Ксен Крас
Испорченные сказания. Том IV. Пробуждение знамен. Книга 2

Глава XV. Вихт

На самом быстроходном корабле Его Величества путь до Фридомхелла занял немногим более трех суток. Те, кого не удалось взять с собой, были вынуждены дожидаться следующего отправления, другие же, не желающие проявлять терпение – предпочли возвращаться на юг верхом.

Вихт не хотел доставлять своим людям неудобства, но не мог думать ни о чем, кроме сестры. Он засыпал только благодаря отварам, просыпался от колотящегося сердца и почти не вспоминал, что он – правитель, которому положено думать не только о семье. Хорошо, что приближенные понимали состояние мужчины и никто не лез в душу.

Каждый раз, возвращаясь в родной дом, Вайткроу испытывал неподдельную радость. Он был счастлив видеть знакомые, украшенные скульптурами крепкие стены на холме. Они встречали его с Рирзом из Новых Земель, и тогда даже вести, что милая Фейг отдана другому, не заполняли душу мрачностью, оставляя немного места теплоте. Вихт радовался возвращению, въезжая под руку с невестой, а до этого долгие годы испытывал восторг и удовлетворение всякий раз при виде ворот, после любого, пусть и непродолжительного путешествия.

Так было всегда, но не в этот раз.

Из порта до главного замка южных владений, Вайткроу ехал уже знакомым путем, ничто вокруг не изменилось. Люди работали на полях, на мельницах и в кузнях, пасли скот и объезжали лошадей. Собирали, сажали, молотили, пололи, ругались на детей, собак, мужей, жен, родителей… Жизнь по-прежнему кипела, юг оставался тем же радостным, светлым, теплым местом, красочным и уютным, полным еды и далеким от различных военных дел, однако, для правителя все изменилось. Уже за десятка два минут до замка, мужчина чувствовал неладное – никто не выехал его встречать. Он вернулся без предупреждения и не рассчитывал, что весь двор явится сопроводить лорда из порта, однако, был уверен, что как только леди Вайткроу доложат о прибывшем из Санфелла корабле, украшенном гербами королевского рода, она незамедлительно отправит отряд. Хотя бы кого-то. Вихт верил, что и сама Фейг будет порываться к нему, но мудрые советники не позволят супруге в положении подобное потрясение, тем более, после трагедии…

Стража у городских стен больше раскланивалась и приветствовала лорда Вайткроу, нежели выполняла работу и открывала ворота. Вихт повысил голос на мужчин, поторапливая, а после чувствовал стыд за неверное поведение. Он был слишком нетерпелив и груб, и лишь спустя время осознал, что верные подданные не заслужили его раздражения – они не имели никакого влияния на горе правителя.

В городе каждый прохожий стремился отвлечь южного лорда приветственными возгласами. Вихт никогда не прятался от народа, его, как и всю его родню, простолюдины знали в лицо и узнавали по одной только посадке в седле. Ни гербы, ни какие-либо красивые одеяния, ни лучшие лошади, ни украшения – ничто из этого не требовалось, чтобы в мужчине признали правителя. Его появление в городе всякий раз сопровождалось раздачей подарков, и вызывало в людях только теплые чувства. Этот раз для горожан ничем не отличался от любого другого. Они не ведали, что творится за стенами Фридомхелла, не понимали, что более никогда не услышат певучего голоса маленькой леди Вайткроу.

Дети сбежались к небольшому отряду в надежде получить сладости, одежду или, если повезет, монеты. Женщины стояли у домов и махали платками, некоторые и вовсе стащили передники и размахивали ими, приветствуя правителя. Несколько торговок бросили в сторону отряда пригоршни сухофруктов – таким образом они желали процветания своему лорду, а его землям хорошего урожая.

Голоса, восхвалявшие Вихта, принадлежали счастливым людям. Раскланивающиеся мужчины, улыбающиеся женины, крутящиеся почти под самыми копытами дети – любовь народа обычно воодушевляла наследника земель, однако, в тот момент только мешала. Лорд отвечал быстрыми кивками и продолжал путь вперед, а вереница простолюдин тянулась вслед за ним. Мысли о сестре лишали всякого сострадания, он не помнил, одарил ли кого-то по дороге или только отмахивался от нуждающихся.

У замковых стен Вихт все же не сумел более противиться восклицаниям и тянущимся рукам детей-попрошаек. Его Высочество выделил приличную сумму на путешествие ограбленного у стен Сантауна лорда. Разумеется, в последствии монеты надо будет вернуть и отблагодарить регента и короля дарами за помощь, но только после.

Вайткроу без сожаления распрощался с несколькими десятками серебреных монет и парой пригоршней медных. Торговкам же, которые продолжали тащить тяжелые двухколесные телеги и то и дело бросать в хозяина Фридомхелла сухофрукты, ягоды и семена, выкрикивая слова из молитв, Вихт бросил по золотому.

Пока простой люд отвлекся на подбирание монет, отряд без проблем проехал за ворота. Пожалуй, Вайткроу мог похвастаться одними из самых послушных подданных, им не было нужды осаждать замок и вваливаться за стены в надежде обратить на себя внимание.

На небольшой площади перед замком правителя уже встречали.

Советники, рыцари, Гроссмейстер, придворные мужчины и женщины и даже Его Преподобие из главного городского Храма прибыли для того, чтобы выказать уважение вернувшемуся южанину. Множество людей, коих Вайткроу был бы рад увидеть в любое другое время, вызывали раздражение. Среди толпы он так и не сумел разглядеть Фейг. Страшные подозрения начали закрадываться в голову юноши – положение супруги делало ее впечатлительнее и ранимее, вероятно, гибель Леоны повлияла на ее состояние.

– Где миледи Вайткроу? – взволнованный мужчина ловко выбрался из седла, – Где моя жена? Что с ней? Как она себя чувствует? Где моя сестра? Леона… О, Боги, как вы посмели допустить ее… Допустить, чтобы леди Вайткроу пострадала в собственном доме?! Отведите меня к ней!

– Милорд, – толпа почти синхронно опустилась на колено, приветствуя южанина. Стоять остались лишь несколько пожилых сиров, советников и Гроссмейстер. Их почтенный возраст не позволял им полностью выполнять ритуалы и потому, как и полагалось на юге для людей подобного возраста, они лишь низко поклонились. Дамы же присели в поклоне, они не поднимали головы с того момента, как Вихт прошел через ворота.

– Мне не до соблюдения традиционных приветствий, – голосом обиженно юнца воскликнул Вихт. Он не желал ждать. Его душа рвалась к Фейг, его сердце сжималось из-за боли от потери сестры, и остальное казалось ему совершенно незначимым.

– Милорд, мы бы хотели переговорить с вами прежде, чем отвести вас к миледи Вайткроу, – произнес пожилой советник Кгас. Он едва стоял на собственных ногах, его руки не слушались и постоянно дрожали, однако, это ничуть не помешало ему встретить правителя и, пусть и при помощи рыцарей, поклониться. На замену старцу уже семь лет назад прислали более молодого мужчину, однако Кгас не спешил отдавать кому-либо свое место.

– У меня нет на это времени! – возмутился лорд.

– Я вынужден поддержать Кгаса, милорд, – выступил гроссмейстер. Его Преподобие также протянул слова согласия, несколько сиров предпочли выразить одобрение короткими кивками, другие – тихо поддакнуть, – Это напрямую касается миледи Леоны Вайткроу и миледи Фейг Вайткроу.

– Я хочу увидеть их, все остальные дела потом.

– Милорд, мы имеем смелость настаивать, – гроссмейстер редко позволял себе подобное поведение, и, тем более, уверенный, не терпящий возражения тон. Лишь когда от этого зависела жизнь. Вайткроу старался прислушиваться к помощникам, он понимал, что советы основаны на знаниях и опыте, и те, кто помогают ему править, в первую очередь думают о благе юга. Он понимал это, и все равно был возмущен.

– Я ваш лорд-правитель и я знаю, что и когда мне следует делать!

– Несомненно, милорд.

– Вы должны слушать мои приказы и выполнять их.

– Разумеется, милорд.

– Я желаю видеть свою жену и мою бедную сестру, чтобы помолиться за ее душу. Прямо сейчас! Я должен…

– Для погребения миледи Леоны Вайткроу все готово, милорд. Миледи ожидает вашего возвращения в усыпальнице, – протянул, как песню Богам, священнослужитель.

Вихт ожидал, что кто-то продолжит и расскажет про Фейг. Будущая мать, скорее всего, в Башне Мудрости или своих покоях, раз так и не пришла встретить любимого мужа. Лорду продолжали закрадываться разные мысли, каждая из них была страшнее и мрачнее предыдущей. Подданные молчали, Кгас, с которым Вихт встретился взглядом, опустил голову и с интересом изучал знакомую вымощенную камнями площадь, а гроссмейстер отвернулся.

Молодой конюший, возраста погибшей Леоны, рассыпаясь в извинениях, попытался забрать поводья у правителя. Вайткроу крепко сжимал руку и лишь с третьей попытки обратил внимание на робкого мальчишку. Встречающие продолжали молчать и стук подкованных копыт по булыжникам был особенно звонок в напряженной тишине.

– С моей женой что-то случилось? – едва выдавил из себя Вайткроу, – Она была столь опечалена, что слегла или… Мой наследник! Что с моим наследником? Горе было слишком сильным, и мы… Мы потеряли его? Где мой сын?

Вихт видел скорбные лица и лишь сейчас понял, что могло быть тому причиной. У матери Фейг имелось немало проблем с рождением детей, знахарки говорили, что это могло передаться и отпрыскам. Или… Не может быть, что Боги настолько жестоки и супруга тоже пострадала от больного зверья! Ее растерзали? Перепугали? Она оступилась? Или скорбь от потери Леоны причинила ей больше вреда?

– Фейг мертва? – голос южанина сделался тихим, юноша почти перешел на шепот. Он боялся произнести слова громче, словно именно тогда они навлекут беду. Мужчина боялся услышать правду, но и не спросить он не мог. Молчание было слишком утомительным.

– Мы не можем ответить вам, милорд, – наконец, произнес советник Кгас.

– Она больна, и вы не можете сказать мне, в каком она состоянии именно сейчас? – догадался Вихт, – Почему же тогда вы все не с ней, почему Его Преподобие не молит Богов о помощи, а стоит здесь и смотрит на меня? Почему я все еще стою здесь, а не рядом с ней?

– Милорд, мы не знаем потому… – Кгас замялся. Прекрасный оратор, он нередко радовал лордов своими изящными стихотворениями во время пиров и Праздников, легко подбирал слова для застольных тостов и обучал Вихта верно изъясняться и в письмах, и во время живого общения, а не мог подобрать верных слов.

– Потому, что миледи Фейг Вайткроу сбежала, – заменил советника гроссмейстер.

– Фейг что сделала?

– Сбежала, милорд. Миледи Вайткроу нет во Фридомхелле. Мы искали ее в городе и за его пределами, однако, безрезультатно.

– Но почему? Когда? Как? Зачем ей было сбегать? О, она испугалась, да, все верно! Верно… Она испугалась и не могла дождаться меня! Почему вы позволили ей уйти? – в голове южанина еще не укладывалась большая часть услышанного. Он подозвал конюшего и приказал привести лошадь обратно, благо ее не успели расседлать.

– Милорд, вы не сумеете найти миледи, – Кгас удивительно ловко для своего возраста перехватил поводья и не позволил конюшему подвести кобылу к лорду.

– Разумеется, сумею, – Вихт шагнул к скакуну и протянул руку, чтобы забрать узду. Советник не разжимал сморщенных и дрожащих как листья на ветру пальцев, – Фейг напугана и ждет, чтобы я пришел к ней и…

– Миледи Вайткроу настаивала, чтобы вам не открывали гибель миледи Леоны. Ваша жена, милорд, скрывала от вас правду все те долгие дни, пока ваша сестра мучалась, будучи между жизнью и смертью. Миледи Фейг сбежала после того, как я отправил письмо в Санфелл, она пропала в тот же вечер.

