Лана Фурман
Красная Грива

Глава 1

На заднем сиденье я стараюсь занимать как можно меньше места. Мамины пальцы нервно выписывают круги на ободке обручального кольца. А в зеркале заднего вида застыл отцовский профиль – его челюсть сжата в немом укоре. Я закатываю глаза, но про себя. Потому что в прошлый раз, когда я попросила их не ссориться, мама включила этот свой пронзительно-сладкий режим «идеальной семьи». Говорила со мной как с пятилеткой, щекотала за щёку и предлагала «посмотреть мультики». После этого я предпочла делать вид, что не слышу их перепалок. Молчание – меньшее из двух зол.

Мой взгляд скользит к рюкзаку, набитому под завязку. Всё необходимое на месяц: зарядка, пара книг, косметичка, верная пижама. А хороший интернет, как предупреждали, будет только на холме. Целый месяц без нормального вай-фая – в пятнадцать лет это сродни высадке на необитаемый остров.

Хотя… Какие у меня варианты? Родителям нужно «разобраться в отношениях», а меня на это время сослали подальше, прикрывшись сказкой о «настоящих каникулах» на свежем воздухе. Как будто я не заметила, как мама трижды проверяла, взяла ли я заряженный пауэр-банк.

– Минут двадцать осталось, – голос матери прорывается сквозь музыку в наушниках – Вон и заправка. Ничего не изменилось.

Она поворачивается, и её улыбка похожа на фонарик с севшими батарейками – свет есть, но тусклый, ненастоящий.

– Тебе там понравится. Поначалу будет непривычно без интернета, но потом оценишь. Тем более, вы же с бабушкой так давно не виделись!

Кладу наушники в кейс. В груди появляется знакомый холодок.

– Ма, я не умру без вай-фая, – бурчу, но мысленно добавляю: Просто не хочу снова слышать, как меня называют «ведьминой внучкой».

Память услужливо подкидывает картинки: деревенские мальчишки шепчутся за моей спиной, кто-то подкидывает мертвых животных на деревянное крыльцо, и только бабуля сглаживает всё своей спокойной улыбкой, говорящей «не обращай внимания».

За окном поля сменяются лесом – тёмным, густым, как суп из крапивы. Стволы елей, обернутые мхом, напоминают спящих великанов в зелёных шубах. Из приоткрытого окна врывается густой воздух – пахнет хвоей, сырой землёй и чем-то ещё, горьким и древним. От этого запаха по коже пробегают мурашки – сама память этих мест дотрагивается до меня.

– Соскучилась по бабушке за все эти годы? – неожиданно спрашивает отец, не отрывая глаз от дороги. Его вопрос – первая живая нота за всю поездку.

– Конечно, – отвечаю автоматически, и тут же чувство вины холодит грудь. Последний раз я приезжала к ней семь лет назад.

Тогда я ещё умела развлекать себя без гаджетов: бросала плоские камешки в реку, лазала по деревьям в поисках черемухи, играла в кулинарное шоу в бабушкином огороде, представляя ей свои шедевры из песка и клевера. Вспоминаются её тёплые руки, пахнущие чабрецом и дрожжами, её сказки про леших, русалок и, конечно, Красную Гриву. Эти истории заставляли меня вжиматься в подушку, но слушать, затаив дыхание, не в силах оторваться.

Мама напрягается, словно слышит мои мысли.

– Бабуля не станет пугать тебя своими… – она замолкает, подбирая слово, – деревенскими байками.

Горькая усмешка застревает в горле. Разве мама может что-то контролировать в этом месте, где даже воздух пропитан древними сказаниями?

Машина сворачивает на знакомую улицу, и перед глазами вырастает дом – точь-в-точь как в детстве: бирюзовый забор, побеленные стены, а под окнами – лилии. Их белизна кажется неестественно яркой на фоне нависших туч, словно они вбирают в себя весь оставшийся в мире свет.

По обеим сторонам улицы все как наперегонки стараются – у кого дом покрасивее, у кого цветов побольше. Вот перед одним домом огненные астры, а через соседский забор малина свешивается. И на фоне всего этого праздника жизни особенно грустно смотрится покосившийся дом рядом с бабушкиным. Он прячется за высокой елью от всеобщего веселья. А напротив – всё те же знакомые ворота, на которых кто-то давно нарисовал тигра. Краска за семь лет потускнела, но в сгущающихся сумерках перед грозой оранжевые полосы и хищный оскал выглядят особенно зловещими. Он, кажется, врос в дерево, стал его частью – немым стражем, встречающим меня в самый драматичный момент возвращения.

Не дожидаясь, пока родители выйдут, рвусь к калитке. Бабушка уже на крыльце, щурится от накрапывающего дождя.

– Бабуууля!

Влетаю в объятия, и меня окутывает знакомый запах – тёплый хлеб, мята и шалфей, который она вечно носит в карманах.

– Ой, как же ты выросла, Шурочка! – Бабушка отстраняется, крепко держа меня за плечи, и её пальцы по-прежнему удивительно сильны для её лет. – Ну-ка, повернись… Вылитая мама в твои годы, только глаза – мои, зеленые!

Рассматриваю её в ответ и не могу не поразиться. В её ухоженном лице с едва тронувшими кожу морщинками, в прямой осанке и светящихся глазах не читаются положенные пятьдесят шесть. Лишь одна седая прядь у виска стала чуть шире – единственная уступка времени. Всё остальное – та же энергия, то же тёплое свечение кожи, что заставляло деревенских шептаться о "ведьминой силе", скрывающей её истинный возраст.

Сзади хлопает дверца багажника – папа выгружает мой чемодан.

Наклонившись через плечо, бабушка внезапно кричит так, что воробьи с крыши взметаются в воздух: – Не копайтесь там! Сейчас как хлынет!

Гром, словно в подтверждение её слов, прокатывается над головой. Я, хихикнув, юркаю в дом.

Тот же запах. Мята, тмин и… мясной пирог?

Пахнет ровно так, как в воспоминаниях: золотистая корочка, луковый сок, пропитавший тесто. Живот предательски урчит, и только сейчас доходит, как я проголодалась. Неужели она помнит, что в восемь лет я съедала половину такого?

Сбросив кеды, шагаю в прихожую – и замираю.

Зеркало.

Огромное, с тёмным стеклом, в массивной раме с потускневшей позолотой. Бабушка говорила, что оно висит здесь ещё с её молодости. Раньше я обходила его стороной – в нём было что-то большее, чем просто отражение. Казалось, оно не просто показывает, а наблюдает.

Провожу пальцем по пыльной поверхности. В глубине стекла отражаюсь я: растрёпанные каштановые волосы, помятая рубашка, уставшее лицо. Но почему снова кажется, что в этом отражении есть что-то ещё? Живот предательски сводит от голода. Лучше быстрее переодеться и наконец-то поесть. Отвожу взгляд и почти бегу в мамину старую комнату. Из кухни доносятся голоса:

– Мудро придумали! – звенят бабушкины ложки и тарелки, которые она расставляет на столе. – И меня порадуете, и сами отдохнёте от своих… этих… как их…

– Ноутбуков, – сухо вставляет папа.

– Именно! Целый день в них уткнулись, как в иконы смотрите. А Саша хоть свежим воздухом подышит! Ещё и уезжать не захочет из такого волшебного места, вот увидите!

Бабушка шумно передвигает стулья, её тапочки шуршат по деревянному полу.

– Марина, чего застыла? Нож рядом, пирог перед тобой – режь да угощайся. С дороги-то наверняка проголодались.

Усмехаюсь. Бабушка всегда была такой – громкой, властной, но тёплой, как печь. Мама молчит, но по резким ударам ножа о тарелку понимаю – сдерживает раздражение.

Влетаю на кухню, пытаясь собрать волосы в пучок. Резинка трещит, не в силах сдержать мои непослушные пряди, и я уже на ходу, сражённая ароматом, протягиваю:

– Пирооог!

Глаза расширяются при виде дымящегося круга с румяной корочкой. Бабушка, сияя, наливает чай так щедро, что коричневые листья плавают даже в блюдцах.

– Ну как дела на работе? – переводит она взгляд с мамы на отца.

– Всё нормально, – мама бросает быстрый взгляд на папу и заправляет светлые волосы за ухо – Никита закрыл проект, теперь может отдыхать. Если, конечно, его оставят в покое.

– Оставят, Мариш, – папа помешивает чай, и ложка раздражающе звякает о край чашки. – Все знают, что я в отпуске…

Как назло, в этот момент его телефон гудит в кармане. Мама закатывает глаза с такой красноречивой выразительностью, что я еле сдерживаю смех. Папа одной рукой пытается нащупать боковую кнопку смартфона в заднем кармане джинс, не прекращая мешать чай, и от этой суеты становится почти жалко его – и смешно.

Мысленно хвалю себя за то, что не полезла за своим телефоном. Вместо этого впиваюсь зубами в тёплый край пирога – сладковатый мясной сок брызгает на подбородок, и мои глаза закрываются от удовольствия.

После первого куска за столом воцаряется тишина, нарушаемая только довольным «М-м-м» и одобрительными кивками.

