Пол Вацлавик
Насколько реальность реальна. Путаница, дезинформация, коммуникация. Лёгкое введение в теорию коммуникации

© 1977, Vintage Book Edition

© 2026, ООО «И-трейд»

* * *

Предисловие

Эта книга о том, как общение, или коммуникация, создаёт то, что мы называем реальностью. На первый взгляд это может показаться весьма необычным утверждением, ведь реальность – это то, что есть, а общение – это просто способ выразить или объяснить это.

Вовсе нет. Как вы увидите из этой книги, наши повседневные, традиционные представления о реальности – это заблуждения, на поддержание которых мы тратим значительную часть своей жизни, даже рискуя тем, что факты будут подгоняться под наше определение реальности, а не наоборот. И самое опасное заблуждение из всех – это то, что существует только одна реальность. На самом деле, существует множество различных версий реальности, некоторые из которых противоречат друг другу, но все они являются результатом коммуникации, а не отражением вечных, объективных истин.

Тесная связь между реальностью и коммуникацией – относительно новая идея. Хотя физики и инженеры уже давно решили проблему эффективной передачи сигналов, а лингвисты на протяжении веков занимались изучением происхождения и структуры языка, а семантики углублялись в значения знаков и символов, прагматика коммуникации – то есть способы, с помощью которых люди могут сводить друг друга с ума, и совершенно разные взгляды на мир, которые могут возникать в результате коммуникации, – стала самостоятельной областью исследований только в последние десятилетия.

Я беззастенчиво намереваюсь развлечь читателя, представив в форме анекдотов некоторые избранные темы из этой новой области научных исследований – темы, которые, как я надеюсь, необычны, интригующи и, в то же время, имеют очень практическое, непосредственное значение для объяснения того, как возникают различные взгляды на реальность и в чём заключаются человеческие конфликты.

Некоторые из приведённых примеров, взятых из художественной литературы, шуток, игр и головоломок, могут показаться легкомысленными, но они не должны скрывать серьёзность замысла. Существуют два метода научного объяснения. Один из них заключается в изложении теории, а затем в демонстрации того, как наблюдаемые факты подтверждают её.

Другой подход заключается в том, чтобы привести примеры из самых разных контекстов, чтобы наглядно продемонстрировать их общую структуру и вытекающие из неё выводы. При первом подходе примеры используются в качестве доказательства. При втором их функция метафорична и иллюстративна – они призваны что-то продемонстрировать, перевести на более понятный язык, но не обязательно что-то доказать.

Я выбрал второй подход и надеюсь, что с его помощью читатель сможет, так сказать, войти в поле формирования реальности через заднюю дверь. Предварительных знаний по теме не требуется; никаких теорий или формул не приводится. Но библиография в конце книги содержит необходимые ссылки и материалы для тех, кто хочет глубже изучить любую из предложенных здесь областей. Мне хотелось бы думать, что студент, изучающий социальные или поведенческие науки, возможно, найдёт на этих страницах идеи для своего исследовательского проекта или темы для диссертации.

Я надеюсь, что эта книга послужит и другой цели. Как я уже говорил, убеждённость в том, что твой собственный взгляд на реальность является единственной реальностью – самое опасное из всех заблуждений. Это по-прежнему опасно, если сочетается с миссионерским рвением просветить остальной мир, независимо от того, хочет ли остальной мир быть просвещённым или нет. Тот, кто всем сердцем отказывается от наперёд заданного определения реальности (например, идеологии), осмеливается смотреть на мир иначе, может проявить "критику мышления" в истинно оруэлловском смысле по мере того, как мы неуклонно приближаемся к «1984». Хотелось бы думать, что этот обзор может внести свой вклад, хотя бы и небольшой, как способ привлечь внимание к тем формам психологического насилия, из-за которых современным насильникам, промывателям мозгов и самозваным спасителям мира может быть трудно проявить свою злую силу.

Моё первоначальное образование в области современных языков и философии, многолетний практический опыт в области криминалистики и работы в сфере безопасности и, особенно, двадцать четыре года работы в качестве клинического психотерапевта, четырнадцать из которых я провёл в качестве научного сотрудника и исследователя в Институте психических исследований в Пало-Альто, учреждении, занимающемся изучением межличностного общения и его нарушений в семьях и более широких социальных контекстах, позволили мне напрямую контактировать с большей частью представленного здесь материала. Другие части книги основаны на моей преподавательской и консультационной деятельности в качестве клинического доцента-профессора психиатрии в Стэнфордском университете и приглашённого лектора в различных университетах и психиатрических исследовательских или учебных институтах в США, Канаде, Латинской Америке и Европе. Некоторые темы, упомянутые в книге, я знаю лишь косвенно и теоретически, но, разумеется, ответственность за любые ошибки лежит исключительно на мне.

Книга разделена на три части. Часть I посвящена путанице, то есть тем сбоям в коммуникации и сопутствующим искажениям, которые возникают непроизвольно. Часть II рассматривает несколько экзотическую концепцию дезинформации, под которой я подразумеваю такие уловки, тупики и заблуждения, которые могут возникать в процессе активного поиска или намеренного сокрытия информации. Часть III посвящена увлекательным проблемам, связанным с установлением коммуникации в тех областях, где её ещё не существует, то есть с созданием реальности, которой могут с пользой для себя делиться люди и другие существа, особенно животные и инопланетяне.

