Петр Гончаров
Собачья ересь

Глава 1. «Завод виноватовых людей.»

Первая боль Виноватослава была не родовой. Её доставили позже, курьерской службой сознания родителей. Он пришёл в мир, а ему уже подписали пакет документов: «Договор о пожизненной аренде совести с правом выкупа через самоуничижение».

Родильная палата пахла антисептиком и несбывшимися ожиданиями. Мать, глядя на него, думала: «Только бы не как отец». Отец, стоя у окна, думал: «Только бы не как я». Это был первый парадокс, влитый в него, как молозиво: «Будь сильным. Но не таким, как этот твой отец, который слишком сильный и потому слабый. Ты будешь идеальным мужчиной. Ты будешь другим».

Завод по производству виноватовых людей начал штамповку.

Цех №1: Первичное программирование.

Его учили чувствам по цветным карточкам и противоречивым командам. «Вот радость. Вот грусть». Не показывали карточку «ярость». Её заменяла карточка «стыд» – коричневая, с липкими краями. «Если злишься – ты плохой. Если плачешь – слабый. Если радуешься слишком громко – бестактный, постыдился бы, когда матери так плохо из-за тебя, предатель». Эмоции сортировали, как брак на конвейере. Пригодные к показу шли наверх. Остальное – в пресс, под давлением взгляда. «Что люди скажут?» – этот вопрос был штампом, который ставили прямо на психике, пока она была мягкой.

В его голове поселился Внутренний Судья. Не один. Целая коллегия. Председатель – голос матери, Раиса Осудиловна. Её главный инструмент – ледяное: «Я от тебя такого не ожидала». Обвинитель – образ отца, Борис Пиздецвиноватый, который на самом деле был просто уставшим мужиком, но в схеме играл роль Изначального Греха. Адвоката не предусмотрели. Адвокат – это роскошь.

Цех №2: Монтаж системы «Должен-Виноват».

В 5 лет он разбил вазу. Несчастный случай? Нет. На заводе это назвали «первым кирпичом в стене».

– Посмотри, что ты наделал! (Раиса Осудиловна включала сирену).

Мальчик смотрел. На осколки. На лицо матери. Он не понимал связи между неловким движением и концом света в её глазах. Но связь впечаталась. Формула: твоё действие = моя боль = твоя вина. Ты расстроил мать. Весь мир содрогается по твоей вине. Ты плохой

Извинения не стирали вину. Они были её цементом.

В 7 лет его побили во дворе. Пришёл домой, с разбитой губой.

– А что ты сам сделал? Наверное, спровоцировал. Надо уметь давать сдачи, но только не драться! И не ябедничать!

Парадокс №2: «Защищайся, но не дерись. Будь мужиком, но не будь агрессивным. Будь как все, но выделяйся. И попробуй не сойти с ума, пытаясь исполнить все это. Ведь если ты не сможешь, то будешь тем еще слабаком. И еще больше виноват в этом.» Его мозг, пытаясь решить это уравнение, выдавал ошибку. Единственный безопасный выход – сжаться. Физически. Сжать кулаки в карманах, втянуть голову в плечи, затаить дыхание. Тело училось тюремной йоге раньше, чем алфавиту. Втягивалось в себя подобно улитке, запоминая это как единственно верный способ существования. Ведь если ты сжался и экономишь воздух в помещении для других, наказывая себя кислородным голоданием, тогда ты вроде как ничего не хочешь и не на что не претендуешь, соответственно ты виноват всего лишь на 50%, а не все 100%.

Цех №3: Конвейер долженствований.

К подростковому возрасту Виноватослав носил внутри полный гардероб униформ, которые никогда не подходили по размеру.

– Должен быть лучшим сыном (отменив все черты отца).

– Должен быть удобным (чтобы мать не уставала от своей обиды на жизнь и могла при необходимости использовать его как сливную тару для собственной боли).

– Должен чувствовать благодарность за саму возможность дышать (ибо его рождение, как ему намекали, было подвигом, жертвой и большим одобрением).

– Должен хотеть того, чего от него ждут. А хотеть своего – предательство, регулируемое внушенной виной и стыдом

Его личность была не скульптурой, а бункером. Всё настоящее, дикое, своё – закопанно глубоко. На поверхности – макеты, муляжи «правильных» чувств и поступков.

Любая попытка бунта, даже мысленная – «не хочу делать уроки», «ненавижу эту музыку» – вызывала не гнев извне. Извне могли и не заметить. Вызывала иммунный ответ системы. Внутренний Судья выносил приговор: «Эгоист. Неблагодарный. Будешь как твой отец». И тело, верный пёс системы, выполняло приговор: живот сводило спазмом, в груди давило неподъемным камнем, мир терял краски. Наказание было мгновенным и тотальным. Он научился бояться не ремня, а собственного дыхания. Ибо и оно могло быть неправильным.

Так работал главный конвейер. Невидимыми иглами вины и стыда на живую, трепещущую материю сознания наносилась вышивка долга. Красивая, уродливая, невыносимая. К совершеннолетию Виноватослав был готовым продуктом. С маркировкой «Человек. Модель «Виноватовый», версия 1.0», где данное ПО стало основой подавляющей личностью во внутреннем театре.

Снаружи – молодой парень. Немного зажатый, но вежливый. Улыбчивый.

Внутри – ходячая юридическая контора, где шёл бесконечный суд над самим собой по делам, которых не было. Где обвинителем, судьёй и палачом был он сам. Поставщиком доказательств – память, услужливо подсовывающая любой промах за последние десять лет. Адвокат так и не появился.

Главный продукт завода был произведён.

«Идеальный носитель вины.»

Он был готов выйти в мир и встретить других таких же. Готов был влюбляться, работать, дружить – и ко всему этому прилагалась «инструкция по самоуничтожению», вшитая в ДНК восприятия.

Ему оставалось только жить. Что и было, по меркам Завода, финальной стадией брака.

Глава 2. «Воронка вины или Бермудский треугольник всех мужчин»

Комната. На полу – окаменевшие носки, кружки с заплесневелыми остатками чая, пыль на мониторе. Виноватослав сидел посреди этого тихого апокалипсиса и смотрел в одну точку на обоях. Там отклеился уголок, и из-под него проглядывала старая, ещё советская краска. Жёлтая, унылая. Как будто весь мир под современными обоями был таким – жёлтым и унылым.

Он не мог вспомнить, кто он. Не имя, нет. Имя он помнил. Он не мог вспомнить кого он играет. Какой именно из его внутренних ролей должен сейчас обедать, мыть пол или отвечать на сообщения. Актерский состав устал, и директор с учредителями разбежались. Осталась только пустая сцена и тишина, густая, как кисель.

А в тишине – боль. Не острая. Привычная. Фоновая. Как гул холодильника, который замечаешь, только когда он вдруг выключается. Но он не выключался. Он гудел. Гудение жило в теле. Меж рёбер – камень. Горло – в тисках. Дыхание – мелкое, собачье, как будто боишься потревожить воздух. Челюсть сжата так, что к вечеру болели виски.

Он попытался сделать глубокий вдох. Не получилось. Грудь не раскрывалась. Как будто там, внутри, на самом дне, сидел тот самый мальчик и обеими руками держал створки, не давая им распахнуться. Потому что распахнуться – страшно. Внутрь может ворваться что-то извне. Или наружу может вырваться что-то изнутри. Оба варианта казались смертельными.

Его учили дышать тихо. Существовать – аккуратно.

В детстве его мир был заселен тиранами в тапочках. Главной жрицей культа была Раиса Осудиловна, она же бабушка. Её любовь была похожа на усыпление и последующее заливание бетоном.

– Я же для тебя всё! – говорила она, и в её голосе звенел лёгкий металл. – Супчик сварила, носки купила. А ты… – здесь следовала пауза, наполненная разочарованием всего рода. – Ты даже спасибо не говоришь как надо. Неблагодарный.

Он замирал, с куском хлеба в руке. Что значит «как надо»? Он же сказал «спасибо». Но, видимо, недостаточно тепло. Недостаточно глядя в глаза. Недостаточно искренне. Его естественность всегда была бракованной. Её нужно было украшать. Натягивать сверху улыбку, делать глаза «добрыми», голос «тёплым». Он учился подделывать эмоции, как паспорт. Чтобы пройти фейсконтроль.

Раиса Осудиловна питалась его самостоятельностью. Каждый его выбор был для неё личным оскорблением.

– Ты куда собрался? На улицу? А уроки? – голос становился тонким, как лезвие.

– Я сделал уже.

– Наверное, сделал кое-как! Покажи!

Он показывал. Она водила пальцем по строчкам, ища зацепку. Не находила. Но отступать было нельзя.

– Вот здесь почерк хромает. И мыслишь ты как-то… не так. Не как все. Будь как все, Славик. Не высовывайся.

«Будь как все» означало «будь как я хочу». «Не высовывайся» означало «не имей своего». Её тревога, её страх перед миром, её обида на свою несложившуюся жизнь – всё это превращалось в яд, который она преподносила как лекарство. «Я же желаю тебе добра!» – этот возглас был солью, которой она присыпала откушенные куски его воли.

Ему было больно. Иногда физически – от бессилия. Он плакал.

– Что ревешь? – спрашивал отец, проходя мимо. – Мужиком будь! Тряпка.

– Он меня доводит! – всхлипывала мать.

– Я для него всё, а он… Слова правого сказать не может! Сидит букой!

Он хотел близости. Простого человеческого тепла. Чтобы его обняли и сказали: «Да, это обидно. Да, я тебя понимаю». Вместо этого ему вручали зеркало, кривое от злости, и говорили: «Посмотри, какой ты урод. Из-за тебя маме плохо. Из-за тебя бабушка нервничает. Ты – источник проблем».

Он начинал верить.

Так была запущена воронка. Любая его потребность, любое «хочу» или «не хочу», попадая в это поле, закручивалось, дробилось и превращалось в мусор. Так культивировалась вина.

Друг просит помочь с переездом в субботу. А у Виноватослава единственный выходной, и он мечтал просто выспаться. Внутри поднимается робкое и неловкое «я не хочу». И тут же, как по волшебству, в голове возникает полный зал суда. Обвинитель (голос Раисы Осудиловны): «Настоящий друг никогда не откажет! Он же тебе вон тот компьютер чинил!». Судья (голос отца): «Эгоист. Только о себе думаешь». Палач (его собственная нервная система): сжимает желудок, в горле встаёт ком. Через пять минут он уже пишет другу: «Конечно, я буду!» – и чувствует, как ненавидит его, себя и эту субботу. А потом, помогая таскать шкаф, он изображает радость. И другу становится не по себе от этой натянутой улыбки.

Он забыл поздравить приятеля с днём рождения с утра. Вспомнил вечером. Рука тянется к телефону, но… что-то останавливает. Теперь поздравлять нужно как-то особенно душевно, чтобы загладить вину. Но любое составленное сообщение кажется фальшивым, вымученным. Он представляет, как друг смотрит на это опоздавшее поздравление и думает: «Ну вот, вспомнил». Чувство вины растёт. День проходит. Он уже не может написать. Проходит неделя. Теперь писать совсем стыдно. И он просто вычёркивает этого человека из жизни. Не потому что не дорог. Потому что вина съела саму возможность простого контакта.