– Вера Михайловна, это божественно! – первым нарушает тишину отец.

К моему удивлению, мама одобрительно гладит его по плечу. Я хмурюсь. Что за магия? – мелькает в голове. – Или бабушка что-то подмешала в тесто? Мама ловит мой взгляд и загадочно улыбается, заметив замешательство на моем лице. Я поспешно откусываю ещё кусок, пряча улыбку в пироге.

За чаем разговор оживляется – обсуждают предстоящий отпуск родителей, перелёт, отель. Беседа течёт легко, под аккомпанемент бабушкиного звонкого смеха и редких, но искренних улыбок родителей. Ловлю себя на мысли, что если у бабушки и вправду есть магические способности, то действуют они исключительно во благо – родители сидят заметно ближе друг к другу, чем обычно, и даже иногда переглядываются. Или всё дело в этом волшебном пироге?

Когда дождь стихает, а чашки пустеют, в воздухе повисает молчание – густое, тягучее, затягивающее в свою глубину. Молчание перед расставанием.

– Ну всё, солнышко… – Мама обнимает меня. Крепко, по-настоящему. Я вжимаюсь в неё, пытаясь запомнить это тепло. Но она уже отстраняется, улыбаясь своей особенной улыбкой – нежной и тревожной одновременно. – Звони, хорошо?

Киваю. В горле пересыхает.

Перед тем как сесть в машину, мама на секунду встречается взглядом с бабушкой. Ни слова. Но в этом молчании столько всего, что я чувствую – между ними есть что-то, о чём никогда не говорят вслух. И, возможно, никогда не скажут.

Машина трогается, и шины тихо шуршат по мокрому гравию. За темным стеклом мелькает папина улыбка и прощальный взмах руки. Я замираю у калитки, провожая взглядом красные огни, пока они не растворяются в наступающих сумерках.

Вечер опускается на дом, как мягкая шаль. Бабушка устраивается в кресле у окна, а я сажусь на диван рядом, где уже лежит серый плед с выцветшими птицами. Укутавшись в него поудобнее, спрятав ноги, чтобы согреться, я вглядываюсь в корешки книг на полках – целую библиотеку забытых сказок и древних заговоров. Всегда боялась прикоснуться к ним, казалось, от одного движения они рассыпятся в пыль.

Бабушка с улыбкой наблюдает за мной, как бывает, когда не видел родного человека так давно, что пытаешься жадно запомнить каждую новую деталь в его взгляде, одежде, даже запахе. Вечерние сумерки за окном и влажный воздух в доме напоминают мне о прожитых здесь днях. В деревню я приезжала не так часто и совсем ненадолго, но вспомнить приятно.

– Бабуль, а помнишь, я дух Красной Гривы в полнолуние караулила? – поворачиваюсь к ней.

– Помню. Дождалась?

– Только комаров, – фыркаю. – Но ты же говорила, что этот дух является только тем, кому действительно нужна помощь. А я думала, она сама ко мне придет, чтобы я желание загадала.

Лампа под абажуром потрескивает, заливая комнату тёплым, медовым светом. И вдруг её взгляд меняется – становится таким, каким бывал в моём детстве, всегда предвещавшим сказку.

– Ну что ж, слушай, раз уж вспомнила.

Она поправляет очки, которые обычно носит только дома, и голос её меняется – становится густым, как смола, сочащаяся из вековых сосен, и таким же липким, слух не оторвать.

Сказание о Красной Гриве

– Давно это было… ещё при прадедах наших. Когда не было тут ни дорог, ни электрических столбов – только лес да речка, тёмно-синяя от глубины.

Жил в этой глуши старик Еремей. Конюх он был. Молчаливый, но с душой широкой, как эти поля. А при нём – кобыла. Не простая, а огненная: шерсть – как медный отблеск заката, а грива… ах, грива-то будто из самого пламени сплетена была.

Люди её за версту узнавали. Скажешь «Красная Грива» – и всем ясно, о ком речь. Она и была приметой этих мест. Где кобыла – там Еремей, где Еремей – там и она. Не разлей вода.

А когда состарился старик и подошёл его срок, кобыла к порогу легла. Ни есть, ни пить не стала. И как он последний вздох испустил – она глаза закрыла. В один день их и схоронили. Под дубом. Рядышком.

Голос бабушки замедляется, становится глубже, и комната темнеет, оставляя только круги янтарного света от лампы.

– С той поры, говорят, над деревней свет особенный является. Алый, как раскалённые угли в печи. То над рекой вспыхнет, то меж деревьев мелькнёт. Люди зовут его Гривкой – Хранительницей. В честь неё и деревню нашу прозвали. Все верили – не ушла кобыла, а осталась духом-защитником здешних мест.

Кто с добром идёт – она выведет. Кто со злом – запутает, заведёт в самую чащу, где и тропинок-то не сыщешь.

Был случай: девочка одна в метель потерялась. Снег слепит, ветер воет – хоть глаза закрывай. И вдруг – огонёк. Красный, тёплый, будто лучина вдалеке. Пошла она на него… а наутро следы её у самого края оврага нашли. Шаг влево – и пропала бы.

Замираю. Хоть и слышала эту историю, но сейчас она звучит иначе. Словно не бабушка рассказывает, а сам лес шепчет сквозь стены.

– Так что ты не бойся, Шурочка, – заканчивает она, и глаза её блестят в полумраке. – Гривка – она своих бережёт. И деревню стережёт. Только…

Она наклоняется ко мне, и я снова чувствую запах шалфея.

– …только надо сердце чистое иметь, чтобы её увидеть.

Глава 2. Знакомства и тайны.

Петушиный крик врывается в сон. Нет – целый хор. Голоса перекликаются, спорят, кто глоткой своей солнце поднимет.

Открываю глаза. Сознание медленно возвращается, собираясь по крупицам: деревня. Красная Грива. Бабушка. И это странное чувство – словно само время здесь движется вразвалочку.

Из кухни тянет сладковатым духом свежей выпечки, но самой бабушки не слышно. Выглядываю из комнаты: на кухонном столе только миска, покрытая салфеткой, да лёгкий сквозняк, треплющий краешек занавески.

Накидываю пижаму, сую босые ноги в стоптанные тапки и выскальзываю на крыльцо. Чистый свежий воздух с запахом скошенной травы и сырой земли заставляет вдохнуть его полной грудью. Прохожу в палисадник, щёлкнув старой калиткой, и замираю: на лепестках лилий дрожат крупные капли, маня своим мерцанием. Прозрачные, идеально круглые, они похожи на россыпь хрустальных бусин. Приседаю, заворожённо наблюдая, как в каждой из них пляшут солнечные зайчики.

«Неужели это та роса?» – мелькает мысль, и я усмехаюсь собственной наивности. Утренняя роса, о которой бабушка рассказывала, – не просто ночная влага, а след, оставленный дыханием лесных духов.

Достаю телефон, ловлю в кадр идеальный цветок с каплей. Палец уже касается экрана…

– Привет!

Вздрагиваю так, что гаджет едва не выскальзывает из рук.

– Ой! – оборачиваюсь. – Привет…

У калитки стоит девчонка. Светлые волосы, ровно подстриженные до плеч, жёлтая футболка с мультяшным котом, потрёпанные кеды. Несмотря на кукольное лицо, в её внешности сквозит небрежность: одежда в едва заметных пятнах, прядь волос выбивается из идеальной линии. Но её это, кажется, нисколько не заботит. Во взгляде светится озорство.

– Я Ника, – представляется она. – Вероника, если официально, но все зовут Никой. Живу вон там. – Взмахом руки указывает на новый, некрашеный забор через два дома. – Вчера видела, как ты приехала. Хотела подойти, но отец не пустил в грозу.

Киваю, выпрямляюсь. Она говорит быстро, жестикулирует и смотрит прямо в глаза, отчего мне становится неуютно.

– Я Саша, – коротко отвечаю.

– Знаю, – ухмыляется Ника. – Бабуля твоя говорила, что ты приедешь. Ну, не мне, папе моему. А ты тут надолго?

– На месяц.

– Ого! – Её лицо вспыхивает восторгом. – Тогда успеем провести время вместе! Ты же не собираешься сидеть всё время дома?

– Ну…

– Отлично! – Ника перехватывает мои колебания. – Тогда сегодня жду тебя у нас. У меня как раз новая приставка, скучно не будет.

– А отец твой не против?

– Он на работе до вечера, мама в городе до пятницы. Полная свобода, – с удовольствием протягивает она.

Мне нравится, как она говорит – без пауз, без сомнений, словно мир уже давно разложен ею по полочкам. Видеоигры кажутся неплохой идеей, особенно на фоне моих планов тихо читать во дворе и объедаться пирогами. Но воспоминания о прошлом приезде встают перед глазами, не давая сразу согласиться. Решаю не ходить вокруг да около и спрашиваю прямо:

– Разве для тебя я не «внучка ведьмы»?