Часть I. Путаница

1. Трудности перевода

«…сойдём же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого»

Бытие 11:7

Чтобы выжить, все живые существа нуждаются в достоверной информации об окружающей среде. Великий математик Норберт Винер однажды предположил, что мир «можно рассматривать как бесчисленное множество сообщений для тех, кого это может касаться». Обмен этими сообщениями мы называем коммуникацией. А когда одно из сообщений искажается, оставляя получателя в состоянии неопределённости, возникает путаница, которая вызывает эмоции – от лёгкого недоумения до острой тревоги, в зависимости от обстоятельств. Естественно, когда речь заходит о человеческих отношениях и взаимодействии людей, особенно важно добиться максимального понимания и свести к минимуму путаницу. Повторим здесь часто цитируемое высказывание Томаса Гора: «Чтобы понять самого себя, человек должен быть понят другим. Чтобы он был понят другим человеком, ему нужно понять другого [73]».

Путаница обычно не рассматривается как самостоятельный предмет, особенно теми, кто изучает коммуникацию. Это что-то плохое, от чего нужно избавиться. Но поскольку это в некотором смысле зеркальное отражение «хорошей» коммуникации, оно может многое рассказать нам как о наших успехах, так и о наших неудачах в достижении взаимопонимания.

Перевод с одного языка на другой представляет собой необычайно благодатную почву для путаницы. Это выходит далеко за рамки простых ошибок при переводе и просто плохих переводов. Гораздо интереснее путаница, вызванная разными значениями идентичных или похожих слов. Например, «Burro» означает «масло» по-итальянски и «осёл» по-испански, и это приводит к ряду странных недоразумений – по крайней мере, в кульминационных моментах испано-итальянских шуток. Киавари (с ударением на первом «а») – красивый курорт на итальянской Ривьере; chiavare (с ударением на втором «а») – итальянское разговорное выражение, обозначающее занятия любовью. Излишне говорить, что это послужило поводом для множества непристойных шуток, в которых фигурируют туристы, не умеющие говорить по-итальянски.

Несколько более серьёзной и менее простительной является удивительно частая путаница таких слов, как французское actuel (эквивалент испанского actual, итальянского attuale, немецкого aktuelt и т. д.), которое звучит так же, как английское actual (в значении «реальный» или «фактический»), но означает «настоящий», «в данный момент» и даже «актуальный». То же самое можно сказать о французском eventuellement (испанском и итальянском eventualmente и немецком eventuell, которое не имеет ничего общего с английским eventually (в значении «наконец-то» или «в конце концов»), но означает «возможно», «может быть». Значительно более серьёзной является частая ошибка, которую допускают переводчики при использовании числительного «billion», которое в США и Франции означает тысячу миллионов (10⁸), а в Англии и большинстве стран континентальной Европы – миллион миллионов (10¹¹). Там американский миллиард называется miliardo, Milliarde и т. д. Читатель оценит по достоинству тот факт, что путаница между маслом и ослом не так уж важна, но разница между 10⁸ и 10¹¹ может привести к катастрофе, если она скрыта, скажем, в учебнике по ядерной физике.

Эта путаница в значениях, кстати, характерна не только для людей, как следует из Книги Бытия. Из исследований учёного, лауреата Нобелевской премии Карла фон Фриша мы знаем, что у пчёл есть сложные и эффективные «языки» танца, которые различаются у разных видов. Поскольку виды не могут скрещиваться, между ними не может возникнуть языкового барьера. Однако, есть поразительное исключение, которое фон Фриш обнаружил несколько лет назад у австрийских и итальянских пчёл [46]. Они принадлежат к одному виду и поэтому могут скрещиваться, но, хотя они говорят на одном языке, они используют разные «диалекты», в которых одни и те же сообщения имеют разное значение. Когда пчела находит источник пищи, она возвращается в улей и исполняет особый танец, который не только сообщает другим пчелам о находке, но и указывает на качество и расположение пищи. Фон Фриш обнаружил, что существует три вида таких танцев:

1. Если источник нектара находится совсем рядом с ульем, пчела исполняет круговой танец, двигаясь по кругу то вправо, то влево.

2. Если источник находится на среднем расстоянии, пчела исполняет серповидный танец, названный так потому, что он напоминает плоскую восьмёрку, согнутую в полукруг, который выглядит как серп. Острие серпа указывает направление к пище, и, как всегда в её танцах, скорость движения указывает на качество нектара.

3. Если источник находится дальше, пчела привлекает внимание своих сородичей в улье виляющим танцем, перемещаясь на несколько сантиметров по прямой линии к цели, а затем возвращаясь в исходную точку и повторяя движение. Двигаясь в направлении источника пищи, пчела виляет брюшком.

Итальянская пчела использует виляющий танец на расстоянии более сорока метров, но для австрийской пчелы этот танец означает гораздо большее расстояние. Таким образом, австрийская пчела, действуя на основании информации, полученной от итальянской соседки по улью, будет искать пищу слишком далеко. И наоборот, итальянская пчела не полетит достаточно далеко, если её предупредит о наличии пищи виляние австрийской коллеги.

Пчелиные языки врождённые, а не выученные. Когда фон Фриш вывел австро-итальянских гибридов, он обнаружил, что у шестнадцати из них рисунок на теле был очень похож на рисунок их итальянского родителя, но они «говорили по-австрийски», то есть использовали серповидный танец для обозначения промежуточных дистанций в 65 из 66 случаев. Пятнадцать гибридов, которые были похожи на своего австрийского родителя, использовали круговой танец в 47 из 49 случаев, когда хотели обозначить то же расстояние. Другими словами, они «говорили по-итальянски».

