу этому адскому изобретению кузькину мать! Когда-нибудь.

Выбиралась наружу я долго. После чего убедилась в потерях: слегка порван рукав пуловера и отсутствует золотая цепочка на шее. А полусапожек с левой ноги как-то умудрился соскочить и валялся на полу.

Так. Обувь надела. Рукав – ерунда, в отеле зашью. Цепочку жаль. Что ж я такая невезучая? Придётся лезть внутрь дрянного дивана и искать там. Диван не казался повреждённым. Кое-как я стащила с него подушки. Подсвечивая смартфоном, заглянула через решётчатое основание. И чихнула. И ещё раз, И ещё. Ой, сколько пыли!

Лёгкое сверкание. Ура! Порванная цепочка найдена. Что-то заставило меня продолжить осматривать антикварные внутренности. Ещё что-то сверкает. Стекляшка? Вытащила непонятный предмет. Камень в помятой оправе. Похоже, кольцо. Вроде похожее я видела на одной таком китайском сайте, на нём продаются подделки известных ювелирных брендов. Повертела в руках. Примерила. Подошло на мизинец. Странно, но подошло. Видимо, не только меня это громоздкое чудовище-диван сваливал на пол!

Привела диван в относительно прежнее состояние, но устраиваться на нём снова не решилась. Посижу-ка в кресле. Задумавшись, крутила кольцо на пальце. В голове каруселью неслось “помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”. Что ж я сижу в таком случае? Надо поторопиться, а то расселась тут!

Надев куртку, вышла из комнаты, осторожно, подсвечивая смартфоном, побрела к выходу. Странно. Не заблудилась. В комнате сторожа попахивало алкоголем. Сам мужчинка спал и храпел.

“Помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”.

Подошла к входной двери. Повезло. Не заперто. И трофей из дивана со мной! Вышла на улицу и обнаружила, что успеваю на последнюю электричку.

Колечко оставила на память о приключении.

“Помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”.

Тут осознание настоящего времени вновь возвращается ко мне. И что ж?

В настоящий момент я валяюсь на земле, а с ажурной спинки скамьи на меня с насмешкой взирает чёрная птица! А кто не завалился бы увидев и услышав говорящего ворона?

–Судар-р-рыня, позвольте отр-р-рекомендоваться! Кар-р-рл! Экспер-р-рт по необычным делам.

И он поправил пёрышком правого крыла на голове мини цилиндр, вроде как снимал передо мной шляпу в знак приветствия.

“Ворон в цилиндре! Что же это такое?!”

– Да что ж это делается, – каркнул ворон. – Интеллигенции совсем не осталось. Даже "здравствуйте" не говорят!

– Вы… вы… говорите?

Ворон возмутился:

– А что мне, молчать, что ли? Сижу тут, жду тр-р-рамвая. Между прочим, номер-р-р одиннадцатый. Вы не знаете, опаздывает он сегодня или нет?

И он опять вальяжно прогулялся по ажуру.

Я попыталась сесть на скамью.

– Трамвай? Говорящий ворон ждет трамвай? Да я, наверное, сплю!

Птица была старая. Перья, когда-то вороные, теперь отливали скорее графитом с редкими вкраплениями ржавчины.

И вот, старый ворон снова заговорил. Причем так, будто всю жизнь провел в МГУ.

–Ну и погодка, я вам скажу, – он глядел на меня сверкающим глазом. И я заметила, что смотрит он через монокль!

–Прямо-таки душа просит стаканчик горячего глинтвейна и томик Гофмана. Или, знаете ли, хорошую жирную гусеницу. Что подвернется первым.

Он помолчал, будто ожидая моего мнения. Когда я не ответила, он фыркнул:

–Молчите? Ну-ну. Наверное, размышляете о смысле жизни. Занятие, достойное лишь самых скучных смертных. Поверьте старому ворону, смысл жизни – это вовремя стащить блестящую вещицу, пока никто не видит. И желательно, чтобы это была вещица побольше.

Он взмахнул крылом, чуть не свалившись со спинки скамьи, и захохотал:

–Ах, гравитация! Вечный враг элегантности. Ну ничего, переживем. Как говорил один мой знакомый филин… впрочем, не важно, что говорил этот старый хрыч. Он всегда был склонен к пессимизму.

–Знаете, – продолжил ворон, пытаясь продолжить разговор таинственным шепотом, – я видел такое… такое, что вам и не снилось…

Он замолчал, глядя на меня с хитрой ухмылкой.

–Что, не верите? А зря. Я старый ворон, я много чего знаю. И, между прочим, знаю, где зарыт клад. Но это уже совсем другая история. И за рассказ о кладе, знаете ли, полагается хорошее вознаграждение. Например, горсть блестящих пуговиц. Или, знаете, колбаса. Колбаса – это всегда хорошо.

И он так свирепо захохотал, этот старый, разговорчивый ворон, так что под ним жалобно скрипнула скамейка.

В этот момент в центре озера показался трамвай, с пассажирами.

Ворон обрадовался:

– О, кажется, мой! Ну, бывайте, судар-р-рыня. И в следующий р-р-раз, когда увидите говор-р-рящую птицу, постарайтесь держать себя в р-р-руках. А то мне тут, знаете ли, и без вас нер-р-рвов хватает.

Чёрная птица взмахнула крылами и исчезла. Трамвай с пассажирами тоже испарился. А я сидела на скамье и пыталась понять, а что это всё значило? Что-то мешалось в ладони. Ого! Как оказалось я сжимала в руке визитную карточку, на которой готическим шрифтом сообщалось “Карл фон Кларофф. Эксперт и вратарь”.

Глава 4

Глава 3

Много лет назад. Западная Германия.

Частные домики с садами и в розовых кустах выглядели настолько уютно, что многие живущие тут старательно забывали о закончившейся всего …сколько-сколько? … 23 года назад кровавой войне.

Альфтер. Скорее уютная деревенька, чем город.

Розы здесь цвели так же пышно, как и двадцать три года назад, когда по этим самым улицам неторопливо двигались американские танки. За ними очень скоро приехали шустрые американцы-младшие офицеры, которые бойко занялись обменом, или торговлей. За малое количество консервированных продуктов эти шустряки принимали ювелирные изделия или произведения искусства. И вряд ли они сами разбирались в живописи или тонкостях старинного фарфора. Обмен производился на вес и размер. Пейзаж французского художника девятнадцатого века отдавали за коробку лежалой американской тушёнки и большой пакет эрзац-кофе. А дефицитные женские капроновые чулки отдавались за вечерок с ласковой молодой, а иногда и не совсем молодой, фрау. Выгодная сделка! Ведь фрау потом переходила на территории той, другой, народной Германии и совершала выгодные обмен чулок на муку, сахар, чай или мыло.

Такие дела.

Каждое лето, когда городишко накрывало этой сладкой, дурманящей волной аромата, прошлое отступало, пряталось в темных углах памяти, вытесненное обещанием нового урожая, тихих вечеров на веранде и ленивых бесед с соседями.

Розы цвели особенно пышно в этом году, прямо как тогда, когда всё начиналось. Парадокс, правда? Кровь и удобрение, вот и весь секрет. Говорят, лучшее удобрение – кости. Наверное, поэтому у местного мясника всегда такой богатый урожай томатов. Шутка. Хотя…

Вечерами, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, его свет проникал сквозь розовые лепестки, отбрасывая на стены домов причудливые тени. Эти тени напоминали силуэты солдат, призраки прошлого, не желающие уходить на покой. Они шептали о потерянных надеждах, о сломанных судьбах, о любви, преданной войной. Никто, разумеется, не признавался в этом. Все делали вид, что видят только розы.

В трактире «У старого Фрица» всегда шумно. Там собираются ветераны, торговцы, да и просто зеваки, желающие забыться в алкоголе и громкой музыке. Бесконечные споры о политике, о футболе, о женщинах. Но о войне старались не говорить. Это было табу, негласное правило. Слишком много боли, слишком много потерь. Иногда, правда, кто-нибудь, перебрав лишнего, начинал вспоминать. Тогда его быстро затыкали, успокаивали, выводили на улицу. Общественное мнение – вещь серьезная.

А по утрам, когда солнце поднималось над горизонтом, и розовые кусты начинали источать свой пьянящий аромат, город просыпается. Люди идут на работу, дети бегут в школу, торговцы открывают свои лавки. Жизнь продолжается. Как ни в чем не бывало. Словно и не было никакой войны. Словно розы всегда цвели так пышно.

И только старики, сидя на скамейках в парке, по-прежнему помнят. Они смотрят на молодые лица, на детские улыбки, и в их глазах читается тихая печаль. Они знают, что память – это долг. И они платят этот долг каждый день. Молча. Тихо. Чтобы не нарушить эту хрупкую идиллию, эту тщательно охраняемую иллюзию мирной жизни. Потому что знают – за каждую розовую розу заплачено слишком дорого. И забывать это было нельзя. Никогда.

Пахнет цветами и яблочным вареньем. Белые стены вилл. Красно-коричневые черепичные крыши. Высокие каминные трубы. На некоторых гнёзда аистов. Резные двери, возле которых обязательный уличный фонарь. Аккуратные жалюзи. Кружевные занавески – похвастушки каждой хозяйки.

В садах фруктовые деревья со зреющими плодами. Вьётся виноград. А у кого-то хмель. Вдоль дорог кивают яркими, всех оттенков красного головками маки. В рукотворных прудах плещутся утки и гуси.