– Да ты что! – Ника чуть не подпрыгивает от возмущения, её карие глаза расширяются. – Конечно, ты внучка ведьмы! Только это же круто! – Она переходит на шёпот, полный заговорщицкого восторга: – Твоя бабушка – самая сильная здесь. Все, кто про неё гадости говорят, потом сами же к ней бегут: то ребёнок заболел, то корова не доится, то в доме стукнет что-то ночью. И кто помогает? «Тётя Вера, спасите!» – и в ногах валяются.

Она фыркает, и я невольно смеюсь. Её прямота заразительна.

– А ты… тоже что-то умеешь? – спрашивает, осматривая меня на признаки колдовства. – Ну там, травы собирать, заговоры читать, знаки видеть?

Теряюсь и качаю головой:

– Нет. Я ничего такого не умею.

– Ерунда, – подмигивает она. – Всё ещё впереди.

Потом машет рукой:

– Ладно, я дома весь день. Заходи когда хочешь. Только не пропадай!

Не дожидаясь ответа, Ника разворачивается и бежит к себе, крикнув через плечо:

– Ты мне нравишься!

Остаюсь стоять среди цветов, с телефоном в руке и странным чувством в груди – словно только что шагнула в мир, где можно быть собой, «ведьминой внучкой». Только возможно, это не клеймо, а ключ к чему-то новому?

Только я захожу в дом, как сладкий запах теста снова ударяет в ноздри, и живот начинает урчать удивительно громко в тишине.

Вернувшись в комнату, натягиваю свободные джинсы и темно-зеленую футболку – моя деревенская униформа. На автомате отправляю телефон в задний карман. Даже здесь, в глуши, от городских привычек не избавиться.

На кухне внимание сразу притягивает миска, на которую, как благословение, падают солнечные лучи, приглашая к завтраку. Приподнимаю край салфетки: два варёных яйца, ещё тёплых, и пара небольших запечённых пирожков. Просто, но от вида разбегаются глаза.

Только собираюсь откусить первый кусок, как слышу шаги за дверью. Бабушка появляется на пороге, снимая фартук, испачканный в земле.

– Ой, Шурочка, ты уже и проснулась! – Она ласково улыбается, поправляя волосы, собранные в привычный крабик. – Я в огороде копалась, а сейчас к тёте Лене собираюсь – помощь ей нужна. Тебе есть чем заняться?

– Да, я как раз познакомилась с соседкой, Никой. Она в гости позвала.

– А! Вероничка! – лицо бабушки расплывается в улыбке. – Девочка хорошая, иди, иди. А я дела только к вечеру закончу.

Она направляется к крошечной кладовой у выхода, сдвигает щеколду и на мгновение исчезает внутри. Слышно, как она перебирает что-то на полках, и выходит с холщовым мешочком в руках, туго набитым травами.

– До вечера, родная! – бросает она на ходу и спешно выходит за дверь. Уже через несколько секунд вижу в окно, как она быстрой походкой удаляется по своим, известным только ей, делам.

Наконец, я с наслаждением откусываю мягкое тесто с сочной капустой внутри. Если бы только мама узнала, чем я завтракаю… Меня смешит мысль, что, возможно, она также питалась выпечкой с утра, когда жила здесь. А теперь заставляет всю семью есть только яйца с овощами и каши.

С каждым глотком чая взгляд невольно скользит к двери в кладовую. Она приоткрыта. Всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы тёмная щель манила и пугала одновременно. Бабушка не заперла её. Может, проверяет меня. Или доверяет. Я могу зайти?

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри…

Это другой мир.

На полках – стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки – одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях – пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева – три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё – книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках – полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём – моё отражение. Но оно какое-то… неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

– Хах! Вот это скорость! – раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос – неожиданно мягкий.

– Здравствуйте… – поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

– Да не смущайся, – он смеётся. – Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

– Да.

– Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, – он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

– Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. – снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

– До свидания, – киваю, пятясь назад.

– Увидимся ещё, – говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны… Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное – он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал…

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас – всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно – после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями – земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.

Передо мной стоит новая деревянная калитка. Захожу медленно, разглядывая новое пространство. Двор ухоженный, совсем не похожий на типичный деревенский. Дверь в дом распахнута настежь. Над гаражом – странная пристройка, похожая на маленький домик.

Из окна на втором этаже мне машет знакомая рука.

– Заходи! – кричит Ника. – Поднимайся сюда!

Лестница слегка поскрипывает, но кажется надёжной. Наверху замираю на пороге.

Комната напоминает подростковый бункер: старый коричневый диван, груда подушек, огромный телевизор с мерцающей игрой, на полу – куртки, пустые банки из-под газировки, стопка комиксов. На диване сидит парень, уткнувшись в геймпад. На меня даже не смотрит.

– Не ожидала? – Ника подскакивает ко мне, сияя. – Это Артём. Живёт напротив тебя. Ну, твоей бабушки.

Напрягаюсь.

– В доме, где ворота с тигром? – уточняю.

Парень отрывается от игры и смотрит на меня. Карие глаза, нос с небольшой горбинкой и черные взъерошенные волосы. Что-то в нём кажется… знакомым. Но не в хорошем смысле.

– Ага, – бурчит он.

– Мне нравится тигр, – говорю. – Его видно с бабушкиной кухни. А кто его нарисовал?

Артём на секунду замирает, потом тихо отвечает:

– Отец.

Ника тут же встревает, слишком поспешно:

– Он умер. Лет пять назад.

Артём сжимает геймпад. Его персонаж на экране мгновенно погибает. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Ника морщит нос, поняв, что ляпнула лишнее и дёргает меня за руку:

– Садись. Поможешь мне его обыграть.

Опускаюсь рядом и Артём молча перезапускает игру, но в его теле читается напряжение.

Пока Ника громко комментирует каждый его ход – «Не туда идёшь! Ну ты криворукий!» – украдкой изучаю его профиль. Черты лица будто оживают в памяти.

Он.

Мальчишка, что окатил меня ледяной водой из колонки, выкрикнув: «Ведьма!» Я не заплакала тогда. Но внутри всё оборвалось и сжалось в комок – не от холода, а от обиды, что мне даже шанса не дали, просто сказать «Привет». С тех пор я и не пыталась больше ни с кем дружить в деревне. Да и выходить со двора казалось верной дорогой к новой беде.

Помню, как вечером жаловалась бабушке:

– Почему он меня так дразнит?

Она лишь качала головой:

– Люди боятся того, чего не понимают.

И вот сейчас он сидит рядом. Не узнаёт? Или делает вид?

Внезапно Артем откладывает геймпад, молча надевает кроссовки и выходит, даже не взглянув на нас. Дверь резко хлопает.

– Эм… – поднимаю бровь.

– Он всегда так, – машет рукой Ника. – Наша традиция: он молчит, я его достаю. Всё по плану.

Усмехаюсь, наблюдая, как она стряхивает крошки с дивана. Кажется, в эту атмосферу я отлично вписываюсь со своим пятном на джинсах.

– Его все жалеют после смерти отца, – продолжает Ника. – И всё прощают. Папа говорил, если бы не твоя бабушка, его мама и братик не справились бы с горем. Она каждый день к ним приходила, помогала по хозяйству.

Я удивляюсь. Скольким людям еще в этой деревне помогла бабуля? Её жизнь начинает мне казаться сложной тканью, сплетённой из помощи и тайн. И как же странно – чужие люди знают о ней целые истории, а я, родная внучка, вынуждена собирать её образ по крупицам, будто он рассыпался по всей деревне, а мне осталась лишь горсть воспоминаний из детства. От этой мысли в груди застревает комок вины.

– А ты… Хорошо знаешь мою бабушку? – спрашиваю, в надежде подобрать хотя бы одну из тех крупиц, что знают другие.

Ника буквально вспыхивает от возбуждения:

– Твою бабушку тут все знают! Папа ещё до переезда о ней рассказывал. Говорил, она… ну…

– Ведьма? – подсказываю.

– Нет! – Ника резко встряхивает головой. – Папа бы так не сказал. Она… колдунья. Настоящая. Она с мёртвыми разговаривает.

Замираю.

– С мёртвыми?

– Моему папе она передала послание от покойной бабушки, – глаза Ники горят. – И сказала, что нам нужно переехать сюда. А потом – бац! – у папы появилась работа на местном предприятии. Как будто кто-то всё устроил.

Она наклоняется ко мне:

– Я думаю, бабушка что-то здесь спрятала. Может сокровище или артефакт какой. Папа молчит, но я хочу найти. Поможешь?

Ника выжидающе замирает, но, поймав мой испуганный взгляд, резко отодвигается. Она шумно откидывается на спинку дивана, сжав подлокотники.

– Сорри… Ляпнула. – Её голос становится спокойнее, медленнее. – Просто ты… другая. Я это сразу поняла.

Воздух вырывается из моих лёгких неровной струёй. Только сейчас ощущаю дрожь – мелкую, предательскую – бегущую от кончиков пальцев вглубь тела. Сбой. Тревога. Мозг выстреливает обрывками: Бабушка. Секреты. Мёртвые. Кладовая… Зеркало в темноте.

– Кажется, я сегодня что-то видела… – голос дрожит. – В зеркале. В бабушкиной кладовке, где она хранит травы и тетради.