Самое важное в этом примере то, что мы, люди, сталкиваемся с точно такой же путаницей, когда используем язык тела, который «унаследован» от традиций, и о котором мы почти ничего не знаем, пока не увидим, как представитель другой культуры использует его иначе: так, что нам это кажется странным или неправильным. Члены любого общества разделяют множество моделей поведения, которые были «запрограммированы» в них в результате взросления в определённой культуре, субкультуре и семейных традициях. Некоторые из этих моделей поведения могут не иметь одинакового значения для постороннего человека.

Этнологи говорят нам, что в разных культурах существуют буквально сотни способов, например, поприветствовать другого человека или выразить радость или горе. Один из основных законов коммуникации заключается в том, что любое поведение в присутствии другого человека имеет коммуникативную ценность в том смысле, что оно определяет и изменяет отношения между этими людьми. Любое поведение что-то говорит: например, полное молчание или отсутствие реакции явно подразумевают: «Я не хочу иметь с тобой ничего общего». И поскольку это так, легко понять, сколько здесь места для недопонимания и конфликтов.

В каждой культуре существует определённая дистанция, которую соблюдают двое незнакомцев при встрече лицом к лицу[1]. В Центральной и Западной Европе, а также в Северной Америке это пресловутая дистанция вытянутой руки, в чём читатель может легко убедиться, попросив двух любых людей подойти друг к другу и остановиться на «правильном» расстоянии. В странах Средиземноморья и в Латинской Америке дистанция значительно короче. Таким образом, при встрече североамериканца и южноамериканца оба пытаются занять то, что они считают правильной дистанцией. Латиноамериканец приближается; северянин отступает на то расстояние, которое он бессознательно считает правильным; латиноамериканец, чувствуя себя неуютно на таком расстоянии, приближается и т. д. Оба чувствуют, что другой ведёт себя неправильно и пытаются «исправить» ситуацию.

Это создаёт типичную для людей проблему, когда корректирующее поведение одного партнёра вызывает обратную корректировку у другого [183]. А поскольку, по всей вероятности, рядом нет никого, кто мог бы перевести для них их собственные языки тела, они оказываются в худшем положении, чем безуспешно ищущие пчёлы, потому что будут винить друг друга в своём дискомфорте.

Драматический пример этого можно найти в книге Лэйнга, Филипсона и Ли «Межличностное восприятие» [81]:

Муж и жена, прожившие в браке восемь лет, описали одну из своих первых ссор. Это произошло на вторую ночь их медового месяца. Они оба сидели в баре отеля, когда жена завела разговор с парой, сидевшей рядом. К её разочарованию, муж отказался присоединиться к разговору, оставался отстранённым, угрюмым и враждебно настроенным как по отношению к ней, так и по отношению к другой паре. Почувствовав его настроение, она разозлилась на него за то, что он создал неловкую социальную ситуацию и заставил её чувствовать себя «не в своей тарелке». Накалились страсти и дело закончилось ожесточённой ссорой, в которой каждый обвинял другого в невнимательности.

Теперь, восемь лет спустя, они понимают, что подошли к ситуации «медового месяца» с двумя совершенно разными интерпретациями, наивно полагая, что, «конечно же», на «языке» другого человека это слово имеет то же значение. Для жены медовый месяц стал первой возможностью опробовать свою новообретенную социальную роль: «Я никогда раньше не разговаривала с другой парой как жена. До этого я всегда была „подругой“, „невестой“, „дочерью“ или „сестрой“».

Однако, муж интерпретировал «медовый месяц» как период исключительной близости, «золотую возможность», как он выразился, «не обращать внимания на остальной мир и просто исследовать друг друга». Для него разговор жены с другой парой означал, что он не соответствует её требованиям. И опять же, не было переводчика, который мог бы заметить их «ошибку в переводе».

Даже при сознательном использовании вербального языка переводчик в привычном смысле этого слова (то есть человек, который обучен переносить смысл с одного разговорного языка на другой) должен знать гораздо больше, чем просто оба языка. Перевод – это искусство, и даже плохой переводчик-человек намного лучше самой лучшей из существующих машин для перевода. Но это разочаровывающее искусство, потому что даже самый лучший перевод влечёт за собой потери – возможно, не столько объективной информации, сколько той неуловимой сущности любого языка, его красоты, образов и метафор, для которых не существует прямого перевода.

У итальянцев есть известная поговорка «Traduttore, traditore», выражение, которое само по себе является ярким примером описываемой им трудности. Как однажды заметил известный лингвист Роман Якобсон, если перевести эту поговорку на английский как «Переводчик – это предатель», то мы лишим её параномастической[2] ценности. Другими словами, это правильный перевод, но это не то, что означает оригинал.

Дополнительная проблема заключается в том, что язык не только передаёт информацию, но и выражает мировоззрение. Лингвист XIX века Вильгельм фон Гумбольдт однажды заметил, что разные языки – это не столько обозначения одного и того же, сколько разные взгляды на него. Это становится особенно очевидным на международных встречах, где сталкиваются идеологии, а переводчик, владеющий языками, но не понимающий идеологий, оказывается в безвыходном положении. Демократия – это не совсем то же самое, что народная демократия. Оттепель в советском лексиконе означает совсем не то же самое, что в лексиконе НАТО. Одно и то же явление может называться «освобождением» для одних и «порабощением» для других.