Семейка Адамштайде ничем от других не отличалась. Хотя, одно отличие было. Они не любили общаться с соседями. И даже сейчас, когда старый Людвиг сдал совсем и тихо умирал в своей постели. Можно было бы добавить, в кругу семьи. Но семьи давно не существовало. Остался только средний сын Антон, который давно жил отдельно и работал в Кёльне в некой таинственной полукоммерческий, полукриминальной структуре. У постели умирающего днём появлялась сиделка, которая также выполняла функции домашней работницы. Она же с лихвой контактировала с соседями, особенно с фрау Шульце, жившей в маленьком доме через улицу от Адамштайде. Раз в неделю проведать старика и дать медицинские советы приходил врач.

В один из обычных осенних дней фрау сиделка позвонила сыну Адамштайде.

–Отец желает вас увидеть. Приезжайте, не затягивайте. Возможно, ему осталось совсем немного, – объявила она.

–В ближайшие выходные буду, – недовольно отозвался Антон.

Сиделка недовольно поджала губы. Придётся тащиться на работу ещё и в выходной, но вдруг в семействе произойдёт какое-нибудь важное событие, а ей хотелось быть в курсе всего.

Информацией о желании старика срочно увидеть сына сиделка поделилась с фрау Шульце.

–А как вы? Скучаете, наверно, по сыну?

–Конечно. Мне трудно жить отдельно от них. Ни невестку, ни внуков я не видела до сих пор. Зову к себе, а они не хотят приехать.

–Неужели вашему сыну так нравится жить в той Германии?

–В письмах он говорит, что слишком много плохого, мы, немцы, сделали для других и для себя самих. Он хочет искупить свою вину. Он рассказывает, что жена у него очень добрая, работает на заводе, детей днём отправляют в детский сад, там за ними присматривают и кормят три раза.

–А сам он что делает?

–Он тоже работает на заводе, но в другом цехе. Он сказал, – тут фрау Шульце понизила голос, – он сказал, что руководство завода в следующем году выделит квартиру в новом доме для него и его семьи!

–А сколько это будет стоить?

–Не поверите! Квартиру дадут бесплатно! Несколько комнат, своя кухня, отдельная ванная. Большой балкон. Он видел этот дом. Там много квартир. И все они будут переданы рабочим завода! Представляете?

–Не представляю! Может ваш сын что-то не так понял?

–Не знаю. Хлопочу вот о поездке туда. Вдруг им потребуется моя помощь? По хозяйству или деньгами. Не нужны ли вам фарфоровые статуэтки? Продаю коллекцию фигурок моей бабушки. Ещё хрустальные штучки. Мой дед в своё время привёз их из Франции. Говорил, что принадлежали каким-то очень известным французским аристократам. И вензель французской семьи вот здесь. Сами видите. И достались деду совсем дёшево.

Сиделка полюбовалась и на хрустальные вазы, на подсвечники, статуэтки, тарелки, чашки с блюдцами. По её мнению все предметы были очень привлекательны. Даже удивительно, что фрау Шульце сберегла такую хрупкую красоту через войны и революции.

–Я обязательно что-нибудь из этого у вас приобрету. Мне пора. Побегу к больному.

Фрау Эмма возвращалась в дом Адамштайде со странным чувством. С одной стороны она была довольна, что соседка продаст её кое-что недорого. С другой стороны она была поражена. Подумать только целая большая квартира каком-то там работяге! Что делается! Разве это порядок? Работяга должен жить просто. Как и раньше. Общий коридор. Общая кухня. Комната на семью. А что им ещё надо? Этим грубым, пропахшим машинным маслом, с руками в мозолях. Что они понимают в чистой и изящной жизни?

Конечно, она не поверила соседским россказням о сыне, но вслух ничего не сказала.

И фрау Шульце не сказала, что складывает самые дорогие сердцу и памятные для семьи вещи в багаж, подыскивает покупателя на свой дом, потому как желает воссоединиться с сыном и его семьёй там, в близкой с одной стороны, и такой далёкой народной Германии.

В выходной день заявился Антон.

–Оставьте нас с сыном наедине, – заявил Людвиг и кивнул сиделке на дверь.

Она, конечно, вышла, состроив на лице любезную улыбку. Но в коридоре плотно прижала ухо к дверному полотну, пытаясь услышать, что объявит старик сыну. Неслышно. Может, если подвинуться к щели между дверью и стеной, звук будет лучше? Нет, и здесь ничего не понятно, кроме бубнения на два голоса. А замочная скважина на что? Сиделка встала на колени и приникла глазом к отверстию. В зону видимости попался фрагмент туловища сына. И вдруг этот фрагмент развернулся и двинулся в направлении двери. Сиделка на четвереньках, стараясь не производить шума, юркнула, насколько позволял возраст, под диван. Под диваном было пыльно и пахло давно не стиранным покрывалом. Фрау Эмма закашлялась, стараясь не издавать громких звуков. Сердце колотилось, как пойманная птица, и этот стук казался оглушительным в тишине комнаты. Она чувствовала, как к щекам приливает жар, и на лбу выступила испарина. "Попалась, старая дура", – корила она себя, – "Зачем полезла подслушивать?"

–Фрау Эмма! Фрау Эмма, вы где? – Крикнул Антон, высунувшись в дверь. – Нет поблизости. Не отзывается.

–И хорошо. Спокойно поговорим, – голос больного напоминал скрип ржавых автомобильных деталей.

Дверь плотно закрылась. Разговор за ней продолжился. Теперь голоса звучали тише, и разобрать слова было невозможно. Фрау Эмма прислушивалась, напрягая и слух, и зрение в полумраке под диваном. Она ощущала, как по спине ползет щекочущий холодок, и мурашки бегали по рукам. "Интересно, о чем они там?" – думала она, – "Неужели о наследстве? Значит, у старого хрыча что-то припрятано."

Она в уме стала перебирать что бы это могло быть. Адамштайде-старший воевал в России, наверняка привёз оттуда что-нибудь ценное. Она припомнила, как её зять присылал домой в Германию пушистые и очень тёплые меховые пальто. Как-то с оказией передал столовое серебро, льняные скатерти с изящными вышивками. Но позже зятя убили какие-то злые партизаны, и посылочки с восточного фронта прекратились.

“Да уж! И у этого богатства припрятаны. Но где? И что он спрятал? Сколько в доме нахожусь, ни разу ничего такого на глаза не попадалось! Если это что-то маленькое, то скорее всего золотые монеты. Зарыл в саду, к примеру, – и порядок.”

Сиделка попыталась вылезти из-под дивана, но не получалось. Она предприняла несколько попыток, но тщетно. Диван был низкий, а фигура фрау Эммы – солидная. Пришлось остаться в пыльном плену, терпеливо поджидая окончания беседы. В животе предательски заурчало, напоминая о времени обеда. "Черт бы побрал этого старика и его сына", – про себя выругалась сиделка, – "Из-за них теперь голодать придется".

Вдруг разговор за дверью стих. Фрау Эмма замерла, боясь пошевелиться, а потом как рванула из заточения! И вырвалась на свободу. В пыли и грязи.

А когда выбралась, услышала гневный крик Антона:

–Зачем так долго молчал?!

Затем ещё какие-то звуки.

А затем дверь распахнулась, младший Адамштайде выскочил как сумасшедший, выкрикнул:

–Он, кажется, умирает!

И стремительно убежал из дома.

Фрау сиделка быстро стряхнула с фартука и рукавов комки пыли и заглянула в комнату. Старик лежал тихо.

–Господин Адамштайде! Как вы себя чувствуете? Я позвоню доктору?

Старик не отвечал. Сиделка вызвала доктора. Тем временем появился сын и полицейский.

–Да уж! – Глубокомысленно отметил полицейский, глядя на неподвижного старика.

Появился врач.

–Пульс есть, но слабый. Господин Адамштайде, я помещу вашего отца в городской госпиталь, как и полагается бывшему участнику боевых действий. Но положение тяжёлое. Сколько он проживёт неизвестно. Может, пару дней. Или вовсе несколько часов. Вы можете находиться с ним сколько пожелаете. Надеюсь, все дела приведены в порядок? Требуется ли нотариус?

–Нет, нотариус не требуется. Отец обо всём позаботился заранее.

–Да уж! Люди старой закалки такие: ни о чём не забудут, всё сделают вовремя.

Старый Людвиг умер в госпитале ночью. Тихо, никого не побеспокоив.

Стены палаты, некогда белые, казались теперь мертвенно-серыми в призрачном свете луны, проникавшем сквозь узкое окно. Запах лекарств, смешанный с запахом старости и разложения, висел в воздухе, словно саван, окутывающий все живое и мертвое. На жесткой койке, под тонким одеялом, покоилось тело Людвига, иссохшее и съеденное временем, словно старый пергамент, небрежно выброшенный хозяином в помойную кучу и изгрызенный крысами.

Его лицо, впалое и морщинистое, напоминало маску, вырезанную из слоновой кости, с глубокими тенями, скрывающими тайны прожитых лет. Закрытые глаза, словно два темных колодца, хранили бездну воспоминаний, жестоких и крайне неприятных. В последний раз он взглянул на мир – и этот мир оказался слишком жесток, слишком безразличен к нему.

Фрау Эмма, с ее вечным недовольством и змеиным языком, уже наверняка распространяла самые невероятные слухи о кончине старого скупердяя, шептала о его грехах и пороках своим товаркам.

А сын, единственный наследник, наверняка уже подсчитывал барыши, не проронив ни единой слезинки по отцу.

Но Людвигу было все равно. Теперь он был за пределами досягаемости этих мелких дрязг и ничтожных страстей. Он стоял на пороге вечности, перед лицом Истины, ожидая своего часа. Вскоре он должен был предстать перед Главным Судьей, и ничто – ни деньги, ни связи, ни мольбы – не могло изменить вердикт. Каждый поступок, каждая мысль, каждое слово – все будет взвешено на весах справедливости, и ему придется нести ответственность за свои деяния.