Ника замирает, боясь спугнуть мои слова.

– Должно быть, это её рабочее зеркало, – говорит, словно размышляя вслух.

– Что это значит?

– Не знаю точно. Но может, она кого-то туда запечатала. Кого-то… плохого?

– Звучит как сказка, – намеренно делаю голос твёрже, стараясь загнать обратно подступающий страх. – Я никогда с таким не сталкивалась.

Пару минут мы сидим в тишине, и эта пауза даёт мне возможность собрать мысли. Как же мало я знаю о бабушке. Телефонные разговоры раз в месяц – да разве это замена настоящему общению? Вспоминается, как мама всегда уклончиво отвечала на мои вопросы: «Ну какая же она ведьма? Не летает же на метле!» А бабушка… Она всегда была для меня просто бабушкой – тёплой, любящей, настоящей. Теперь понимаю – все эти годы она берегла меня, ограждала от той части своей жизни, которая могла бы напугать ребёнка.

А мама… Пятнадцать лет она прожила в этой деревне. Наверняка слышала те же обидные прозвища, что и я. Были ли у неё здесь друзья? Подруги? Она никогда об этом не рассказывала. Возможно, её детство здесь было не таким уж безоблачным…

– Может, сыграем? – голос Ники вырывает меня из раздумий. Теперь он мягче, чем обычно. – Нам же не обязательно сейчас говорить о твоей бабушке или о… ну, обо всём этом. – Она чуть улыбается. – Я просто хотела подружиться.

Киваю, чувствуя, как её слова снимают напряжение. Между нами возникает странное понимание – мы обе знаем, что ещё вернёмся к этому разговору. Не сегодня. Но обязательно.

Играем, смеёмся, спорим, обвиняем друг друга в жульничестве. Временами Ника хватает меня за руку, показывая, какую кнопку нажать, – и, что странно, меня это не раздражает.

Смотрю на неё – с облезлым жёлтым лаком на ногтях, футболкой с пятнами, прядью волос, прилипшей к щеке, – и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Мне не нужно притворяться, быть лучше, чем я есть. Не нужно подбирать слова или париться о внешнем виде. Я просто есть – и этого оказывается достаточно.

– Ещё раунд? – спрашивает Ника, уже выбирая нового персонажа.

– Давай, – киваю. – Но если я выиграю в третий раз – ты признаешь, что я природный талант.

– Без шансов, – фыркает она. – Я просто жалела тебя. Но сейчас включаю боевой режим!

Снова смеёмся, и на время весь остальной мир – с его странностями, тайнами и тревогами – просто исчезает.

После очередной партии обе откидываемся на спинку дивана. Смотрю на часы и удивляюсь – я здесь уже несколько часов. Время пролетает незаметно, как вода сквозь пальцы.

– Мне нужно позвонить маме, – говорю, потягиваясь.

– На холм пойдёшь? – уточняет Ника.

– Ага.

– Тогда по тропинке за нашим домом. Она прямая.

Киваю, на ходу натягиваю тапочки и выхожу. Воздух тёплый, влажный, пропитанный запахом скошенной травы. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, от чего мышцы лица сводит.

Тропинка вьётся вверх, меж трав выше колен. Иду медленно, слушая, как хрустят под ногами камешки.

На вершине холма меня ждёт сюрприз. Лавка с деревянным навесом, похожа на остановку. Но остановка без дороги. Смешно. И странно. Этот абсурдный, но трогательный контраст кажется таким характерным для Красной Гривы.

На «остановке» уже сидит Артём.

Замедляю шаг. Он не оборачивается, продолжая листать что-то в телефоне.

Подхожу и сажусь рядом. Он отвечает кивком – скупым, без слов. Не приветствие, а просто констатация факта: да, я вижу тебя.

– Что смотришь? – спрашиваю.

– Мемы. Для стариков. – Голос ровный, без эмоций.

– Что?

Уголок его рта дёргается.

– Местные не пользуются интернетом. Я скачиваю им видосы – про рыбалку, животных. Потом показываю.

На секунду замолкаю, поражённая этой неожиданной бытовой сложностью.

– Это… благородно.

Артём пожимает плечами, словно отмахиваясь от комплимента. Пользуясь паузой, решаюсь спросить:

– Ты помнишь, как в детстве окатил меня водой?

Он резко поднимает темно-карие глаза. Взгляд – острый, колючий. Я уже начинаю жалеть о своём вопросе.

– Помню. – Он снова утыкается в телефон. – Я тебя ведьмой назвал, потому что моя мама так про вас с бабушкой говорила… Пока ей самой не пришлось к тёте Вере обратиться. К колдунье.

Повторяю про себя это слово – «колдунья». Не «ведьма».

– И что, она помогла?

Артём задерживает на мне взгляд – тяжёлый, но я встречаю его, не моргнув.

– Помогла. Но не так, как мы думали. – Он поднимается, резко убирая телефон в карман. – Хочешь что-то узнать – спроси у бабушки. Она объяснит лучше.

Не дав мне ничего сказать, Артем разворачивается и шагает прочь. Я долго смотрю ему вслед, сжимая в руках телефон. Ни извинений, ни объяснений – только эта уклончивая полуправда. «Настоящий мастер уходить от ответов», – думаю я, включая видеозвонок маме. Пальцы дрожат – то ли от злости, то ли от непонимания.

Телефон наконец ловит сигнал.

– Привет, мам!

Лицо мамы освещается улыбкой. Усталой, но искренней.

– Сашенька! Как ты там?

– Всё хорошо. Пироги, чай, забота. Как всегда. Познакомилась тут с соседкой. Её зовут Ника.

Мама напрягается.

– А она… хорошо к тебе относится?

– Да. Очень даже.

Хочется рассказать больше, но останавливаюсь.

– А папа рядом? – спрашиваю.

– Сейчас позову. – Мама оборачивается. В кадре мелькает папин силуэт. Они переглядываются. Впервые за долгое время – без привычного напряжения.

Папа садится рядом, поправляя воротник. Мама машинально помогает ему. Делаю вид, что не замечаю, но на душе теплеет. Может, этот отпуск и правда пойдёт им на пользу…

После звонка медленно иду по заросшей тропинке к дому, улыбаясь неловким, но искренним попыткам родителей показать, что у них всё хорошо.

И не сразу замечаю чьё-то присутствие.

Спину будто прожигает взглядом.

Оборачиваюсь – никого.

Топчусь на месте, оглядываясь по сторонам, но рядом нет даже собаки. От нарастающего страха срываюсь с места.

Трава хлещет по ногам, ветки цепляются за одежду. Где же забор? – в панике мелькает в голове, пока наконец не показываются знакомые доски. Влетаю в дом, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной, словно она может удержать тот невидимый ужас, что следовал за мной по пятам. Сердце колотится где-то в горле.

– Господи, Шура! Ты чего такая зашуганная? – Бабушка появляется в дверном проёме на кухню, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользит по моему разгорячённому лицу, взъерошенным волосам.

– Просто… бежала, – выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

– Это я вижу. Да от кого?

– С… с холма. Заблудилась чуть. – Голос звучит фальшиво даже для меня. – Ты… ты дома будешь?

Бабушка прищуривается. Молчание затягивается.

– Дома, – наконец отвечает она. – А ты марш в баню. Вид у тебя, будто за тобой сама нечисть гналась.

Слова попадают в точку. Я, не говоря ни слова, киваю и пулей лечу в сторону бани.

Горячая вода смывает грязь, но не напряжение. Сижу, уставившись на пузырьки, и думаю о том, как странно – ещё вчера бабушка была для меня просто бабушкой. А сегодня…

Как вообще об этом спрашивать? С чего начать?

«Кстати, бабуль, правда ли, что ты разговариваешь с мёртвыми?»

Я фыркаю, и звук странно разносится по пустой бане.

Но смешного тут мало.

Если всё это правда… то что это значит для меня?

***

Возвращаюсь в дом с полотенцем на голове, и меня обнимает тепло, пахнущее мятой. Чай, как всегда, бабушкин – не из пакетиков, а из трав, которые она сама собирала. В этом весь её мир – всё здесь рождается, будто сама земля шепчет ей: «Возьми, это для тебя».

– С лёгким паром, Шурочка! – Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в старенькой кастрюльке. Её руки движутся плавно, будто повторяют движения, выученные за многие годы.

Сажусь за стол и неторопливо наливаю чай, но руки слегка дрожат от волнения. Наблюдаю, как сахар тает в золотистой жидкости.

– Чем занималась? – спрашиваю, стараясь не выдать ни капли своего любопытства.

– Тёте Лене помогала, старая она уже, – отвечает бабушка, и ложка мягко звякает о край кастрюли. Ничего лишнего – просто факт.

«Конечно, просто помощь соседке», – думаю я, но где-то в глубине уже знаю – за каждым её обычным словом скрывается целая вселенная.

– Ну как, с Вероничкой подружились? – Бабушка поворачивается, и её зелёные глаза сверкают искренним интересом.

– Да, она очень активная и… любопытная, – намеренно делаю паузу.

Бабушка смеётся – звонко, по-настоящему, будто я и вправду сказала что-то смешное.