Таким образом, переводчик, а тем более устный переводчик, который должен принимать решения за доли секунды без помощи словарей, может непреднамеренно привести к серьёзным последствиям из-за незначительных ошибок или из-за благонамеренной попытки «уточнить». Профессор Роберт Эквалл, переводчик с восточных языков, который на протяжении многих лет участвовал в самых деликатных дипломатических переговорах на Дальнем Востоке, описал классический пример этого:

На заключительном заседании Женевской конференции по Корее летом 1954 года Пол Анри Спаак был переговорщиком от имени Организации Объединенных Наций против коалиции Северной Кореи, Китая (в лице Чжоу Эньлая) и СССР. Спаак считал, что всеобъемлющий характер и правдивость предложения Организации Объединенных Наций делают излишним рассмотрение любого другого предложения, и поэтому он закончил свое выступление словами: «Cette declaration est contenue dans notre texte. [Это заявление содержится в нашем тексте.] Синхронная английская версия, которая прозвучала в моем другом ухе, гласила: …Это заявление содержится в тексте соглашения о перемирии. Позже выяснилось, что переводчик услышал слова "dans notre texte" как "dans l'autre texte" и, решив, что "l'autre – осенний текст" является расплывчатым и требует пояснения, добавил свое собственное пояснение, вставив слова "соглашение о перемирии".

С этого момента ситуация обострилась. Чжоу начал обвинять Спаака в том, что он сделал необоснованное утверждение, что вопреки тому, что сказал Спаак, предложение делегации Китайской Народной Республики не было частью соглашения о перемирии.

Пол Анри Спаак наблюдал за Чжоу Эньлаем с выражением легкой, заинтересованной отстраненности, смешанной с явным удивлением по поводу того, из-за чего весь сыр-бор. Кроме того, возможно, он подумал, что пронзительные китайские слоги были странным ответом на утончённую красоту того, что было так хорошо сказано по-французски, но всё же захотел узнать, что означают эти незнакомые слоги. Он добродушно поправил наушники. Но когда смысл сказанного, переведённый с китайского на английский, а затем на французский, наконец стал ему понятен, настала его очередь сердито встать и жестом и голосом попросить слова.

Делегаты, которые слушали оригинальную речь Спаака на французском языке были удивлены реакцией Чжоу, в то время как те, кто пользовался только «обогащённым» китайским переводом (китайцы и северокорейцы), очевидно, сочли возмущение Спаака неуместным.

Следующей ошибкой в переводе стала ещё одна оплошность. Спааку удалось донести мысль о том, что он никогда не произносил роковых слов «о соглашении о перемирии». Как это часто бывает после разрыва отношений, и он, и его бывший противник пытались перещеголять друг друга в стремлении объяснить и прояснить ситуацию раз и навсегда. Затем Чжоу сказал:

Если декларация, выдвинутая шестнадцатью государствами ООН и последнее предложение, выдвинутое делегацией Китайской Народной Республики, хотя и имеют некоторые различия, исходят из общего стремления, то почему бы вместо одностороннего заявления шестнадцати стран девятнадцати государствам, представленным на этой Женевской конференции, не выразить это общее стремление в общем соглашении?

Ключевой фразой в этом заявлении, очевидно, была та, что выделена жирным курсивом, но, поскольку переводчики уже были на взводе, переводчик Чжоу допустил оплошность и опустил эти ключевые слова, которые определяли и ограничивали всё заявление.

То, что Спаак в итоге услышал на французском, было всеобъемлющим призывом к соглашению, основанному на общем стремлении к урегулированию. Это, возможно, прозвучало даже как запоздалое признание Китаем точки зрения, которую он так красноречиво отстаивал. Возможно, он почувствовал, что наконец-то убедил Чжоу быть благоразумным. В жарких дискуссиях о непонимании он перешел грань холодного, жесткого мышления и, стремясь показать, что он тоже разумен, дал волю своим порывам.

"En ce que me concerne et pour eviter toute doute, je suis pret a affirmer que jaccepte la proposition du delegue de la republique chinoise” [Что касается меня и во избежание каких-либо сомнений я готов заявить, что принимаю предложение делегата Китайской республики.]

Результаты были просто сенсационными. Разразился бедлам. Спаак, великий и уважаемый лидер западного мира, "фактически" предал свою сторону, откололся – цитирую Эквалла —

от соглашения и единства, к которым так тщательно стремился перед финальной встречей, и перешел на сторону врага. Премьер-министр Австралии Кейси, вице-президент Филиппин Гарсия и главы других делегаций попросили слова. Генерал Беделл Смит, глава делегации Соединенных Штатов, пытался сделать одновременно две вещи: предоставить слово и фактически физическим сдерживанием удержать делегацию Южной Кореи на месте, поскольку эта делегация, внезапно убедившись в предательстве, начала уходить. Сэр Энтони Иден, захваченный неразберихой происходящего, очевидно, не знал, уступил ли Спаак землю или пошел на неожиданную уступку со стороны китайцев. Мог ли он быть уверен, кому из многих заявителей он должен предоставить слово, и, таким образом, он тоже, казалось, колебался в неуверенности. [38]

Эквалл только намекает на то, что, поскольку он знал все используемые языки, он был, вероятно, единственным человеком на всем пленарном заседании этого решающего международного совещания, который заметил истоки путаницы и все этапы ее последующей эскалации. Но работа переводчика – это быть «полезным эхом», как выразился Эквалл, и ни один переводчик не должен принимать активного участия в разбирательстве.