И в этом мрачном ожидании, в предчувствии грядущего возмездия, старый Людвиг, уже мертвый и в то же время еще живой, ощущал леденящий ужас, проникающий в каждую клетку его существа. Ужас перед неизвестностью, перед неизбежностью, перед ценой, которую придется заплатить за прожитую жизнь.

И в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц и тихим шепотом ветра за окном, он ждал своего часа – часа, когда он, наконец, предстанет перед своим Творцом и будет судим по всей строгости закона.

Закон, который не знает пощады и не прощает ошибок.

Закон, который вечен и неизменен, как сама смерть.

После похорон отца и расчёта сиделки Адамштайде-младший, а теперь единственный, позвонил по номеру, оставленному отцом.

–Я от Людвига Адамштайде. Помните такого? Он интересовался, какая погода в Гамбурге, по-прежнему ли безоблачное небо?

–Почему вы говорите в прошедшем времени? Где же сам герр Адамштайде? Он нуждается в благотворительной помощи? Почему бы ему самому не позвонить в нашу контору?

–Сожалею, но сам он уже никогда не позвонит. Он умер. Недавно. Я его единственный сын.

В телефонной трубке повисла пауза.

–Перед смертью отец дал мне поручение. И я пообещал всё передать вам, – Антон помолчал и добавил. – Поручение такого характера, что я не могу озвучить его по телефону, оно требует личной встречи.

–В таком случае вам надлежит приехать к нам. Адрес на визитке, – очень сухо сообщил голос в трубке и отключился.

Разговор окончен.

Адамштайде-младший потирал руки. Он радовался, что удалось добиться встречи довольно легко.

С той стороны телефонного провода разговор обсуждался.

–Я прекрасно помню Адамштайде, Людвига. То ещё старый лис!

–Не тот ли это Адамштайде, которого отправляли вывозить реликвии, собранные Розенбергом в России? Как раз в конце 1943-го? И он выполнил порученное?

–Тот самый! Он, хитрец. Да, что-то он доставил. В самой России во времена войны он побывал раза два или три. Не помню точно. Но с поставленными задачами справлялся. Хотя в последнюю поездку его преследовали неудачи. В 1944 он должен был, в том числе, эвакуировать некие очень важные документы. И тогда возникли сложности. Почти всю эвакуационную группу уничтожили партизаны, а документы исчезли.

–Есть предположения, что за документы?

–Слышал краев уха, это был полный архив на агентов, оставленных в России, до востребования, так сказать. Русские многое узнали бы из этих бумаг! И удивлялись бы, что те, кого они считали сподвижниками, оказываются на самом деле врагами. Эти бумаги дорого стоят. Кое-кто за них заплатил бы миллионы фунтов или долларов.

–Жаль, что семейку Адамштайде упустили из вида после войны. Возможно он располагал сведениями о местонахождении документов. Надеюсь, именно это он успел сообщить сыну перед смертью.

–После войны считалось, что старый Людвиг тяжело болен, ранения давали о себе знать. Поговаривали, что ему осталось считанные дни. Не ожидал, что он так долго смог протянуть.

–Его кто-нибудь из наших навещал, не знаете?

–Знаю. Из наших никто. А вот из его старых соратников приезжал один. Из Аргентины, кажется. Тогда Людвиг ещё передвигался самостоятельно. А гость провёл у него три дня, в один из которых они съездили в Гамбург, разыскивали некого Брасдорфа, во время войны с Советами служил на низших должностях в политической полиции, и даже был награждён. Но не нашли. Вернее, нашли на кладбище. Приятель погиб за полгода до их приезда.

–Тоже от боевых ранений?

–Можно сказать и так. Был убит в подворотне, поздно вечером, недалеко от своего дома. Семьи у Брасдорфа не было. Комиссар полиции полагал, что убийство связано с деятельностью Брасдорфа во время войны. Крепко насолил кому-то. В квартире убитого ничего ценного, тайников также не обнаружили. Зачем они его искали, никто уже не объяснит.

–Убийство расследовали?

–Конечно! Но преступника или преступников не нашли.

–Что-нибудь известно о приезжем из Латинской Америки? И не связаны ли прошлые события с нашими делами?

–Кто знает, что там связано? А о давнем госте известно, что самолёт, на котором он возвращался к себе, упал в океане. Ни пассажиры, ни экипаж не выжили. И это всё, что нам известно.

–Что ж! Если младший в курсе, возьмём его в оборот. Надеюсь, он последователь своего отца.

–Придётся, придётся…новые молодые люди нам очень нужны. Мы, ветераны, – это мозг и разработки планов операций, а молодёжь – исполнители.

А наследник семейства Адамштайде оформил кратковременный отпуск без оплаты и отправился по известному ему адресу.

Вильгельмштрассе располагалась в пригороде Бонна.

Указанный дом представлял собой кажущимся небольшим особняк, еле видный из-за роскошной зелени. Калитку отворил старик-садовник и молча указал на гравийную извилистую дорожку. Антону Адамштайде показалось это место как бы затерянным во времени. Но как только он оказался внутри дома, иллюзия исчезла.

Открывший дверь швейцар проводил посетителя в холл, оформленный как приёмная в солидном министерстве. Секретарь (или помощник) за письменным столом, телефоны на столе, за спиной – стандартный шкаф для документов. Посетители, только мужчины от молодого до среднего возраста, рассажены на обычные жёсткие стулья. Каждый жест, каждое движение здесь были взвешены, обдуманы. Словно ждали выстрела. Мужчины в ожидании. Солидные двери перед глазами. В воздухе висело напряжение, густое и осязаемое, как дым от дешевых сигарет.

Тик-так часов на стене казался похоронным маршем, отсчитывающим не только минуты, но и шансы.

Антон кидал взгляды по сторонам. Внимание привлекли двери. Одинаковые.

Кто-то исподволь поглядывал на двери, словно ожидая милости или приговора. Другой погрузился в чтение газеты, будто мог найти там ответы на свои вопросы. Но в газетах не было ответов, там были лишь истории о других, о тех, кому повезло больше.

Присутствующие были похожи на солдат, ожидающих приказа. Или на игроков, сделавших последнюю ставку. Молодые, с едва пробивающимися усами, и те, кто уже успел познать горечь жизни – всех их объединяла одна тревога, читаемая в глазах. Тревога перед неизвестностью.

Один, с безупречным пробором и дорогим костюмом, отложил «Berliner Illustrierte Zeitung» и нервно поправил галстук.

Другой, в поношенном пиджаке, с интересом разглядывал дыру на своем ботинке, словно спрашивал, а что, собственно, дальше?

Один из мужчин, с залысинами на висках и потухшим взглядом, теребил в руках помятую папиросу. Он казался самым старым из них, хотя, вероятно, ему было чуть больше пятидесяти. Война отпечаталась на нем глубже, чем на остальных. Она украла его молодость, его мечты, его надежды. И теперь он ждал, что одна из дверей вернет ему хотя бы часть украденного.

Где-то там, внутри этого особняка, вершились судьбы, решались вопросы, определялись жизни. И каждый из этих мужчин понимал, что он – всего лишь винтик в огромной машине, которая может раздавить его в любой момент.

Но, несмотря на страх и отчаяние, в глазах сидевших в холле еще теплилась искорка надежды. Надежды на то, что справедливость существует, что им дадут шанс, что жизнь еще может повернуться к ним лицом. Надежды, которая держала их на плаву в этом море неопределенности. Надежды, которая заставляла их сидеть и ждать, в тишине , нарушаемой лишь шелестом газетных страниц и тиканьем часов, и неподвижности.

Секретарь (или помощник) подал вошедшему чистый бланк:

–Заполните.

–Я пришёл сделать сообщение для…

–Заполните! Таковы правила нашей благотворительной организации.

Вот те раз! Какая-то благотворительная организация! Пришлось, притулившись за уголком стола, заполнить.

–Давайте!

Секретарь (или помощник) быстро пробежал глазами написанное, нажал на кнопку. Почти мгновенно правая дверь распахнулась и появился старый, похожий на мумию, господин, которому и передали заполненный лист. Старик исчез за дверью.

Адамштайде присел на свободный стул. От нечего делать он поглядывал на присутствующих.

Резко зазвонил телефон. Присутствующие подняли глаза на секретаря (или помощника), а секретарь (или помощник) поднял телефонную трубку. Выслушав что-то, он указал трубкой на Адамштайде-младшего и сказал:

–Пройдите! По коридору прямо, – трубка указала на левую дверь, которая автоматически открылась.

Угу! Подумал Адамштайде. Коридор. Другая дверь. Другая приёмная. Но посетителей нет. Он единственный.

Стол с телефонами и бумагами. В кресле за столом тот самый, старая мумия.

–Так вы и есть сын моего старинного друга Людвига? – Проскрипел старик. – Ну-с, рассказывайте, как жил мой старинный приятель все эти годы?

Адамштайде рассказывал, мумия постоянно задавала вопросы. Иногда Антону казалось, что старый пень тут же забывает всё, что ему рассказали. Но, показывая хорошее воспитание, что-то повторял, к каким-то событиям возвращался ещё и ещё.

–Документы, говорите? Не уточнял ли мой старинный друг какого рода документы?

–Нет. Но он несколько раз в разговоре подчеркнул, что документы важные, содержат государственную тайну.

–Почему же он так долго молчал?

–Я тоже задавал такой вопрос отцу.

–И он ответил?