– Артём тоже был, – продолжаю, наблюдая за её реакцией.

Она лишь кивает в сторону окна:

– Соседский мальчик?

– Ага. – Делаю глоток, почти не чувствуя, как обжигаю язык. – А ещё с дядей Ваней познакомилась.

Бабушка на секунду замирает – не испуганно, а скорее заинтересованно. Потом так же спокойно бросает лук в кастрюлю.

– С каким дядей Ваней? – спрашивает она ровным, будничным тоном, продолжая помешивать.

– С тем, что по соседству живёт. Сказал, что он «безобидный», – пожимаю плечами.

Уголки бабушкиных губ дёргаются в едва заметной улыбке – словно она услышала давно ожидаемые слова. Отставив ложку, она неторопливо опускается на стул напротив. Её влажная от пара ладонь ложится поверх моей руки.

– Вероничка тебе что-то рассказала, да? – спрашивает она мягко.

Я молча киваю, затем, преодолевая сомнения, добавляю:

– Дело не только в этом… Я сегодня столько видела, что мне… не по себе. – Ёрзаю на стуле, глядя на стол.

Бабушка глубоко вздыхает, и в её голосе нет ни страха, ни сожаления – только спокойная, многовековая мудрость:

– Давно нам надо было поговорить, Шурочка. Зря мы с твоей мамой тебя так долго оберегали.

Я замираю. Слышно лишь бульканье супа на плите. А в глазах бабушки я вижу не тревогу, а… облегчение. Словно она наконец сбросила тяжёлую ношу.

В этот момент я понимаю – дверь, которую я всегда видела закрытой, наконец приоткрылась.

И за ней ждала правда.

Глава 3. Больше не сказки.

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий – как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь – Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя – от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень – веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери – узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала – только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони – тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг мой – в лесу. Не могу я здесь остаться, не растеряв себя. Буду приходить, когда тишина позовёт».

С той поры, говорят, в самой гуще леса можно увидеть девичий силуэт, да звонкий смех её услышать. А кто с чистыми помыслами зайдёт – та проведёт его к самым ягодным полянам и грибным местам. Потому что её сила – не в заклинаниях громких, а в умении слушать. И слышать.

Вот и выходит, родная, что самая крепкая магия – в тишине. Не в словах, а в молчании, что мир вокруг наполняет. Кто шуметь горазд, тот лишь пугает суть настоящую. А кто уметь молчать и слушать – тому и лес, и река, и само небо секреты свои откроют. Запомни это.»

Сказка о Лесном Хозяине и Девичьей Доле.

После вчерашнего разговора всё встало на свои места: мама долгие годы выстраивала стену из умолчаний и тревожной любви. А бабушка вчера… разрушила её одной-единственной фразой.

«Ты человек с силой».

В её устах это звучало не как дар или благословение. Скорее, как приговор, который она, в отличие от меня, приняла и прожила с самого детства. Мир духов для неё не был чем-то пугающим. Помощь живым и умершим – такая же обыденность, как дыхание.

Она сияла, наконец-то сбросив груз многолетнего молчания. Рассказывала о сказках-шифрах, о подсказках, вплетённых в былины. В её глазах я была продолжательницей. Наследницей. И я заметила, как тщательно она обходит тему отказа – словно произнести его вслух было равносильно нарушению какого-то древнего закона.

На мои вопросы о кладовой и отражении она ответила просто:

– Многое можно увидеть в зеркалах, если они для работы, а не для красоты.

Её это, казалось, совсем не тревожило. То искажённое отражение было всё равно, что камнем на дороге, мимо которого она проходит каждый день.

Я зажмуриваюсь. В темноте всплывают картины из прошлого. Седьмой класс. Девочка с тугим, натянутым хвостом:

– У тебя волосы как солома! – бросает она, проходя мимо.

Я молчу. Но со всей силой отчаяния, пожелала, чтобы она больше никогда не прошла мимо с таким высокомерным видом.

А на следующий день – эта девчонка рыдает в туалете. В волосах – жвачка. Потом – стрижка под мальчика.

Я даже не злорадствую. Я в растерянности.

Это был первый случай. Потом – ещё.

Девятый класс. Важная контрольная по алгебре. Я не готова. Открываю вариант, и сердце проваливается в пятки – сплошные нерешаемые интегралы. В голове одна мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось. Пожар. Наводнение. Только бы не решать это».

И будто в ответ на мою паническую мольбу, из репродуктора раздаётся треск, а затем голос директора: «Срочная эвакуация!»

Оказалось, в соседнем кабинете ни с того ни с сего загорелся старый монитор. Никто не пострадал, контрольную перенесли.

Слишком точные «совпадения» теперь выстраиваются в чёткую, пугающую цепочку.

Дверь приоткрывается, впуская золотистую полоску света. Бабушка входит босиком – её шаги такие тихие, кажется она вообще не касается половиц. Не говоря ни слова, кладёт что-то под мою подушку.

Я замираю, перестав дышать, пока она снова не уходит.

Медленно, боясь спугнуть тишину, я запускаю руку под наволочку. Пальцы натыкаются на гладкую прохладу. Небольшой камень, отполированный временем. Подношу его к бледному утреннему свету у окна. Аметист. С лиловыми переливами и белыми прожилками, словно застывшие молнии. У мамы в шкатулке лежал такой же. Холодок минерала растекается по ладони, унимая вихрь мыслей, но не заглушая один-единственный вопрос:

Мама отказалась. Сбежала.

А я? У меня есть выбор?

Сжимаю аметист так, что его грани впиваются в кожу.

Стать как бабушка? Той, кого шёпотом зовут ведуньей, кого боятся и к кому идут, когда земные средства бессильны? Кто разговаривает с тенями ушедших и стоит на страже между мирами?

***

Утро впивается в виски тяжестью – не только от бессонной ночи, но и от пронзительного визга бензопилы где-то на улице. Окна распахнуты настежь, но вместо свежести – липкое марево жары. Я буквально доползаю до кухни, где бабушка уже вынимает из духовки что-то, от чего воздух гудит ароматом поджаренного теста и рыбы. Ужин вчера так и не состоялся – наша откровенная, выворачивающая душу беседа выжгла даже мысль о еде. Но сейчас голод настигает с остервенением, и бабушка, будто уловив волну моих мыслей, ставит дымящийся противень на деревянную подставку. Я едва сдерживаю возглас:

– Лодочки с рыбой! – Эту нежность она готовила всего раз, но вкус въелся в память навсегда: хрустящее слоёное тесто, сочащееся розовой сёмгой и золотистым сыром.

– Ты когда встала? Успела и тесто раскатать, и начинить…

– Пф! – Бабушка машет рукой, и в глазах мелькает знакомый огонёк хитрости. – Всё замороженное, Шурочка. Подготовила ещё до твоего приезда. Поставила в духовку на сорок минут – и готово.

– Лучший завтрак в моей жизни, – выдыхаю я, и первый кусочек, тающий во рту сливочно-рыбным откровением, действительно смывает остатки ночной тяжести. Пусть и ненадолго.

Бабушка садится напротив, заваривая чай. Её лицо становится серьёзнее, когда я доедаю первую «лодочку»:

– Тебе надо сходить к истоку. Возьми Вероничку. Прогуляйтесь по лесу, да к реке.

– Зачем? – спрашиваю, откладывая горячее лакомство. Предчувствие сковывает горло.

– Ты – моя кровь. И твоя сила… она здешняя. Ей нужна подпитка. Пойди, послушай лес. Включи то, что внутри.

– Я не… – растерянность затуманивает мысли. «Послушать лес?» звучит безумно, но «прогулка с Никой» – якорь в этой реальности. Хоть какая-то понятная часть плана. – Ладно. Зайду к Нике, позову гулять.

– Правильно. Услышишь – поймёшь.

– Что услышу? – Холодок страха пробегает по спине. Её загадочность обретает вес.

Она видит мою бледность и смягчает голос:

– Не пугайся, Шурочка. Местные духи – они за тебя. Всегда оберегали. Просто… напитаешься силой места. Понравится.

Одеваюсь в зелёную футболку и практичные шорты – длинные, почти до колен. Короткие не ношу: стесняюсь родимого пятна на внутренней стороне бедра, его красный цвет привлекает слишком много внимания. Накидываю рюкзак. Изнутри доносится плеск воды в бутылке и шуршание бумажных пакетов с бутербродами – бабушкина «экстренная пайка». Переступая порог, машинально оглядываюсь на кладовую с травами и замечаю: старинное зеркало висит точно напротив входа. Неужели это случайность? Теперь кажется, что здесь каждая пылинка лежит на своём месте не просто так.

Слепящее солнце бьёт в глаза, заставляя на мгновение прищуриться. Рюкзак давит на плечи невесомой, но ощутимой тяжестью – и дело не только в бабушкиных запасах, а в сомнениях, грызущих изнутри.

Подхожу к дому Ники. Калитка, как всегда, не заперта. Где её искать? Взгляд скользит к пристройке над гаражом – ни движения, ни звука. Решаю зайти: входная дверь распахнута настежь. Только собираюсь постучать по косяку, чтобы не напугать, как из глубины коридора появляется мужчина. По возрасту – определённо отец Ники.