Это, конечно, уместно, если говорить о переговорах как таковых. Но что касается потока общения, то переводчик занимает в нём еще более важное положение, чем председатель.

Как и у любого посредника, у переводчика есть большая тайная власть[3]. Он нужен обеим сторонам и ни одна из них не может (как правило) его контролировать. Иногда велик соблазн быть чем-то большим, чем просто верным эхом. Есть старая история, восходящая к временам Австро-Венгерской империи, о военном отряде, наступающем на албанскую деревню. У коменданта был приказ применить карательные меры, если жители деревни не выполнят в полной мере определённые требования австрийцев.

Так получилось, что никто из австрийцев не знает албанского, а никто из жителей деревни не говорит ни на одном из множества языков, которые использовались в австро-венгерской армии. Наконец, находят переводчика. Он, как оказалось, обладает богатым опытом общения с людьми, что отличает жителей земель к востоку и югу от Вены. В ходе долгих переговоров он едва ли хоть раз перевёл правильно. Вместо этого он говорит каждой стороне то, что она хочет услышать или готова принять, вставляя то тут, то там незначительные угрозы и обещания, пока обе стороны не сочтут друг друга достаточно разумными. Австрийский офицер не видит смысла настаивать на своих требованиях, а жители деревни не отпустят его, пока он не согласится на то, что, по его мнению, является добровольным возмещением ущерба, но что они считают прощальными подарками.

В то время, когда предположительно произошла эта история, термин «психотерапия» ещё не был придуман, но то, что делал толмач, явно носило терапевтический характер. Читателю может показаться странным использование этого термина, поскольку он далёк от исследования бессознательного и обретения инсайта. На самом деле, эта история представляет собой паутину лжи, продуманных манипуляций и намеренного введения в заблуждение. Но давайте зададимся важным вопросом: какая ситуация была более запутанной и, следовательно, «болезненной» – та, что существовала до вмешательства переводчика, или та, что возникла после него? Какой ценой была куплена… «честность»?

Нам придется вернуться к этому вопросу и сомнительным ответам на него позже, когда мы будем обсуждать те странные контексты общения, где все является правдой, а также её противоположностью. На данный момент позвольте мне лишь предположить, что более глубокое понимание коммуникации не только дает нам новый взгляд на проблемы, но и заставляет нас подвергать сомнению наши старые способы их решения.

2. Парадоксы

Думать, что я больше не буду думать о тебе – значит всё ещё думать о тебе. Тогда позволь мне постараться не думать о том, что я больше не буду думать о тебе.

Поговорка дзэн-буддистов

Перевод ни в коем случае не является основной причиной недопонимания. Иногда недопонимание заложено в самой структуре сообщения. Опять же, лучше всего это объяснить на примерах:

1. Согласно очень древней истории, которая не даёт покоя как философам, так и богословам, дьявол однажды усомнился во всемогуществе Бога, попросив Его создать камень настолько огромный, что даже сам Бог не смог бы его поднять. Что же было делать Богу? Если Он не может поднять скалу, значит, Он больше не всемогущ; если Он может поднять скалу, значит, Он не может сделать её достаточно большой.

2. Когда восьмилетнего мальчика спросили, почему, по его мнению, Мона Лиза улыбается, он, якобы, ответил: «Ну, однажды вечером, когда мистер Лиза вернулся с работы, он спросил её: «Как прошёл твой день, дорогая?» И Мона Лиза улыбнулась и сказала: «Представь, Леонардо да Винчи пришёл и написал мой портрет».

3. Существует популярная наклейка на бампер с надписью: «Мои убеждения не для публичного обсуждения».

4. «Я рад, что не люблю цветную капусту, потому что если бы любил, то ел бы её, а я её ненавижу». (Аноним)

5. Философ Карл Поппер в шутку утверждает, что однажды отправил коллеге следующее письмо:

Уважаемый М. Г.,

Пожалуйста, верните мне эту открытку, но не забудьте написать «Да» или поставить другую отметку по вашему выбору в пустом прямоугольнике слева от моей подписи, если и только, если вы считаете, что у вас есть основания полагать, что по возвращении открытки я обнаружу, что это место по-прежнему пустое.

С уважением,

К. Р. Поппер [134]

Если к этому моменту читатель почувствовал, как в его разум закрадывается странный паралич, значит, он уже столкнулся с этой формой замешательства. Давайте рассмотрим ещё один пример, на этот раз из книги «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс. Мэри Поппинс, английская няня, привела двух своих маленьких подопечных, Джейн и Майкла, в магазин пряников, принадлежащий миссис Кори. Это была крошечная, похожая на ведьму старушка с двумя большими, грустными дочерьми, Фанни и Энни. Далее следует разговор:

«Полагаю, моя дорогая, – обратилась она к Мэри Поппинс, которую, казалось, очень хорошо знала, – полагаю, ты пришла за имбирными пряниками?»

«Всё верно, миссис Корри, – вежливо ответила Мэри Поппинс».