–Он сказал, что ждал, когда я стану состоявшимся человеком. И он полагал, что мы вдвоём могли бы добыть эти документы.

–С целью?

–С целью передать заинтересованным лицам.

–И теми лицам могут быть враги Германии?

–Да нет же. Документы должны попасть только к патриотам Германии! А вознаграждение, это я не совсем правильно высказался. Чтобы разыскать необходимое, требуются финансовые вложения, впоследствии их должны компенсировать. Это логично.

Мумия вновь забормотал о своём знакомстве с Адамштайде-старшим. Антон слушал старца и не слушал. Речь его убаюкивала, глаза потихоньку слипались. Неожиданно в мозгу засвербела мысль, а не догадались ли эти люди, что он кое-что утаил?

Вдруг он понял, что от него ждут ответа. О чём его спросили? На всякий случай брякнул:

–Мне надо подумать!

–Подумать? Мы полагали, что вы более ответственный молодой человек! О чём же думать? Условия вам предлагаются прямо-таки отличные. Числитесь журналистом солидного издания, командировка за счёт фирмы, питание, проживание, накладные расходы – всё берут на себя ответственные люди. Вы даже получите подъёмные! Я и сам с удовольствием выполнил бы такую работу, но увы…

Выдавил самую обаятельные на его взгляд улыбку Адамштайде-младший заявил:

–Я согласен!

–Отлично! Вот адрес, где вас ждут и решат все организационные вопросы.

И вскоре, как по мановению волшебной палочки, Адамштайде-младший, а теперь единственный превратился в репортёра толстого журнала “Сельское хозяйство и мы”, получив красивое тёмно-зелёное удостоверение, в котором чёрным по белому было указано не менее красивое слово “корреспондент”.

Он ничего не смыслил в сельском хозяйстве. Но как ему объяснили этого и не надо. Ему вручили листы с напечатанным текстом, предложили текст выучить, после чего листы сжечь.

Самой приятной частью стало получение командировочных. Как пояснил бухгалтер, на эти деньги следовало приодеться в соответствующий стиль. То есть как творческая личность. Но в разумных пределах.

–Имейте ввиду, что большая часть у вас пойдёт на расходы там. В СССР. Билеты вот, оплачены. Проживание в гостинице оплачено. Питание поскромнее, не шикуйте, не бросайтесь в глаза. Не скупитесь на вознаграждения для людей, которые у вас указаны в списке. Впрочем, в списках указано кому сколько. Они нам – информацию, вы им – деньги.

–Какую информацию? Как я узнаю, что это то, что надо, я же ничего в таких делах не понимаю?

–Они знают какую. Ваше дело несложное. Доставить информацию сюда. И сувениры не забудьте! Вам там подскажут какие.

После всех разговоров Адамштайде забежал в магазин, где шустрые продавцы превратили его в личность творческую. То есть натянули на него штаны узкие сверху и расширенные внизу, рубашку ярко-салатового цвета, канареечные ботинки. Один из продавцов лихо навертел на шею пёстрый, в клеточку шарфик. И вручили расписной пакет, в котором лежали ещё одни брюки, более скромные. Всего лишь розовато-бежевые. В компании с ними дополнительная пара рубашек, таких же ярких, попугайских.

Модным франтом он приехал в свой дом в Альфтер.

И первой, кого он встретил, была соседка фрау Шульце.

–Знаете новость? Ваша бывшая сиделка попала под машину.

–Что вы говорите? Под машину? – Он не мог сообразить как реагировать на новость.

–Да. Сразу насмерть.

–Какая нелепость! И это в нашем таком тихом, таком спокойном городке. Простите, фрау Шульце, но я тороплюсь. Меня повысили по службе, мне срочно надо уехать.

Он понял, что в его словах нет логики. Подумал, добавил:

–Вы, я вижу, тоже торопитесь?

–Да так. По делам, – неопределённо заявила соседка и пошла. Через плечо маленькая сумочка, в руках сумка большая.

Странная она сегодня, подумал Адамштайде. И побежал по своим делам.

А фрау Шульце, сообразив, что гибель сиделки неспроста, уехала к сыну в Народную Германию налегке, оставив практически все вещи дома.

И правильно поступила. Потому что ночью её ухоженный и надёжный дом неожиданно сгорел дотла.

Глава 5

Глава 4

Настоящее время. Москва

В тот день Марфа планировала отбыть в командировку. Три дня. Утром она стремительно собрала дорожную сумку на колесиках, приготовила лёгкий завтрак для себя и мужчины, которого уже значительное время считала своей половинкой. Она старалась проделать обычные утренние дела тихо и аккуратно, чтобы не побеспокоить спящего Игоря. Марфа полагала, что его сон – это святое, и ничто не должно было его потревожить.

Но вот всё сделано: дорожная сумка стоит у двери, ключи в кармане, запасные ключи висят на привычном месте, лёгкий завтрак ожидает своего часа на столе, и она, наконец-то, выскочила из дома.

И впервые Игорь Домашевский остался в её квартире за главного. Он делал вид, что спит, спокойно и равномерно сопел пока Марфа металась по квартире, шуршала чем-то, звякала посудой на кухне, стучала каблучками, хлопнула дверью.

–О-о-о! Я один! Как хорошо! – Пробормотал мужчина.

Он перевернулся на спину, погрузившись в мягкость шелкового постельного белья, которое нежно обвивало его тело. В этот момент мужчине пришла в голову мысль, что судьба улыбнулась ему: целых три дня, когда Марфа не будет маячить перед глазами, как надоедливый призрак. Наконец-то у него появилась возможность сосредоточиться на своей задаче, не отвлекаясь на ненужные разговоры, обсуждение журнальных статей, просмотров фильмов, уговоров посетить какую-нибудь заумную выставку или модный концерт. Сколько раз он мечтал об этом?

Он потянулся и замер, прислушиваясь к дождю, который равномерно стучал по окнам, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Состояние безмятежности окутывало его, как теплый плед. В этот момент он почувствовал, что может не спешить вылезать из постели. Сегодня торопиться некуда, зная, что подруга уезжает, он взял отгулы.

–Эх! Почувствую себя барином!

Душ. Пушистое полотенце. Завтрак, который Марфа успела приготовить, предвещал утро, полное приятных ощущений:хрустящие тосты, окорок, ароматное кофе и свежие фрукты ждали его на кухне.

Квартиру любовницы он рассматривал как личное тайное убежище. И никому из близких знакомых о квартире не рассказывал по причине, чтобы в гости не напрашивались. Это могло усложнить его задачу. Вдруг кто-то произведёт впечатление на Марфу, и она решиться изгнать любовника?

И сослуживцы уже и не напрашивались в гости, а лишь иногда обсуждали обновки, которые Марфа ему покупала, что не мешало ему в среде сослуживцев называть любовницу неудачницей.

Впрочем, на работе он в таких случаях заявлял, что вещи присланы отцом, живущим в Праге. То к празднику чешскому или российскому, то к дню рождения, то просто для поддержания благосостояния сына.

–Там всё можно купить дешевле, чем у нас, – гордо заявлял Домашевский, – и выбор лучше.

–Какой выбор? Ты ж здесь находишься, – изумлялись простодушные коллеги.

–А каталоги на что? – Гордился Игорь своей находчивостью.

Старинный дом, в котором жильё любовницы находилось, напоминал Игорю о временах, когда люди из общества занимали этажи полностью, и жизнь у них текла медленно, размеренно и богато. Высоченные потолки давили своей торжественностью, а паркет, пусть и истёртый за десятки лет, поскрипывал под ногами и помнил наверняка шаги не одного важного чиновника или известной дамы полусвета.

Узкие окна, выходящие в тихий и темноватый переулок, пропускали скупой дневной свет в любое время года. Который, казалось, боялся потревожить сон этого застывшего во времени места. Массивные деревянные двери придавали этому месту особый шарм. В воздухе витал запах старины, пыли и чего-то неуловимо ускользающего, как воспоминания о давно ушедшей эпохе.

Однако, как бы он ни ценил это жилье, рядом находилась женщина-владелица, не молодеющая, а наоборот, с чьим мнением ему приходилось мириться. Наслаждаться этой идиллией не получалось! В последнее время, каждый раз, при встречах с Марфой, Игорь чувствовал, как его накрывает волна лёгкой неприязни, которую скрывать было всё труднее. Хотя, конечно, он себя сдерживал. Но его мужской покой-то нарушался!

Теперь, когда она убыла в командировку, он мог позволить себе наслаждаться тишиной и пространством. Вокруг царила атмосфера свободы, и он решил воспользоваться этой возможностью по максимуму. Впереди были три дня, полные задуманных планов и никаких обязательств. Он вздохнул глубже, готовясь к новым свершениям и расслаблению.

–Наконец-то займусь дело. А то клиент недоволен. Надеюсь, эта лохушка не забила морозилку пельменями?

Как любой несемейный мужчина он имел аллергию на пельмени. Не то чтобы прямо вот высыпало, зудело и доктор строго-настрого запрещал. Нет. Аллергия эта была душевная. Как посмотрит он на тарелку с этими, с позволения сказать, “изделиями”, так тоска его заедает. Вроде бы и есть хочется, и на вид ничего, а вот не лезет в горло.

А все почему? Потому что пельмени – это символ одиночества. Ну сами посудите. Семья, она что делает? Лепит пельмени сообща! Бабы катают тесто, мужики фарш крутят, детишки – мелкие пельмешки. Гвалт, смех, запахи на всю квартиру!