– Здравствуйте, – выдавливаю я, неожиданно смутившись.

– К Нике? – Его лицо расплывается в радостной улыбке. – Заходи, заходи!

– Да, я… – вспоминаю, что нужно представиться. – Саша. Внучка Веры Михайловны.

– Знаю-знаю! – Он улыбается ещё теплее, голубые глаза блестят в полумраке – Вероника мне вчера про тебя все уши прожужжала. – И указывает рукой вдоль коридора: – Вон её комната, последняя. Только постучи хорошенько. Не выносит, когда врываются без предупреждения.

Киваю и направляюсь к указанной двери. Не успеваю поднять руку, как его голос снова останавливает:

– В поход собрались? – С любопытством смотрит на мой рюкзак.

– Просто на природу, погулять, – вежливо улыбаюсь в ответ.

Дверь распахивается так резко, что я отшатываюсь. На пороге – Ника. Яркий макияж, праздничный вид, словно она ждала этого момента всё утро. Не дав мне опомниться, она хватает меня за плечо, втягивает в комнату и тут же захлопывает дверь. Я замираю, ошарашенная. Её это ни капли не смущает.

– Правда? Идём?! – Она уже мечется по комнате, сгребая в рюкзак запасные кеды, пачку печенья и блокнот с ручками – неизвестно зачем. Её энергия заряжает и пугает одновременно: кажется, она готовилась к этому походу неделю, а не услышала о нём пять секунд назад.

– Ну, да, – киваю, стараясь не отставать от её темпа. – Бабушка посоветовала… подышать воздухом, и чтобы не одной. Ты не против?

– Против?! Да я готова хоть на край света! – Ника замирает, и её глаза вспыхивают. – Стой тут! Сбегаю на кухню, кое-что прихвачу! – И она выскальзывает в коридор с той же стремительностью.

Я остаюсь одна, переводя дух после этого урагана. С моего прихода прошло от силы пятнадцать секунд. Только теперь, в тишине, могу оглядеться.

Жёлтый. Он повсюду: кислотные подушки, лимонный плед, солнечные плакаты на стенах. Даже корпус ноутбука на столе – я и осенью не видела такого концентрированного потока цвета. Это не комната, а манифест. Бунт против всей мировой серости.

Дверь снова распахивается, и она врывается в комнату, заваленная добром: пластиковые контейнеры (с едой, без сомнений), сверкающая термокружка, свёрнутые футболки, маленькая аптечка. Всё это с шумом обрушивается на кровать, образуя хаотичный холм.

– Окей, приоритеты! – объявляет она себе и бросается перебирать вещи.

Я молча наблюдаю за вихрем в жёлтой футболке. Её движения резкие, порывистые. Вот она суёт в рюкзак бутылку воды, находит контейнер с румяными пирожками, запихивает его, снова вытаскивает, засовывает плоский контейнер с салатом, на этот раз с усилием.

– Так, шорты! – вдруг восклицает она, словно вспомнив о главном. Подскакивает к шкафу, распахивает створки. Скидывает брюки, в которых была минуту назад, срывает с полки стопку вещей, находит походные шорты, запрыгивает в них – и тут же возвращается к рюкзаку, на ходу поправляя сползающую резинку.

Между делом она подлетает к зеркалу – вскидывает подбородок, поправляет прядь, хмурится – и мчится обратно к кровати. Кажется, она существует сразу в десяти точках комнаты одновременно.

Поняв, что этот ураган сборов продлится ещё минут пять, я осторожно опускаюсь на стул у двери. Но вместо привычного раздражения от суеты меня охватывает… изумление. Наблюдать за Никой – всё равно что смотреть на яркий, непредсказуемый фейерверк. Этот «ветер в жёлтой футболке», носящийся по комнате, невольно заряжает энергией, несмотря на весь хаос. Её абсолютная погружённость в процесс, эта почти детская серьёзность в подготовке к простой прогулке, одновременно забавна и трогательна.

– Всё, я готова! Пошли! – Ника вспыхивает, как миниатюрное солнце, и уже мчится к выходу, оставляя за собой шлейф неукротимой энергии.

Я едва успеваю захлопнуть дверь, оставив за спиной эпицентр хаоса – комната напоминала последствия взрыва в магазине тканей. Догоняю Нику в коридоре, стараясь не отставать от её стремительного шага. И вдруг – она резко замирает на месте. Я не успеваю среагировать, и мой нос с глухим стуком вминается ей в затылок.

– Ой! – хватаюсь за лицо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Кость цела, но удар чувствительный. – Ты чего тормозишь без сигнала?!

– Мы главное забыли! – Ника разворачивается, абсолютно игнорируя мои страдания. В её глазах пляшут искры азарта.

– Что забыли? – тру переносицу, пытаясь справиться с болью и раздражением.

– Не что, а кого! – Она тычет пальцем в воздух, словно протыкая невидимую стену моего непонимания. – Артёма! Нам без него как без рук. Мы тут приезжие, а он – местный абориген! Знает каждую тропинку. Да и художник он, – добавляет она так, будто это исчерпывающий аргумент, – значит, точно знает все самые живописные места и как до них добраться.

Мысль, конечно, резонная. Сама я до неё не додумалась – проводник и впрямь не помешает. Но ослепительный энтузиазм Ники тут же разбивается о глухую стену моего сопротивления. Снова Артём… От одной мысли о его компании внутри всё сжимается в комок. Эта угрюмость и тяжёлое, давящее молчание – полная противоположность ослепительной, почти оглушающей энергии Ники. Два полюса, отталкивающиеся магниты. И как они вообще умудрились подружиться?

– Значит, идём за Артёмом? – спрашиваю, и в голосе слышны усталость и неизбежность.

– Конечно! Вперёд, за приключениями! – Ника уже разворачивается, как заводная игрушка, готовая нестись к новой цели.

На этот раз я следую на почтительной дистанции, прикрывая ладонью всё ещё пульсирующий нос и бдительно следя за малейшим намёком на её очередную внезапную остановку.

К Артёму я и не думаю заходить, несмотря на оглушительные уговоры Ники. Остаюсь у калитки, прислонившись к столбику, пока её фигура не растворяется в темноте двора. Из дома доносятся обрывки диалога, где Ника уверенно берёт верх громкостью:

– Ну пожааалуйста! – её голос взлетает натужно-слащавой нотой, призванной растрогать гранит. – Всего на пару часов!

– Пешком… В лес… – Голос Артёма глухой и ровный, будто доносится сквозь толщу воды. Взрослее, спокойнее.

– Мы заблудимся, и это будет на твоей совести! – рявкает Ника с такой силой, что я вздрагиваю. Затем наступает тишина, которую разрывает лишь шорох и приглушённый хлопок двери.

Они выходят вместе: Ника – сияющий сгусток нетерпения, Артём – её безмолвная тень, закутанная в чёрное даже в этот зной. Его взгляд скользит по мне, быстрый и отстранённый, словно я часть пейзажа – вроде берёзы у забора или треснутого горшка с геранью.

– Веди нас, о великий знаток лесных троп! – торжественно провозглашает Ника, широко раскинув руки в театральном жесте.

Мы трогаемся в путь. Мимо бабушкиного дома, где окна щурятся на солнце. Мимо серого, покосившегося дома дяди Вани, тонущего в бурьяне. Дорога медленно сужается до тропинки, трава поднимается всё выше, цепляясь за шорты. Деревня отступает, сменяясь густым лесным гулом: пересвист птиц, назойливый стрекот кузнечиков и вездесущий гул комаров, которые тут же принимаются осаждать открытые участки кожи.

Артём идёт впереди, безмолвный и необщительный, целиком уйдя в себя. А Нику не могут заткнуть даже захватывающие дух виды. Каждый новый поворот тропы она встречает протяжным «Вааааууу!» и щелчком камеры. Лес наполняется не только шепотом листвы, но и её нескончаемым, чуть истеричным восторгом.

– Ого! Смотрите! – Ника внезапно вскрикивает, тыча пальцем в густые заросли папоротника. Она уже рвётся с тропы, не дожидаясь ответа, спотыкаясь о корни. Я машинально шагаю за ней.

Среди гниющей листвы и мха, у подножия огромного валуна, лежит предмет, кричаще яркий и чужеродный в этом зелёном сумраке: детская лопатка кислотно-жёлтого цвета. Половина её вросла в слой прошлогодних листьев.

– Реликвия… – Протягивает Ника и наклоняется, чтобы поднять находку.

– Ну хватит ребятничать, – раздаётся позади нас жёсткий голос Артёма. Он стоит на тропе, не приближаясь, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза. – В какое конкретно место вас нужно привести? – Он поправляет козырёк кепки. В его вопросе нет злости, только усталое раздражение, будто он ведёт за собой двух непослушных щенков.

Его тон жалит больнее комариного укуса. Это я виновата, – проносится в голове. Я уговорила Нику, а теперь он вынужден терпеть нас обеих. Мне становится стыдно за наше бесцельное шатание, за то, что оторвали его от… Чего? От тишины? От одиночества, которое ему куда дороже нашей компании?