– Почему? Что могло побудить ее сбежать, если она знала, что я примчусь сразу, как смогу? Я говорил ей, я писал ей в каждом письме, что желаю быть рядом с ней больше всего на свете, а после известий о Леоне… Фейг должна была знать, что я тут же вернусь домой! – обсуждать с подданными обиды и душевные терзания мужчина не желал, однако слова сами по себе лились из него. В последнее время рядом всегда был Рирз, он находил достойное объяснение и давал ответы на любые страдания Вайткроу еще до того, как тот успевал высказать опасения. Северный друг был далеко, а привычка, еще со времен обсуждения плана по возвращению в Ферстленд и мести Холдбистам, осталась.

– Полагаю, именно ваше скорое прибытие и вынудило миледи бежать, – в голосе Кгаса звучало сочувствие. Он говорил с правителем так, словно испытывал огромную усталость, словно ответственность за побег лежала на его плечах, а душевная боль лорда жила и в советнике. Словно знал больше, чем остальные и это терзало старика.

Хозяин Фридомхелла шумно выдохнул от возмущения. И пусть путешествия не изменили его манеры изъяснять мысли и не избавили его от любви к красивым, пусть и не всегда удобным для походов одеяниям, пусть увлечения рисованием и игрой на музыкальных инструментах – которые Рирз нередко в шутку называл занятиями исконно женскими – не исчезли из его жизни, однако, Вихт успел закалить характер. Время и беды сделали его серьезнее, он научился держать себя в руках и не начал кричать и выть прямо на призамковой площади, как только случалась беда. Сила воли помогла Вайткроу мужественно отпустить поводья, позволить увести кобылу вновь, выслушать очередное приглашение советника проследовать для беседы в замок и даже ответить на него согласием.

Те годы, которые Вихт правил самостоятельно или же имел честь находиться рядом с отцом, уже достигнув того возраста, при котором понятен смысл большей части происходящего, он ценил советников и не обделенных опытом приближенных. Люди на юге говорили куда витиеватее и изящнее, чем на севере, но, несмотря на порой чрезмерное увеличение количества слов в предложениях, предпочитали быть честными и откровенными. Они не опасались гнева правителя. Каждый придворный, вассал и простолюдин знал, что Вайткроу ценят лишь правду, какой бы они ни была. С правдой всегда можно отыскать выход. Вихт повторял эти слова за отцом, матерью, дядей и тетушкой Либби.

К сожалению, в этот раз правитель предпочел бы услышать любую, даже бесконечно бездарную ложь. Будь он хоть чуть помладше, то с удовольствием закрыл бы уши, так он иногда делал, совсем в детстве, если родители ссорились.

Верные подданные в один миг перестали быть людьми, которым южанин доверял и превратились в его главных противников. В настоящих врагов, коих за всю жизнь у мужчины так и не набралось. Рыцари, Гроссмейстер и все советники в один голос утверждали, что в смерти Леоны виновата новая хозяйка Фридомхелла – Фейг. Первые несколько минут Вихт не мог и слова вымолвить, чем бессовестно пользовались его люди – они говорили, и говорили, и говорили, не останавливаясь. Что именно вещали лорду мудрецы и сиры, он не понимал.

С того самого момента, как он услышал «Ваша жена, милорд, миледи Вайткроу, повинна в смерти бедной миледи Леоны», мир перестал существовать. Казалось, что звуки притупились, голоса окружавших его с самого рождения стали чужими и неузнаваемыми, а в помещении сделалось значительно темнее и холоднее. Как он оказался в замке Вихт тоже не мог припомнить, кажется, кто-то отвел его туда, придерживая за плечи. А может быть, внес…

Правитель юга слушал, но не слышал, пока, наконец, не выступил Его Преподобие.

– Прошу прощения, милорд, но у священнослужителей имеется свое мнение на происходящее. Еще до заключения вами брака всех в Храме интересовало, не будет ли преступлением против Богов, Его Величества и людей союз между вами и вдовой. Мы опасались, что ваша избранница на деле ждет отпрыска от покойного мужа, и, следовательно, не имеет более прав вступать в новый союз по меньшей мере до дня тринадцатилетия дитя. Исключения, данные нам Богами, касаются дам, которым необходимо крепкое плечо мужчины, если более нет никого, способного оказать поддержку. У урожденной миледи Форест имелись милорды Робсон и Ренрог Холдбисты, а так же хоть бастард, но так же мужчина – незаконнорожденный сын милорда Рогора…

– Мой друг, – прервал богослужителя Кгас, – Не стоит превращать беседу в урок из писаний. Переходите к сути.

– Да-да, я к тому и веду. Все мы молились за нашу новую хозяйку и когда мудрецы убедились в отсутствии препятствий для брака, нашему искреннему счастью не было конца. Еще счастливее мы сделались, когда до нас дошли благие вести об ожидании вашего первенца, милорд.

Седой мужчина говорил тихим и мягким голосом, возможно, именно поэтому Вихт повернулся к нему и, хоть и находился еще в некотором оцепенении, уже мог дергано кивать в ответ. Его Преподобие говорил куда менее страшные вещи, не бросаясь жестокими обвинениями, признал, что радовался союзу с Фейг и, среди обвинителей, выглядел единственным лучиком надежды. Вайткроу улыбнулся главному храмовнику в благодарность за поддержку, и вскоре понял, что зря поспешил.

– Наши выводы были чрезмерно скорыми, я бы сказал бездумными, теперь я понимаю это. Молитвы за вас не утихали в Храме ни днем, ни ночью, однако, это не сумело оградить вас от беды. Лишь когда леди Леона пострадала, на собрании мы с моими братьями и сестрами осознали, что совершили ошибку. Ужасную, которую отныне и до смерти будем отмаливать. Фейг Холдбист, должно быть, избавилась от предыдущего мужа и от их отпрыска обманным путем, что является одним из главнейших грехов, самым непростительным для женщины!

– Фейг не делала ничего! – воскликнул Вайткроу, – Она не Холдбист, она Вайткроу! Она – моя жена!

– Миледи греховна и, более того, несет на себе проклятие! Бог Мучений не лишил ее разума, но сделал оружием своих рук, марионеткой, способной распространять смерть и агонию, сеять боль и безумие, среди нас, простых смертных, не способных противиться воле и силе Богов. Проклятие, которое несет на себе леди Фейг Холдбист заслужено ей, ведь в ином случае, оно не имело бы подобной силы!

– Нет! Нет, вы все лжете! Фейг ни в чем не виновата, она никогда не делала ничего дурного. Вы же видели ее, вы все, неужели вы не заметили бы в ней этого зла? Она невинна и чиста, куда чище любого из нас!

– Будучи в Фиендхолле, леди уже прибегала к злому дару. Должно быть, она принесла жертву Богу Мучений, в виде нерожденного отпрыска от супруга, и повелитель безумия в благодарность обрек на страдания милорда Рогора Холдбиста – и да пусть никто не тревожит его дурными вестями!– и его приближенных. Взбешенное зверье, которое в один миг пришло в себя и ничего более не выдавало в них болезни, не странно ли оно? Миледи была там, она была во дворе и, как всем известно, не пострадала.

– Потому, что ее вовремя сумели увести, – не унимался правитель. Он не мог позволить оскорблять любимую жену. В тот момент он совсем позабыл о словах Рирза, позабыл обо всех доказательствах существования дара, об обращении друга в чудовище, о своих талантах.

– В этот раз все случилось точно так же, как и в Фиендхолле тогда.

– Это случайность!

– С появлением миледи во Фридомхелле, во всем городе и за его пределами, со зверьем стало происходить что-то непонятное. Неужто не замечали вы, милорд, что птицы покидают привычные места и слетаются ближе к миледи Фейг Холдбист? Неужто не замечали вы, как осы крутятся вокруг вас, и, в особенности, вокруг нее, но не жалят? Лошади и псы ходят за ней по пятам, кошки слушаются каждого ее слова, мыши покидают безопасность нор и бегут к ней. Неужто вы не замечали?

Вихт не знал, что и сказать. Разумеется, он видел. Он прозрел лишь когда Рирз указал ему, но после и сам начал обращать внимание. В то время он не придавал этому особого значения, и, хоть друг и не прекращал говорить про дар урожденной Форест, до сего дня Вайткроу не желал принимать этого, не задумывался что станет, когда догадаются окружающие, и к чему это приведет.

Мужчина хотел соврать, надеялся переубедить обвинителей, и не мог вымолвить ни слова. Он беззвучно пошевелил губами. Заминкой охотно воспользовался Его Преподобие.

– Это истинное проклятие, милорд, мне ли не знать? Боги отвернутся от миледи Фейг Холдбист за нарушение обетов, за преступления, не одно, которые она совершила. За все преступления! Я не способен спасти ее грешную душу, но вы еще можете искупить собственную вину. Мы поможем вам, люди пойдут на что угодно, чтобы вы сумели очиститься, мы, все мы, до последнего, пройдем этот путь с вами. Мы не оставим вас, милорд. Вас жестоко обманули, и никто не осудит вас за незнание. Быть может, проклятая Богом Мучений сумела затуманить ваш рассудок…

– Фейг – моя жена, – прошептал Вихт. Ему нравилось звучание собственного голоса, мелодичное и в меру звонкое, однако сейчас он слышал лишь блеяние, извергающееся из его рта. Что он за правитель, если перед верными подданными похож на напуганного ягненка?

– По закону, если она ждала дитя от милорда Ротра Холдбиста, пусть и избавилась от него, она все еще являлась его женой и не могла заключать другого союза. Миледи обманула вас и…

Более Вайткроу не смог терпеть оскорбления. Он не верил ни единому слову, сказанному против Фейг. Его Преподобие был весьма неосмотрителен, он продолжал выражать никому не нужное мнение, и ничуть не обращал внимание на состояние правителя. Храмовник не замолкал ровно до того момента пока Вихт, с криками, не набросился на него. Вернее, он собирался это сделать и даже размахивал кулаками, намереваясь выбить из священнослужителя дурь, заставлявшую произносить гадости о невесте правителя, однако, два сира из Серого Ордена оказались внимательнее Его Преподобия и проворнее хозяина Фридомхелла.

– Отпустите меня сейчас же! Он не имеет права злословить и обвинять Фейг в чем-либо!

– Милорд, прошу, держите себя в руках, – священнослужитель осуждающе покачал головой и лорд, еще больше разозлившись, забился в крепких руках рыцарей. Мужчины, хоть уже и годились правителю в деды, были крепче Вихта, а их движения с возрастом не потеряли в ловкости. Если бы южанин мог соображать, то, скорее всего, поразился бы единству, с которым двигались сиры.

– Вы жалкий лжец! Вас первого бы отправить на костер, как предателя веры!

– Прекратите, милорд! У меня довольно терпения, однако оно не бесконечно. Я – служитель Богов, Храм всегда был и будет моим домом, а вы – моим правителем. Все, что я совершаю, я совершаю только ради вас и по велению Богов. Миледи Холдбист повинна в смерти вашей сестры, и это не только мое мнение. Придворные леди Леоны, кухарки, садовники и многие другие видели, как она натравила псов. Тех самых, которых ей привезла ее семья. Я не имею никаких оснований предполагать заговор и ни в коем разе не желаю обвинять в чем-либо Райана Фореста. Лезть в его жизнь я так же не желаю. Псы же неоднократно по приказу хозяйки портили жизнь миледи Леоне Вайткроу, пугали ее, и стоило ожидать, что рано или поздно это зайдет дальше. Никто и помыслить не мог, что в этот раз миледи Холдбист совершит… Подобное деяние.

– Вы лжете! Придумываете какие-то доказательства, но на самом деле у вас их нет. Нет, слышите?! Отпустите меня! Отпустите сейчас же! Я прикажу казнить его, и вас, и всех тех, кто возводит напраслину на мою жену!

Наследник южных владений еще много кричал в тот день. Только благодаря все тем же рыцарям, Гроссмейстеру и лекарям, его удалось отвести в покои. Мудрецы напоили правителя отварами и на большую часть суток Вихт выпал из жизни. Он не мог сказать, что он спал, так как не видел никаких снов. В один момент он закрыл глаза, а когда открыл их, кое-как заставил себя встать и подойти к окошку, то увидел, как на небе заливается рассвет.