Его агрессия не исчезала. Она, лишённая выхода, шла внутрь. Как кислота. Он говорил «всё нормально», когда ему было хуже некуда. Он копил раздражение, обиды, злость. Они копились в мышцах – в сжатых кулаках, в скованной спине, в каменных плечах. Иногда они прорывались – срывался на кассирше, хлопал дверью, грубил матери. А потом наступал Страх Возмездия, в тысячу раз сильнее самой вспышки. И он бежал извиняться, заливать вину ещё одним слоем бетона послушания. Цикл замыкался.

Ему казалось, что другие люди устроены иначе. Видят, как он фальшивит. И на их фоне он – чудовище. Вот они, такие цельные, искренние, добрые. А он среди них – гнилой, злой, фальшивый. Он начинал избегать тех, кто относился к нему хорошо. Их доброта была ему непереносима. Она вызывала лишь один вопрос: «Чего они хотят?». И второй, ещё более страшный: «А что я должен им в ответ?». Любовь становилась долговой распиской с грабительскими процентами.

Религия и мораль, которые окружали его с детства, лишь узаконивали этот концлагерь. Мир был чёрно-белым: грешник или святой. Плохой или хороший. Проступок – это не ошибка, а преступление. А за преступление – вечная вина. «Бог видит всё» – значит, не отступиться, не забыть. Тебе напомнят. На Страшном Суде. А пока – суди себя сам. Ежесекундно.

В его семье иерархия была священна. Взрослые – всегда правы. Потому что взрослые. Их можно было слушать, поддакивать, им можно было угождать. Но говорить с ними на равных, выражать своё – нельзя. Это называлось «хамство» и «неуважение».

– Мам, ты тогда не права была, – пробовал он однажды, уже будучи подростком.

– Ах так?! – глаза матери округлялись от драматического ужаса. – Я тебя растила, кормила, а ты меня обвиняешь?! Да как ты смеешь! Уходи, не могу на тебя смотреть!

Его призывали к честности и тут же казнили за неё. Любая его правда, если она колола глаз родителям, объявлялась ложью, манипуляцией, болезнью. Его чувства отрицались. Его память стиралась. Он начинал сомневаться в реальности собственного опыта. Может, и правда, ему всё показалось? Может, он и вправду неблагодарный урод?

В доме, где ребенок может довести родителей – взрослых нет. Есть только большие, уставшие дети, играющие в семью. И маленький заложник, на котором отыгрываются все их несбывшиеся мечты и невысказанные обиды.

Виноватослав сидел в своей комнате среди хлама и чувствовал, как эта воронка затягивает его на дно. Он был мёртв. Он умер к 25 годам. Снаружи – подавленная, удобная имитация человека. Внутри – выжженное поле, где шелестел лишь один сухой, едкий вопрос: «За что?».

И тогда, из-под многометровых слоев бетона, пепла и запретов, донесся глухой, хриплый звук. Сначала он принял его за шум в ушах. Потом – за боль в желудке.

Это была ярость.

Не злость. Не раздражение. Ярость. Древняя, чистая, первобытная. Та, что кричала, когда у него отнимали игрушку. Та, что рычала, когда его дразнили. Та, что билась в истерике на полу, когда ему было невыносимо больно, а его называли истеричкой.

Она прорывалась не мыслью. Она прорывалась телом. Судорогой в сжатых челюстях. Дрожью в руках, которые вдруг захочемся во что-нибудь врезать. Диким, животным рыком, который он подавил, проглотил и который теперь гнил у него внутри, отравляя всё.

Эта ярость была самым честным, что в нём оставалось. Она не врала. Она точно знала, где – ложь. Где – несправедливость. Где его границы были растоптаны. Её все эти годы травили, называли «плохой», «греховной», «недуховной». Её пытались выжечь калёным железом долженствований.

А она жила. Ждала.

Он боялся её. Боялся, что если выпустит, она уничтожит всё, включая его самого. Но в тот вечер, глядя на жёлтую полоску старой краски на стене, он впервые прислушался.

Ярость говорила просто: «Это не твоя вина».

Не его вина, что его не смогли принять.

Не его вина, что его любовь использовали как слабость.

Не его вина, что его научили ненавидеть самого себя за то, что он – живой.

Это был не голос прощения. Это был голос отмены приговора.

Снаружи ничего не изменилось. Комната была всё так же захламлена. Камень в груди не исчез. Дышать по-прежнему было тяжело.

Но где-то в самом основании воронки, в бермудском треугольнике, где бесследно исчезали его желания, сила и право жить, – появилась трещина. Туда пробивался свет. Жестокий, неприятный, ослепительный свет ярости.

Это было начало. Очень страшное начало. Потому что оно означало, что теперь придется разобрать эту тюрьму по кирпичику. А некоторые кирпичи были вмурованы в плоть.

Он сделал ещё одну попытку вдохнуть. Снова не получилось. Но в этот раз он не испугался. Он просто заметил: «Дыхание зажато. Это факт». И внутри, сквозь камень, пробился крошечный, едва уловимый росток чего-то нового.

Не надежды. Скорее, любопытства.

А снаружи, в коридоре, уже стучала тапочками Раиса Осудиловна, чтобы позвать его к ужину. И её голос, такой знакомый, такой родной, впервые показался ему просто звуком. Просто шумом.

Глава 3. «Голос дрожит, слова тверды»

Тишина в комнате Виноватослава продержалась недолго. Её нарушили не звуки с улицы, а знакомый, пронзительный голос из-за двери.

– Славик! Ты опять в своей берлоге? Иди ужинать! Я не намерена ждать целый вечер!

Голос Марии Степановны, его матери. Не злой. Нет. Он был пропитан той особой, усталой горечью, которая в их семье приравнивавалась к святой воде. Это был голос-сигнал: «Посмотри, как я страдаю из-за тебя. Поспеши исправиться».

Раньше это вызывало мгновенную реакцию. Сжатие в животе, быстрые шаги к двери, извиняющаяся улыбка. Сейчас же, сквозь каменную усталость, пробилось что-то новое. Острое, колючее, горячее.

Ярость.

Она пришла не как мысль «я злюсь». Она пришла как физический спазм. Челюсти сомкнулись так, что зубы болезненно скрипнули. Пальцы впились в колени. В горле встал ком, но на этот раз не от слёз, а от сдавленного, невысказанного рыка.

Он не двинулся с места.

– Славик, ты слышишь меня? – В голосе матери появились металлические нотки. Она была удивительным режиссёром. Её жизнь – непрекращающийся сериал, где она играла главную роль: Многострадальная Женщина, Заброшенная Мать, Святая Мученица. Её сын был ключевым актёром второго плана, от которого требовалось одно – вовремя подавать реплики, полные вины и обожания. Сценарий был написан десятилетия назад.

Виноватослав медленно поднялся и вышел в коридор. Кухня была залита светом лампы под абажуром. На столе – котлеты. Они пахли детством и тихим отчаянием.

– Садись, – сказала мать, не глядя на него. – Всё остыло. Я что, должна на коленях стоять и умолять тебя поесть?

Внутренний диалог Марии Степановны: «Он опять какой-то отстранённый. Сидит в своей комнате, как чужой. Я стараюсь, готовлю, а он… Ни спасибо, ни улыбки. Совсем от рук отбился. Как мой отец. Та же холодность. И что я такого сделала, чтобы заслужить это? Я же всё для него. Всю жизнь положила. А он даже ужин с матерью нормально поесть не может. Наверное, я плохая мать. Нет, это он неблагодарный. Да, точно. Он неблагодарный».

Она посмотрела на него, и её взгляд был скальпелем, вскрывающим все его мнимые прегрешения.

– Что с тобой? – спросила она. – Опять на всё обиделся? На весь мир?

Раньше он начал бы оправдываться. «Да нет, мам, всё нормально. Просто устал». Голос был бы скрипучим, виноватым. Тело склонилось бы в привычной покорной позе.

Но сегодня внутри что-то щёлкнуло. Та самая ярость, зажатая в горле, нашла мысль.

Внутренний диалог Виноватослава: «Я не обиделся. Я зол. Мне неприятен этот тон. Этот бесконечный спектакль, где я всегда виноват ещё до того, как что-то сказал. Мне страшно это сказать. Горло сжимается. Сейчас голос сломается, и я буду выглядеть жалко. Но я… не хочу больше это терпеть».

Он сделал вдох. Воздух, как обычно, не прошёл глубже ключиц. В ногах появилась слабость, колени стали ватными. Классический сценарий паники. Тело готовилось к капитуляции.

– Мам, – сказал он. И его голос действительно дрогнул на первом же слоге. Звук вышел сиплым, сдавленным. Он услышал в нём ту самую «неуверенность», которую так ненавидел. Старая программа ликовала: «Вот! Ты не можешь! Замолчи! Сожмись!».

Но он продолжил. Словно продираясь сквозь густую паутину в собственном горле.

– Мне… неприятно, когда со мной так разговаривают. Как будто я уже во всём провинился.

Наступила тишина. Звенящая. Мария Степановна замерла с тарелкой в руках. Её лицо выразило не гнев, а что-то худшее – шок, смешанный с глубокой, подлинной раной. Её внутренний сценарий не предусматривал такой реплики. Это была импровизация, и плохая.

Внутренний диалог Марии Степановны: «Что? Он что, меня обвиняет? Я? Я, которая ночей не спала, когда он болел! Я, которая от всего отказывалась! И теперь ему «неприятно»? Какая неблагодарность! Какая жестокость! Он даже не может нормально сказать – голос дрожит, наверное, сам понимает, что ересь несёт. Но говорит! Значит, действительно хочет меня обидеть. Или… или он прав? Нет, не может быть. Я же мать. Я желаю добра».

– Как… как ты можешь? – её голос задрожал уже по-настоящему, в нём появились слёзы. – Я тебе мать! Я тебя на ноги подняла! А ты мне про «неприятно»? После всего? Ты хочешь, чтобы я извинялась перед тобой, что ли?

Старая, знакомая вина накатила на Виноватослава тяжёлой, тёплой волной. Она предлагала сдаться. Сказать: «Ой, мам, прости, я не то». Обнять её. Загладить. Вернуться в привычные, хоть и тесные, берега.

Но под этой волной оставалось твёрдое дно. Тот самый первый сантиметр отвоеванной земли.

– Я не требую извинений, – сказал он, и на этот раз голос был чуть твёрже, хотя внутри всё ещё бушевала буря. Колени дрожали. – Я просто говорю, как мне. Как я это чувствую. Ты можешь говорить со мной без… этого обвинения в каждом слове.

Он произнёс это и почувствовал, как мир не рухнул. Потолок не обвалился. Мать не умерла на месте. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась целая вселенная боли, страха и полного непонимания.

В этот момент Виноватослав увидел её. По-настоящему. Не тирана в тапочках. Не монстра. Уставшую женщину с морщинами у глаз. Девчонку, которую когда-то тоже учили, что любовь – это жертва, а благодарность – это долг. Которая боялась быть плохой матерью так сильно, что этот страх стал её единственным языком любви. Которая смотрела свои сериалы не потому, что была глупа, а потому, что в них был простой, понятный мир: вот жертва, вот злодей, вот спаситель. Никаких полутонов. Никакой этой невыносимой сложности живых чувств.

В ней не было злого умысла. Была глухая, паническая оборона. Защита своего хрупкого внутреннего мира, построенного на руинах её собственного детства.

– Я… я не знаю, как иначе, – тихо, почти по-детски, сказала она. И это было самое честное, что он слышал от неё за последние десять лет.

Виноватослав сел за стол. Камень в груди не исчез. Вина не растворилась. Она была тут, знакомая и липкая. Но теперь в ней была крошечная трещина. В эту трещину проникал странный, новый воздух. Воздух, в котором можно было дышать своей болью, не превращая её сразу в обвинение против другого.