Он помнил, как бабка лепила их, целыми тазами, в целях экономии, когда он был мальчишкой. Вся семья: бабка, дед, мать и её младший брат с женой и он, собиралась за большим столом, и стоял гомон, смех, шутки. Пельмени тогда пахли хлебом и луком больше, чем мясом.

А теперь он что? Стоит у плиты, как сыч, над кастрюлей этой проклятой.

Сварит себе горстку, выложит на тарелку. Маслица плеснет, уксуса капнет, да сметанки ложечку. И сидит, жует, как будто повинность отбывает. Никто ему доброго слова не скажет, никто его не похвалит за то, что он, дескать, не пропал с голоду. Одна тишина вокруг, да телевизор бубнит.

Теперь же пельмени пахли разочарованием, несбывшимися надеждами, холодом неуютной кухни в многоэтажке на окраине Москвы. Пельмени же были чем-то навязанным, чем-то из прошлого, чем-то, от чего он не мог убежать.

Он закрыл глаза и позволил себе погрузиться в мысли о том, как же приятно провести утро в тишине, без раздражителей. В голове складывались образы: он сидит за столом, наслаждаясь хрустящими тостами с клубничным вареньем и чашкой ароматного кофе, а за окном дождь мелодично стучит по подоконнику, создавая успокаивающий фон для его размышлений.

Да, ему в целом нравилось всё. Не нравилось, что приложением шла Марфа – взрослая женщина и неудачница. Одним словом – обуза.

Он взглянул на часы. Время неумолимо шло вперёд.

–Ладно, пора вставать, – произнес он вслух, хотя в комнате никого не было. Поднявшись с постели, он почувствовал, как некий холодок коснулся и легко пробежал по его позвоночнику. Будто кто-то подглядывает за ним.

Мужчине стало неприятно. Где-то в районе грудной клетки появилось маленькое чувство страха. Но он убедил себя, что это лишь временное неудобство.

–Сквозняк, наверное, – убеждал он сам себя, направляясь из душа на кухню. – Но я готов к новым вызовам, к новым возможностям, которые открываются мне в эти три дня.

И Игорь с хрустом надкусил ржаной тост.

Неудачница и обуза тем временем под нудным дождём спешила к остановке. Размышляя о том, все ли необходимые инструкции она оставила для Игоря, Марфа не замечая наступала в лужи.

Дождь продолжался. Редкие пешеходы, не глядя на окружающих, старались побыстрее добраться до укрытия. Какой-то молодой человек, по-спортивному высоко вскидывая колени и активно двигая локтями, прорывался к троллейбусу. Марфу он практически сбил с ног. Она не упала, удержалась, вскрикнув «ай!». Дорожная сумка сделала кульбит вокруг своего колёсика. Молодой человек равнодушно скользнул по ней взглядом, буркнул «извините» и вскочил в салон. Троллейбус тяжко вздохнул, скрежетнул гофрированными дверьми, лязгнул, всхлипнул и медленно отъехал от остановки.

– О! Эдик! Успел всё-таки! – Весело заорал бородач с мольбертом.

Молодой человек молча кивнул и только сейчас в окно задней площадки обратил внимание на женщину, которая пыталась усмирить сумку для поездок. Торопившийся молодой человек направлялся к своему научному руководителю, известному специалисту русской портретной живописи досоветского периода, и размышлял чьё лицо взять за основу для написания выпускной работы. Многие дипломники ограничивались изготовлением копий известных музейных работ.

А Эдик искал. И вот вдруг он подумал, что в лице и общем облике женщины с сумкой порода видна. А выходя из троллейбуса у художественной академии, уже очень сожалел, что не взял у неё номер телефона. Вот незадача! Её портрет был бы самым лучшим проектом изо всех выпускных работ.

–И где её теперь найду? Ну, найти-то найду, но она-то, наверно, на меня обиделась, может и позировать откажется?– Задавал сам себе вопросы молодой художник. Окружавшие его сокурсники весело хохотали.

–Эдик – оптимист!

–Эдик, не переживай! Мы тебе поможем незнакомку найти!

–А что?! Представьте как здорово будет!

Усмирив, багажную сумку, наконец добравшись до работы и поднявшись на нужный этаж, Марфа обнаружила, что чулок на левой ноге забрызган до неприличия и на обуви откуда-то появились полосы. Пришлось пойти в туалет и замыть все испачканные места. Она пристроила чулки на спинку стула для посетителей, мокрую обувь – под стул. Всё равно этот предмет мебели по назначению не использовался: посетители до неё просто не доходили. Как и до других сотрудников. Приличных посетителей принимали директор, остальных отсеивала его заместительница. Багаж Марфа разместила рядом со своим канцелярским столом.

Офис был небольшой. Занимались в нём финансово-экономическим консалтингом. Несколько женщин-бухгалтеров, экономистов и плановиков располагались в едином пространстве, отделённые друг от друга неустойчивыми перегородками-ширмами. Марфа по должности отнесена к советникам-консультантам. Народ в офисе ещё не собрался.

– Кириллова! Ой! Как ты сегодня рано заявилась, – это появилась Петрова, одна из бухгалтерш. – Пойду поставлю чайник.

Как и большинство бухгалтеров, Петрова имела активную жизненную позицию, то есть всем высказывала своё мнение, не зависимо от того спрашивали её или нет. Она же следила за наличием в офисе достаточного количества кофе, чая, сахара, булочек, печенек и других перекусов так необходимых сотрудникам. Востроносенькая, с вечной химией на перетравленных волосах Петрова жила где-то в ближнем Подмосковье. В связи с этим она когда-то решительно заняла половину одного из офисных шкафов под свою одежду. Недовольному начальнику она поясняла, что ехать ей до работы долго, с погодой не угадать, и лучше для всех будет, если такая опытная сотрудница, она подразумевала себя, сможет иметь приличный вид ежедневно путём переодевания, когда потребуется.

– Или вы хотите, чтобы я распугала всех ваших клиентов? – Грозно заявила бухгалтерша, сведя брови в одну сердитую линию. – Я могу! А вот уволить вы меня не сможете! Я вас по судам затаскаю!

Директор помялся и не стал возражать на приватизацию Петровой части шкафа.

«Себе дороже с ней связываться. Будет кляузничать. Слухи распускать чего доброго. Или что хуже всего в отчётах намудрит», думал он и не связывался с бухгалтершей.

В офис она приезжала раньше всех и уходила чуть раньше, чем остальные. Её рабочий график зависел от расписания пригородных электричек.

Чайник пыхнул последний раз и отключился. Зашуршал целлофан.

– Я вафли прикупила к чаю. Марфа, тебе какой заваривать?

– Всё равно.

– Ой, какая ты женщина равнодушная, Марфа Юрьевна! Вот заварю тебе с мятой, будешь знать!

– Заваривай с мятой! Буду знать!

– Завидую тебе, Марфа. Хоть и Ярославль, но всё-таки приятно. Когда бы ты туда выбралась? Никогда! А так и номер хороший, а гостиница тамошняя самая лучшая. Отвлечёшься от работы, от окружающих. Смена обстановки полезна для нервов. А то всё сидишь, планируешь. А кто сливки снимает? Вот то-то! Ты купальник взяла? Там бассейн бесплатный для проживающих. Я в проспекте посмотрела.

– Взяла. И купальник. И пару платьев на ужин в ресторане.

– А как твой к поездке отнёсся?

– Я сказала, что в командировку еду. Не стала рассказывать про тех заказчиков. Вдруг обидится. Игорь такой ранимый.

– Угу! Ранимый он! Ну ты скажешь! Марфа, протри глаза. Нельзя так к мужикам относиться!

– Как так?

– С большим обожанием. Вот как ты. Их надо держать в узде, а то мысли в головах появляются разные, неприятные. Имей в виду.

Аромат свежего чая напомнил Марфе, что сегодня торопясь она выскочила из дома практически не позавтракав. Она с удовольствием взяла чашку.

– Не моё, конечно, дело, но ты, Марфа, не права. Ты – москвичка. С квартирой в самом центре. С загородным домом.

В этом месте Марфа фыркнула. Чай распылился мельчайшими капельками, а вафельные крошки красивым веером вывалились на столешницу.

– Извини, – давясь от смеха она салфеткой быстро вытерла случившееся безобразие.

– А что смешного я сказала?

– Как что? Квартира не только моя, но и родителей. А то, что вы назвали загородным домом, просто покосившийся дом в деревне. Всего-то 18 квадратов.

Она так и сказала, 18 квадратов.

– Не прибедняйся! Сад у дома есть? Есть! Так что ты невеста богатая. Да и сама как женщина интересная. Будь повнимательнее. Люди всякие бывают. Некоторые только выгоду для себя ищут.

И они продолжили пить чай с вафельками.

Сотрудники собирались. Включались компьютеры. Перемещались деловые папки и отдельные бумаги. Звякали чайные ложечки. Шуршал целлофан, в который были упакованы вафли. Обычное четверговое деловое утро.

Марфа обрабатывала документацию и одновременно размышляла, когда же ей выдадут командировочные и билет. Поездку ей предложили как премирование за успешно выполненную работу. При этом работу Марфа сделала давно, но бывший заказчик неожиданно месяц назад объявился с предложением Марфу поощрить. Директор, конечно, не соглашался, но заказчики предложили распространить поощрение и на директора, предложили проехаться в Ярославль и ему, и даже с супругой. С этим Яков Семёнович спорить не стал. Заказчики оплачивали проезд, гостиницу и некую экскурсионную программу. Предполагалось выехать в четверг из Москвы и вернуться домой в воскресенье.