Правитель юга продолжал сердиться на Его Преподобие, на сиров, на советников, на лекарей, да на всех, кто находился вчера с ним. Большая часть мудрецов молчала или тихо кивала, лишь несколько человек посмели говорить с лордом и обвинять Фейг, не стесняясь. Вихт злился на каждого. Злился, и понимал, что должен узнать, как все происходило. Он хотел верить в невиновность новой хозяйки Фридомхелла, хоть супруга и сбежала – ему об этом в очередной раз напомнили вчера, перед тем как южанин уснул – хотел доказать это окружающим глупцам, а в первую очередь, самому себе. Ни на минуту Вихт не позволял себе допустить мысли, что на самом деле Фейг сотворила злодеяние. Отряды готовились отправляться на поиски напуганной супруги, а тем временем лорд Вайткроу поспешил на одну из последних встреч с сестрой, он должен был попросить у нее прощения и увидеть, что же с ней стало.

Пока правитель спускался в усыпальницу, где женщины из Храма каждый день приводили в порядок тело, умывали Леону, поправляли ей волосы и поджигали в глиняных мисках различные травы, ароматы которых сестра так любила, Вайткроу думал. Поутру мужчина вспомнил о совете священнослужителя и Кгаса, принял их переговорить с другими подданными чтобы лучше понять, что же произошло. Служанки, помогавшие лорду приводить себя в порядок и облачавшие его в одеяния для посещения крипты, поведали, что страшные псы, посланные Богом Мучений, напали в том числе и на придворных женщин леди Леоны. Дамы вздыхали о нелегкой судьбе и страшной смерти юной сестры правителя, некоторые были весьма убедительны, Вихт верил в искренность, однако, не меньше южанина заинтересовало нападение на других девиц. Несколько из них, тех, кто всегда и всюду сопровождал погибшую, также опробовали на себе зубы и когти псов. Говорили, что дамы то ли спасали свою леди, то ли стояли между псами и Леоной, но, так или иначе, все, как один, утверждали, что уничтожить звери намеривались только урожденную Вайткроу.

Мысли не давали покоя и с каждой ступенью лишь отчетливее стучали внутри головы. Вихт гнал страх, отказывался даже думать о том, что его встретит ниже. Он верил, что этот день никогда не наступит, и скорее уж сестра, склонившись, будет рыдать над его уже состарившимся телом и рассказывать своим детям о подвигах лорда Вайткроу.

Когда правитель юга все же спустился, женщины из Храма поклонились ему и поспешно, не проронив ни слова, покинули помещение. Любой человек имел право хотя бы на пару минут прощания в одиночестве, без посторонних ушей и глаз, даже преступникам порой позволяли увидеть погибших сестер, братьев, родителей, мужей, жен или детей, если на то была воля короля или лорда.

Вихт наклонился над высеченным в камне углублением, на которое вскоре надвинут тяжелую крышку, чтобы больше никто и никогда не сумел посмотреть на несчастную маленькую леди. Привычный ритуал, через который Вайткроу уже прошел с отцом, но не тетушкой – ее сожгли, так как опасались заразы – означал конец. После него не останется ничего, кроме памяти. И она тоже со временем испарится…

Юное тело хрупкой и успевшей вытянуться за время отсутствия брата девочки лежало в столь огромной глыбе, что казалось совсем крохотным. Ее голову традиционно накрыли выкрашенным в зеленый платком изо льна. Тот обычно скрывал начинающее портиться лицо, безжизненное выражение и стеклянные глаза, чтобы не смущать прощающихся и отпевальщиц.

Одного взгляда на руки хватило, чтобы понять – в чем-то Его Преподобие мог оказаться прав. Лекари зашивали раны, но это ничуть не помогло. Ужасные дыры, рваные, вперемешку с глубокими царапинами испещряли кисти и продолжались выше. Несколько пальцев отсутствовало.

Скорее всего, платье, непривычно длинное и многослойное, с рукавами, закрывавшими руки почти полностью, с воротом до самого основания шеи – такие не носили и юные вдовы, не то, что молодые незамужние леди – скрывало увечья, которые и послужили причиной смерти. Вихт подумал, что Леона могла опустить руки и перестать сражаться за жизнь потому, что не представляла существование с такими шрамами.

Собравшись с духом, хозяин Фридомхелла взялся за льняную тряпку и стащил ее с лица. Вместо сестры в усыпальницу можно было принести любую другую девочку, и никто не распознал бы обмана. Лицо выглядело еще хуже, чем руки. На нем не осталось живого места, а те следы от зубов, которые мудрецы отчаянно старались залатать, вызывали страх и отвращение. На месте глаза и носа красовались лишь швы; развороченные губы, которые, судя по всему, откусили и вырванные куски плоти со щек – на них виднелись тщетные попытки лекарей хоть как-то исправить ситуацию грубыми никами – пугали Вихта. От увиденного южанин почувствовал тошноту. Ком подкатывал к горлу, и причиной тому были вовсе не слезы.

Лорд сумел сдержаться. Быть может, он уже успел пережить смерть сестры, пока добирался, и продумал множество вариантов ее уродства? Уже вечером Вихт признался, на деле он не представлял себе того, что увидел, даже в самом страшном и жестоком кошмаре. Быть может, потеря невесты оттеснила боль, сделав менее заметной. Быть может, походы с Рирзом, путешествие на север и события последних лет сделали его грубее и жестче. Что именно послужило причиной хладнокровия в тот, самый первый момент, мужчина не знал и только продолжал смотреть на лицо Леоны.

Вихт взял сестру за тонкую руку с обрубками, встал коленями на молельную скамью у углубления, склонился над телом и зашептал слова молитвы. Он уже знал их наизусть – впервые ему пришлось их выучить, когда он прощался с дядей, а после – с отцом. Родные покидали его один за другим.

Прохладная кисть Леоны была куда тоньше, чем у любого из лорда Вайткроу и это не давало покоя. В той части, где следовало благодарить Богов за возможность наслаждаться обществом мертвеца долгие годы и восхвалять их за то, что дали так много времени, Вихт поддался чувствам, надламываясь внутри. Он ощутил, как по лицу стекают слезы и не думал их вытирать.

Глава XVI. Харг

Харг поморщился, выудил из-за пазухи платочек цвета летнего полуденного неба и протер лицо. Голубой кусок ткани, украшенный кружевами и выпуклыми инициалами «Х.Р.» в один миг приобрел отвратительный грязно-серый цвет. Мужчина и думать не желал, как же в таком случае выглядит его лицо.

Уже около половины цикла Редгласс провел вдалеке от лагеря. Тело чесалось, насекомые и трава постоянно жалили, солнце, пробивающееся через крону деревьев, палило, а путь пролегал сквозь сплошные буреломы. От укусов жучков и мошкары, привыкшей питаться толстокожими дикарями, а теперь увлеченных лордом, и опасных ядовитых листьев на теле появлялись красные следы. В первый день наследник Миррорхолла старался не трогать их, но на вторые сутки не вытерпел жжения и расчесался так, что кожа вокруг вздулась, покраснела и повсюду выступила кровь. От одного ее вида ему поплохело. Хуже стало когда мужчина понял, что могут остаться шрамы. Он представлял, во что превратятся его руки, опасался этого, старался не глядеть, но уже не мог перестать чесаться.

На второй день, когда Харг был вынужден идти по нужде уже не в небольшой пролесок, а в пугающую чащу – к такому он и вовсе был не готов – он сначала дважды упал, не заметив корягу, а после зацепившись за траву и в довершении нелегкого путешествия обкололся об игольчатые кусты. То ли в колючках содержался какой-то неведомый яд, то ли кожа Редгласса отличалась особой чувствительностью, но места уколов покраснели, а после и посинели, насколько смог разглядеть Редгласс. Точь-в-точь как укусы различных летающих жучков. Из-за этого уже к вечеру сидеть в седле стало сложнее, а к утру почти невыносимо.

Харг никогда не чувствовал себя верхом настолько плохо, в детстве он быстро овладел этим искусством и продолжал совершенствоваться. Отец всегда хвалил его за уверенную походку коней, ловкое управление и способность находить подход к любому скакуну. Хоть сын Экрога Редгласса и не горел желанием участвовать в рыцарских турнирах, когда требовалось показать выездку и создать настроение, Харг не упускал возможность и получал сплошные комплименты в свой адрес, ловя восхищенные взгляды. Всадник из него и впрямь вышел отменный.

Однако, это осталось далеко в прошлом. И турниры, и превосходные кони, и величественные одежды…

В тот неудачный день, когда простейшая вылазка чуть не убила лорда, и некоторое время после, он лишь ерзал, рассказывал о настигшей его печальной судьбе, страдал от боли и пытался поделиться переживаниями со спутниками в надежде обрести поддержку. Увы, вместо приятелей и понимающих людей ему достались, одни ничего не ведающие о нормальной жизни простолюдины, привыкшие выживать как придется. Грубые, невоспитанные, крепкие телом и духом, совершенно не видящие ничего смертельно опасного в непроходимых лесах. Их толстенная шкура за время пребывания в Новых Землях еще больше ороговела, потеряла чувствительность, затвердела, покрылась невидимым слоев чего-то, вроде панциря у букашек. Такое были неспособны прокусить никакие твари.

Этой коже спутников Харг иногда завидовал, мощной, как у толстошкурого рогасмерта – жуткого морского чудища, которое лорды удалось увидеть лишь единожды, да и то, мельком. Отвратительное существо, с виду опаснее всех встреченных до этого зверей, отдыхало на берегу в компании своих откормленных детишек, когда Редгласса перевозили с корабля на лодке до берега. В тот раз море знатно штормило, в бухту и ту передавалось волнение, и когда лорд смотрел на берег по левую сторону, страдая от приступа дурноты, рогасмерт то появлялся, то исчезал.

Харг, хоть и порой сравнивал простолюдинов с чудищами, не имел ничего против них, скорее напротив, ценил, уважал и понимал, что крестьяне, ремесленники и прочие не-лорды нужны, ведь составляют основу населения в каждых владениях. Зачастую, среди простого люда оказывалось куда больше приятных и честных людей, тех, за которыми следовало идти, тех, кто лучше бы справился с правлением землями. Людей, достойных и способных помогать другим в любой ситуации, но не отличившихся лишь одним – происхождением.

Хорошие приятели Харга не были знатными, его верные защитники не относились ни к каким лордам, кроме одного, бастарда из Ветви Твинглим, что служила Редглассам. Но юноша носил перечеркнутый черной лентой герб, означающий, что отец не желал признавать его. На севере и среди Глейгримов нередко забывали о подобном правиле, и если претенденты заканчивались, земли и замки могли перейти к «недостойному» сыну, как бы ранее ни желал его родитель, но в других землях такие незаконнорожденные отпрыски оставались никем. Порой правление переходило совсем дальним родственникам, что бывало редко, или дочерям, но никак не бастардам-отказникам.

Эта традиция казалась Редглассу смешной – раз герб позволяли носить, то уже имелись доказательства, что его обладатель имеет отношение к роду, но по какой-то причине, из-за страха, вредности, обиды на мать отпрыска или, нередко, ради манипуляций, лорд во всеуслышание называл родившегося ничем. Пустым местом, да и только.

Для Харга это было неприятным, он не понимал родителей, которые не желали знать собственных отпрысков и верил, что появись у него хоть десятки бастардов, он никогда бы от них не отказался. У него перед глазами всегда стоял отец: правитель Миррорхолла даже в кошмарах не мог бы отказаться от наследника и вычеркнуть его из своей жизни. Ни один настоящий родитель не мог так поступить, а лорд Редгласс и подавно.

Из жалости Харг оказывал бастарду куда больше внимания, чем следовало и стремился помогать бедолаге в любой ситуации. Пока мог. В то время он и не думал, что когда-либо будет сам в чем-то нуждаться, не планировал ничего на будущее, и всего лишь помогал нуждающемуся.

Теперь же лорд сам стал таким. Оставшись в гордом одиночестве, без привычных спутников, без близкого друга Акза, без свиты, придворных, множества слуг, шутов, музыкантов, без нормальной жизни, лорд горевал. Мужчина выживал, каждый его день был вызовом судьбе, каждый час вытягивал из него жизненные силы и конца мучениям он не видел.