– Давай просто поужинаем, – сказал он, и его голос всё ещё был неровным. Неуверенным. Но это был его голос. Со всеми зажимами, со всеми спазмами, со всей историей, застрявшей в связках.

Они ели молча. Напряжение висело в воздухе, как туман. Но это было иное напряжение. Не ожидание взрыва, а тихое, трудное узнавание друг друга через толстое, мутное стекло старых ролей.

Позже, вернувшись в свою комнату, Виноватослав почувствовал не облегчение, а глухую, выматывающую пустоту. Как после долгой битвы, исход которой неизвестен. Он лёг на кровать и уставился в потолок.

Тело помнило всё. Горло саднило. В коленях была лёгкая дрожь. Но внутри, под рёбрами, где раньше был только камень, теперь что-то едва заметно шевелилось. Не смелость. Не победа.

Любопытство. К самому себе.

Страх перед своей же силой, которая выглядела как слабость – дрожащий голос, запинки, холодные ноги.

И странное, тихое уважение к тому, что он, несмотря на панику в каждой клетке, произнёс эти слова.

Он не стал героем. Не разрешил конфликт. Он лишь слегка сдвинул декорации в семейном театре абсурда, и все актёры споткнулись, забыв текст.

Это был не выход из воронки. Это было осознание, что ты находишься в ней. И что стены, которые казались незыблемыми, на самом деле состоят из песка страха и глины молчания. И первый шаг к свободе – не громкий побег, а тихое, дрожащее «мне неприятно», сказанное в лицо тому, кто всегда диктовал, что тебе должно быть приятно.

Снаружи было тихо. Раиса Осудиловна уже спала. Борис Пиздецвиновный смотрел телевизор в гостиной. Мир не изменился.

Но в комнате Виноватослава, впервые за долгие годы, поселилось не только отчаяние. В ней поселился наблюдатель. Тот, кто мог видеть и боль матери, и свой страх, и дрожь в руках – и не спешить заклеймить это всё как «плохо» или «неправильно».

Это было ничтожно мало. Всего сантиметр.

Но для человека, который всю жизнь жил в камере, сантиметр – это уже целая вселенная.

Глава 4. «Архетип отца»

Прошло две недели после ужина с матерью. Тишина в доме стала иного качества – не мирной, а выжидающей, как затянувшаяся пауза перед несыгранной нотой. Отец, Борис Николаевич, стал приходить с работы ещё позже. Его присутствие ощущалось не шагами, а перепадами атмосферного давления: дверь закрывалась чуть громче, чем нужно, чайник на плите включался резко, стул отодвигался со скрипом.

Он был похож на плохо залатанный котёл, внутри которого кипела вода, но наружу вырывался лишь тихий, непрерывный шипящий звук. Это и был его голос в последние годы – шипение. Разговоры сводились к «передай соль», «кран опять течёт» и «в этой стране жить невозможно».

Но однажды вечером шипение сменилось на резкий, требовательный выдох. Виноватослав сидел на кухне, пытаясь читать.

– Славик! Иди сюда, помоги!

Голос отца, привычно тяжёлый, сегодня был нагружен ещё и усталостью, которая граничила с отчаянием. Не просьба. Приказ, выданный из последних сил.

На балконе, заваленном хламом трёх поколений, отец пытался сдвинуть старый, допотопный сейф. Он готовился к ремонту, о котором говорил десять лет. Сейф, зелёный, облезлый, весил, наверное, полтонны. Борис Николаевич, красный от натуги, упёрся в него плечом. Жилы на шее натянулись как канаты. Он был сильным, его сила была грубой, накопленной за годы молчаливой работы «ради семьи». Но сейф не двигался.

– Взялся вот тут! – отец не глянул на сына, тыча пальцем в холодный металл.

Виноватослав подошёл. Запах пыли, старого железа и отцовского пота. Он упёрся. Мышцы спины напряглись. Они толкали молча, в унисон, но тщетно. Сейф лишь скрипел, царапая бетонный пол.

– Давай разом! Сильнее! – зашипел отец. В его голосе прорвалось что-то новое – не злоба, а ярость бессилия. Ярость на сейф, на балкон, на жизнь, которая к пятидесяти годам свелась к борьбе с ржавыми железками.

Они сделали ещё одну попытку. И в момент наивысшего напряжения отец сорвался.

– Да что же ты, мать твою, как девчонка толкаешь?! – крикнул он, и это был уже не шипящий выдох, а полновесный, хриплый рёв. – Всё на меня одного! Как всегда! Никакой помощи от вас!

Он отшвырнул сына от сейфа не физически, а этим взглядом. Взглядом, полным такого ледяного, уничтожающего презрения, что у Виноватослава внутри всё оборвалось и упало в привычную, чёрную яму.

Внутренний диалог Виноватослава в первые секунды: «Вот. Я опять не смог. Я слабый. Я не мужик. Я подвёл. Он прав. Он всегда прав. Сейчас заплачу от стыда. Надо извиниться. Сказать, что постараюсь лучше».

Тело уже начало выполнять старую программу: плечи ссутулились, взгляд потух и направился в пол, губы сами сложились для шепота «прости». Горло сжалось в тугой, болезненный узел. Этот узел был старше его. Он достался по наследству.

Но затем, из самой глубины той чёрной ямы, куда только что всё провалилось, донесся ответный гул. Не мысль. Чувство. Оно не имело слов. Оно было комком раскалённого металла где-то за грудиной. Оно кричало: «НЕТ!»

– Я толкал изо всех сил, – сказал Виноватослав. Его голос не дрогнул. Он был тихим, но в нём не было прежней виноватой визгливости. Он был плоским, как лезвие. – А ты кричишь. Зачем?

Борис Николаевич замер. Он смотрел на сына, как на незнакомца. Его лицо, обычно замкнутое в каменной маске усталости, дрогнуло. В уголках глаз, обветренных и глубоко изрезанных морщинами, мелькнуло что-то животное – растерянность, а за ней – мгновенная, паническая ярость от этой растерянности. Его авторитет, этот последний бастион, в котором он отсиживался от всего мира, дал трещину.

– Я кричу? Я КРИЧУ? – его голос сорвался на falsetto, неестественный и страшный. – Да я всю жизнь молчу! Я молчу, когда на работе начальник идиот! Я молчу, когда деньги кончаются за неделю до зарплаты! Я молчу, когда у меня… – он запнулся, глотая воздух. – Когда у меня тут всё! – он ударил себя кулаком в грудь, и звук был глухой, тупой. – А ты мне про «кричишь»? Ты жизнь видел? Хренову жизнь! Ты знаешь, что значит всё на себе тянуть?

Он не ожидал ответа. Это был монолог, отлитый в бронзе его страданий. Сценарий, который он проигрывал в голове годами.

Но Виноватослав увидел не тирана. Он увидел мальчика. Испуганного, загнанного мальчика, который стоит посреди этой же самой комнаты, только сорок лет назад, и на него кричит его собственная мать – бабушка Виноватослава, Рая, женщина с лицом, вечно перекошенным обидой на судьбу и на «непутевого мужика», который сбежал.

Воображаемая сцена, которая вдруг стала кристально ясной: Маленький Боря, лет семи. Разбил чашку. Не нарочно. Поскользнулся. А на него обрушивается не просто крик, а поток яда: «Руки-крюки! Вечно у тебя всё из рук валится! Весь в отца, неудачник! Глаза бы мои тебя не видели! Идиот!» И он не плачет. Он замирает. Внутри всё каменеет. Слёз нет. Есть только решение: никогда больше не давать повода. Никогда не ошибаться. Замолчать. Замереть. Стать каменным. И главное – никогда, слышишь, НИКОГДА не проявлять эту свою «слабость», эту «неудачливость». Вытравить её в себе. А потом – в других.

– Я знаю, – тихо сказал Виноватослав. – Знаю, что значит тянуть. Знаю, что значит молчать, когда всё внутри кричит.

Отец фыркнул, отводя взгляд. Но его руки, огромные, жилистые, с облупленными костяшками пальцев, дрожали.

– Чего ты знаешь… – пробормотал он, но уже без прежней силы. Это было усталое отступление.

– Пап, – сказал Виноватослав, и это слово, такое простое, прозвучало в тишине балкона как выстрел. Он почти не называл его так с подросткового возраста. Только «отец» или безликое «ты». – Мне тоже больно. От того, как мы общаемся. От этой… вечной войны.

Борис Николаевич медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, опустился на старую табуретку. Он сгорбился, уставившись в цементную пыль на полу. Его спина, всегда такая прямая и неприступная, согнулась, обнажив хрупкость.

– Какая война… – он прошептал. – Мы же семья.

– Семья, где все друг друга боятся, – сказал Виноватослав. Он не обвинял. Он констатировал. – Где разговор – это или указание, или упрёк. Где помочь – значит «положить жизнь», а потом попрекать этой жизнью. Это не семья. Это… каторга.

Наступила тишина. Не враждебная. Полная. Звенящая от невысказанного.

– Меня так не учили, – наконец выдавил из себя отец. Он говорил в пол, его голос был глухим, будто доносился из глубокого колодца. – Меня учили выживать. Молчать и делать. А то… осудят. Осудят, если не сможешь. Если заплачешь. Мать… – он замолчал, сглотнув ком. – Она меня ненавидела. За то, что я похож на него. На отца. Она говорила: «Ты такой же никчёмный, все на мою шею сели». А мне было восемь лет. Я… я старался быть не таким. Я стал сильным. Я всё мог. Всё терпел.

Он поднял голову. Его глаза были сухими. В них не было слёз. Там была пустыня. Выжженная, безжизненная пустыня, в которой похоронены все его слезы, все страхи, все мальчишечьи мечты.

– А теперь ты… – он посмотрел на сына, и в его взгляде была не злоба, а неподдельное, жуткое недоумение. – Ты говоришь, что это неправильно. А что правильно-то? Я же… я же для вас всё. Работал как вол. Руки стирал. Спину гнул. Чтобы у вас было. Чтобы ты учился. Чтобы крыша над головой. Разве это не любовь?

В его голосе прозвучала настоящая, детская боль. Боль человека, который отдал всё, что у него было – свои силы, своё время, своё молчание – и теперь с ужасом слышит, что его дар не приняли. Что его жертва оказалась ненужной. Что его язык любви оказался мёртвым языком, которого никто не понимает.

Виноватослав подошёл и сел на корточки напротив него. Они были на одном уровне. Глаза в глаза.

– Это… забота, пап. Это долг. Это ответственность. Но это не… не разговор. Не «как ты?». Не «мне страшно». Не «давай обнимемся просто так». Любовь… она должна быть тёплой. А у нас всё холодное. Как этот сейф.

Отец смотрел на него, и каменная маска на его лице медленно таяла. Под ней проступало что-то израненное, испуганное, невероятно усталое.

– Я не умею, – простонал он. – Я не знаю, как это. Боюсь. Боюсь, что если начну… размякну… всё рухнет. Я же держу. Я же всё держу.

И тут он заплакал. Не по-мужски, с одной скупой слезой. Нет. Его тело сотрясли беззвучные, судорожные рыдания. Плечи дёргались. Он закрыл лицо теми самыми руками, которые «всё держали». Из-под ладоней вырвался сдавленный, дикий звук – звук боли, которую копили десятилетиями. Звук того мальчика, которого заставили замолчать навсегда.