«Хорошо. Фанни и Энни дали тебе что-нибудь?» – Она посмотрела на Джейн и Майкла, произнося эти слова.

«Нет, мама», – робко ответила мисс Фанни.

«Мы как раз собирались, мама…» – испуганным шепотом начала мисс Энни.

Миссис Корри выпрямилась во весь рост и с яростью посмотрела на своих дочерей-великанш. Затем она произнесла тихим, яростным, наводящим ужас голосом:

«Просто собирались? О, в самом деле! Это очень интересно. А кто, позволь спросить, Энни, разрешил тебе раздавать мои пряники?»

«Никто, мама. И я не раздала их. Я только подумала…»

«Вы только подумали! Это очень любезно с вашей стороны. Но я буду благодарна, если вы не будете думать. Я сама могу подумать обо всем, что здесь нужно!» – сказала миссис Корри своим тихим, но ужасным голосом. Затем она разразилась резким хохотом:

«Посмотрите на неё! Только посмотрите на неё! Зайчишка-трусишка! Плакса!» – взвизгнула она, указывая узловатым пальцем на дочь. Джейн и Майкл обернулись и увидели, как по огромному печальному лицу мисс Энни катится крупная слеза. Им не хотелось ничего говорить, потому что, несмотря на свой маленький рост, миссис Корри заставляла их чувствовать себя маленькими и напуганными. [172]

За полминуты миссис Корри умудрилась подавить бедную Энни во всех трёх сферах человеческой деятельности: в поведении, мышлении и чувствах. Сначала она намекает, что было бы правильно дать детям немного имбирных пряников. Когда её дочери собираются извиниться за то, что ещё не сделали этого, она внезапно отрицает их право на такое действие. Энни пытается оправдаться, говоря, что на самом деле она этого не делала, а только думала об этом. Миссис Корри тут же даёт ей понять, что она не должна думать. То, как мать выражает своё недовольство не оставляет сомнений в том, что это важный вопрос и что её дочери лучше бы извиниться за случившееся. Этим она доводит Энни до слёз, а затем тут же высмеивает её чувства.

Давайте не будем совершать ошибку и отмахиваться от этой истории только потому, что это вымысел, да ещё и детский. Исследования стилей общения в семьях, где у одного из членов есть психические расстройства, а также в более масштабных человеческих конфликтах показывают, что такая модель поведения встречается очень часто [13, 80, 82, 166, 167, 168, 174, 185]. Это называется «двойная ловушка». Что общего у этой двойной ловушки и предыдущих примеров? Все они построены по принципу парадоксов или антиномий в формальной логике. Но в то время как для большинства из нас формальные парадоксы – это всего лишь забавные воспоминания о школьных днях, содержащиеся в этой книге парадоксы имеют огромное практическое значение. Как и в истории о Мэри Поппинс, существует три основных варианта парадоксальной темы:

1. Если человек будет наказан за правильное восприятие окружающего мира или самого себя кем-то из значимых для него людей (например, ребенок – родителем), он научится не доверять данным своих органов чувств. Затруднительное положение такого рода возникает, когда, скажем, отец-алкоголик требует, чтобы его дети видели в нём нежного, любящего родителя, даже, или особенно, когда он приходит домой пьяный и угрожает им всем расправой. Тогда дети вынуждены воспринимать реальность не так, как кажется на первый взгляд, а как определяет за них их отец. Человеку, который неоднократно сталкивался с подобным замешательством, будет очень сложно вести себя подобающим образом во многих жизненных ситуациях. Он может тратить неоправданно много времени на попытки понять, как ему «следует» воспринимать реальность. Если рассматривать его поведение вне межличностного контекста, оно будет соответствовать диагностическим критериям шизофрении.

2. Если значимая персона ожидает от индивида, что он будет испытывать чувства, отличные от тех, которые он на самом деле испытывает, то в конечном счёте он будет чувствовать себя виноватым за то, что не может испытывать то, что должен испытывать, чтобы заслужить одобрение этого важного для него другого человека. Это чувство вины само по себе может считаться одним из тех чувств, которые он не должен испытывать. Чаще всего дилемма такого рода возникает, когда родитель воспринимает обычную детскую грусть (или разочарование, или усталость) как молчаливое обвинение в родительской несостоятельности. Родитель обычно реагирует так: «После всего того, что мы для тебя сделали, ты должен быть счастлив!» Таким образом, печаль становится ассоциацией с чем-то плохим и неблагодарностью: в своих тщетных попытках не чувствовать себя несчастным ребёнок демонстрирует поведение, которое, если рассматривать его вне контекста, соответствует диагностическим критериям депрессии. Депрессия также возникает, когда человек чувствует или считает себя ответственным за что-то, на что он не может повлиять (например, за супружеский конфликт между его родителями, болезнь или косяк родителя, или брата/сестры, а также за свою неспособность соответствовать ожиданиям родителей, которые превышают его физические и/или эмоциональные возможности).

3. Если значимый другой человек даёт указания, которые одновременно требуют и запрещают определённые действия, возникает парадоксальная ситуация, в которой человек (опять же, особенно ребёнок) может подчиниться, только нарушив запрет. Прототипом этого является фраза: «Делай то, что я говорю, а не то, что я хотела бы, чтобы ты делал». Это послание от матери, которая хочет, чтобы её сын-подросток был одновременно законопослушным и смелым. Скорее всего, результатом будет поведение, которое, если рассматривать его вне контекста, будет соответствовать социальному определению правонарушения. Другой пример – родители, которые придают большое значение победе любыми средствами, честными или нечестными, но при этом говорят ребёнку, что «нужно всегда быть честным»; или мать, которая с самого раннего возраста начинает предупреждать дочь об опасностях и неприглядности секса, но при этом настаивает на том, чтобы та была «популярной» среди мальчиков [180].