Ближе к обеду объявилась Софья, или Змеюка, так в коллективе называли за глаза заместительницу директора. Кличка присохла к ней совсем не из-за внешнего вида. Хотя женщина была худой, гибкой и чернявой. Плоское лицо смягчали и делали более привлекательным крупные губы и карие глаза с чуть скошенными вниз внешними уголками. Змеюкой Софья считалась только из-за пакостного характера.

– Кириллова, как хорошо, что я тебя застала! Форс-мажор. Поездка отменяется. У Якова Семёновича неожиданная деловая встреча. Наклёвывается очень выгодная для нас сделка. С твоим участием. Там какое-то креативное консультирование. Неплохо заработаешь. Тебе же денежки нужны?

–А кому не нужны? – Встряла Петрова.

–А насчет поездка договоримся, перенесём ближе к праздникам. Так даже интереснее. Позже директор тебя известит.

– Куда же с поездкой тянуть? Не успеем глазом моргнуть, как зима прикатит, – Марфа помолчала. – А что, клиенты и материалы предоставили по новому заказу?

– Ещё нет. Только переговоры идут. Но Яков Семёнович решил предоставить тебе отгул за интенсивную работу. Отгул у тебя на завтра и до понедельника.

Софья ушла. А коллеги зашептались.

– Вот Кирилловой повезло!

– Странно, чтой-то он так расщедрился?

– Не может быть!

– Называется повезло! Не смешите меня! Наверно Змеюка подсуетилась, вместо Марфы поедет. А что? Отдохнёт за чужой счет. Змеюка и есть!

Наступившую в офисе тишину, иногда разбавляло равномерное гудение цифровых машин.

«Значит, поездки в Ярославль мне не видать! Жаль! Наверно, Змеюку с собой возьмут, – расстроилась Марфа, – разве можно так надо мной издеваться? Вкалываю, вкалываю, а как поощрить, так всё мимо проплывает! А ведь мои прогнозы полностью сбылись, раз клиент рискнул и оказался в прибыли. Может и у других клиентов всё сложилось, а я просто не знаю? Права Петрова, надо другую службу приискивать. Хоть у того заказчика, который экскурсию в Ярославль предложил. За что здесь держаться? Зарплата так себе, никакой другой поддержки нет».

Рабочий четверг двигался спокойно. Директор на работе не появился, Змеюка исчезла после обеда.

Из курилки с таинственным видом на цыпочках скользнула экономистка. Прикрыв плотно дверь, заявила:

– Девочки! Инсайдерская информация! Ни директора, ни Змеюки не будет ни сегодня, ни завтра! Аж до понедельника!

– О-о-о!!! Повезло!

Началось такое оживление в коллективе, как будто, не на службе люди сидят, а на гулянье вышли. У бухгалтера Клавдии Ивановны даже румянец во всю щеку сделался:

–Вот хорошо-то как! Хоть по-человечески поработаем. А то при этих двух, прости Господи, только и жди подвоха. То им цифра не такая, то им отчет не эдакий. Уж я-то знаю, как правильно!

В офис ворвалась, офис-менеджер Зинаида и поддакнула:

–Точно! Точно! Как начнут придираться, так никакому сладу нет. А особенно эта Змеюка. Как посмотрит своими глазами змеиными, так все внутри холодеет. Директор, он конечно, начальство, но когда он есть, то как будто над душой стоит. А Змеюка, так та вообще хуже татарина. Все ей не так, все не по ней. Экономия у них, понимаете ли, на первом месте. За каждую копейку удавится.

И коллектив начал радоваться.

Клавдия Ивановна достала откуда-то заветную баночку с солеными огурцами. Зинаида включила негромко плеер, и заиграл русский вальс Прокофьева.

– Давайте закажем пиццу, на всех!

– Пиццу!!! И по салатику!

– И по шашлычку! И бутылочку красного!

– Давайте!!! Пару бутылок. Одной на всех не хватит!

Ничего так не возбуждает аппетит и не поднимает настроение трудящимся как длительное отсутствие начальства!

В одночасье офисные планктоны превращаются в гастрономических гуру, с энтузиазмом обсуждая рецепты домашних пирогов и стратегию захвата ближайшей кулинарии. Кофеварка, обычно предмет вялой офисной рутины, становится алтарем, вокруг которого совершаются таинственные ритуалы. Каждый уверен, что именно его сорт кофе способен поднять командный дух до небывалых высот. Открываются потайные ящики, извлекаются заветные контейнеры с обедами, приготовленными с любовью и надеждой на светлое будущее без отчетов и дедлайнов.

А за окном, мир продолжает вращаться, погруженный в свои заботы, не подозревая, что именно сейчас, в этот краткий миг анархии, рождаются самые гениальные идеи. Потому что, как известно, лучшее лекарство от стресса – это вкусный обед в компании единомышленников, временно избавленных от пристального взгляда начальственного ока. И пусть весь мир подождет!

Возвращаясь домой и пребывая в отличном настроении, Марфа решила зайти и купить что-нибудь праздничное на ужин. Почему бы не потратиться на баночку красной икры? Она забежала в недавно открывшийся магазин.

Марфа храбро подошла к прилавку с рыбными деликатесами. Продавец улыбается, потирая руки. Рядом стоит неизвестная покупательница, которая внимательно что-то разглядывает в витрине. И прислушивается, конечно, к разговорам.

Марфа после некоторого колебания заявила:

–Здравствуйте! Дайте, пожалуйста, баночку красной икры.

Продавец, расточая улыбку:

–Ах, отличный выбор, уважаемая! Но знаете, у нас как раз закончилась обычная икра… Зато есть особая – черная, осетровая! Чуть дороже, но зато какая нежная! Всего-то шесть тысяч!

–Сколько-сколько?! – В один голос воскликнули и Марфв, и другая покупательница.

–Нет-нет, мне не надо чёрную. Дайте красную.

Неизвестная покупательница вмешивается:

–Ой, а я вчера брала у неё «красную» – а там оказалась икра мойвы с красителем!

Продавщица занервничала:

–Э-э-э, это случайная партия была! У нас сейчас только премиум-товар!

–Тогда покажите мне банку, я проверю, – решительно сказала Марфа.

Продавщица с долей ехидства:

–Я понимаю. Если цена для вас “кусачая”, вам лучше взять наш новый продукт – «Имитация икры»? Дешевле, а вкус почти тот же!

Неизвестная покупательница желчно:

–Да-да, особенно если вы любите желатин с рыбным ароматизатором.

–Как же? Знаю я ваши штучки! Вот же у вас красная икра. Давайте сюда.

Продавщица всё-таки наклонилась к нижней полке и достала баночку:

–Вот, пожалуйста!

–Сколько стоит?

–Цена на витрине, – и недовольно отвернулась от покупательниц.

Марфа с достоинством заплатила и за икру, и за хорошее сливочное масло и свежий хрустящий батончик. Выйдя на улицу, Марфа подумала почему продавщица засомневалась в её платёжеспособности?

–Неужели я так плохо выгляжу, что посторонняя тётка решила, что мне маленькая баночка икры не по карману?

Но расстраиваться не стала, а поспешила домой.

Она улыбалась, предвкушая тихий вечер при свечах, с шампанским, со старым голливудским фильмом под музыку Гленна Миллера.

Но предвкушение штука коварная. Как тот самый бутерброд, который, по закону Мерфи, всегда падает маслом вниз. В голове уже рисовалась идиллия: она, в шелковом пеньюаре цвета увядшей розы (который, правда, еще предстояло отыскать в недрах шкафа, заваленного прошлогодними свитерами и одинокими носками), он, галантно наливающий игристое в хрустальные бокалы (удачно купленные по случаю распродажи в хозяйственном, тогда если присмотреться, они были немного мутноватые, но Марфа с помощью тёплой воды и чайной ложки обычной пищевой соли вернула им прозрачность и блеск).

Реальность, как это часто бывает, имела свои коррективы. Дорожная сумка опять наезжала ей на ноги. Ну и наплевать. Она вошла в квартиру и сказала:

– Сюрприз!

Её никто не услышал. Из узкого коридорчика она видела часть кухни, в которой радовал взор накрытый стол, горящие свечи. Играла тихая музыка.

–Как он догадался, что я вернусь сегодня? Может, позвонил мне на работу, но почему я тогда ничего не знаю?

Музыка. Ах, эта музыка! Это был какой-то джаз, что-то мягкое и ненавязчивое, такое, что не мешает беседе, а наоборот, создает располагающую атмосферу. Знаете, как бывает в хорошем ресторане, когда ты сидишь, потягиваешь вино, и тебе кажется, что все проблемы мира остались где-то далеко позади. Вот и здесь было что-то подобное.

В общем, картина была идиллическая.

“Слишком идиллическая”, – подумала Марфа.

Но музыка продолжала литься, свечи горели, а стол манил к себе, словно магнит. И она начала испытывать нечто похожее на голод. Не в смысле физиологическом, а в смысле душевном. Голод по теплу, уюту и хорошей компании.

– Гарик, сюрприз! Я уже дома. Всё переиграли, командировку отменили.

И тут она услышала шум воды в ванной.

Она быстро скинула верхнюю одежду, обувь, босая прошла к ванной:

– Милый, я дома! – И распахнув дверь, улыбаясь, шагнула внутрь.

Однако, внутри находился не Игорь, а голая особа женского пола.

Марфа превратилась в соляной столб.

Незнакомку нежданное появление, видимо, напугало. Она некрасиво растопырив ноги, слегка присела, сразу напомнив борца сумо. Откуда-то появилось брюшко и отвис второй подбородок. Голая бабенка широко открыла рот и заголосила. А потом метеором вылетела из ванной.

Рулон бумажных полотенец вылетел следом и закрутился юлой на полу. И странное дело. Вот только что здесь была незнакомая голая баба, а сейчас никого нет.