Виноватослав не бросился его обнимать. Не говорил «не плачь». Он сидел рядом и просто был. И его собственная боль, его камень в груди, вдруг зашевелился, раскололся. Из трещины хлынуло не облегчение, а горе. Громадное, вселенское горе. Горе по отцу, которого у него никогда не было. Горе по себе, которого не было. Горе по этой чудовищной цепи непонимания, которая тянется из поколения в поколение.

Он положил руку на согнутую, трясущуюся спину отца. Ткань куртки была грубой и холодной.

– Всё уже рухнуло, пап, – прошептал он. – Внутри. Давно. Ты просто не давал себе это почувствовать.

Рыдания постепенно стихли, сменились тяжёлыми, прерывистыми вздохами. Борис Николаевич вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу.

– Прости, – хрипло сказал он. – Я… я не хотел тебя…

– Я знаю, – перебил его Виноватослав. – Ты не хотел. Ты просто не знал, как по-другому.

Они просидели так ещё несколько минут в тишине, нарушаемой только далёким гулом города. Сейф так и остался неподвижным, немым свидетелем этой сцены. Но что-то сдвинулось. Не железная гора на балконе. Гора страха и молчания между ними.

Когда они встали, отец не посмотрел сыну в глаза. Он потрогал сейф, как бы проверяя его реальность.

– Завтра… может, вдвоём, с домкратом… – пробормотал он.

– Да, – сказал Виноватослав. – Вдвоём.

Это не было примирением. Примирение – это когда прощают старые обиды. Здесь обид не было. Была пропасть из невысказанного, из недопонятого, из недопрожитого.

Это было признание. Признание того, что они оба – заложники одной и той же истории. Что отец – не монстр, а такой же израненный ребёнок, замороженный во времени. Что его крик – это эхо крика его матери. Что его каменная стена – это не крепость, а тюрьма, в которой он умирает от одиночества.

Виноватослав вернулся в свою комнату. На душе было не светло. Было больно. Невыносимо больно. Как будто он прикоснулся к открытой ране вселенной. Но в этой боли не было отчаяния. Была странная, торжественная ясность.

Он плакал. Тихо, без звука. Он плакал за отца, который не мог плакать. Он плакал за того мальчика в отце, которого убили. Он плакал за себя, за годы страха перед этим человеком, который сам был воплощённым страхом.

И через эти слёзы, солёные и горькие, он впервые почувствовал нечто, отдалённо напоминающее связь. Не ту, что построена на долге и страхе. Хрупкую, едва живую ниточку сострадания. Понимания, что они в одной лодке. Что они оба – жертвы и продолжатели одной и той же болезни под названием «неумение любить».

Освобождения не наступило. Но появилось нечто более важное для начала пути – ясность. И сострадание без оправданий. Жалость убивает. Сострадание – освобождает.

Снаружи, в гостиной, зажёгся телевизор. Замелькали лица из сериала. Мария Степановна ждала своего мужа, чтобы в тишине, за чашкой чая, продолжить играть в свою вечную игру «всё ради семьи, и никто этого не ценит».

Но теперь Виноватослав знал, что за маской «не ценит» скрывается панический вопросик: «А я хоть что-то значу?». А за маской «всё ради семьи» – страшная пустота и вопрос: «А ради кого я живу, если не ради них? И кто я тогда?»

Цепочка ясности протянулась дальше, в прошлое, к бабушке Рае, к её несчастной любви, к её матери, к бесконечному круговороту боли.

Глава не закончилась. Она только начала разматывать этот клубок. Но первый узел, самый тугой, узел страха сына перед отцом, был распутан. Не развязан – распутан слезами и тихими словами, произнесёнными в пыльном полумраке балкона.

А сейф так и остался стоять. Как памятник. Памятник всему, что слишком тяжело сдвинуть с места в одиночку.

Глава 5. «Человек человеку еда»

В доме наступила странная тишина после того вечера на балконе. Не мирная, а словно воздух после грозы – вымытый, разреженный, холодный. Мария Степановна стала двигаться по квартире с преувеличенной лёгкостью, как балерина на тонком льду, который вот-вот треснет. Она пела на кухне, разговаривала с котом неестественно высоким, девичьим голоском и слишком часто смеялась. Этот смех был похож на звон хрустального бокала – чистый, но такой хрупкий, что хотелось зажать уши.

Виноватослав наблюдал. Он видел, как её глаза, эти «голубые хрусталики», как он мысленно их называл, на людях сияли мудростью и участием, а в пустом коридоре гасли, становясь плоскими, как две выцветшие монеты. Она была мастером мимикрии. На людях – душа компании, сильная женщина, успешный специалист, образцовая мать. Дома – призрак, который ищет тёплый угол, но находит только стены, обитые морозцем старых обид.

И вот наступил вечер звонка. Ритуал.

Мария Степановна закрылась в спальне. Но дверь была неплотно притворена. Виноватослав, сидя в своей комнате, не мог не слышать. Сначала – тишина. Потом – глубокий, дрожащий вдох. Звук набора номера. И – голос. Не её голос. Совершенно другой. Сладкий, тоненький, подобострастный.

– Мамочка? Привет! Это я.

В этих двух словах «мамочка» и «я» было столько натянутой, ядовитой нежности, что по коже пробежали мурашки. Это был голос её внутренней девочки, голодной и злой, загримированной под послушную куклу.

Внутренний диалог Марии Степановны перед звонком: «Надо позвонить. Надо. Иначе будет обижаться. Скажет, что я забыла. Опять будет рассказывать сестре, какая я неблагодарная. Надо улыбаться в голос. Надо спросить про здоровье. Не дай бог скажу что-то не то… Хотя чего это я? Я же взрослая. Я сама мать. Почему у меня до сих пор коленки трясутся, когда я звоню своей матери?»

– Да-да, всё хорошо! – её голос в трубке зазвенел фальшивой позвякивающей радостью. – Всё прекрасно! Работа, дом… Славик? Да он… он в себе что-то копает. Ну, возраст. А у вас как? Да? Ага… Сестра была? И что, опять подарки везела? Целую сумку? Ну да, она же у вас золотая. У неё всегда время есть для мамы.

Сладкость в голосе стала приторной, как сироп, под которым чувствовалась горечь полыни.

Сцена в голове Марии Степановны, которая проигрывалась каждый раз: Детство. Две дочки. Она – старшая, ответственная, «умная». Сестра – младшая, пушистая, «душевная». Отец, вечно занятый, строгий, смотрел на неё с одобрением, но без тепла. «Молодец, Маша. Ты справишься». А младшую – брал на руки, щекотал, смотрел на неё с улыбкой, в которой таял лёд. И мать её, бабушка Рая, всегда вздыхала: «Вот бы тебе хоть капельку её лёгкости! Ты у нас такая серьёзная, всё на своих плечах тащишь». Похвала, которая была уколом. Она тащила. А любили – лёгкую.

Её голос в трубке стал ровнее, но в нём появились стальные ниточки.

– Нет-нет, я не говорю, что это плохо! Конечно, ей виднее, что вам нужно. Она же всегда чувствует… Я-то тут, далеко, работаю, вам не доставляю хлопот… Да, конечно, я понимаю, вы не можете… У вас здоровье… Да я не обижаюсь! Что вы, мамочка!

Но она обижалась. Она тонула в этой обиде, как в чёрной, вязкой смоле. Обида была её топливом, её оправданием, её коконом.

И тут что-то перещелкнуло. Сладкий голосок дал трещину.

– Знаешь, мам, – сказала она, и «мамочка» куда-то испарилось. – Мне интересно, а ты когда-нибудь задумывалась, почему я живу за тысячу километров? Почему звонки раз в неделю – это подвиг? Почему мне физически больно слышать твой голос?

На другом конце провода воцарилась гробовая тишина. Потом что-то зашелестело, слабое, испуганное: «Машенька, что ты…»

– Не «Машенька»! – её голос, наконец, сорвался с цепи. Он стал низким, хриплым, страшным. В нём звучал не её тембр. Это был голос её отца. Тот самый, металлический, рубящий голос, который она ненавидела и теперь использовала как оружие. – Я сорок лет слушаю эту пластинку! «Сестра, сестра, сестра! Она тебе помогает, она тебе звонит, она тебя любит!» А я? Я что, не дочь? Я что, не помогала? Я тебя с больницы вытаскивала, когда у тебя был приступ! Я деньги присылала, когда у папаши бизнес прогорел! Я! А она что? Цветочки приносила и мило улыбалась! И вы её… вы её любили больше! Вы всегда любили её больше!

Она кричала. Не плача. Кричала сухим, истеричным шёпотом, в котором копилось сорок лет немой ярости. Она говорила не с матерью. Она говорила с призраком. С тенью своего детства, с несправедливостью, которая съела её изнутри.

– А знаешь, что самое смешное? – её голос внезапно стал ледяным, почти интеллигентно-жестоким. – Ты теперь такая же старая и беспомощная, как та бабушка, про которую ты мне рассказывала, что она тебя не любила. Круг замкнулся, мама. Ты получила то, что заслужила. Одиночество. Только вот сестра твоя золотая, я уверена, тоже приезжает раз в полгода. Поставить галочку. Потому что любить тебя не за что. Ты никогда не умела любить. Только требовать. Только сравнивать.

На другом конце провода раздались тихие всхлипы. Слабый, старческий голос что-то бормотал: «Как ты можешь… я же… я всё для вас…»

– МОЛЧАТЬ! – прошипела Мария Степановна с такой силой, что, кажется, стены дрогнули. – Не смей говорить эти слова! Всё для нас? Всё для того, чтобы мы чувствовали себя вечными должниками? Всё для того, чтобы мы всю жизнь оправдывались за то, что дышим? Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Облегчение. Потому что я наконец-то это сказала. А ты знаешь, что ты чувствуешь? Вину. Ту самую, которой ты меня кормила. Наслаждайся. Это твоё.

Она резко положила трубку. Не бросила. Положила. Точный, контрольный удар.

В комнате воцарилась тишина, более страшная, чем крик. Потом раздался звук – глухой удар о стену. И тихий, сдавленный стон.

Виноватослав, застывший у своей двери, не выдержал. Он тихо подошёл к их спальне и заглянул в щель.

Мать сидела на краю кровати, спиной к двери. Плечи её не тряслись. Она была совершенно неподвижна. Она смотрела в стену, на большую фотографию в раме – свадебное фото. На ней – две улыбающиеся куклы. Он в строгом костюме, она в белом платье. Идеальная картинка. Ледяная.

Потом она медленно подняла руки и посмотрела на них, как на чужеродные объекты. Эти руки, которые умели так вкусно готовить, так профессионально работать, так нежно гладить по голове в редкие минуты просветления – сейчас они казались ей орудиями пытки. Ими только что убили мать. Словно не она говорила, а кто-то другой. Её отец. Тот самый, чьё молчаливое одобрение она пыталась заслужить всю жизнь и чьё холодное презрение она теперь обрушила на свою мать.

Она прошептала в тишину, и это было самое страшное:

– Папа?.. Это ты?

И тогда её накрыло. Не рыданиями. Конвульсиями. Её тело начало биться в беззвучной истерике. Она схватилась за горло, как будто её душили, и издавала хриплые, лающие звуки. Слёз не было. Была только сухая, надрывающая душу агония. Агония человека, который только что осознал, что он стал тем, кого боялся больше всего на свете. Что он заперт в ледяной комнате собственной травмы и все, кого он пытается достать, – лишь отражения в стенах изо льда.