Есть и четвёртый вариант этой темы, и он, вероятно, наиболее распространён в человеческом общении. Это происходит, когда кто-то требует от другого человека поведения, которое по своей природе должно быть спонтанным, но теперь не может быть таковым, потому что от него этого требуют. «Будь спонтанным» – линейка парадоксов, которые варьируются от незначительных неудобств до трагических ловушек, в зависимости от важности потребности, которая через них выражается. Одним из недостатков человеческого общения является то, что невозможно добиться от другого человека спонтанного удовлетворения потребности, не создав при этом саморазрушительный парадокс. Жена, которой нужен знак внимания от мужа, в конце концов говорит ему: «Я бы хотела, чтобы ты иногда дарил мне цветы». Просьба вполне понятна, но, озвучив её, она безвозвратно лишила себя шансов получить желаемое: если муж проигнорирует её просьбу, она будет недовольна. Если он принесёт ей цветы, она тоже будет недовольна, потому что он сделал это не по своей воле.

Примерно такая же ситуация возникает между ребёнком и его родителями, когда они считают, что он недостаточно настойчив. Так или иначе, они дают ему понять: «Не будь таким послушным». Опять же, остаются только две альтернативы, и обе неприемлемы: либо ребёнок остаётся нерешительным (в этом случае родители будут недовольны, потому что он им не подчиняется), либо он становится более решительным (в этом случае они будут недовольны, потому что он поступает правильно, но по неправильной причине – то есть подчиняется им). Человек в такой ситуации не может победить, но и тот, кто выдвинул парадоксальную просьбу, тоже не может.

(Вариация темы «Будь спонтанным», или, скорее, её противоположность, которую некоторые управляющие отелями считают «приятным отношением» показана на картинке. Приветствие, выраженное с помощью нагрудной пуговицы, не только не соответствует [противоречит] выражению лица официантки, но и само утверждение «Мы рады, что вы здесь» не соответствует тому, как оно было произнесено. Приветствие имеет смысл только в том случае, если оно индивидуальное и спонтанное. Но в качестве письменного сообщения, которое каждый сотрудник отеля носит как часть униформы, оно не просто бессмысленно, оно даёт гостю представление о том, какого «индивидуального» обслуживания он может ожидать. Здесь парадокс заключается не в требовании спонтанного поведения, а в неизбирательном, шаблонном проявлении такого поведения.)

Модель «Будь спонтанным» – это универсальный парадокс. Как показали недавние достижения в логике, особенно в компьютерных науках, а также в чистой математике, многие, казалось бы, однозначные концепции в конечном счете парадоксальны (например, вычислимость, доказуемость, непротиворечивость, вероятность). То же самое можно сказать и о более общих понятиях, таких как спонтанность, доверие, здравомыслие или даже власть.

Власть действительно может порождать собственные парадоксы и двойные ловушки, как показано в статье под названием «Японский Гамлет», в которой исследуются отношения между Соединёнными Штатами и Японией в середине 1960-х годов. Автор, Петер Шмид, немецкий журналист, известный своим анализом международных отношений, рассматривал Японию как Гамлета, раздираемого противоречивыми идеями безопасности и добра:

Сила – аргументировал он – это зло: поэтому я отказываюсь от неё – не полностью, но настолько, насколько это возможно. Друг защищает меня. Он могуществен… и поэтому зол… Я презираю его, я ненавижу его за это, и всё же я должен протянуть ему руку помощи. Я бессилен, потому что хотел бы быть хорошим… поэтому мой злой друг имеет надо мной власть. Я осуждаю то, что делает он, могущественный, и всё же содрогаюсь при мысли, что он может оступиться. Ибо если мой защитник оступится, как и подобает злому, то и я, добрый, оступлюсь. [159]

Власть, как сказал лорд Эктон, развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Легко заметить пагубное влияние власти. Гораздо сложнее осознать парадоксальные последствия, которые возникают, когда отрицается существование власти. Идея общества, свободного от власти и принуждения, – это давняя утопическая мечта, которая в настоящее время переживает одно из своих периодических возрождений. Современные идеалисты заново открыли концепцию Руссо о том, что в основе своей человек добр, но общество его развращает. Для них, по-видимому, не имеет значения, что сегодня, как и во времена Руссо, этот тезис не объясняет, как совокупность «естественных людей» превращается в тёмную зловещую силу, ответственную за угнетение, психические заболевания, самоубийства, разводы, алкоголизм и преступность. Они продолжают настаивать на том, что человечество можно и нужно вернуть в блаженное состояние полной свободы, если потребуется, силой. Но, как предупреждал Карл Поппер в своём знаменитом трактате 1945 года «Открытое общество и его враги», рай счастливого первобытного общества (которого, кстати, на самом деле никогда не существовало) навсегда закрыт для тех, кто вкусил плод с древа познания: «Чем больше мы пытаемся вернуться в героическую эпоху трайбализма, тем ближе мы подходим к инквизиции, тайной полиции, романтизированному бандитизму» [135].