Экрог Редгласс обещал, что Харг возьмет с собой всех, кого пожелает, он дал время собрать все те вещи, в которых лорд будет нуждаться, но солгал. Никто и ничто, кроме десятка защитников, отобранных отцом и пяти слуг, теперь полностью обеспечивающих лорда, не отправились с Харгом в Новые Земли. Хельга, до того как братья расстались с сестрой, предположила, что наверняка отец надумал очередную хитрость, но это не имело значения. Харг не желал участвовать ни в каких заговорах и не любил принимать участия в планах, а желал только жить в свое удовольствие, и при этом выглядеть как лорд, а не напоминать нищего бродягу побирающегося в Квартале Умельцев.

Сундуки с нарядами наследника, те, что он сумел убедить взять с собой в путь до востока, остались у приятелей леди Эризы Редгласс, а большая часть одежд и жизненно необходимых вещей покоилась там, за морем, в серединных землях Ферстленда, в величественном и прекрасном Миррорхолле, в месте, где имелись удобные уборные, где готовили изысканные блюда, где проводились музыкальные вечера. В месте, где регулярно устраивали балы, где обучали манерам, не терпели грязи и грубости, где наследник Экрога мог проводить время так, как считал это нужным. Вместе с друзьями, придворными и супругой, столь любезно подобранной отцом.

Миледи Цилла, родом с юга, должна была отправиться вместе с мужем и остаться в безопасности в Дэйбрейке, наиболее защищенном замке Новых Земель, доме своих сюзеренов. Но в последний момент все изменилось – леди добралась с супругом до вассалов Бладсвордов, но не поднялась на корабль. Кажется, сначала ей сделалось дурно, Харгу следовало бы поддержать леди, но в тот момент он был слишком опечален собственной судьбой и предстоящим морским приключением, не сулящим ничего хорошего. Затем Цилле стало еще хуже, откладывать плаванье никто не стал, девушку оставили на востоке, обещая помочь той добраться до мужа чуть погодя. Нужный момент так до сих пор и не наступил. Порой Харг вспоминал, что у него имеется жена, однако он не должен был отправлять посланий, чтобы не выдать своего местоположения врагам.

По южанке Редгласс немного скучал. Он так и не полюбил ее как жену, но леди не вызывала в нем отторжения. Молодая пара прекрасно проводила время, порой, по ночам, вместе с доверенными придворными, они наряжались и устраивали небольшие приятные вечера в приемном зале покоев Харга. Бывало, Цилла приходила к супругу в кровать, и до самого утра чета рассказывала друг другу о желаниях, мечтах или страхах. В первые циклы Харгу не нравилась дева с юга, но после он нашел в ней родственную душу, человека, который любил роскошь, праздность и жизнь так же сильно, как и он сам, и при этом боялся еще большего количества вещей.

Теперь старший сын Экрога остался и без понимающей Циллы, он страдал на незнакомом материке, полном опасности, в лагере Бладсвордов, в окружении любителей помахать оружием и совершенно не желающих чаще мыться и приличнее одеваться грубых оборванцев. Из старого мира связь с Харгом регулярно поддерживали только Хэг и Хельга, которых распределили в другие лагеря. Пусть брат и сестра считались родней, пусть всех их вырастили одни и те же родители, а их спальни всегда находились рядом друг с другом, но обоих Редглассов наследник Экрога опасался, и кого больше не хотел бы видеть по меньшей мере несколько лет, ответить затруднялся.

Младший брат с детства жил в свое удовольствие, он должен был обучаться сражаться, изучать геральдику, историю, ораторское искусство, в котором из всех Редглассов преуспевал только Харг, астрономию, землеведение и еще очень и очень многое, но, поскольку у отца не хватало времени и он надеялся, что отпрыск сам поймет, рано или поздно, что ему нужно учиться, Хэг постоянно отлынивал. Он редко посещал мудрецов, постоянно грубил и предпочитал компанию ребят своего возраста и немного постарше, но поглупее. Три часа палками гонять по двору свиней, просто ради того, чтобы выяснить, могут ли те лишиться чувств от боли и страха – не есть ли это признак отсутствия ума? Уже к десяти Хэг стал заводилой, собрал вокруг кучку мальчишек со схожими интересами и увлечениями, и примерно к тому же моменту Харг убедился, что его братишка душевнобольной. Это расстраивало наследника, он нередко пытался переговорить с отцом, но тот не желал слушать. Младший из Редглассов умел выглядеть самым честным и добрым ребенком. Если это требовалось.

Экрог не видел в сыне изъянов; поначалу, когда ему рассказывали о проделках, он принимал сказанное как шутку, не более. Со временем Хэг больше зверел и все чаще его поведение выходило за грань дозволенного, и только тогда отец задумался, что с ребенком может быть что-то не так. Ниллс, служащий семье, кажется, с самого детства Харга, и сам наследник жаловались на больного лорда попеременно.

Хэг истязал животных, ему нравилось ранить их, бить, поджигать и топить, наблюдая за агониями. Он с интересом мучил котят и щенят, пару раз заморил маленьких жеребят, весьма ценных и долгожданных. Правитель в те разы от души отругал сына, но уже через день нашел, как оправдать отпрыска и простил его. Правитель Миррорхолла смотрел на раскаивающегося ребенка и верил, а после снова отпускал того творить, что заблагорассудится. Харг не чувствовал себя в данном случае обделенным и указывал на грехи брата не из зависти, ему и самому долгое время дозволялось делать то, что он хочет. Однако, в отличие от младшего Редгласса, наследник не нуждался в заботе и никогда никого не мучил, он и представить себя в роли палача не мог.

Хэг же питал особую страсть к карателям и жестокостям, которые те, по его мнению, должны творить не столько по указке, но и ради удовольствия в каждую свободную минуту. Ребенку нравилось наблюдать за казнями. Однажды, Хельга и Харг проникли в тюрьму и имели неудовольствие наблюдать за пытками, которые леди не пришлись по душе, а старшего сына и вовсе напугали, и стоило только девушке поведать о приключении, как у Хэга появилась цель в жизни – отыскать способ самому пробраться в темницы. Со временем душевнобольной брат нашел для себя Ватча, который надеялся стать приближенным малолетнего лорда и иногда помогал тому проникнуть, куда не следует.

Поначалу Харг оправдывал поведение брата отсутствием присмотра и вседозволенностью, но с каждым годом становилось хуже. Младший Редгласс устраивал казни игрушкам, стрелял по птицам на пруду или щенкам на псарне, кидал камни в неугодных простолюдин, разбивал до крови лица тем знатным мальчишкам, что не принимали его правила игр, и продолжал притворяться добрым мальчиком при отце и советниках. Долгое время, почти в любых ситуациях, люди не верили, что ужасы действительно творил сын Экрога. Харг же искренне недоумевал, почему отец не обратил внимания на жалобы раньше.

Наследник редко выступал без поддержки, предпочитая только поддакивать кому-то, так как опасался мести брата. Вместо того, чтобы что-то делать, он предпочел избегать мальчишку. Пусть это звучало глупо и совсем не по-мужски, но Харг опасался смотреть брату в глаза, когда тот сердился. Эти глаза не могли принадлежать человеку, тем более родственнику. Со временем общение Редглассов свелось к необходимому минимуму на балах и пирах. Каким-то образом Хэг находил себе приятелей, даже последователей. Некоторых он убеждал в собственной невиновности, некоторым нравился диковатым и взбалмошным, но в большинстве случаев просто старался выглядеть для потенциальных сторонников мягким, благодарить за помощь и раздавать бесполезные комплименты. Поначалу брат срывался и изредка позволял себе хамить мудрецам, но уже рядом с новой супругой отца, Эризой, умудрялся выглядеть примером для подражания. Но Харг понимал, что Хэг рядом с правителем Миррорхолла и советниками и им самим это два совершенно разных человека.

Единственным поводом для радости в Новых Землях у Харга стала разлука с семейством. Дети Экрога отправились по разным лагерям. При желании они могли бы видеться, Хельга постоянно писала письма наследнику рода, вещала о Хэге, а мужчина думал только о долгожданной свободе и надеялся не увидеть младшего брата… Никогда.

Сестра с детства была сильнее, всего на год старше, она с интересом обучалась владеть оружием и махать кулаками. Хельга не уставала повторять, что именно она должна стать правительницей великого и прославленного рода, именно она достойна занять место отца, потому что лучше разбирается в том, что такое власть и что с ней делать. Харг не противился воле сестры, вслух соглашался с ней по любому поводу или поспешно сбегал. Еще будучи девчонкой, сестра побоями доказывала свое более высокое положение. Ее совершенно не интересовало, что думал о правлении Харг, для сестры всегда существовал только отец и только его слово могло заставить леди утихомириться, поразмыслить над чем-то или перед кем-то извиниться.

Можно сказать, когда-то давно Харг с Хельгой были друзьями, после того как старший сын признал ее достойной роли правителя и заявил, что и сам с радостью бы уступил место. Не только из-за тумаков. Он любил свою сестру, где-то в глубине души. Явно сильнее, чем Хэга. Кроме того, Харга намного больше привлекали балы и музицирование, он с удовольствием помогал портным придумывать уникальные, неповторимые и изысканные наряды, настолько прекрасные, что на Праздниках все взгляды устремлялись только на лорда Редгласса. Пару раз он затмил лордов юга и даже их леди, чем очень гордился и хвастал дома. До тех пор, пока не получил подзатыльник от сестры и неодобрение отца – мужчине, по мнению правителя, следовало заниматься управлением землями и обучаться военному искусству.

Сражения, владение оружием, бои, турниры, жестокие забавы, пьянки, компании доступных и дурно пахнущих женщин в трактирах – это не приносило старшему сыну Экрога удовольствия. Отец никогда не понимал Харга, не пытался этого сделать. Пока тот был еще совсем ребенком, хозяин Миррорхолла не мешал сыну, не влезал в его дела и предпочитал давать отпрыскам выбор, в юношеские годы глава семейства начал пытаться направлять уже взрослых и самостоятельных личностей в верную сторону. Ссоры стали привычной составляющей жизни в Миррорхолле.

Увы, несмотря на всю проявленную ранее заботу, Экрог Редгласс терял доверие отпрыска от года к году. Он не понимал и не желал принимать, что его старшего сына пугает вид крови. Всего одного раза, когда Харг убежал и пробрался каким-то образом – он до сих пор не мог понять как – в темницы в Санфелле хватило, чтобы он навсегда запомнил это приключение и проникся творящимися за стенами ужасами.

Палач, невысокий крупный мужчина с развороченным лицом поймал старшего из сыновей Экрога и выволок из тюрьмы, чтобы сдать на руки страже. После он отловил и Хельгу, которая уболтала брата пробраться и посмотреть на пытки. Отец не сильно ругал детей, мать отчитала Хельгу, но та лишь кривлялась. Она знала, что если лорд Редгласс не хочет наказывать детей, то никто не посмеет их тронуть и ругать дольше десятка минут. Даже их собственная мать.

Харгу в тот день и вовсе не требовалось ничего говорить в свое оправдание, он был наследником и имел право на любопытство. Но впечатление у лорда осталось на всю жизнь. Вид палача, тем более, его жертв, так сильно перепугал Харга, что более не требовалось никакого наказания.

До того дня еще совсем юный мальчишка не понимал смерти, не видел ее такой, какой она была на самом деле, а не в книгах и не на картинах. Бумага и слова мудрецов не передавала ничего – никакого запаха, никакого по истине отвратительного зрелища, никаких крыс, гнойных ран, слез и истошных воплей. Никаких ржавых решеток, ведер с отходами и пола со впитавшейся в него кровью. Если не считать того ужасного дня, Харг лишь дважды прощался с погибшими лордом и советником, оба умерли скорее по естественным причинам, если таковыми можно назвать старость и болезни. Выглядели они, когда лорд являлся к усопшим чтобы сопровождать их до места захоронения, почти как живые, только глубоко спящие, немного посеревшие и уставшие люди.