Виноватослав не вошёл. Он понял, что войти – значит нарушить священнодействие этого краха. Его сердце разрывалось на части. Он хотел закричать, обнять её, остановить эту боль. Но он стоял, прижав лоб к прохладному косяку, и плакал беззвучно, чувствуя, как по его щекам текут горячие слёзы – за неё, за отца, за бабушку Раю, за того маленького мальчика в отце, за ту маленькую девочку в матери, которую так и не полюбили просто так.

Он видел теперь всё. Весёлую на людях женщину, которая тоскует по теплу. Её брак – ледяную пустыню, где два человека десятилетиями играют в «семью», имитируя заботу действиями (принёс чай, починил кран), но никогда не касаются друг друга душами. Они как два глухих музыканта в одном оркестре – видят движения, но не слышат музыки. Их диалоги – пластиковые, функциональные: «Купить хлеба?», «Заплатили за квартиру?». За этим – море немого отчаяния.

И её вечный поиск. Не любви мужа. Признания отца. Того самого, холодного, недоступного. Она всю жизнь соревновалась с сестрой за призрачную любовь призрака. И теперь, когда её собственные родители состарились и ослабли, её месть вырвалась наружу. Она стала похожей на своего отца. Жестокой. Беспощадной. Она говорила с матерью его голосом, его интонациями. Она не видела живую, старую, испуганную женщину. Она видела символ, воплощение всей несправедливости своего детства.

В доме было полно людей. Но не было никого. По-настоящему. Каждый говорил не с другим, а с его призраком из прошлого. Каждое слово било не по живому, а по тени. И от этого становилось только больнее, потому что тени нельзя ранить, нельзя достучаться, нельзя изменить.

Истерика матери постепенно утихла. Она осталась сидеть, обхватив себя руками, качаясь из стороны в сторону. Она смотрела в пустоту, и в её хрустальных глазах не было ни мысли, ни чувства. Только ледяная пустота выжженной земли.

Виноватослав отступил в свою комнату. У него не было ответов. Не было решений. Было только одно, новое, невероятно тяжёлое чувство – сострадание без права на спасение. Он не мог её спасти. Не мог растопить этот лёд. Это была её битва. Её ледяная комната.

Но он видел. Впервые он видел её не как «мать», источник своих травм, а как Марию. Девчонку с косичками, которую недолюбили. Женщину, которая так и не нашла своего места. Страдалицу, которая причиняет страдания, потому что не знает другого языка.

Он плакал ещё долго. Тихими, безнадёжными слезами, в которых не было злобы. Только огромная, вселенская грусть. Грусть по всем несбывшимся «здравствуй» и несказанным «я тебя вижу».

А в спальне его мать медленно поднялась, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. На женщину с мудрым, проницательным взглядом и глазами, пустыми, как колодцы, в которых утонуло всё живое.

Она прошептала своему отражению, своему отцу, своей матери, себе:

– Прости.

И никто в пустой квартире не ответил.

Глава 6. «Святая троица или темная триада»

Кафе «У просветлённой булочки» встретило их запахом корицы и притворной простоты. На стенах висели цитаты, написанные «рукописным» шрифтом, типа «Вселенная любит тебя» и «Главное – внутри». В углу мило урчала маленькая фонтанирующая статуэтка Будды.

Алексей Святович Лицемернов уже сидел за столиком. Его поза излучала спокойную готовность помочь миру стать лучше, начиная с Виноватослава. Между ними на столе лежало маленькое пряничное сердце – бесплатный комплимент от заведения. Символично и приторно.

– Славя, рад тебя видеть, – начал Алексей, и его улыбка была тёплой, профессионально-тёплой. – Чувствую, тебя гложут важные вопросы. Это прекрасно. Кризис – начало роста.

Славик заказал двойной эспрессо, Алексей – чай «для гармонии». Начался ритуал.

– Меня гложет, Алексей, твоё любимое слово – ответственность, – сказал Славик, отламывая крошку от пряничного сердца. – Вот скажи: ребёнок рождается больным. Рак, ДЦП. Чья это ответственность?

Алексей сложил пальцы домиком, взгляд стал глубоким, «мудрым».

– Мир – это система, Славя. Ничего не происходит просто так. Болезнь ребёнка – часто следствие. Следствие неразрешённых конфликтов между родителями, непрожитых обид рода, тяжёлой энергетики в доме. Родители несут ответственность за пространство, в которое приходит душа.

– Согласен, – неожиданно легко сказал Славик. Алексей слегка выпрямился, ощутив почву под ногами. – Абсолютно согласен. Если родители орут друг на друга, пьют, живут в ненависти – ребёнок вырастет травмированным. Это психосоматика, это доказано. Он может стать невротиком, неудачником, даже психопатом. Ответственность родителей за атмосферу – да.

Алексей кивнул, ободрённый.

– Вот видишь! Мы на одной волне. Всё взаимосвязано. Гнев отца может проявиться астмой у сына. Холодность матери – аутоиммунным заболеванием.

– Вопрос в другом, – продолжил Славик, его голос оставался ровным, заинтересованным. – Почему именно этот ребёнок? Почему он должен своей астмой или раком крови расплачиваться за гнев своего отца или за обиды своей прабабки, которую он в глаза не видел? Где в этой системе его ответственность? Получается, он – всего лишь био-контейнер для чужой кармы? Бесправный заложник семейной истории?

Алексей замер. Его «мудрый» взгляд затуманился.

– Но… карма рода… он пришёл в эту семью неслучайно, чтобы отработать…

– Отработать? – Славик перебил мягко, но неотступно. – То есть, он, младенец, уже при рождении – должник? Ему выдали квитанцию: «Отработай алкоголизм прадеда и несчастную любовь бабушки». Он об этом подписывал? Это какая-то космическая кабала. Где свобода воли этого ребёнка? Где его выбор? Ты говоришь об ответственности, но твоя система отменяет её в самом начале, превращая человека в пешку в родовой игре.

– Это… это закон, – попытался парировать Алексей, но в его голосе появилась неуверенность. – Мы не можем его понять до конца.

– Закон, который выглядит как чудовищная несправедливость, – парировал Славик. – У меня есть друг. Саша. Его отец ушёл, когда ему было три года. Мать сошла с ума от горя. Он вырос в детдоме. Потом, взрослым, пошёл на эти расстановки. Ему показали: да, это тянется из прошлого, прадед бросил семью, паттерн повторяется. И что? Саша должен был всю жизнь страдать, чтобы «отработать» выбор какого-то мужика сто лет назад? Почему? Почему его жизнь должна быть искупительной жертвой за чужие грехи? Он что, агнец божий?

Славик не повышал голос. Он задавал вопросы с искренним, почти болезненным любопытством. Эти вопросы висели в воздухе кафе, конфликтуя с уютными цитатами на стенах. Алексей отхлебнул чаю, но тот, казалось, был горьким.

– Он… через это может стать сильнее, осознать… – начал он.

– Может. А может сломаться и повеситься, – жестко завершил мысль Славик. – И что, его самоубийство – это тоже часть божественного плана по отработке кармы рода? Красивая, удобная для рассказчика теория. Но для Саши, который режет вены в ванной, это не теория. Это ад, в который он попал за чужие долги. Где здесь справедливость? Где здесь хоть капля той «любви вселенной», о которой ты говоришь?

Алексей молчал. Он смотрел на трещинку в своей фарфоровой чашке. Его система, такая цельная в лекциях, давала сбой под весом конкретной, невыдуманной человеческой боли.

– А если смотреть с другой стороны, – продолжил Славик, словно ведя его по лабиринту к центру, – твоё убеждение, что родители виноваты в болезни ребёнка… Оно ведь не исцеляет. Оно калечит вдвойне. Потому что к боли за больного ребёнка добавляется чудовищный, неподъёмный груз вины. «Это я своей злобой, своими плохими мыслями убиваю своего ребёнка». Ты превращаешь родителей в монстров и в вечных должников. Это помощь? Или это – ещё более изощрённая пытка?

Голос Славика звучал теперь не как голос оппонента, а как тихий, настойчивый голос из самых глубин сознания самого Алексея. Голос, который он всегда глушил мантрами.

– Я… я не хотел сказать, что они виноваты, – поправился Алексей, сжавшись. – Я говорил об ответственности за энергию.

– А какая разница для матери, которая держит за руку умирающего сына? «Виновата» или «ответственна»? Слова разные, а камень на сердце – один. Твоя философия, Алексей, она работает в стерильных условиях семинара. А в палате детской онкологии, в вонючем подъезде, в душе человека, которого предали, – она рассыпается. Она не выдерживает запаха реальной боли. Она начинает пахнуть лицемерием.

Наступила долгая пауза. Шум кафе казался теперь не уютным, а назойливым.

– Тогда… зачем всё это? – почти прошептал Алексей. Его поза «просветлённого учителя» окончательно рухнула. Он был просто уставшим, запутавшимся человеком. – Если нет справедливого закона, смысла? Если дети страдают просто так?

– А кто сказал, что смысл обязательно должен быть справедливым и удобным для нашего понимания? – спросил Славик. – Может, смысл в чём-то другом? Не в том, чтобы найти причину и виноватого, а в том, чтобы просто… быть рядом. Не с «уроком» в голове, а с состраданием в сердце. Без оценок. Без кармы. Просто потому что больно.

Он отпил свой эспрессо, холодный и горький.

– И ещё, Алексей. Давай дойдём до конца. Во всём этом альтруизме, в твоей помощи, в твоих пожертвованиях… Кому ты на самом деле помогаешь?

– Людям! Детям! – в голосе Алексея прозвучал слабый протест.

– Частично. Но в первую очередь – себе. Себе, который не может уснуть от мысли о чужой боли. Себе, который хочет чувствовать себя значимым, хорошим, правильным. Себе, который боится хаоса и бессмысленности и строит из своих поступков крепость смысла. Ты кормишь голодного, чтобы утолить свой собственный голод – по значимости, по одобрению, по вере в то, что мир не беспощаден. Это не плохо. Это – честно. Мы все так устроены. Вся наша «духовность», вся «доброта» – это сложнейшая, красивая, а иногда и уродливая система по обслуживанию нашего собственного «я». Признай это – и, возможно, твоя помощь станет чище. Без этого сладкого привкуса святости. Ты просто подашь руку. Не как святой – как человек. Такому же человеку.

Славик замолчал. Он не ждал ответа. Он высказал. Высказал то, что оба они знали где-то на самом дне, но боялись вытащить на свет.

Алексей сидел, не двигаясь. Он смотрел на треснувшую чашку, на расплывшееся пятно от чая, на раскрошенное пряничное сердце. Его внутренний храм, построенный из книжных цитат и семинарских мантр, стоял в руинах. Но в этих руинах не было отчаяния. Была тишина. Тяжёлая, гулкая, честная тишина.

– Я просто хотел… чтобы всё было не зря, – наконец выдохнул он. И это было первое за весь вечер полностью искреннее предложение.

– А что если «не зря» – это не про вселенскую справедливость, – тихо сказал Славик, – а про то, что вот прямо сейчас, в этой тишине после крушения, ты более настоящий, чем за все годы с улыбкой? Что если это и есть то самое «зря»?

Он оставил деньги за кофе на столе и встал. Диалог был закончен. Он не разрешил противоречия. Он их обнажил. Вывел на свет божий внутреннюю шизофрению между жаждой справедливого мироустройства и очевидной, вопиющей несправедливостью жизни.

Выйдя на улицу, Славик вдохнул холодный воздух. Он чувствовал не победу, а усталость сапёра, который только что обезвредил мину. Мину красивой, утешительной, смертельной лжи.