– Лили! В чем дело? Что ты орёшь как резаная? Соседи сбегутся, а потом Аньке донесут!

Из спальни вышел недовольный Игорь. Его бедра были слегка прикрыты полотенцем. И тут он увидел Марфу. Полотенце упало.

«Далеко не Аполлон! И почему я считала его почти совершенством? И смотреть не на что, и толку как от любовника мало. И что я в нём нашла?» – Почему-то подумалось Марфе.

– Марфа, ты не так всё поняла! – Взвизгнул неосмотрительный любовник.

Однако, лицо Ани выражало полное понимание момента.

Застигнутый мужчина ухитрился одной рукой натянуть трусы и носки, другой сгрести все свои немногочисленные пожитки и вынестись из квартиры. Следом точно на середину холла выкатилось мусорное ведро, прорисовав на полу мелким бытовым хламом незатейливый рисунок.

Марфа подняла мусорное ведро и быстро смахнула в него оставшееся мужское имущество: зубную щетку, мокрые носки, тапочки. А в шкафу что? Ах! Здесь оказывается заношенные футболки, используемые для сна, галстук. Вещички скомканы, и также последовали в ведро.

Всё-таки она не ожидала, что её партнёр может изменить ей. И чего ему не хватало? Оказалось, Петрова права. И квартира есть, и дом. А этому всё мало!

«Я-то была уверена в наших отношениях. А он? Уверен в том, что я никуда не денусь? Всё проглочу? Скотина! Козёл!»

Открыв окно и хорошенько размахнувшись, она выбросила ведёрко, крикнув:

– Пошел вон, скотина!

Ведёрко упало, гремя и подпрыгивая, подкатилось к луже. Игоревы вещички плавно высыпались наружу и неторопливо погрузились в воду.

– Дура! – Визгливо выкрикнул бывший откуда-то снизу.

Марфа была спокойна. Краем глаза она заметила как загорались немногочисленные соседские окна. Дом старинный, жильцов в нём немного, но часть из них весьма любопытна.

Игорь парковал свою старенькую иномарку возле дома под окнами, так что одеться и добраться до своего постоянного места жительства и он, и его подружка могут без проблем.

Марфа подошла к зеркалу, которое безжалостно ей показала немолодую, битую жизнью женщину. В какой-то мешковатой серой одежде. Без косметики. Она видела небрежно прихваченный хвост, из которого вылезли несколько седых прядей. Да, прямо сказать, вид был такой, словно эту женщину вчера вытащили из ящика с картошкой, а до этого пару лет держали в погребе, кормя одной репой. Ни дать ни взять – огородное пугало, сошедшее с ума от одиночества.

Она взглянула на отражение с таким видом, будто перед ней стояла незнакомая бродяжка, выпрашивающая милостыню. Что, собственно, недалеко от истины. Марфа и сама чувствовала себя этаким душевным нищим, влачащим жалкое существование в пустыне собственных разочарований.

–Знаю, знаю! – Обратилась к поверхности зеркала она. – Ты, зеркало, та еще штука. Брешешь напропалую! Уж если показываешь меня старой и унылой, то я не верю тебе ни на йоту. Зеркала как дворовые собаки – видят только то, что хотят видеть. И если вздумается, что у меня морщин больше, чем у шарпея, ты мне это обязательно покажешь. А уж про седые пряди и говорить нечего – тут ты проявляешь просто звериную жестокость!

Марфа вздохнула, как старый паровоз, готовящийся к последнему рейсу.

«Это я?! Удивляюсь! Как и когда я превратилась в такое убожество?! Не в один же день, сегодня?» – Она пришла в ужас. Время совместной жизни с Игорем утекло как вода сквозь решето, оставил только морщины и потерянный взгляд. Утекла и большая часть её сбережений. Так была увлечена совместной жизнью, что и не заметила как встала на рельсы «работа-магазин-кухня- Игорь сказал- Игорь хотел».

На глаза ей попалось постельное белье. Она покупала его сама. Не так давно. Позвольте! Это было в прошлом году. Тогда они познакомились и начали встречаться. Марфе казалось, что такое красивое бельё должно укрепить отношения. Покупку она сделала у себя на работе, когда «на огонёк» к ним заскочила чья-то знакомая торговка. Женщина приносила на продажу то нижнее бельё, то модную верхнюю одежду, то постельное бельё. В тот раз комплекты для сна были красивы и дороги. И Марфа купила аж четыре. Два цвета беж и два розового. Тогда Петрова голосила:

– Анька, ну ты даешь! Это ж целое состояние! Зачем тебе? Подумай.

Кто-то из сотрудниц, завистливо глядя на отложенный товар, Марфу поддержали.

– Вы скажите! Она у нас девушка незамужняя, вот пусть на такую красоту и привлекает!

– А что себя не порадовать-то? Живёт-то в своё удовольствие. Хочет одно купит, хочет другое.

Поддержка, конечно, сомнительная. Как будто Марфа сама из себя ничего не представляла. Особенно по сравнению с простынями. Но тогда она была очень довольна. Хотя её новый поклонник не выразил большого удовольствия. По правде, никакого удовольствия не выразил. Хмыкнул что-то такое, вроде зачем было так тратиться. И как бы между делом заметил, что ему хотелось радовать Марфу своим внешним видом. К примеру, бельём итальянской марки «Куджирио». Марфа никогда не слышала о такой марке и решила при случае поинтересоваться у приходящей торговки. Та сначала выпучила глаза. И Марфа уточнила:

– Такой марки нет?

– Нет. В смысле есть. Но очень дорогое.

– Но купить-то можно?

– Конечно. Ты точно покупаешь? – Глаза торговки встали в нормальное положение и забегали по сторонам, указывая на интенсивные мысленные процессы. Она прикинула, что «сверху» взять не сможет, но поднимет свой престиж среди поставщиков и других покупателей. Это ж совсем новый уровень. – Принесу через два дня. Деньги готовь!

Через пару дней покупка состоялась. Сослуживицы смотрели на Марфу с некоторым ужасом. А бухгалтер Петрова повертела пальцем у виска.

Игорь был доволен. Через некоторое время у Игоря порвался пуловер на самом видном месте и как раз во время свидания. Для начала Марфа просто заштопала одежонку. Но в следующий рабочий день заказала у той же торговки новый пуловер.

– Тебе простой или фирменный?

– Мне хотелось бы получше, но не сильно дорого, в соответствии с возрастом. Всё-таки не мальчик, но и не старик. Это для подарка. Сможешь?

– Я всё могу! – Хмыкнула торговка.

Новый фирменный пуловер шотландского производства приятной расцветки появился как раз к Дню единения.

– Я понимаю, что ты не считаешь это праздником, но прими в подарок от меня! – Марфа радовалась, что вещица пришлась в пору.

– Спасибо, спасибо! Я так привык к своему старенькому, что не могу решиться его выбросить. Пусть полежит немного у тебя. Пригодится.

– Для чего? – Изумилась Марфа. – Он в таком состоянии. Что только ноги вытирать. Как ты в нём на службу ходишь?

– Под курткой не видно. А на работе я форму надеваю. Так у нас положено.

В новом пуловере Игорь отбыл по делам, а старый был засунут в стенной шкаф.

То же было и с перчатками из тончайшей лайки. Как-то любовник пожаловался, что потерял перчатки. Как где? На задании. Марфа купила их как раз к католическому Рождеству и преподнесла любовнику. Почему к этому празднику? Всё просто. Игорь неоднократно намекал, что он, как и его отец отмечают указанный праздник. Может, и они с Марфой к празднику съездят к отцу? Когда-нибудь. Если к празднику не получится, то может на рождественские каникулы? Когда-нибудь. Перчатки продержались недолго. Перед Новым годом Игорь заявил, что они утеряны, опять же на задании. И к новогоднему празднику Марфа подарила Игорю вновь пару перчаток. На этот раз без изысков, просто из натуральной кожи. И как Марфе показалось, любовник ожидал что-нибудь получше. Она со своей стороны надеялась, что уж на Новый год они не только побудут вместе. Также ещё существовала надежда, что наконец-то Игорь впервые сделает ей подарок. Что это будет? Ей казалось, что это будет помолвочное кольцо с тремя бриллиантиками, как и положено.

«Он не делал мне подарков, чтобы не мелочиться. Раз предлагает к отцу в Прагу на каникулы, значит, имеет серьёзные намерения. А серьёзные намерения – это кольцо!»

Но с новогодними праздниками не случилось. Игорь заявил, что у них на службе усиление. Что это такое Марфа не понимала. И, главное, почему эти усиления происходят в выходные или праздничные дни?

– Я без семьи, ты же знаешь. Поэтому меня и напрягают в праздники.

– Как жаль! Может, тебе уже пора и о семье подумать?

– Это так сложно в настоящее время! Семью содержать надо достойно. А у нас, сама понимаешь, зарплата не очень. Квартплата, питание. Кроме того, у меня на иждивении мать и бабка. Да что я рассказываю? Ты же всё знаешь сама. Сначала надо с жильём определиться. А потом уж и семья.

– Может, мне заехать к тебе на работу в новогоднюю ночь, чтобы не скучал? И что-нибудь из еды захватить.

– Нет. Заезжать не надо. Это лишнее. Начальство будет с проверками являться. Проверять. Вдруг что-то подумают? Неприятностей потом не оберёшься! А с едой ты хорошо придумала. Только приготовь пораньше. Числа тридцатого. Я заеду, заберу.

– Что приготовить? – Глупо спросила Марфа.

– Сама знаешь, что мужчинам надо. Мясо пожарь. Салаты нарежь.