Ника выпрямляется, отряхивая ладони. Её энтузиазм лишь слегка померк.

– О! Давай на ту поляну, где синие цветы в прошлом году цвели? Или к тому дубу с дуплом? А может, к озеру? Говорят, там энергетика мощная! – Она сыплет названиями, но её голос звучит уже не так уверенно под тяжестью взгляда нашего проводника.

Пока Ника сыплет названиями, во мне нарастает знакомое покалывание – эмпатия ноет от его усталости и моего стыда. И я, повинуясь внезапному порыву, тихо спрашиваю:

– А есть здесь что-то вроде… места силы? Где по-настоящему тихо? Особенное место…

Артём медленно переводит взгляд с Ники на меня. Его карие глаза, которые он обычно прячет под опущенными веками, теперь смотрят прямо на меня своей пугающей глубиной. Но в них нет ни удивления, ни насмешки – только тяжёлое, бездонное знание. Он слегка кивает, едва заметно, и его голос тише шелеста листьев над головой:

– Есть такое… Отец водил. Идём.

Разворачивается и шагает вперёд по тропинке, но уже не прежней вялой походкой. В его шаге появляется целеустремлённость, почти решимость. И словно в ответ, подул прохладный ветерок, подталкивая нас в спину.

Мы с Никой переглядываемся – один быстрый, безмолвный взгляд. В её глазах читается не привычное любопытство, а понимание. Понимание того, что эта прогулка перестала быть просто прогулкой. Что для меня здесь что-то важно. Что я позвала её не просто так. Молча движемся следом за Артёмом, ставшим вдруг не просто угрюмым парнем, а проводником в нечто значимое.

Ника идёт рядом и я чувствую её быстрые, осторожные взгляды, которые она бросает на меня, будто выжидая: «Спросить сейчас? Или подождать? Может, она сама заговорит?» Это тихое ожидание, это напряжение между нами слегка раздражает. Но что я могу сказать? «Иду, потому что чувствую, что должна? Потому что бабушка велела «послушать», а я не понимаю, что это значит? Потому что Артём уставился на меня так, будто знает, зачем я иду?» Но даже я не знаю, что должна делать в этом месте. Страх выглядеть полной дурой накрывает волной: вот мы придём, а я просто… застыну как истукан? Буду бессмысленно глазеть по сторонам? Как вести себя в месте, которое для Артёма – связь с отцом, с человеком, которого больше нет? Возможно, для него это – алтарь памяти. А я? Неловкий гость, вторгающийся в чужую святыню с тупым любопытством. Права на глупость у меня здесь нет. Никакого.

Чем глубже мы уходим в чащу, тем сильнее сгущается тишина. Я иду, уткнувшись в землю, стараясь не замечать, как стволы смыкаются теснее. Пока вдруг не чувствую – мурашки бегут по коже, а лес будто затаил дыхание.

Поднимаю голову, ловя взглядом яркую футболку Ники впереди. И тут сквозь густой воздух прорывается звук – короткий, серебристый перелив женского смеха. Такой лёгкий и невесомый, как паутина на ветру, и такой же чужой в этой давящей тишине.

Я резко останавливаюсь, сердце замирает.

– Вы слышали? – вырывается у меня шёпотом.

Ника оборачивается, на её лице – одно лишь вопросительное недоумение. Артём впереди даже не замедляет шаг.

Значит, слышу только я. Снова только я.

Смех тает так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя звенящую пустоту. Но теперь каждый шорох, каждое колебание ветки кажется чьим-то притаившимся присутствием. В глазах рябит: вот из-за того необъятного дерева мелькает тень, вот в глубине, между сосен, шевелится что-то тёмное. Воображение принимается рисовать пугающие картинки: а что, если за этим стволом кто-то стоит? Наблюдает?

Мне становится невыносимо оставаться сзади, с открытой спиной. Я, стараясь не выдавать паники, быстрыми шагами равняюсь с Никой – теперь можно обернуться, не вызывая подозрений.

Мне кажется, Ника улавливает моё напряжение.

– Знаешь… в тебе есть какая-то тайна, – негромко бросает Ника.

Артём впереди слегка замедляет шаг – прислушивается.

– В каком смысле? – стараюсь говорить ровно.

Она переступает через корень, подбирая слова.

– Нууу… Когда впервые увидела, подумала – тихая мышка. Но потом взгляд поймала… И поняла, что ты скорее чёрная кошка. Та, что ходит своими тропами и никому не рассказывает, куда и зачем.

– Ясно, – выдавливаю я. В памяти тут же всплывают бабушкины слова: «У нас с тобой глаза – как зеркало одной души, Сашенька». Собираюсь что-то ответить, но все слова кажутся вдруг пустыми и ненужными.

Артём, не оборачиваясь, глухо произносит:

– Пришли.

Мы выбираемся из лесной чащи на каменистый берег реки. Сначала место кажется ничем не примечательным: галька хрустит под ногами, солнце бьёт в глаза и припекает кожу. Узкая лента воды струится перед нами, а на противоположном берегу зеленеет всё тот же бесконечный лес.

И вдруг я замечаю его.

Огромный валун, поросший по бокам бархатистым мхом. Его вершина – идеально плоская, будто отполированная неведомой рукой. Готовый пьедестал самой природы.

Только сейчас осознаю: навязчивые образы, преследовавшие меня в лесу, исчезли. Словно тяжёлый плащ свалился с плеч и я облегчением сбрасываю рюкзак на землю.

Ника, не раздумывая и секунды, швыряет свои вещи прямо на каменную плиту и с торжествующим видом принимается распаковывать припасы. Артём обходит валун и усаживается на его край, уставившись на текущую воду.

Меня неудержимо тянет к необычному природному «столу». Подхожу, прикасаюсь ладонями к поверхности. Тёмный камень горячий от солнца, почти обжигающий. И я чувствую: едва уловимая вибрация. Словно глубокий, древний пульс бьётся под пальцами. Камень жив, он хранит что-то… Что-то мощное и печальное.

Нахмурившись от странного ощущения, спрашиваю тихо:

– Что это за камень?

Артём медленно поворачивается. Его взгляд изучающе скользит по моим рукам, ещё прижатым к поверхности, словно сканируя мои ощущения. Его голос звучит с пугающей обыденностью, словно он говорит о погоде:

– Здесь когда-то пролилась кровь ведьмы.

Я одёргиваю руки, точно от огня. «Бабушка знала? Она намеренно послала меня именно сюда?» По телу разливается волна, учащая ритм сердца. Смотрю на него, задавая немой вопрос. А Ника, уже собиравшаяся откусить бутерброд, медленно, с преувеличенной осторожностью, кладёт его обратно в контейнер.

Артём едва заметно улыбается её реакции. Кажется, его позабавило, как одной фразой он обратил её обед в несъедобный груз. Он продолжает, и в ровном голосе проступает нечто новое – жилка интереса. Не к нам, а к тому, как мы эту историю примем.

– Говорят, это было давно. Ещё при первых поселенцах. В лесу жила одна ведьма. Рыбаки как-то заночевали у реки, а утром улова недосчитались… Ну, и решили, что это её проделки. Притащили сюда… – Он проводит ладонью по камню, смахивая невидимую пыль. – …и отрубили руку. Хотя, – пожимает плечами, – медведь или куница могли стащить. Лес большой.

Замечаю, что он впервые так много говорит. А историю знает от отца?

Мы с Никой переглядываемся – в её широких зрачках читается шок.

Артём, видимо, чувствует наше напряжение, и в его голосе появляются нотки скепсиса, будто он отступает:

– Выдумки, наверное. Стариковские сказки. Вряд ли рыбаки были такими уж кровожадными. Если ведьма и жила здесь, то камень этот для обрядов использовала.

– Типа, жертвоприношений? – встревает Ника, её любопытство пересиливает отвращение.

Артём хмыкает, коротко и сухо:

– По-твоему, все ведьмы на крови колдуют?

– Не знаю, – пожимает плечами Ника. – Я же не ведьма.

И тут они оба, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Их взгляды – быстрые, острые – на мгновение застревают на мне, а затем отскакивают, словно тронув что-то раскалённое. Артём закусывает губу и я чувствую странное, тихое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то он почувствовал тяжесть этого слова на собственном языке.

Молчание, как и следовало ожидать, взрывает Ника. Тишина для неё невыносима – буквально физически. Она фыркает, нарочито громко отворачивается от нас и бредёт к берегу, плюхаясь на гальку:

– Ну и сидите на своём кровавом камне! Я голодна и собираюсь нормально поесть. Хотите присоединиться? Милости прошу! Только если опять страшилки – я беру наушники!

Артём, не раздумывая, подходит и приземляется справа от неё.

– Угостишь?

Лицо Ники тут же озаряется триумфом. Она с торжеством суёт ему бутерброд, туго завёрнутый в бумагу, – словно ради этого момента затеяла поход: выманить угрюмого отшельника, а потом с чувством выполненного долга накормить.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Решаю присоединиться, но замираю: подспудное чувство велит оставить на камне бутылку воды, что я и делаю. Рядом с ней я бросаю рюкзак – специально, чтобы показать, что «ведьмин камень» и страшилки Артёма меня не пугают. Прихватив бутерброды, сажусь слева от Ники.