Алексей же остался сидеть в кафе. Он не плакал. Он просто смотрел в окно на моросящий дождь, и его лицо, лишённое натянутой улыбки, впервые за долгие годы выглядело по-настоящему взрослым. В нём была горечь. Но также и странное, новое ощущение – ощущение того, что он, наконец, коснулся дна. А на дне, как ни странно, было не страшно. Было тихо. И можно было начать строить что-то новое. Не из чужих цитат, а из собственных, выстраданных вопросов.

Следующая встреча прошла не в кафе, а в гостиной. В гостиной Юлии Моральевны Пездож. Это было пространство, где каждая вещь кричала о правильности. Идеально гладкие поверхности, диван с прямыми, как укол совести, углами, картины в духе «абстрактного порядка» – ровные линии, холодные цвета. Воздух пахл ароматической свечой с запахом «чистый лимон» и лёгкой нотой подавленного раздражения.

Юлия Моральевна встретила Славика на пороге. Её рукопожатие было коротким и сухим, взгляд – оценивающим, быстрым, как сканер. Она была одета в дорогой, но строгий костюм, волосы убраны в безупречный пучок. Она напоминала директрису престижной, но очень скучной школы.

– Проходите, Вячеслав, – сказала она, опуская «Славик» как слишком фамильярное. – Я ценю, что молодёжь стремится к диалогу. В наше время так мало вдумчивости.

Они сели. На столе, на идеально выглаженной салфетке, уже стоял чайник и две фарфоровые чашки. Всё было приготовлено заранее, до мелочей. Контроль.

– Юлия Моральевна, я слышал, вы придерживаетесь чётких взглядов на мораль, на то, что такое хорошо и что такое плохо, – начал Славик, принимая чашку. – Меня интересует этот фундамент. Как вы определяете, что есть добро?

Юлия позволила себе небольшую, снисходительную улыбку.

– Добро – это то, что идёт на пользу человеку и обществу. То, что строится на уважении, труде, честности. То, что противостоит хаосу и эгоизму. Это не так сложно. Просто многие не хотят видеть очевидного.

– Очевидного, – повторил Славик. – Приведите пример современного «зла», с вашей точки зрения.

– Пожалуйста. Вот этот бесконечный культ потребления. Люди гонятся за статусными вещами, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Это пошло и низменно. Или – гедонизм. Удовольствие ради удовольствия. Разрушение семьи. Предательство традиций. Всё это – симптомы морального разложения.

Она говорила чётко, отчеканивая каждое слово. Её уверенность была монолитной.

– А если человек, покупая дорогую машину, чувствует себя в безопасности? Реализует мечту юности? Получает искреннюю радость?

– Мимолётная радость! – парировала Юлия. – Это суррогат. Истинная радость – в служении, в семье, в детях.

– Хорошо. Возьмём семью. Вот мужчина ушёл от жены к другой. Он – зло?

– Предатель, – без тени сомнения ответила Юлия. – Разрушитель. Он поставил свои сиюминутные желания выше долга, выше данных обещаний. Он причинил боль невинным людям.

– А если его жена десятилетиями унижала его, пилила, выжимала из него все соки, а он молчал, потому что «должен»? И нашёл наконец человека, с которым почувствовал себя живым? Он всё ещё предатель?

Юлия нахмурилась. Её пальцы слегка сжали ручку чашки.

– Он должен был решать проблему в браке. Идти к психологу. Бороться. Бегство – это слабость. А слабость, проявленная в такой ситуации, – это и есть зло. Он сломался и потянул за собой других.

– То есть его страдание, его years of silent despair – не в счёт? Важен только факт «слома»?

– Страдание не оправдывает безответственности! – её голос зазвенел, как лезвие. – У всех есть страдания. Но порядочные люди через них проходят, а не ломаются и не начинают гробить жизни окружающих!

В её глазах вспыхнул настоящий, жгучий огонь. Это был не просто спор. Это было что-то личное.

– Вы говорите с такой уверенностью, Юлия Моральевна, – заметил Славик, – будто знаете наверняка, что в душе у каждого «порядочного человека». А если этот мужчина не «сломался», а просто устал быть молчаливым мучеником в чьём-то спектакле? Если его уход – это не слабость, а первый за десять лет акт силы? Акцент с «должен» на «хочу»?

– «Хочу» – это язык животных, детей и эгоистов! – выпалила она. – Цивилизация построена на «должен»! Иначе мы скатимся в хаос, где каждый будет делать то, что ему взбредёт в голову!

– Как, например, жениться по любви, а не по расчёту? – тихо спросил Славик. – Или уйти с нелюбимой работы? Или сказать «нет» тому, кто годами сидит у тебя на шее? Это тоже хаос?

– Это… это сложные ситуации, – Юлия отхлебнула чаю, чтобы выиграть секунду. – Но в основе всегда должен быть моральный выбор. Не эмоциональный порыв.

– А кто определяет моральность выбора? Вы?

– Общество! Традиция! Религия! – она перечислила, как заклинание. – Веками выверенные нормы.

– Общество, которое когда-то считало нормой рабство? Традиция, которая предписывала сжигать ведьм? Религия, по чьим канонам мою бабушку могли бы затравить за то, что она родила без мужа? Эти «нормы»?

Юлия побледнела. Её монолит дал первую трещину.

– Это… другое время. Мы эволюционировали.

– То есть мораль – не абсолют? Она меняется? Значит, то, что вы считаете «злом» сегодня, завтра могут счесть вынужденной необходимостью или даже героизмом? Гитлера немцы считали героем, спасителем нации. По вашей логике, для них он и был «добром»?

Она вскинула голову, глаза её сверкнули.

– Не смейте сравнивать! Это чудовищная подмена! Существуют общечеловеческие ценности!

– Назовите одну. Всегда и при любых обстоятельствах работающую.

– Не убий!

– Солдат на войне. Врач, делающий аборт по медицинским показаниям. Человек, защищающий свою семью от насильника. «Не убий»? Или уже «ты должен убить, чтобы защитить»? Где грань, Юлия Моральевна? Кто её проводит? Вы?

Она молчала. Дышала чуть чаще. Её идеальный пучок, казалось, излучал напряжение.

– Вы… вы всё усложняете, – наконец сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а что-то вроде усталой растерянности. – Жизнь проще. Надо просто поступать правильно.

– А если «правильно» для меня – это спасти свою душу, вырвавшись из ада, который вы называете «долгом»? А для вас «правильно» – чтобы я в этом аду гнил, потому что «так надо»? Чья правда важнее? Ваша, потому что вы увереннее? Или моя, потому что это моя жизнь, и я за неё плачу болью каждую секунду?

Славик не нападал. Он задавал вопросы, на которые у неё не было готовых ответов. Он раскачивал фундамент, на котором стояла вся её личность.

– Вы говорите как… как тот самый эгоист, – прошептала она, но уже без прежней силы.

– Возможно. А вы говорите как надзиратель, – мягко сказал Славик. – Который так боится хаоса внутри себя, что готов замуровать в правила и осуждение всю свою жизнь и жизни всех вокруг. Вам так спокойнее. Мир, где всё расставлено по полочкам: вот это – добро, вот это – зло. Не надо думать, сомневаться, чувствовать эту чудовищную сложность и несправедливость бытия. Можно просто судить. И чувствовать своё превосходство.

– Я не… – начала она, но голос её прервался.

– Вы судите того мужчину, который ушёл. А вы никогда не чувствовали себя в ловушке? Никогда не хотели всё бросить и сбежать? Никогда не ненавидели того, кому «должны»? Хоть на мгновение?

Юлия Моральевна замерла. Она смотрела куда-то мимо Славика, в идеальную, стерильную стену. И вдруг её строгое, подтянутое лицо исказила гримаса почти физической боли. Она закрыла глаза.

Сцена, которая пронеслась у неё в голове: Не она, а её мать. Вечно недовольная, холодная, требовательная. «Ты должна быть лучше всех. Должна оправдать ожидания. Не смей подвести. Выбирай правильно». И она выбирала. Всегда «правильно». Правильного мужа (скучного, но надёжного). Правильную работу (престижную, но ненавистную). Правильную жизнь (безупречную, пустую). И где-то глубоко внутри, под слоем правильности, десятилетиями кричала и билась в истерике та девочка, которая хотела рисовать, смеяться громко, влюбиться в прохожего и уехать на край света. Та девочка, которую она сама же и приговорила за «эгоизм» и «неправильность».

– Иногда… – её голос был едва слышен, – иногда я завидую тем, кого осуждаю. Их… смелости.

Она сказала это и сама испугалась. Как будто выпустила на волю заключённого, которого держала в подвале собственной души.

– Потому что осуждение – это тюрьма с видом на трибунал, – тихо сказал Славик. – Вам кажется, что вы на стороне добра, на стороне судьи. Но вы – самый главный узник. Вы заперли себя первой. И ключ выбросили, назвав его «моралью».

Она не заплакала. Слёзы были бы слишком живыми, слишком человечными для этой ледяной комнаты. Она просто сидела, ссутулившись, и смотрела на свои руки – руки, которые всегда всё делали «правильно». И впервые видела в них не инструмент для строительства безупречной жизни, а орудия самонаказания.

– Что же тогда делать? – спросила она, и это был вопрос не философа, а загнанного в угол зверя.

– Не знаю, – честно ответил Славик. – Может быть, начать с того, чтобы разрешить себе не знать. Разрешить себе усомниться. Не в других – в своих собственных правилах. Понять, что мир не делится на героев и злодеев. Что в каждом «злодее» живёт покалеченный человек. А в каждом «герое»… – он посмотрел на неё, – может сидеть измученный надзиратель.

Он встал. Ему больше нечего было сказать. Миссия была выполнена. Он не переубедил её. Он просто приоткрыл дверь в ту самую комнату с призраком, которую она так старательно запирала.

– Спасибо за чай, Юлия Моральевна, – сказал он.

Она кивнула, не глядя. Она осталась сидеть в своей идеальной гостиной, которая вдруг показалась ей не уютным гнёздышком, а камерой строгого режима с дизайнерским ремонтом.

Славик вышел на улицу. Вечерело. Он чувствовал глухую, ноющую усталость во всём теле. Разговаривать с людьми, которые вместо сердца носят свод правил, было всё равно что биться головой о бетонную стену. Но в трещине, оставшейся на этом бетоне, уже пробивался слабый, дрожащий росток чьей-то забытой, настоящей жизни.

Он шёл, и ему вспомнились слова, которые он когда-то прочёл и не понял: «Мораль – это последнее прибежище негодяев». Сейчас он начинал понимать. Негодяев не в уголовном смысле. А в смысле – напуганных, одиноких людей, которые, чтобы не сойти с ума от сложности и боли существования, построили себе простой, чёрно-белый мирок и назначили себя в нём судьями. Жалко их было. Но и дышать рядом с ними было невыносимо.

Впереди был третий, последний диалог. Самый трудный. Разговор не с тем, кто верит в красивые сказки, и не с тем, кто верит в жёсткие правила. А с тем, кто не верит ни во что. Кто смотрит в бездну и не моргает. С Богданом.

Контора «Happy End» располагалась в бизнес-центре из стекла и бетона, который все называли «Ледяной Куб». Никаких фонтанирующих Будд, цитат о любви вселенной или идеально выглаженных салфеток. Здесь пахло холодным кондиционированным воздухом, дорогим кофе и тихим, несуетливым безразличием денег.