Чтобы рассмотреть этот парадокс в более конкретных рамках, давайте обратимся к современным психиатрическим больницам. В них прилагаются огромные усилия для того, чтобы избежать любого проявления власти в отношениях между врачами, персоналом и пациентами. Целью лечения является возвращение пациента к нормальной жизни – цель, которой он не может достичь самостоятельно, иначе ему не пришлось бы ложиться в больницу. Но как бы мы ни пытались дать определение нормальной жизни с медицинской, психологической или философской точки зрения, на практике оно относится к очень специфическим нормам поведения, которые должны соблюдаться спонтанно, а не потому, что у пациента нет другого выбора. В этом и заключается парадокс: пока пациенту нужно помогать вести себя подобающим образом – он пациент. Не так уж много нужно, чтобы продемонстрировать притворство, отсутствие принуждения, спонтанность и равенство. Например, во время недавнего пикника в психиатрической больнице один из пациентов жарил стейки. К нему подошёл врач и начал с ним разговаривать, в то время как у них на глазах стейки чернели. Когда позже этот случай обсуждался, выяснилось, что пациент считал, что врач мог и должен был что-то сделать со стейками, ибо они равны, а психиатр же решил, что не должен спасать стейки, потому что это заставило бы пациента подумать, что он не считает его способным их приготовить.

Самой масштабной попыткой создать в нашем обществе среду, свободную от принуждения, стал так называемый «центр выхода из кризиса». Это небольшое стационарное лечебное учреждение, в котором за пациентами с серьёзными психическими расстройствами ухаживают преданные своему делу помощники в предположительно полностью свободной от ограничений среде. Но, конечно, даже в таких центрах не обходится без структуры власти и иногда очень жёстких правил в отношении определённого поведения, такого как насилие по отношению к другим, сексуальные домогательства, злоупотребление наркотиками и попытки самоубийства. В этих ограничениях не было бы абсолютно ничего плохого, если бы они не вводились в контексте якобы полной свободы от власти и принуждения. Но утверждение о том, что принуждения не было, которое необходимо поддерживать любой ценой, требует странного, почти шизофренического отрицания очевидного. Это делает такие места более похожими на дом для пациентов, чем хотелось бы думать терапевтам. Следует добавить, что заключённый, который, например, имеет привычку поддаваться сильному внутреннему желанию разбить все окна в холодную зимнюю ночь, в конце концов будет вынужден покинуть дом и снова оказаться во власти общества, которое, как считается, его и погубило[4].

К сожалению, разрешить парадоксальные ситуации гораздо сложнее, чем диагностировать вызванное ими замешательство. Во многом это связано с тем, что для их разрешения требуются действия, выходящие за рамки здравого смысла, абсурдные или даже кажущиеся нечестными, как показывают два известных исторических примера.

Карл V правил империей, над которой не заходило солнце. Это создавало фантастические проблемы с коммуникацией для чиновников короны в отдалённых заморских владениях. Они должны были неукоснительно выполнять императорские приказы, поступавшие из Мадрида, но часто не могли этого сделать, потому что директивы либо издавались без учёта местной ситуации, либо приходили через недели, а то и месяцы после издания, и к тому времени уже устаревали. В Центральной Америке эта дилемма привела к очень прагматичному решению: «Подчиняются, но не выполняют». Благодаря этому рецепту центральноамериканские владения процветали не благодаря, а вопреки императорским приказам из Эскориала. Два столетия спустя это средство получило официальное признание в правление императрицы Марии Терезии, когда был учрежден орден Марии Терезии. Она оставалась высшей военной наградой Австрии вплоть до конца Первой мировой войны (Венгрия даже успешно вступила во Вторую Мировую войну). С освежающей абсурдностью это звание присваивалось исключительно офицерам, которые переломили ход сражения, взяв дело в свои руки и активно игнорируя приказы. Конечно, если что-то шло не так, их не награждали, а отдавали под трибунал за неповиновение. Орден Марии Терезии, пожалуй, является высшим примером официального контрпарадокса, достойного нации, чьё отношение к ударам судьбы всегда характеризовалось девизом: «Ситуация безнадёжна, но не серьёзна».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стоять рядом – это совсем другое дело. В большинстве культур допустимо подходить очень близко и даже соприкасаться локтями, если руки не обнажены.

Вернуться

2

Парономазия (от греч. para – «возле» и onomazo – «называю») – стилистическая фигура речи, которая заключается в намеренном сближении слов, сходных по звучанию, но разных по значению. Простыми словами, это игра словами, в ходе которой возникают ассоциативные смысловые связи.

Вернуться

3

Хорошим примером могут служить персы, которые после того, как их изгнали с персидской родины из-за распространения ислама, стали изолированным меньшинством. Они жили среди населения, говорящего на языках маратхи и гуджарати, на территории современного Большого Бомбея и по необходимости выучили оба языка. С приходом Ост-Индской компании, а затем и британской колониальной администрации они стали посредниками между британцами и местным населением, особенно, в качестве поставщиков, корабельных снабженцев, торговцев и т. д. Они сколотили огромные состояния и приобрели большое влияние, но при этом никогда не переставали быть меньшинством.

Вернуться

4

Реми де Гурмон, должно быть, размышлял над подобным парадоксом, когда писал: «Quand la morale triomphe, il se passe des choses tres vilaines. (Когда мораль торжествует, происходит много очень плохих вещей).

Вернуться