Следуя традициям, волосы умершего лорда, дяди или кузена отца Харга, наследник уже не особо помнил, на чьем именно погребении присутствовал, покрыли маслом с травами, чтобы те сохранились, как подобает; после прикрыли глаза отколотыми кусочками зеркала, а оставшуюся часть вложили в левую руку. Правую же сомкнули вокруг рукояти свежевыкованного оружия, а на грудь насыпали горсть земли. Зеркало должно было указать путь и помочь умершему, если потребуется, связаться с оставшимися в живых лордами и леди своего рода, а почва традиционно мешала мертвецу возвращаться к жизни и связывала его с тем местом, где он будет погребен. Обычно для этого использовались вырытые в земле или образованные сами по себе песчаные пещеры рядом с замком, недалеко от Миррортауна. В самом Миррорхолле погребали только правителей, но не их родню, братьев, жен, младших сыновей или дочерей.

– А для чего нужны кусочки зеркал в глазах? – поинтересовался в тот день Харг у отца.

– Говорят, чтобы мы могли увидеть то, что находится вокруг погребенного и то, что отныне видит он. Наши предки считали, что они так же должны отогнать любую напасть, перевести всяческие сглазы на произносящего их, – ответил Экрог, – Но не придавай этому особого значения, это всего лишь ритуал, который мы соблюдаем потому, что так положено.

– А если мы не положим кусочки, то что произойдет?

– Ничего. Они ничего не изменят.

– Но зачем тогда выполнять эти правила? – не унимался еще маленький Харг. В те годы он доверял отцу и любил говорить с ним.

– Потому, что таковы правила. Если не придерживаться определенных правил, то в мире наступит хаос. Нет ничего хуже хаоса, сын. Правила нужны и важны, а традиции и подавно. Именно традиции, вроде Праздников, обрядов погребения, турниров и именин короля, все они позволяют нам чувствовать объединение, даже когда его нет. Только если мы будем двигаться в одном направлении хоть сколько-то времени, мы сумеем чего-то достичь. Сейчас, пока в королевстве тихо, пока у нас нет врагов, никто и не думает, как важно то, что мы делаем из-за навязанных кем-то правил и не понимает, что сплоченность нужна.

– А у нас может появиться враг? Он придет и будет всех нас обижать?

– Не думаю, что появится враг, который будет способен причинить вред всем нам разом, разве что его создадим мы сами.

Слова отца расходились с тем, что увидел Харг. Он знал того страшного врага, перед которым были равны все простолюдины и лорды – смерть. Мертвецы в замке и еще живые жертвы палача отличались, но и те, и другие, подчинялись смерти. Вид крови навсегда запал в душу Харга и со временем страх лишь разрастался, и доводил сначала юнца, а после и взрослого мужчину до исступления. Лорд боялся лишиться чувств от одних только ноток знакомых запаха.

В мире существовало слишком много зла и боли, чтобы продолжать причинять их близким и соседям, незнакомцам и тем, кого довелось узнать. Сражения на ристалище, хоть и не всегда оканчивались плачевно, однако вели к травмам, приносили боль, и физическую, и душевную тем, кто проиграл. Сын Экрога предпочитал избегать всякой боли. С каждым годом появлялось все больше того, что пугало его, но Новые Земли с лихвой переплюнули остальное.

Мысли о доме и семье посещали Харга каждый день, а с момента, как он отправился в первый поход, он грезил Миррорхоллом.

На третий день путешествия, в которое Харга потащили люди Бладсвордов для воспитания мужества, при том, что сами представители Династии решили остаться в тепле и безопасности, к мужчине в сапог заползла змея. Он понимал, что пренебрег советом вытряхивать обувь, шлемы, шапки, котелки и другие оставленные без присмотра вещи прежде, чем использовать или надевать на себя и сунул ногу.

Лишь чудо и Боги спасли лорда от неминуемой гибели!

Каким-то образом, Харг до сих пор не мог понять каким, он почувствовал шевеление внутри. Что-то скользнуло по чулку, и лорд подумал, что ему мешает ветка. Когда же он перевернул сапог и из обуви на траву вывалилась и начала изворачиваться бледно-синяя змея, он закричал так, что на вопли сбежался весь лагерь, а птицы на часы пути вокруг покинули ветви и разлетелись.

Разумеется, Харг слышал, как над ним смеются и потешаются спутники. Наследник в одном сапоге и светло-бежевом чулке, который сразу стал серым от пыли и грязи, ускакал до самой середины лагеря к костру, чтобы выхватить головешку и отогнать ей опасность. Пара ветвей полетели в сторону ползучего гада, а последнюю Харг схватил на манер меча и занес для боя.

Люди продолжали хохотать и подначивать врага лорда, пока командующий не повелел всем заткнуться.

– Это всего лишь змея, – заявил безумный главарь. Он поднял опасное животное, одной рукой схватил голову, зажимая между пальцев, а второй придерживал тело. Дальний родственник кого-то из Бладсвордовских вассалов – он говорил, что бастард с востока, но никогда не называл рода – не придумал ничего лучше, чем направиться со змеей в сторону Харга.

Сын Экрога вскрикнул и спрятался от умалишенного за костром.

– Не смейте приближаться ко мне с… С этим! Оно и так меня чуть не убило.

– А ты беднягу чуть не раздавил своей ножищей, – парировал командующий. Его простое имя, похожее на сотни крестьянских, в тот момент совершенно вылетело из головы лорда. Куда больше сына Экрога интересовало, чтобы между ним и чудищем оставалось как можно большее пространство и, желательно, чтобы оно понемногу увеличивалось.

Впрочем, про ножищу безумец говорил правду. Харг превзошел ростом и мать, что неудивительно, она, как и положено урожденным Флейм, не могли бы назваться высокой при всем желании. Сын перерос и отца. Редглассы, поскольку чаще всего заключали браки с северными и восточными соседями, не могли пожаловаться на карликовость, чаще всего они не отличались от других лордов ни в лучшую, но и не в худшую сторону. Хельга и Хэг годам к четырнадцати вытянулись почти до отцовского роста и гордились этим, а Харг переплюнул каждого из нескольких поколений родни.

Иногда приезжавший погостить лорд Брейв отмечал, что наследник прекрасно сложен и должен обладать неплохой физической силой. Он даже убеждал Редгласса отправить отпрыска к Серым Братьям на пару-тройку лет, обещал, что его дядя Мортон присмотрит за лордом и обучит его не только защищать собственную жизнь, но и управлять войсками.

Экрог дал слово подумать, но так и не решился отправить сына, за что Харг благодарил и его, и Богов, не позволивших совершить родителю ошибку. Находиться среди рыцарей, видеть насилие и участвовать в нем – хуже лишь отправиться на войну, в самую гущу сражений. Хотя, с поле боя можно попробовать сбежать, а после или сдаться в плен или примкнуть к победителям, а вот из Санфелла выбраться проблематично. Тем более так, чтобы никто этого не заметил и не поведал хозяину Миррорхолла о позоре.

– Я сердечно прошу прощения у этого чудища, у меня не было никакого желания причинять ему неудобства, – Харг быстро поклонился змее, чтобы утихомирить командующего Тейва – он вспомнил имя! – Будьте любезны, уберите это подальше от меня, и от себя тоже, пока оно вас не сожрало. Не уверен, что без командующего мы доберемся до места назначения, или обратно до лагеря…

– Я же говорил, здесь твои высокопарные речи никому не интересны. Больно долгие они и заумные. Говори нормальным языком.

– Прошу вас, унесите прочь вашу бедолагу.

– Не переживай, лорд Редгласс, она не опасна. Смотри, видишь у нее нет ярких полос и расцветка бледная? Ядовитые змеи выделяются, чаще всего у них красные полосы или узоры, сливовые, желтые или темные, как ночное небо. Бывают и зеленые. Так нам говорили все те дикари, которых мы сумели допросить, и пока они ни разу не ошиблись.

– Вероятно, вам помогла удача, так как в королевстве все обстоит несколько иначе, – Харг шумно выдохнул, – Там цвет не имеет никакого отношения к опасности.

– Так то ж в Ферстленде, а это – здесь. А такие малышки, как эта, безобидны. К тому же она еще совсем юная змейка, она тебя разве что за палец тяпнуть могла, пятку твою ей не прокусить.

– Его – прокусит, – засмеялся парень с родимым пятном на шее и щеке, по форме напоминающем корела – большую хищную птицу с уродливым мощным клювом с горбом, внушительным размахом крыльев, чей окрас сочетал в себе белый и все оттенки коричневого – и за это прозванный в честь пернатого. В королевстве птицы не вырастали до таких размеров, как в Новых Землях. Привезенные пару десятков лет назад корелы из охотно, не встретив конкуренции, размножались и стали селиться ближе к возвышенностям. Постепенно они освоились, и вместо пожирания падали принялись нападать на мелких молодых воребов. Теперь завезенных птиц пытались отловить и истребить, но они отчаянно боролись за место под солнцем и продолжали размножаться, – У него, точно говорю, кожа нежнее, чем у невинной знатной девки.

– И чем у твоей дочки, – гоготнул другой.

– А ты чего это, трогал что ль его? – поинтересовался вечно кривляющийся и очень подвижный приятель у Корела, и Харг услышал новую волну смеха и шуточек. В этот раз, хоть его личность и затрагивали, но героем стал не он.

– Я бы очень не хотел проверять верность ваших суждений, – лорду пришлось снова отступать, чтобы Тейв не дотянулся до него чудищем, – Прошу, отпустите ее где-нибудь подальше, лучше в часе езды верхом, если не затруднит.

– Да стой же! Эй, лорд Редгласс, я ж как лучше хочу. Иди сюда, я тебе ее покажу. Да не дрожи ты, не стану я тебе ее в руки давать, не бойся. А то еще убьешь мелочь. Вот, посмотри – никаких полос и отметин, пасть маленькая. Таких змей пугаться не стоит, они ничего тебе не сделают.

– Хорошо-хорошо, я запомнил. Бледные – хорошие, яркие – плохие. Здесь. Потому, что так сказали дикари. Я все понял, теперь можешь ее выбросить?

– А убивать их нельзя, потому, что они полезные – всяких мерзких жаб едят, – пояснил, как маленькому, командующий, – А еще они съедобные и когда у нас еда закончится, ты поймешь, что они еще и вкусные.

Убивать чудовище, пусть и не ядовитое, Харг не желал, раз Боги зачем-то создали их, значит те были нужны. Есть же неизвестно что лорд опасался, о чем громко заявил Тейву и остальным.

В конце концов история с ползучим гадом закончилась, опасного гостя и правда отпустили подальше от лагеря, лорд просидел весь завтрак, как на сухой соломе, а после постоянно оборачивался, смотрел под ноги и пугался каждой палки. Лишь к вечеру, когда Тейв снова скомандовал делать привал и разбивать лагерь, он немного успокоился. До этого и после змей более не попадалось и со временем Харг вновь поверил в доброту Богов. Он надеялся, что это была последняя встреча с обитателями леса и впереди его ждет лишь легкий путь. Как бы не так!

В походном шатре кроме лорда спали двое воинов и верный слуга из Миррорхолла – только один из пяти отправился с наследником в чащу, на поиски приключений, которых, к слову, Харг совсем не хотел и о которых не просил. Подумать только, в замке Редгласса приводили в порядок, одевали, мыли кормили и помогали выживать не меньше четырех десятков слуг, и два десятка придворных мужей, а теперь, да еще и в столь суровых условиях, ему пришлось довольствовать всего одним! Одним человеком, который и дома-то не сумел бы справиться. Харг бы с удовольствием посмотрел, как отец обходится без полчища помощников. А еще лучше – как тот спит в шатре, без перины, теплого камина, горячей еды и с постоянно жужжащими насекомыми.

Во время поездки на Праздник Зимы или Лета, Редгласс не тащил с собой весь Миррорхолл, однако ему помогали придворные и выделенные в помощь подданные вассалов или принимающих гостей лордов, а на постоялых дворах Харга всякий раз обсуживали как короля. В Новых Землях пока строился только один маленький постоялый двор – между землями Вайткроу и замком Холдбистов, который, по слухам, скорее напоминал небольшую крепость с забором и охраной. Может быть, через сотню лет, трактиры появятся повсюду, но так долго ждать Редгласс не желал.