Секретарша, похожая на отполированный айсберг, проводила Славика в кабинет. Он был огромен, почти пуст. Один массивный стол из тёмного дерева, за ним – панорамное окно, за которым лежал весь город, как разобранный конструктор. На столе – ни одной лишней бумажки, только ноутбук и скелет рыбы, отлитый в бронзе, в качестве пресс-папье.

Богдан Олегович Гой (аббревиатура Б.О.Г. не могла быть случайностью) поднялся навстречу. Он был высок, слегка сутул, в идеально сидящем тёмно-сером костюме без галстука. Его лицо – не молодое, но и не старое – было похоже на карту местности, где все эмоции давно стёрлись, оставив только рельеф: глубокие носогубные складки, спокойные, внимательные глаза. Он не улыбнулся. Кивнул. Его рукопожатие было сухим, сильным и кратким.

– Виноватослав. Садитесь. Кофе? – голос был низким, ровным, без интонаций продажника или проповедника. Голос машины, которая констатирует факты.

– Спасибо, – Славик сел в кожаное кресло, которое оказалось на удивление удобным.

– Мой помощник сказал, вас интересует «устройство мира без розовых очков». Любопытная формулировка. Обычно приходят за очками. Или за тем, чтобы их разбить. Вы, кажется, хотите понять, из чего сделаны линзы.

Он откинулся в своём кресле, сложив пальцы. Его взгляд был настолько прямым, что поначалу казался бесцеремонным. Но в нём не было вызова. Была лишь полная готовность говорить начистоту.

– Меня интересует, почему мир работает по одним правилам, а учат нас другим, – начал Славик. – И что происходит, когда ты в это врезаешься.

– Врезаешься обычно в два момента, – сказал Богдан. – В тридцать лет, когда понимаешь, что не станешь астронавтом, президентом или счастливым обладателем «семьи-мечты». И в сорок, когда осознаёшь, что и астронавты, и президенты, и обладатели «семьи-мечты» тоже несчастны, просто у них дороже счёт в банке и качественней антидепрессанты. Вы на каком этапе?

– На этапе разбора завалов после первой катастрофы, – честно ответил Славик.

– Понятно. Значит, вам нужен не совет, а карта. Карта минных полей. Или, если хотите, инструкция по выживанию в лесу, где все деревья – пластиковые, а звери – роботы с предсказуемым поведением. Начнём с конкретики. Что болит?

Славик рассказал. О Марине. О кредитах, чувстве вины, о двух годах самобичевания. Он говорил сжато, без эмоций, как докладчик. Богдан слушал, не перебивая, глядя в окно.

– Интересно, – произнёс он, когда Славик закончил. – Вы описали классическую финансово-эмоциональную авантюру двух невротиков. И теперь, как я понимаю, ваша вина – это не про деньги. Это про то, что вы нарушили некий внутренний «кодекс чести». Который, кстати, в этом мире давно не работает. Разрешите мне провести небольшой аудит вашей вины.

Он повернулся к Славику, и его глаза стали похожи на экраны сканера.

– Пункт первый. Она – взрослая, дееспособная? Да. Подписывала документы? Да. Её решение? Да. Вы несёте ответственность за её решения? Нет. Вы несёте ответственность только за своё решение втянуть её в это. Глупое решение? Возможно. Преступное? Нет. Вы – не её опекун. Вы – партнёр по авантюре, который оказался чуть авантюрнее.

– Но я её уговорил!

– Она могла сказать «нет». Ей 20 с хвостом? Могла. Она сказала «да», потому что в её картине мира это было выгодно: быть ближе к вам, почувствовать себя «командой», возможно, поиграть в «спасение». Вы удовлетворили её потребность. Она удовлетворила вашу – в соучастнике. Взаимовыгодный обмен, который провалился. Где здесь моральная катастрофа?

Славик молчал. Слова Богдана были как холодная вода на ожог. Больно, но воспаление спадает.

– Пункт второй. Вы чувствуете вину за её эмоции. За то, что она плакала. За то, что ей было больно. Вы что, управляете её эмоциональной фабрикой? Вы отвечаете за то, что у неё внутри? Она взрослый человек. Её боль – её реакция на события. Она могла отреагировать иначе. Уйти раньше. Не соглашаться. Сходить к терапевту. Но она выбрала эту боль. Как и вы сейчас выбираете свою вину. Это её выбор. Это ваш выбор. Не её вина. Не ваша вина. Это последствия.

– Это звучит бесчеловечно, – выдохнул Славик.

– Это звучит честно. Человечно – это когда вы сидите и корчитесь от вины два года, вместо того чтобы жить? Это гуманизм? Нет. Это мазохизм, одобренный обществом, потому что так удобнее: один наказывает себя сам, и не нужно строить суды. Вы обслуживаете систему, даже страдая.

Богдан сделал паузу, дав словам осесть.

– Теперь о деньгах. Вы считаете, что должны ей. Какую сумму?

– Я… не знаю. Всё, что она потеряла?

– Она ничего не «потеряла». Она инвестировала. В отношения, в иллюзию, в вашу общую авантюру. Инвестиции прогорели. Такое бывает. Вы видите, чтобы все инвесторы, прогоревшие на доткомах в 2000-х, бегали за основателями стартапов с криками «верни мои чувства и деньги»? Нет. Они чешут репу и идут дальше. Потому что это – игра. Вы с ней играли в игру под названием «совместное будущее». Проиграли. Конец игры.

Богдан вдруг усмехнулся, сухо, беззвучно.

– Хотя, нет. «Игра» – это тоже ересь. Говорят: «Жизнь – игра». Это ложь. В игре можно проиграть. В жизни – нет. Ты не проигрываешь, пока живёшь. Ты просто получаешь опыт. Горький, дерьмовый, но опыт. Те, кто верят в «игру», обычно заканчивают в психушке, пытаясь перезагрузиться или найти читы к несчастной любви. Ты не проиграл. Ты просто наступил в глубокую, вонючую лужу под названием «чужая карма и собственный невроз». И теперь стоишь в ней, боясь сделать шаг, потому что тебе сказали, что лужа – это святое озеро твоей вины, и выходить из него – грех.

Он пристально посмотрел на Славика.

– И пока ты стоял в этой луже два года, я подозреваю, ты ещё и отрезал себя от всего, что могло бы дать тебе каплю удовольствия. Деньги, наверное, почти кончились? Да? И с женщинами сейчас сложно, да? Член вроде работает, но внутри – будто нельзя. Будто какая-то невидимая перегородка. А знакомиться с красивыми девушками… страшно. Потому что тут же включается мысль: «А я кто такой? Что я могу ей предложить? Я же лох, я же виноватый». Верно?

Славик кивнул, поражённый. Богдан говорил, как будто заглянул прямо в его черепную коробку.

– Это оно и есть. Иллюзия иерархии. Иллюзия статуса. Тебя с детства учили: чтобы быть достойным, нужно быть правильным. Чтобы быть с женщиной, нужно быть защитником, добытчиком, «настоящим мужчиной». А «настоящий мужчина», если оступился, – должен вечно каяться. Это же бред. Спроси любого павиана. У них всё просто: ты кто? Что тебе надо? Спариваемся? Или дерёмся? Всё. Никакой вины за вчерашний проигранный бой. Утром – новая иерархия, новые возможности.

– Но мы же не павианы…

– А кто? Ангелы? Посмотри вокруг. Вся наша культура – это надстройка над примитивными инстинктами стаи. Мы просто придумали для них сложные названия. Карьера – это борьба за место у кормушки. Семья – это охрана своей территории и ресурсов. Любовь – это сложный договор о взаимном пользовании телами и эмоциями для выживания. А вина – это самый гениальный инструмент управления, который придумали вожди, чтобы сильные, но впечатлительные особи сами себя сдерживали. «Ты виноват» – значит, ты уже наказан. Сиди смирно, не рыпайся, не бери лишнего, не желай чужого. А главное – не смей получать удовольствие, пока не искупил. Удовольствие без искупления – это кража у системы.

Богдан отхлебнул воды из стакана.

– Ты попытался пройти против этой системы угнетения. Сделал шаг. И у тебя почти получилось. Но это как оттянуть резинку от трусов. Чем сильнее тянешь, тем больнее она прилетает по заднице. Ты пошёл против правил – значит, автоматически «очень виноват». И система немедленно выписала тебе наказание: запрет на удовольствие. А жизнь без удовольствия – это и есть смерть при жизни. Запомни раз и навсегда: если мужик поверил в свою вину – он уже труп. Он просто ещё ходит и иногда шевелится. Это и есть воронка дьявола. Тебя, наверное, ещё и обвиняли, что ты безответственный? После всего этого?

– Да… – тихо сказал Славик. – Она говорила, что я ребёнок. Что были после неё «настоящие мужчины», которые знают, что такое ответственность.

– Конечно, говорила, – кивнул Богдан. – Это обычный базар. Когда другой человек хочет гарантий и твоего повиновения, а ты саботируешь – ты становишься удобной мишенью для обвинений. Так работала твоя мама? «Сынок, я недовольна – значит, ты плохой». Так работала Мариночка. «Ты не оправдал моих ожиданий – значит, ты ненастоящий мужчина». А ты… ты, конечно, играл в их игру. Взял на себя всю вину, как настоящий мученик. Ты даже, наверное, обесценил её вклад, лишь бы сохранить свою роль «главного грешника». Ты просил прощения? Медитировал на отпускание? Пытался искупить?

– Да…

– И это была твоя эгоистичная, но нормальная попытка выпросить у неё (а на самом деле – у системы в своей голове) разрешение перестать страдать. «Мама, я виноват. Можно я теперь буду дышать? Можно мне будет не так больно?» Ты думал, она простит – и станет легче. Но даже этот сценарий сломался. Даже если бы простила – это была бы просто новая игра в «плохого и хорошего». Ты видишь этот абсурд? Ты два года бился головой о стену, пытаясь решить уравнение, которого не существует. Вина – это фикция. Это фантомная боль в ампутированной конечности под названием «одобрение мамы».

Славик сидел, и внутри него рушилось что-то монументальное. Не стена – целый собор. Собор из страха, стыда и свода правил, который он принимал за свою душу.

– А как же… большие системы? – спросил он, пытаясь ухватиться за что-то глобальное, чтобы не утонуть в этом океане личной правды. – Вот Painpple, Nastlé… Они же…

– Они работают ровно по тем же законам, – перебил Богдан. – Только в масштабе. Painpple не покупает детский труд напрямую. Он покупает компоненты у подрядчика, который покупает у другого, который нанимает людей в стране, где за миску риса будут пахать 12 часов. Система устроена так, чтобы максимально дистанцировать того, кто получает прибыль, от того, кто платит за неё своим здоровьем. Это не злой умысел. Это эффективность. И пока потребитель готов платить за красивый гаджет или шоколадку, не задавая неудобных вопросов, – так будет всегда. Мы все в этой цепочке. Неся свой мешок вины за личные неудачи, мы и не думаем о тех, кто реально страдает где-то далеко, чтобы этот мешок был из экологичной хлопчатобумажной ткани. Ирония.

Богдан встал, подошёл к окну, глядя на город – эту гигантскую машину по переработке человеческих жизней в ВВП.

– Вас обманули. Вам продали красивый миф о том, что если ты будешь хорошим, трудолюбивым и ответственным, то получишь любовь, признание и успех. Это маркетинг. Как реклама шампуня, после которого волосы не станут шелковистее. На самом деле, чтобы получить ресурсы, нужно либо уметь их отбирать (но это рискованно), либо уметь создавать иллюзию, что ты отдаёшь что-то ценное (это называется бизнес, политика, религия). Ваши родители, школа, университет – все они были дилерами этого мифа. Потому что так удобно управлять. Виновным, испуганным, вечно доказывающим свою «хорошесть» человеком легко управлять. Его не нужно держать на цепи. Он сам наденет на себя ошейник и будет благодарен за миску «одобрения».