После этого разговора у женщины появилось некоторое сомнение, не слишком ли любовник раскомандовался? И пришло ей в голову с кем-нибудь обсудить ситуацию. С кем? Подвернулась Петрова. А что? Женщина взрослая, с большим жизненным опытом.

– Ой, Анька! Совсем он тебе на шею сел и ножки свесил.

– И что делать? Ума не приложу!

– Ты его проверь.

– Как?

– Если знаешь где он работает, без предупреждения приезжай к нему. Если не боишься, конечно.

– Боюсь? Что вы имеете в виду?

– Ну так по-разному бывает. Придёшь не вовремя.

Марфа поёжилась. Она поняла, что значит не вовремя. Возможно, на работе у него отношения с другой женщиной и он никак не определится? Рисковать ей не захотелось.

– Или вот ещё как можно. Не звони ему. Выдержи паузу.

– Так и поступлю, пожалуй. А как с подарком быть?

– Ты что? Уже потратилась?

– Нет. Но присмотрела ему свитер. С норвежским рисунком. Тёплый. Как раз для зимы.

– Марфа, ну ты даёшь! У него что совсем одежды нет? Ты его с ног до головы одеваешь? А он тебе даже предложения не сделал! Так дела не делаются. Вы взрослые люди. И тут нужна полная ясность. Вы определились, где будете праздники встречать?

– Можно сказать и определились, – взгрустнула Марфа. – Игорь говорит, что у него усиление. А я в таком случае поеду в деревню. Не знаю, только удобно ли будет Игорю подарок заранее, до праздника вручить?

– Насчёт подарка, скажу сразу. Не вздумай ему свитер покупать. Не балуй мужика, не надо.

– Скажите тоже. Носки ему что ли преподнести?

– У нас полно представительских сувениров. Клиентам раздаём. И к новому году есть. С картинкой, – Петрова полезла в ящик стола и долго в нём рылась. – Смотри сюда. Ежедневник, записная книжка и ручка. В подарочной упаковке. Очень солидно выглядит. Мне в «Аметисте» за него расписались и обратно возвратили, говорят у них такого и своего хватает. Подари своему. Во! Вроде как и тестирование сделаешь! Если нос будет воротить, значит, мужик никуда не годный, бросишь.

– Куда?

– Не куда, а кого. Своего дармоеда.

Марфа подумала и согласилась. Сама она звонить Игорю не стала, а он объявился тридцатого числа, ранним утром. Просто позвонил по телефону и поинтересовался приготовлена ли еда.

– Да, да. Извини, я сейчас занята, выхожу на работу, тороплюсь. Вернулась от входной двери. Заезжай к офису, я тебе передам, и подарок, скромный, но со вкусом, за одно. Приезжай к десяти и постарайся не опоздать.

Марфа не торопясь поехала на работу. По дороге она успела заскочить в супермаркет и купить нарезку дешевеньких сыра и ветчины.

«Петрова права. Нечего мужиков баловать. Если устраивают у себя на работе гулянку, пусть сами и продукты покупают, и салатики строгают».

Она сложила в подарочный пакет и сувенирный набор, и покупки. Любовник объявился ровно в десять.

– Я очень тороплюсь, – быстро пробормотал он, вылезая из потрёпанного отечественного авто.

На удивлённый взгляд Анны пояснил:

– Коллега решил подвести. Мы на задании. – он говорил отрывисто, явно тяготясь общением с Анной. – Я позвоню в полночь тридцать первого, поздравлю тебя. Мне пора. Дела не ждут.

Небрежно бросив пакет на заднее сидение, он стремительно сел рядом с водителем, мужиком средних лет, толстощёким и каким-то неумытым. Машина умчалась.

«Даже не посмотрел, что в пакете. Ему так безразлично? Опять он забыл меня поздравить. Или не забыл, а считает, что это не обязательно? Странно. Я считала, что служба приучает людей быть аккуратными и подтянутыми. А этот «коллега» больше походит на лицо безработное и опустившееся. И наплевать. Пойду работать».

В первой половине дня директор собрал трудовой коллектив и порадовал объявлением, что тридцать первое декабря он делает выходным. В связи с этим просит коллектив сегодня поднажать. Коллектив пришел в полный восторг.

Марфа тоже обрадовалась, ей теперь не надо отпрашиваться. Она позвонила матери и сообщила, что выезжает ночным поездом, утром будет на месте и попросила её встретить. Пользуясь случаем, что всё руководство тихо испарилось, коллектив решил незамедлительно приступить к празднованию Нового года, в связи с чем выключили компьютеры, телефоны, заперли двери и пошли в ближайшее кафе. Именно по этой причине Домашеский не смог дозвониться Марфе и высказать ей свои претензии, которые возникли после просмотра подарочного пакета.

Помня советы Петровой, женщина решила первой не звонить. И любовник напомнил о себе в первых числах февраля.

– Был в длительной командировке. Такой расклад получился. Очень по тебе скучал.

– Можно было позвонить.

– Не мог. Ты же знаешь такова моя работа.

«Не верю» появилась мысль у Анны, но она почему-то её прогнала.

– В пятницу заедешь?

– Заеду.

«Раз объявился, значит всё-таки отношения серьёзное. Будет делать предложение».

Почему такая мысль возникла у Марфы, она не могла объяснить.

И опять она бросилась покупать деликатесы. Вспомнив, что скоро мужской праздник, вновь связалась с приходящей торговкой. Последняя неслыханно обрадовалась:

– А я думаю, куда же пропала моя самая дорогая покупательница? Что на этот раз брать будешь?

– Помнишь свитер с норвежским узором? Что-нибудь подобное.

– Сделаем!

А Петрова неодобрительно качала головой.

Любовник появился в заношенной рубашке и потрепанном пиджаке.

– Как ты странно одет. Эта рубаха только на хозяйственные тряпки годится. А почему ты не надел пуловер, который я тебе подарила? Он был бы вполне по погоде.

– Увы. Приказал долго жить! Был на задании. Брали одного маньяка. Он ножом полоснул. В меня, к счастью не попал, но свитерок испортил полностью, – с вызовом заявил Игорь. – А ты думала, что на всю оставшуюся жизнь твоего пуловера хватит?

– Полагала, что он проносится хотя бы года три. Вещь фирменная. Отличного качества. Да и цена высокая. Как же не повезло! А куда ты его дел? Можно найти хорошее ателье, там реставрируют. Получается как новый. Так где пуловер? – Не могла понять Марфа.

– Я думал, что ты ко мне относишься с любовью. А ты уже и деньги считать начала. Разве подарки на деньги переводят? Я был о тебе лучшего мнения. А ты оказывается корыстная!

Дверной звонок не дал возможности ответить.

– Я не хочу, чтобы меня видели твои соседи! – Игорь юркнул в комнату, прикрыв за собой дверь, прижался к ней ухом.

– Марфа, дай мне соли. У меня закончилась, а я суп варю. Хватилась, соли-то и нет, – проскрипел противный старческий голос.

– Идёмте на кухню.

– А я смотрю к тебе молодой человек пришел. Давненько не был, а сегодня, глядь, идёт. У вас-то с ним серьёзно?

– Вот соль, возьмите.

– Спасибо, миленькая. Я смотрю ходит и ходит. А толку нет.

Дверь хлопнула. Игорь высунулся из комнаты.

– Кто это приходил?

– Соседка. За солью. Тебя видела. Решила узнать кто ты и что ты.

– Вот старая грымза! Всё-то ей интересно!

Их отношения потекли в прежнем русле. В мужской праздник женщина подарила очередной свитер. А ближе к женскому дню Игорь вновь заявил об усилении на службе и исчез с горизонта до апреля. Появился. Был прощен. И, как время показало, зря!

Только теперь она поняла, что мужчина просто использовал её, и щеголял купленным на её деньги бельём, свитером, пуловером, перчатками из натуральной кожи, галстуками перед другими особами.

«Почему-то я этих покупок на нём и не видела. И не обращала на этот факт внимания. Почему? Я всё-таки составляю абсолютно верные прогнозы для конкретных бизнесменов, учитываю все тонкости. А тут под своим собственным носом ничего не заметила. Как так?»

Память услужливо напоминала, что любовник ни разу ничего не купил сам.

– Почему же? – возражала женщина сама себе. – Он как-то купил пакет с молотым кофе.

– И как кофе? Понравился? – Язвил внутренний голос.

– Не пробовала. Даже вскрыть не успели, потому что ему на работу кофе потребовался и он пакет забрал. А ещё он как-то зимой купил пакетик с приправами к мясу. Вроде ему такая приправа нравилась. Я с ней мясо приготовляла.

– Угу. Приправа. Стоимостью 25 рублей. Отличная покупка! – Продолжал внутренний голос в том же духе.

Из среднестатистической приятной женщины в один момент она превратилась в невзрачное существо возраста ближе к старческому.

Поплакать бы. Но даже маленькой слезы она не смогла выдавить. Боль от случившегося ещё не проявлялась, но она спряталась где-то в глубине сердца и коварно там посиживала.

«Что-то я совсем опустилась», – и решила сделать макияж. Сделала. Посмотрела в зеркало. Страшно. Просто маска, мёртвая маска. «За что мне это? Почему я наступаю на те же грабли?»

И махнула рукой. К черту зеркало! К черту седые пряди! К черту эту мешковатую одежду, которую, кажется, сшили из старой мешковины! Сегодня она решила дать бой этой унылой картине.

–Я объявляю войну своему отражению и, уж поверьте, выиграю эту битву!

А о двойной жизни любовника Марфа не подозревала.

А если бы знала?