После четвертого утра желание вернуться домой лишь усилилось. Кто-то из шутников повесил над входом в шатер Харга тело белки и проколол его так, что кровь постепенно стекала вниз. Перепуганный лорд, выбравшийся на свежий воздух, поскользнулся на луже у шатра, а затем ему на голову прилетело несколько склизких тяжелых капель. Редгласс завизжал громче, чем при виде змеи, так как не сразу сообразил, что произошло. После, когда пришло осознание, он не почувствовал себя лучше, хотя уже смог соображать. В тот раз волну смеха снова прервал командующий. Он накричал на ненавидящих знатного мужчину людей и разогнал всех заниматься делами. Тейв же срезал веревку и выбросил тельце.

– Не представляю, как мне выразить вам свою искреннюю благодарность, – сказал ему тогда Редгласс, – Вы всегда на моей стороне, поддерживаете и не позволяете этим хамам надо мной издеваться. Без вас они бы меня раздавили! Не понимаю, почему они на меня взъелись, но мне очень повезло, что хотя бы вы меня поддерживаете…

– Они не плохие люди, в нашем лагере таких почти нет, поверь мне, я живу там уж больше десятка лет. Никто из моих ребят не взъелся на тебя, в нашей скучной жизни нет особо развлечений. Ты смешно реагируешь на пустяки, это забавляет их, и только. Они не хотят тебе зла, только посмеяться.

– Они считают меня слабаком и ничтожеством, я слышу, как они постоянно гогочут, словно я заменяю им шута. Я часто слышал подобное и в лагере, и в Миррорхолле. Меня это не пугает и не расстраивает, пусть смеются, сколько хотят. Мне бы не хотелось, чтобы они начали мне… По-настоящему вредить.

– Никто не станет тебя и пальцем трогать. Тебя не считают ничтожеством, милорд, когда ты рассказываешь истории, люди не могут отойти, чтобы справить нужду – не хотят ничего пропустить. Грэн перестает жевать – а такого никто больше добиться не сумел! Никакого слабака или бездарного увальня никто бы не слушал, открыв рот. Но ты позволяешь над собой смеяться и этим пользуются. Ты не даешь им отпора. Если не хочешь, чтобы это продолжалось, то учись держать себя в руках, а лучше покажи, что ты сильнее, чем кажешься. Разбей с десяток морд, сломай пару носов или пальцев, и со временем тебя оставят в покое.

– Если они только ради смеха, то пусть, мне не жаль порадовать людей, – отмахнулся Харг. Он понимал, что недостаточно храбр в привычном понимании этого слова. А еще лорд знал – для того, чтобы доказать что-то кому-то, приходится быть грубым, и, чаще всего, причинять боль и неудобства окружающим до того, как они успели сделать это первыми. Бить лица для него и вовсе было чем-то за гранью.

От предложения научиться сражаться и, что куда важнее, бить весельчаков побольнее, не нанося при этом ран, которые могли бы существенно сказаться на здоровье, наследник Экрога также аккуратно и вежливо отказался. Тейву отказ пришелся не по душе, он еще в лагере неоднократно напоминал знатному гостю, что тому пора самому за себя отвечать, твердил о необходимости становиться сильнее и хитрее.

– Тебя, лорд Редгласс, в твоем замке совсем изнежили, – авторитетно заявлял командующий раз за разом, – Слуг тебе суют, каждый из них постоянно одевает и раздевает тебя, горшки ночные выносит, в рот еду складывает, зад подтирает, не удивлюсь, если еще и жует за тебя. А может и еще чего делает! Пылинки с тебя отец сдувал, и превратил тебя вот в это. У тебя ж сил-то может быть ого-го! Ты на себя посмотри – не дохлый, не карлик никакой, крепкий, осталось то всего ничего – нормального мужика из тебя сделать, чтоб не только перед дамами красовался, но и защитить их мог. Или силой брал, если невмоготу. А то сейчас она тебе грязный чулок покажет, или крысу дохлую, а ты бряк, и чувств лишился. Что это? Не дело таким быть, да, совсем не дело… Ничего, у нас хлебнешь жизни настоящей, нигде в своем замке ты ее в глаза не видел, но тут увидишь. Что б меня зверье, духами посланное, на куски разорвало, увидишь!

Прозвучали обещания как угроза. Харг понимал, что Тейв хотел как лучше, и потому не отказывал командующему слишком категорично в желании обучить лорда, но постоянно находил себе занятие и изящно уклонялся от предложения. На один денек, после еще на пару, а затем еще и еще. Теперь приходилось изворачиваться столь же вежливо, но более изощренно. Редгласс опасался, что обидит командующего зазря, ведь тот относился к сыну Экрога со всей душой, настолько, насколько вообще был способен вояка.

Утро пятого дня началось не с очередного визга перепуганного Харга, а с радости охотников. Мало того, что они отловили довольно жирных птиц, у которых крылья торчали из тушки скорее для красоты, чем для пользы – взлететь и оторвать от земли тела они попросту бы не сумели, – и одного отделившегося от семейства кабаненка, но и в их ловушки попались небольшие пушные зверьки. Они напоминали вытянутых зайцев, но с небольшими ушами и более острой мордой. На лапах животных просматривались когти, слишком мелкие, чтобы кого-то ранить, они выглядели не острыми, а скорее широкими. Большие синие глаза, серые усы и бурая в белые пятна шкурка понравились Харгу и он тоже решил посмотреть, что же это такое.

– На шкуры пустим, эти скийцы не особо вкусные, больно жилистые, но мех у них что надо, – сказал один охотник другому.

– Они большими группами живут, надо еще ловушки поставить, подождать, может приманки побольше разложить, пусть идут. А то с одного шкуры всего ничего, надо б десяток, – заметил второй. А третий, низкорослый, очень жилистый и подвижный юноша, разве что на год старше Хэга, указал в сторону Харга:

– Смотрите, скийцы приглянулись лорду. Эй, лорд, хочешь подержать одного? Он тоже пугливый, вы явно поладите.

– Они выглядят лучше, чем змеи, поэтому я совсем не против, – вежливо улыбнулся Редгласс. У жителей лагеря была привычка называть лордов, как и остальных, на ты, и они не видели в ней никакой проблемы.

Со временем, говорил Тейв, и Харг должен привыкнуть. В этом нет ничего плохого, ведь все – и знатные, и бедняки, здесь, в Новых Землях, борются за выживание и зачастую делают это на равных. Титулы и хвастовство ими остаются далеко за морем, и заканчиваются обычно вместе с тем, как люди поднимаются на корабль. По мнению командующего отрядом, Харгу повезло, что он попал в укрепленный лагерь, с уже имеющимся каменным строением, со стенами, в том числе и частично каменными, обжитый, тот, из окрестностей которого уже прогнали дикарей и жители которого контролировали территории вокруг. Другим знатным могло повезти куда меньше. В пример чаще всего мужчина приводил Ренрога Холдбиста и его племянника-бастарда с простым именем, которое Редгласс, к своему стыду, позабыл.

Первый прибыл в уже довольно неплохо защищенный лагерь со все еще деревянными стенами, частоколом и почти без строений, и так прижился в нем, что стал главарем взамен погибшего Глейгрима. Те, кто видел, как Ренрог собирался к брату и с какой тоской покидал Новые Земли, спорили на еду и услуги, через сколько тот вернется. Тейв хвастался, что нередко общался с Ренрогом и знал, что брат Рогора не хочет ехать на север. Больше всего знатный мужчина опасался, что его заставят править каким-нибудь замком и он застрянет в Ферстленде надолго. Новые Земли стали его настоящим домом – теплые, плодородные, полные женщин, не стесняющихся придаваться плотским утехам до заключения брака, а еще с достатком зверья, еды, свободы и приключений. И лишенные глупых традиций и ежедневных ритуалов, во время которых портки и те должен натягивать кто-то из слуг.

Харг не понимал Ренрога Холдбиста, но надеялся с ним в скором времени переговорить и выяснить, в чем причина подобного поведения. Он надеялся, что вернется домой и тогда всенепременно напишет в Фиендхолл, чтобы выяснить, где отыскать милорда. Но это лишь планы на будущее, а пока требовалось выживать.

Зверек и правда дрожал от страха, когда его сунули в руки Харгу. Редгласс заметил, что в некоторых вещах воины оказались правы, он походил на скийца – такой же приятный на вид и на ощупь, и совершенно не способный себя защищать. Пушной трус так и норовил спрятать голову в рукав мужчины, он совал нос, но плотно облегающий манжет, перевязанный лентами, не позволял сбежать от посторонних глаз. Редгласс протянул палец и аккуратно погладил по голове добычу охотников. Такого жаль пускать на шкуры.

– Эй, лорд, ты бы это… Не совал пальцы куда не просят. Скийцы они трусливые, но защищаться будут. И цапают все, что перед носом мельтешит! У них эти, как их там? Заложено так, – предупредил охотник Харга, правда, несколько запоздало. Лорд только занес в очередной раз палец и раздумывал, убрать ли его, как скийец, с громким воинственным писком, выбросил вперед маленькую голову, вцепился передними лапками и зубками в протянутый палец. Харг вскрикнул, тряхнул рукой, но зверек не отпускал добычу и продолжал пищать ничуть не тише лорда.

В неравную борьбу вмешались охотники, только они сумели оторвать пушного зверька, пара мощных ударов довольно легко переломила позвоночник напавшему, что вызвало у лорда приступ жалости и легкую тошноту. Мужчина горевал, что из-за собственной глупости не только пострадал сам, но и послужил причиной жестокой смерти животного. Впрочем, вид окровавленного пальца и распластанного тела отвлекли его от душевных терзаний. Редгласса привели в себя, он перестал твердить о приближении собственной смерти, только когда ему обработали и перевязали пострадавшую часть тела.

Весь оставшийся день палец пульсировал и ныл, но Редгласс мужественно терпел. Он почти не жаловался, вспоминая совершенную дурость, не пытался выторговать себе особые условия, как раненному, и лишь продолжал путь, мечтая о возвращении домой. Отец не справился с каким-то своим очередным планом, или с кем-то поссорился, а может, причина была в мальчишке с запада, гостившем у них, или гибели целого рода Гринбиров – Харга не посвящали в дела, а он не особо и хотел лишний раз лезть, и все равно что-то слышал. Куда интереснее наследнику было проводить время в компании друзей, особенно Акза. Многие не любили преданного приятеля, а Редгласс не понимал, почему.

Акз помогал лорду во всем, защищал, обучал и поддерживал. Порой довольно грубо отвечал вместо друга, иногда вмешивался, если его не просили, но что в этом плохого? Приятеля никогда не учили быть тактичным. Кроме того, мужчина входил в свиту Редгласса и на него можно было положиться в любой ситуации, особенно когда требовались умения быстро ориентироваться и больно бить. Отец не позволил приятелю отправиться в Новые Земли, в Ферстленде воины были нужнее, и без поддержки Харг плохо осваивался в новом месте. А еще он сердился на отца, не понимая почему должен страдать. За что Экрог отослал отпрысков, если сам натворил дел или хотел это сделать?

Шестой день сложнейшего за жизнь похода прошел без приключений, кроме, разве что, болящего пальца. Седьмой тоже не особо отличился, если не считать выход из леса на равнины. Позади осталась чаща, а по обе стороны небольшое поле окружали пески. Когда, пробираясь через них, отряд приблизился к небольшой речке, протекающей внизу, на расстоянии трех или четырех ростов, командующий разглядел впереди какие-то особые скалы. Тейв решительно погнал отряд вперед, вдоль русла, не спускаясь вниз, но и не отходя далеко от края песчаной насыпи.

Это показалось Редглассу, и не только ему, судя по возмущениям и кряхтению, самым сложным отрезком пути – земля в этом месте была неустойчивой, ноги проваливались, порой, по колено, иногда целые пласты осыпались и так и норовили забрать с собой кого-то из путников. Не то, что бы это всенепременно закончилось смертью, разве что для лошади – поломанные ноги означали гибель – но Харг не желал проверять, насколько он удачлив. И еще меньше он желал пачкаться, когда и без того не может помыться вне лагеря.