Он обернулся.

– Что делать? Вариантов, по правде говоря, не так много. Но они есть. Первый: принять правила этой большой игры и научиться играть в них лучше других, не обманывая себя сказками. Второй: сделать вид, что играешь, а самому искать свои, мелкие, тихие радости в тени – в книгах, в реке, в чьих-то искренних глазах. Третий: уйти в леса, но и там окажется, что деревья – чья-то собственность, а на медведя нужна лицензия. Большинство выбирает гибрид второго и первого. Играют, но без фанатизма. Ставят на себя, а не на систему. Любят тех, кто рядом, не потому что «должны», а потому что с ними тепло. И берегут это тепло. Оно – единственная реальная валюта в этой игре. Всё остальное – фишки.

Он открыл ящик стола, достал визитку. Чёрный матовый картон. Только название: «Happy End». Ритуальные услуги. И номер телефона.

– Я занимаюсь тем, что помогаю людям достойно закрыть то, что уже умерло. Идеи. Надежды. Отношения. Иногда – самих себя, старых. Вы ещё живы. Вам это пока не нужно.

Он протянул визитку.

– Возьмите. На память. И как напоминание. Бог умер. Ницше, конечно, погорячился. Бог не умер. Он сменил род деятельности. Теперь он – лучший в мире организатор похорон. Потому что видел всё. И знает, что любое начало уже содержит в себе конец. Главное – провести церемонию красиво. Без лишних сожалений.

Славик взял визитку. Картон был холодным и гладким.

– Надеюсь, мы с тобой ещё не скоро увидимся, – сказал Богдан, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что можно было принять за подобие тепла. Или просто за профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Славик вышел из кабинета, из «Ледяного Куба», на улицу. Вечер был тихим. В руке он сжимал чёрную визитку. Он поднял голову и посмотрел на небо, где зажигались первые звёзды – холодные, далёкие, безразличные.

И он засмеялся. Тихим, истерическим, освобождающим смехом. Смехом человека, который только что узнал, что он живёт не в сказке, не в кошмаре, а в сложной, аморальной, безумно интересной игре, правила которой ему, наконец, начали объяснять. Без прикрас. Без лжи.

Бог умер. Да здравствует Бог – циничный, опытный, печальный организатор ритуальных услуг. И, возможно, это даже к лучшему. Потому что теперь не на кого молиться. Не на кого перекладывать вину. Некому жаловаться на несправедливость.

Остался только он. Виноватослав. Сломанный, запутавшийся, но наконец-то – настоящий. И чёрная визитка в кармане как пропуск в мир взрослых. Где нет вины. Есть только последствия, выбор и холодный, ясный ветер свободы, который больно бьёт в лицо, но за которым не пахнет ложью.

Эпилог главы

Щека прилипла к холодному стеклу маршрутки. Двигатель урчал однообразно, как будто читал мантру. Виноватослав смотрел в потёмки за окном, где мелькали огни рекламных баннеров: «Спасение души – наш приоритет», «Коучинг по осознанности», «ИЖС. Ипотека от 5%». Мир продолжал продавать. Всегда. Всё.

Он закрыл глаза. В голове гудело от перегруза, как после десятичасового экзамена по предмету, которого нет в учебниках. Мысли о Марине, вине, Богдане, альтруистах и моралистках сплелись в один тугой, колючий клубок. И в центре этого клуба остался один недопроговорённый вопрос. Последний большой миф. Опора, на которую привык опираться даже самый отъявленный циник в момент полной жопы.

Религия.

Он снова услышал голос Богдана. Чёткий, неумолимый, как будто тот сидел рядом на потрёпанном сиденье, пахнущем сигаретным перегаром и тоской.

«Думаешь о вечном, Слав? Хорошо. Давай разберём и его. Всё, что я тебе сказал – это прикладная механика выживания в социуме. Но социум построен на фундаменте. А фундамент – это всегда страх и надежда. Религия – гениальный гибрид и того, и другого. Самая успешная франшиза в истории человечества».

В полузабытьи, под рёв мотора, диалог продолжился сам собой.

Славик (мысленно): Но там же есть что-то… настоящее. Люди чувствуют связь, утешение…

Голос Богдана: Конечно чувствуют. Как чувствовали облегчение, принося жертву идолу, чтобы дождь пошёл. Причина и следствие не связаны, но мозг обожает паттерны. Молитва, медитация, ритуал – это способ вернуть себе иллюзию контроля в хаотичном мире. Включается парасимпатика, снижается тревога. Химия, Слав. Просто химия. Никакой метафизики. Ты можешь достичь того же эффекта, правильно дыша или глядя на океан. Но океан не продаст тебе свечку за сто рублей и не пообещает вечную жизнь.

Славик: Но учения… заповеди… «Не убий», «Не укради»…

Богдан: Прекрасные правила для стабильного общества. Ровно то, о чём говорила наша моралистка. Только обёрнутые в сакральную упаковку. «Бог велел» работает надёжнее, чем «государство предписывает». Страх перед всевидящим судьёй, который накажет после смерти, – лучший сдерживающий фактор для бедняков, у которых нет иного капитала, кроме репутации. Это система кредитного рейтинга для души. Ты всю жизнь копишь «хорошесть», а потом обналичиваешь её на небесах. Блестящий бизнес-план с нулевой проверяемостью результата.

Маршрутка тряхнуло на колдобине. Славик приоткрыл глаза, увидел за окном золотые купола церкви, подсвеченные прожекторами. Театр.

Голос Богдана (с лёгкой усмешкой): Смотри. Архитектура, иконография, песнопения. Всё, чтобы произвести впечатление. Чтобы ты, мелкий, запуганный жизнью человечек, зашёл и почувствовал: вот оно, величие. Значит, и я к нему причастен. Это маркетинг. Painpple делает то же самое с дизайном своих магазинов. Минимализм, свет, тишина – храм технологий. Ты прикасаешься не к устройству, а к идее. К вере в прогресс, в свою исключительность. Разница лишь в том, что Painpple продаёт тебе конечный продукт, а церковь – обещание, которое нельзя проверить. Ещё более гениальная модель.

Славик: А священные тексты? Мудрость веков?

Богдан: Тексты, которые переписывали, редактировали и утверждали на соборах политики в рясах. Константин Великий, Никейский собор… Это не божественное откровение. Это протоколы собраний правления крупнейшей корпорации IV века. Они выбирали, какие идеи удобны для управления империей, а какие – ересь. Иисус? Скорее всего, был. Харизматичный проповедник, близкий к людям, бунтарь против системы. Но его учение записали со слов других людей спустя десятилетия, а то и столетия. Это как игра в испорченный телефон длиной в четыреста лет. Что осталось от первоначальной мысли? 1%, может, 2. Всё остальное – наслоения, интерпретации, прямые фальсификации для оправдания власти, войн или сбора десятины. 99% – человеческое, слишком человеческое. Тщеславие, невежество, жажда контроля. А этот 1%… он, может, и есть то самое «божественное». Простое: не делай другому того, чего не хочешь себе. Люби ближнего. Будь честен перед собой. Но это неудобно. Это не продаёшь. Не построишь на этом иерархию. Поэтому 1% тонет в 99% ритуалов, запретов и догм.

Славик вспомнил разговоры про халяль и кашер.

Славик: А все эти пищевые запреты? Ритуальная чистота?

Богдан (снисходительно): Маркетинг и гигиена в одном флаконе. В древности съесть неправильно забитую свинью – реальный риск трихинеллёзом. Проще сказать: «Бог запретил». А сейчас? Это бренд. Знак качества. И повод для наценки. Обычная курица – 500. Кашерная, забитая с молитвой специальным раввином – 900. Халяльный шашлык – на 40% дороже. Это не духовность. Это экономика. Люди платят за чувство сопричастности к «правильному», к «чистому». За иллюзию, что их жизнь соответствует некому высшему стандарту. То же самое, что покупать органическую авокадо. Только вместо сертификата «био» – благословение муллы или раввина. Суть одна.

Маршрутка сделала резкий поворот. Славика качнуло. Он уже почти не отличал внутренний диалог от сна.

Голос Богдана (теперь тише, но оттого ещё увереннее): И самый главный трюк, Слав. Они поместили судью вовнутрь тебя. Сначала тебя стыдила мама. Потом учительница. Потом начальник. А когда ты вырос и формально стал свободен – они дали тебе внутреннего надзирателя по имени «Бог». Тот же голос, те же интонации: «Ты виноват. Ты грешен. Ты недостоин». Это не Бог. Это интериоризированный, впитанный с молоком матери голос Раисы Осудиловны, который теперь говорит на языке псалмов. Инфантильно, да? Ты, взрослый мужик, боишься не уголовного кодекса, а призрачного гнева выдуманного родителя в небе. Это и есть вершина контроля. Тюрьма, построенная вокруг твоего же сознания из кирпичей страха и вины. И ключ ты носишь в собственном кармане, но боишься его использовать, потому что тебе сказали, что это ключ от ада.

Во сне, в маршрутке, Славик увидел чёткую картинку. Огромный, пышущий жаром завод. Конвейер. На входе – младенцы. На выходе – взрослые люди с опущенными головами и маленькими, аккуратными судилищами вместо сердец. На каждом судилище – вывески: «Мораль», «Долг», «Стыд», «Вера». И все они работали от одного генератора – «Страх отвержения». А у руля генератора сидели не злобные карлики, а обычные, усталые люди в одеждах разных эпох – жрецы, священники, идеологи, психологи, коучи. Все они просто обслуживали машину. И боялись её остановки больше всего на свете.

Он проснулся от толчка. Маршрутка остановилась. Его остановка. Он вышел на холодный, продуваемый ветром пустырь. В руке всё ещё была чёрная визитка «Happy End». Он поднял глаза. Над городом висела огромная, почти полная луна. Холодная, одинокая, немая.

И он понял последнюю вещь. Ту, которую Богдан не сказал, но которая теперь была очевидна.

Бог не умер. Он просто никогда и не рождался в том виде, в котором его продавали. То, что называют Богом – возможно, было просто тишиной. Огромной, бездонной тишиной за пределами этого шумного, вонючего, прекрасного человеческого базара со всеми его лотками: «спасение», «любовь», «успех», «вина».

И эта тишина не судила. Не требовала. Не прощала. Она просто была. Как эта луна. Как ветер. Как закон тяготения.

Он сунул визитку в карман и пошёл домой. Шаг был лёгким. Не от счастья. От пустоты. От той самой честной, холодной, освобождающей пустоты, в которой наконец-то смолкли все голоса: и Раисы Осудиловны, и Марии Степановны, и Алексея Святовича, и Юлии Моральевны, и даже… да, даже тот последний, самый древний голос, который до сих пор шептал из глубины: «А вдруг?.. А если?.. Ты же можешь попасть…»

Он шёл, и ему было не страшно. Было тихо. И в этой тишине, впервые за двадцать пять лет, он начал слышать что-то новое. Ещё неясное. Похожее на собственное дыхание. И на далёкий, едва уловимый шум того, что, возможно, и было жизнью. Настоящей. А не той, что ему продали в комплекте с инструкцией по самоуничтожению. Что-то внутри изменилось. Безвозвратно умерло. Возможно, это и к лучшему..