Наконец, когда начало темнеть и горы приблизились, Тейв скомандовал отступить к полю, переходящему в лес, и искать место для привала. Своевременно, так как поднялся такой сильный ветер, что песок швыряло и в лицо, и в затылок, и, казалось, он кружил вокруг Редгласса, посыпая его полностью и проникая куда только можно, даже внутрь через кожу. К тому моменту, как мужчина сбежал от колючих порывов, на его взмокшее от пота лицо налипло столь много пыли, что ее хватило бы наполнить большую кружку. Не менее толстые полосы остались на шее, куда вели дорожки от стекающей с волос влаги.

Попытки умыться из бурдюка на ходу, пусть и перейдя с бега на шаг, привели к тому, что грязь только размазалась и стала покрывать кожу равномерным слоем, вместо особо выделяющихся частей. Редгласс хотел исправить ситуацию, надеясь на небольшую остановку. Становилось все темнее и Тейв, не слушая никаких просьб, продолжал гнать отряд, чтобы успеть обустроится. Лишь уже во время привала, сидя у костра, Редгласс решил протереть лицо кое-как отстиранным слугой платком и пришел в ужас от его состояния. Но даже то, насколько он отвратительно чумазый ни шло ни в какое сравнение с тем, что ему не только снова пришлось есть из одного котла со всеми, но и испытывать от этого радость. А после еще и терпеть разглагольствования, что он становится одним из отряда. Неужто, он и впрямь теперь походил на такого же оборванца?

Командующий распорядился, чтобы всем досталась еда, котелок уже во всю бурлил, рядом кипятилась и булькала вода, скудные запасы лепешек начинали подходить к концу, но еще радовали своим пряным вкусом. Лорду плюхнули в миску от души, с горкой, и исключительно из уважения присыпали из мешочка немного травок, для аромата.

Походная еда не нравилась Харгу, но в этот раз он набросился на нее с вожделением. Уж лучше такая, чем никакая, поход через пески его знатно утомил. Мышцы болели, хоть мужчина и считал себя достаточно тренированным, у Бладсвордов он каждый день убеждался, что прежняя жизнь была счастливой, беззаботной и слишком приятной.

Во время ужина лорд снова вспоминал семью, друзей, покои и внутренний двор, где играл с щенками. Он вспоминал и свадьбу, и думал, почему же на самом деле не поладил с Циллой. Отец подобрал ее, и леди была неплоха. Весьма симпатичная, умевшая говорить, по всем возможным параметрам она подходила Харгу, но на самом деле Экрог скорее вручил сыну заботливую мать вместо супруги, пусть и возрастом помоложе.

Против самой свадьбы наследник не возражал. Хозяин Миррорхолла редко заставлял детей что-то делать, и когда вдруг заявил, что сыну пора обзавестись супругой, тот смирился и почти не противился. После коротких споров наследник сдался, долго отказываться он не посмел. Хозяин Миррорхолла выглядел слишком сердитым, так как Хельга вынудила отступить очередного жениха. Расстраивать родителя пуще прежнего мужчина не хотел, но после пожалел о бесхребетности. Он сумел стать леди другом, но никакой тяги к супруге лорд испытывать не мог. У любой девки из Миррортауна, как бы плохо она ни выглядела и какой бы дурман ее ни окружал, было больше шансов. Любые попытки исполнить супружеский долг, порой весьма навязчивые со стороны новой леди Редгласс, вызывали отвращение. Она говорила как мать, поучала его как мать, и часто так же, по-матерински, гладила по голове. Харг не мог желать такую женщину.

Дровишек в костер подбрасывала и сестра. Она и раньше указывала на то, что правитель из брата никакой, а прознав, что у него не ладится с леди, начала еще отчаяннее тыкать родственника носом в нежелание ругаться и расстраивать окружающих. Что в детстве, что в юности Хельга не забывала пояснять свою точку зрения кулаками. Скорее всего, дай Харг хоть раз сдачи, она перестала бы так себя вести, но мужчина не мог представить как это – ударить даму. Тем более сестру, и тем более в доме отца.

Воспоминания расстроили Редгласса. Он сделал неторопливый короткий поклон, используя для этого лишь голову и шею – так обычно выражали уважение представители знати друг к другу, сидя за столом или в седле – в благодарность, получив добавку и лениво ковырял еду. Усталость только подогрева обиду и, как бы мужчине ни было стыдно, он мечтал, чтобы все помолчали, хотя бы пока он не отправится спать.

– Ты чего раскис, лорд Редгласс, – ткнул локтем в руку Харга сосед, Ягден, на лбу у которого виднелись отметины – по рассказам приятелей мужчины, несколько лет назад он пытался приручить каких-то зверей в Новых Землях и один из них отомстил, впившись в голову. Шкурка с того неудавшегося домашнего зверька радовала дрессировщика в виде украшения на шляпе.

Лорд выронил ложку, не ожидая толчка, и вместе со столовым прибором потерял мысли, крутящиеся в голове.

– Вероятно, на мне сказывается усталость, прошу прощения за мой неподобающий вид, – вежливо улыбнулся Редгласс, – К утру мне полегчает. Я так думаю.

– Надо бы, чтобы полегчало. Нас ждет очень интересный день! Увлекательный, тебе тоже понравится, милорд, – вмешался в разговор Тейв.

– Не уверен, что хочу чего-то еще более насыщенного событиями, – тихо возразил Харг. Он поднял ложку и искал, чем бы ее протереть, его платки были грязнее, а на одежде до сих пор покоился слой песка. Ягден отобрал столовый прибор, вывернул рукав и стер грязь внутренней стороной. Харг вздохнул, хотя бы песка стало меньше.

Командир отряда отставил свою миску в сторону.

– Друзья мои! Мы долго ждали этого и наконец мы достигли места, к которому все это время шли! Мы здесь, друзья, мне самому не верится. Серая Пасть вон там, всего в двух-трех часах от нас. Завтра мы сразу, с наступлением утра, как только встанет солнце, отправимся на встречу с жителями этих мест.

– Я думал, мы только посмотрим, где эта Серая Пасть и отправимся обратно! – воскликнул Харг. Люди обернулись, чтобы посмотреть на него, но быстро потеряли интерес, речи вожака тоже их не особо волновали, вместо ответов слышалось только постукивание ложек о миски и чавканье.

– Посмотреть на скалы и идти ради этого больше половины цикла? – Тейв хотел что-то изобразить на лице, но передумал и только покачал головой, – Нет, мы должны забраться в одну из Пастей и посмотреть, действительно ли живет в них кто-то. Я уверен, что кто-то обязательно живет – летучие мыши, пауки, может, какие-то местные зверьки, но почему бы не убедиться, что больше никого нет?

– Это опасно! – возмутился снова лорд Редгласс и поднял вверх руку с укушенным пальцем, – Вот что мог сотворить маленький зверек, который выглядел неопасным. Я все еще не уверен, что меня не ждет никаких последствий…

– Не бойся, – заявил сидящий рядом покрытый шрамами Ягден, из его уст это звучало особенно неубедительно. Мужчина похлопал сына Экрога по плечу, – Звери здешние не страшнее тех, что за морем.

– Да тебе ж откуда знать? – хмыкнул Бунк, часто улыбающийся светловолосый мужчина, весь покрытый веснушками, настолько, что его кожа казалась темной. Короткие тугие завитки волос все время хранили в себе гору земли, листьев и веток, а приятели заявляли, что никакой удар по голове не пробьет эту шевелюру и накопленный годами шлем из мусора. Мужчина же считал себя главным добряком отряда и всегда знал, что сказать. Харг слышал, что тот был бастардом сбежавшего из Ферстленда шута и какой-то леди из Малой Ветви. Вероятно, побег и происхождение Бунка были связаны, – Ты там никогда не был, здесь родился, у Вайткроу, за стенками. Вот и возомнил себя великим знатоком. Ты меня, лорд, слушай. Если чего не так пойдет, мы тебе быстро палец отрубим, и все. Делов-то на минуту! Мы уже пару раз к такому прибегали, дважды кисть укорачивали, чтобы черноту остановить, а раз – отрубали руку по локоть. Ничего, все выжили. Сейчас, помнится, Глир только в лагере пользу приносит и из него никуда не выходит, но ты-то лорд, тебе проще будет.

– Я не хочу остаться без руки! И без пальца тоже, мне они все очень дороги.

– Прекращай, Бунк. Лорд Редгласс, выдыхай, ничего с тобой не случится. Болезни всякие заразные опаснее, но многое лекари уже лечить научились. Срамные болячки мерзкие, это да, да только тут тебе их не от кого не подхватить. Уж надеюсь. А в лагере тебе лекари помогут, мне помогали, ребятам моим уж не раз, не переживай. Что до опасности, так ты лучше меня спрашивай. А я тебе и отвечу – опасно в мутных озерах купаться, там живут мелкие, вот такие, с ноготь мой, твари – они порой в такие места забираются, что и говорить не охота. Бр! Вот там купаться не стоит, и пить из них тоже. А зверьки ничего не сделают, не убьют они тебя. Только пальцы меньше суй куда попало.

-А Глир?

– А Глир этот – тугодумный! В самом деле тугодумный, он в свои семнадцать с тебя ростом и шире раза в два, сил у него на пятерых хватит, а ума – как у пятилетнего. Говорить кое-как научился, уже радовались, – успокоил Тейв, – Он дал руку осмотреть только когда его пять мужиков повалили и крепко держали, а их еще найти надо было. С тобой и один справится.

– А еще у него лицо кривое, – хмыкнул Чивз и почесал свой выдающийся, как клюв, нос, – Глаза мелкие, лоб нависает над ними, нос набок, рот слева свисает до подбородка…

– Завязывай, над убогими смеяться нельзя, – прервал командующий перечисления, – И не смей ему снова в лицо это говорить, в прошлый раз Глир обиделся и сломал загон со свиньями. В этот раз будешь их сам ловить.

– Почему я его не видел? – Харг поморщился, он неплохо умел представлять людей по описанию, воображение рисовало весьма неприятную картину, – Не хотели меня пугать?

– Ты спишь по ночам и носа не кажешь, – пожал плечами Тейв, – А Глир предпочитает ночами перестаскивать грузы, бревна помогает переносить и ставить, камни волочит. Скопления людей его пугают, а видит он в темноте неплохо.

– Я слышал, что он какой-то бастард. Плод запретной любви леди и то ли ее кузена, то ли брата, то ли сына, то ли отца… – снова поделился слухами Чивз, – До последнего дама скрывала, что носит его, постоянно свои шнурки корсетные затягивала как могла, чувств лишалась, но не открывала тайны. До самого конца. Потом уехала из дома, родила где-то, в доме каком-то, увидела уродца и придушила его. Видать, не насмерть. Выкинула его у дороги, на поляну и сбежала. А Ронер? Ты его помнишь, лорд? Толстяк, вот с такенным пузом, все время орет на отпрысков своих – кажись, у него уж девятый или десятый родился – и следит, чтобы строительство стен шло… Вот он тогда в Ферстленде был, только-только первенца ждал с женой. Как раз их сюда отправляли, и не только их. Он не только заметил ребенка, но и забрать его решил. Тот живым оказался и Ронер пожалел уродца, как своего воспитывал.

– Нечего слухам верить, мы не знаем, кто его родители, а наговорить можно чего угодно, – Тейв подмигнул лорду, – Все здесь больше на бастардов похожи, чем Глир.

– А я слышал, что он принц, – заметил Янгер, – Говорят, его эта, королевская сестра родила. Ее насиловал какой-то отряд, то ли из почитателей этих, то ли из воров каких-то, а может и сам король с друзьями постарался…

– Эй, ты короля и память о нем не трожь, – тут же насупился Мэгрол и сжал здоровенные кулаки. В свое время этот подрумянившийся на солнце мужчина с пучком сухих выцветших некогда черных волос был рыцарем. За какие заслуги его прогнали, он не рассказывал, однако каждый раз благодарил судьбу и Богов, что до сих пор не мертв и силой вбивал в окружающих любовь к Его Величеству Гийеру Старскаю.

– Я искренни и от всей души сочувствую бедному ребенку, кем бы он ни был, а Ронер, без сомнения, заслуживает уважения, – Харг перевел взгляд с Чивза на командующего, – Но что случилось с рукой Глира?

– Его рыбы какие-то покусали, он их на озере дразнил. Потом испугался, что отец узнает – ему одному и с младшими братьями ходить нельзя далеко от лагеря, а он ослушался. Вот и прятал руку. Та болела, он хныкал, но ничего не говорил. Когда увидел, что кожа почернела, перепугался и так завыл, что половина лагеря сбежалась. Его осмотреть хотят, а он упирается, орет, дерется… Пока его не уложили на землю-то. Лекари вылечить руку не смогли, вот и пришлось отрезать. Ты если терпеть до последнего не будешь, то тебя точно вылечат. Всех Гроссмейстеров сгонят из всех лагерей, но вылечат. Ты ж этот, лорд-наследник Великой Династии. Но лучше, чтобы стариков не ждать, не суй руки куда попало.

Один из валунов, самый большой, рассыпался в песок и перестал давить на сердце Харга. Скорее всего, он не станет ждать, пока вокруг раны потемнеет. На всякий случай он постарался как можно незаметнее размотать палец, чтобы посмотреть, что с ним. Дыры от острых зубов затянулись прозрачной тонкой пленочкой, через которую просвечивала плоть. Одно неловкое движение, и пленка надорвалась с краю. Выступившая капля крови заставила Редгласса, борясь с приступом тошноты, поспешно замотать конечность обратно.

То, что не придется расставаться с рукой из-за глупого приступа радости от встречи с забавным зверьком, несказанно его радовало. Однако, оставался момент, который не желал выходить из головы.

– А с пальцами что?

– С какими?

– Теми, что пришлось отрезать… – Харг встревоженно вздохнул, – Несколько человек без пальцев…

– А, это! – командующий махнул рукой, а Чивз громко гоготнул, предвкушая историю, он явно ее уже слышал или имел удовольствие наблюдать лично, – Три болвана ухаживали за дамой, бастардкой какой-то.

– А не много ли у вас бастардов в Новых Землях? – влез с вопросом Харг. Было совершенно недопустимо перебивать говорящего, но любопытство оказалось сильнее. В Ферстленде про бастардов лорду доводилось слышать намного реже.

– Эх, милорд, ты будто не жил в настоящем мире, а где-то по веткам прыгал и с Богами беседы водил. Новые Земли наполнены бастардами, здесь их на каждому шагу пучками собирать можно. Ты сам поразмысли – как удобно лордам и леди. Развлеклись, а чуть что – дитя прочь с глаз и на пользу дому отправить работать. А ежели любовница донимает, то и ее тоже. А потом еще и еще. У вас там бастардов и бастардок не меньше, только боятся многие. Осуждения, или смерти чаду, или что заберут его, а может, что используют. Всякого боятся, а здесь чего скрывать? Одно дело в каком замке или городе сказать, что твоя мамаша ноги перед каким лордом, что обдирает их и налоги дерет, раздвинула, или что отказать не смогла хозяину своему. У нас здесь все не так, проще, правильнее. Здесь никто не осуждает, ты какой покажешься, такой и будешь в глазах всехних. Мне продолжать?

– Да, прошу прощения.

– Так чего я? Бастардка, значится была. Ее в лагерь вместе с матерью, мужем матери и другими отпрысками согнали. Она из себя с малолетства леди изображала. Походила за знатную, красивая была, у-у-ух! Спору нет, но вредная и юнцами крутила. Вот она и сказала им палец отрезать в знак большой любви, чтобы она знала, кто ее достоин. Два дурака послушались и так и сделали. Не сами, побоялись, что не смогут. Чивза один попросил, друга своего, а второго Бунк держал, а кто рубил не помню. Лекарь какой-то, из молодых. Вот и ходят теперь, отмеченные болваны, уж года три как.

– А что с леди? Выбрала она?

– Можно и так сказать. Третий не стал на поводу идти, подкараулил ее вместо этого жеста любви, и изнасиловал. Долго там решали, кого и за что наказать, ловили этого влюбленного дурака, потом ждали, чего скажут и как казнят. Пока решали, бастардка сына родила и померла через неделю. И чего вы меня слухи рассказывать вынуждаете? Я ж не про то разговор начал. Сбили меня с мысли, и рады?

– Про зверей говорил, Тейв, – напомнил Корел, – Которые в пещерах живут.

– И про то, что это опасно, – подтвердил Харг.

– Самое опасное это то, что зачастую входы в пещеры затоплены, они низко устроены, а после нужно подниматься то ли по склонам, то ли по ступеням – как повезет. Большее, что тебе грозит – промокнуть по пояс. Ты помнишь, что нам сообщали про Серую Пасть и тех, кто там живет?

Харг покачал головой. Что-то он помнил, можно сказать, довольно немало, хоть и в основном собирал знания по кусочкам, услышав что-то в одном месте, что-то в другом. Командующему нравилось поучать и делиться знаниями, а Редглассу – было не сложно послушать увлекательную историю полностью и с самого начала.

Тейв сразу приободрился, выпрямился и заговорил.

Мужчина начал с того, что некоторые дикари не только попадали в плен и сразу же начинали дружно ненавидеть своих пленителей, но и приходили сами, а бывало, что и из рабов становились полноправными жителями лагеря и находили в новой жизни радость. Одни из последних и поведали главе лагеря, а также его помощникам и командующим, о существовании неких страшных существ, проживающих в Серой Пасти. Если укоротить их название и перевести его на привычный жителям Ферстленда язык, то наилучшие слова – Ночной пожиратель.

Дикари, некогда пойманные и привыкшие к захватчикам, поделились горем и поведали грустную историю о погибших детях. По их словам, из Серой Пасти, которой опасались местные жители, постоянно выбирались Пожиратели. Чаще всего они утаскивали подошедших слишком близко путников, одиноких бродяг, изгнанников и других не имевших возможности сопротивляться жертв, но порой, если удавалось, или было слишком мало добычи, пожиратели отправлялись в расположенные рядом поселения и крали всех, кого могли утащить. Особенно им по вкусу приходились дети.

Человеческое мясо Пожиратели, как не сложно догадаться, употребляли в пищу, а кровью рисовали непонятные узоры. Никто не знал, что они делают с костями, но останки редко находили, а значит, их прятали в пещерах или где-то хоронили. Дикари утверждали, что как плоть врага увеличивает силы у вожаков, лучших воинов поселений и Говорящих-с-духами, человеческая плоть позволяет чудищам существенно увеличивать продолжительность жизни. Те, кто сумел пробраться в пещеры и вернуться, не в Серые Пасти, а в заброшенные Кровавые Пасти на востоке, рассказывали, что из человеческих костей в тех местах Пожиратели возводили алтари, какую-то мебель, различные полезные предметы для быта, и украшения.

После этого дикари убедились, что у Пожирателей, как и у Говорящих, имелись свои ритуалы.

Только от одной мысли, что где-то совсем недалеко бродят любители перекусить человеческой плотью, Харгу сделалось нехорошо. Еще страшнее стало после предупреждения Тейва, что существа, скорее всего, очень похожи на людей внешне, а может, это и есть люди, которые, по какой-то причине, отправились в самовольное изгнание. Ни один из тех, кто искал чудовищ и при этом вернулся, не видел их вживую.

Командующий считал, что поедание врагов может быть не только методом получения сил, но и желанием отомстить за, например, изгнание.

Сравнение Пожирателей с нормальными людьми не понравилось никому, а Чивз и вовсе заявил, что Тейв устал и ему пора спать. Командующий не сдавался и долго пояснял мысль. Он говорил, что отрицать наличие похитителей не может и дикарям незачем врать, тем более, что тогда, когда их захватили, они собирались возвращать детей или мстить за них. В то же время в поселении нашли всего трех или четырех малышей. Это было слишком мало на приличное количество взрослых.

После многочисленных повторений историй о Пожирателях в одном из шести принадлежащих Бладсвордам поселений появились желающие проверить слухи. Первыми, разумеется, стали молодые. Четверка друзей понемногу выносила полезные вещи вроде веревок, котелков и мисок за ограду. Вяленную рыбу они подвешивали над землей, чтобы никто не мог сожрать их запасы. После завершения подготовки, занявшей что-то около полуцикла компания убежала, а обратно так и не вернулась.

Можно было предположить не меньше десятка причин, почему юнцы погибли, и еще с полдесятка почему они, если не погибли, то решили, что лагерь Бладсвордов им не подходит и возвращаться в него не следует, но интерес к Серой Пасти подогрелся. Через некоторое время собрался отряд добровольцев, который решился возглавить Тейв. Лорд Редгласс попался ему на глаза весьма вовремя – или не вовремя, так думал Харг. С одной стороны, неприспособленный к выживанию мужчина всенепременно бы замедлял отряд, что наследник Экрога и делал, увеличивая время пути с пяти дней верхом до почти семи. С другой стороны, наличие в отряде представителя Великой Династии увеличивало шансы в самом деле создать достойный, большой, грамотно собранный отряд, который постараются обеспечить всем необходимым.

Тейв прекрасно просчитал главу лагеря и вместе с обузой в виде Харга получил и многое из того, что его людям было необходимо. В том числе и разрешение на отправление. Редгласс, ко всему прочему, хоть и жаловался, и мешался под ногами, не пытался командовать и вел себя весьма и весьма смиренно. К тому же развлекал народ.

Ночью Редгласс, выслушавший длинный монолог, пробудивший в нем лишь страх и отчаянное желание сбежать, долго ворочился, постоянно проверял, чтобы дозорные не спали и не покидали своих мест. Мужчина так и не сбежал, хоть и подумывал об этом. Столь же покорно, дрожа от страха, он поутру отправился с новыми приятелями в сторону Серой Пасти, пересек вброд реку, промочив и в конец испортив изящные сапоги, подбитые мехом и украшенные золотыми пряжками. За одну из них зацепилась какая-то коряга, лорд надолго застрял на одном месте, пока его не спас Тейв – наклонился и выдрал украшение, чтобы то не мешало наследнику Экрога. В сапоге образовалась приличная дыра.

Будущий хозяин Миррорхолла негодовал, что теперь выглядит как глупец с одним украшенным сапогом. Очень зря. Командующий, чтобы спасти от участи болвана беднягу, оторвал ему и вторую брошь. Обе перекочевали в сумку Харга и больше он не смел высказывать неудовлетворение чем-либо до самого приближения к пещерам. Он был рад, что ему не пришло в голову жаловаться на спутанные волосы – Тейв мог запросто их отрезать.

Разведчики отправлялись в пещеры первыми. Их поделили на две группы по три и четыре человека, и они разошлись в тоннели, ведущие в противоположные стороны. Напряженные позы товарищей лишь еще больше беспокоили Харга, который понемногу старался отойти подальше. Скорее всего, он сумеет вспомнить, где именно переходить реку, и добраться до лошадей, которых пришлось оставить на возвышенности с несколькими защитниками еще в начале шестого дня. Те самые защитники помогут ему вернуться обратно. А там – останется только попасть на корабль и упасть в ноги отцу, чтобы больше никогда не выгонял наследника из замка. Он сумеет побыть несколько лет послушным сыном, пока все не забудется.

Лишь при взгляде на людей, к которым лорд уже привык, Харг подумывал остаться и поучиться их выдержке. Не для того, чтобы доказать что-то себе, не для того, чтобы впечатлить дам, а чтобы стать частью дружной компании. Одиночество при отсутствии друзей угнетало его, Харг любил, когда вокруг было много людей, любил вести беседы, петь, танцевать, играть, а порой и просто дурачиться.

Все его желания проявлять стойкость испарились, как только из пещер донесся душераздирающий крик одного из людей, а после к нему присоединился и второй.

– Что это? Ох-ох, Тейв, мне не по себе! Мне… Мне плохо, палец, он совсем сводит с ума, и голова… Я совсем не чувствую ее, мне стоит немного отдохнуть. Я не могу стать обузой и лучше пойду. Я постою вон там, – Редгласс отступил, после еще на шаг и еще. Он уже готовился бежать, когда командующий схватил его за шкирку.

– Мы пришли сюда все вместе и уйдем вместе. До тебя никто не доберется. Корел, Чивз, возьмите еще троих и смотрите, чтобы Редгласса и пальцем никто не посмел тронуть. Вы останетесь стоять здесь до тех пор, пока мы не позовем вас или не прикажем убираться.