Еда и вправду кажется невероятно вкусной. То ли от долгой дороги, то ли от свежего воздуха. Удовольствие портит только жара, раскалившая берег до предела. Я жалею, что не надела кепку, как Артём.

Внезапно позади нас в лесу раздаётся шорох – на этот раз такой отчётливый, что замирают все. Ника и Артём, как по команде, резко оборачиваются, вглядываясь в непроглядную стену чащи.

Прислушиваемся.

Снова тишина.

А в следующее мгновение прорывается серебристый смех – тот же, что был в лесу. Вскакиваю на ноги и лес перед глазами начинает плыть.

– Вы слышали?

– Фто флыфали? – выдавливает Ника с набитым ртом.

– Смех! Женский!

Пытаюсь рассмотреть лесную тьму и вижу… Огонёк? Мелькнул всего на секунду.

Внезапно жар накатывает волной, сжигая все мысли. Сознание тает, как воск под палящим солнцем, и я падаю в бездну.

Перед глазами пляшут блики – уже не от солнца, а от ночного костра на этом самом берегу. Воздух густой от дыма и запаха сушёных трав. Тени людей бесшумно снуют туда-сюда, их лица размыты и неясны. А вот женщины в длинных белых одеждах – чёткие, как на гравюре. Они движутся вокруг пламени медленным, мерным шагом, их песня льётся не в ушах, а прямо в сознании – гортанная, древняя, полная то ли скорби, то ли зова. От этих звуков по коже бегут мурашки, а внутри всё сковывает пронизывающий холод.

Картина плывёт и искажается. Я снова вижу берег, залитый солнцем. Артём и Ника смотрят на меня не мигая, с застывшими, бледными масками вместо лиц. Их взгляды, словно по команде, синхронно переносятся куда-то позади меня, вглубь леса.

Я поворачиваю голову, и сердце замирает.

Лошадь.

Шерсть – как отблеск заката на полированной меди. А грива – струящаяся лава, живой огонь, алый водопад. Это Красная Грива. Она стоит меж деревьев, недвижимо и величественно, а её глаза горят алым пламенем, как раскалённые угли, и смотрят прямо на меня. Сквозь меня.

С трудом отвожу взгляд и оборачиваюсь к друзьям. Ника, не шелохнувшись, шепчёт одними губами, и её слова падают в звенящую тишину:

– Она по тебе скучала.

От этих слов сердце проваливается в пустоту, земля снова уходит из-под ног. И всё заливает ослепительный, всепоглощающий свет…

Глава 4. Тень прошлого.

«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая – твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах – корни дубов, а в руках – тяжесть камней и тепло глубины. Вторая – светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех – журчание ручья, а слёзы – дожди над полями.

Третья – невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая – горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них важнее? Твердыня говорила: «Я всё держу на себе!». Вода пела: «Без меня всё живое умрёт от жажды!». Воздух парил: «Я несу дыхание всему сущему!». А Огонь пылал: «Я один несу свет и тепло!».

И отвернулись они друг от друга.

И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.

И вот тогда пришла к ним девушка – не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле – воду из ключа, воде – семя, что принёс ветер, ветру – тепло очага, а огню – сухую ветвь, что дала земля.

«Вы, – сказала она, – как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну – и всё рухнет. Ваша сила – не в споре, а в хороводе. А моя сила – в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».

С тех пор так и живут. А люди… Мы – те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой – лишь половина силы.

Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода – не враги, а вечные танцоры».

Сказка о Четырёх Сестрах.

– Саш? Ты как? – Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.

Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом – это Артём опускается на колени.

– Воды! – его голос звучит резко, почти по-командирски.

Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.

– Чего она такая холодная? – удивляется Ника.

Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев – меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.

– Ну ты нас напугала! – Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. – Думала, у тебя тепловой удар!

Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.

– Кажется, я и вправду перегрелась, – хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе – непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.

– Думаете, вода от камня остыла? – спрашиваю, сжимая бутылку.

Ника скептически смотрит на валун.

– Не может быть! Он же раскалённый.

Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза – сплошное ожидание.

– Если не двигать рукой… от него холод идёт, – произносит он, и в голосе слышится удивление.

– Что? – Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. – Ого! – её лицо озаряет неподдельный восторг. – Прямо как лёд!

Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу – туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?

Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод – ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.

– И правда холодит, – подтверждаю. – Ощущение… приятное.

– Прямо кондиционер посреди жары, – заключает Ника.

Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.

Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.

– Ты точно в порядке? Может, домой? – её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

– Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. – я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

– Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет – на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

***

– Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! – Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. – Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём – будто и вправду согретый её бутербродами – лишь улыбается и качает головой.

– Даже если пялится – не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

– Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

– Эй, Саш! – Её локоть бодро толкает меня в бок. – А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

– Нет, – выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. – Не до того было.

– Ага, «учеба»! – она подмигивает с видом всезнайки. – А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? – Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

– Было дело, – произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. – В прошлом году. Юля из художественной школы.

– И что, не срослось? – спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

– Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

– Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь – огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась – её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

– Эй, погоди-ка, – продолжает Ника. – А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

– Она, – вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

– Да ну! Ты с ума сошёл?

– А что такого? – вклиниваюсь я.

– Да вся семейка Екатерины Петровны – сущий кошмар всей деревни! – объясняет Ника. – Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

– Ну, Юля-то не живёт с семьёй, – пытается оправдаться Артём. – Переехала в городской интернат. Даже на лето не приезжала.

– Что только подтверждает: семейка не самая приятная, – заключает Ника.

– Тебя они хотя бы не достают, как Веру… – Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением – явно чего-то не знала.

– О чём ты? – в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

– Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… – Он запнулся. – До того, как мы узнали твою бабушку лучше. – Поднимает на меня глаза – и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.

– Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… – Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

– Непонятно было, от чего умер. Потом сказали – сердечный приступ.

– А почему «при странных»? – не удерживаюсь от вопроса.

– Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… – Артём замолкает, вглядываясь в воду. – Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

– Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом – бац – и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

– Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

– А почему он так к бабушке относился?

– Я точно не знаю, – Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза – но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

– Ясно, – выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно – в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

***

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

– О чём думаешь? – спрашиваю, слегка оборачиваясь.

– А? Ни о чём… Пустота. – Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

– Ника, а твой любимый цвет – жёлтый?

– Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

– Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один – как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь – целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

– А мой любимый цвет – чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

– Правда? Ни за что бы не подумала! – Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём – в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах – разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс – даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники – такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

– Ааа! Какие красивые! – она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это – секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

– Мы же не проходили здесь утром?

– Нет, – так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. – Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

– Удивительное совпадение, – замечаю с ноткой иронии в голосе. – Только что обсуждали цвета, и вот – целое жёлтое поле.

– Да, – соглашается он без тени улыбки. – Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

– Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране – наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство – будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце – будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

– Позже увидимся, – бросает он через плечо и захлопывает калитку.

– Пока, Артём! Любитель чёрного! – кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова – взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на этом расстоянии видно, как сгорблены её плечи.

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

– Что это у неё с рукой? – тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку – та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

– Бабушка! Что случилось?!

– А, ничего, Шурочка, – она пытается отмахнуться здоровой рукой. – Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

– Срочно домой! Нужен лёд! – в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

– Девочки, да не беспокойтесь вы так, – бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. – Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

– Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

– Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты – ставит чайник.

– Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, – поясняет бабушка. – Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное – не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея – своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

– Шалфей очищает тело и пространство от негатива, – произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

– Он возвращает силы, – продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, – особенно тем, у кого их от природы много. – Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

– А есть травы, которые… успокаивают ум? – почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

– А то как же! Мелисса, мята и ромашка – успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

– Ой, спасибо!

– А ещё, – продолжает бабушка, – у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

– Кстати, он фиолетовый, – вставляю я. – Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

– Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

– Ходили к Ведьминому камню… – отвечаю я. – Так вроде он называется.

– А-а-а… – Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. – Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

– Вибрацию… и холод от камня… – начинаю нерешительно. – И… кое-что ещё.

– Так-так-так, – бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

– Я… Я упала в обморок. – На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. – Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

– Видно, песни предков наших услышала, – произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. – Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

– Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… – я опускаю, что в видении это сказала Ника, – что она по мне скучала. Что это значит? – тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

– Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.

Глава 5. Мой первый долг.

– Моя? – выдыхаю, и воздух застревает в легких. Отказываюсь верить. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой.

Треск костра кажется неестественно громким. В висках стучит: «Шутит. Должно быть, шутит». Но бабушка не шутит – её лицо серьёзно, а взгляд твёрд.

– Сашенька, – голос звучит тише, но от этого каждое слово обретает вес свинца, – Красная Грива просто так никому не показывается. Тебе ведь не нужна была помощь, вы не заблудились, а Гривку ты всё равно увидела. – Пауза даёт осознать этот простой и пугающий факт. – Значит, в нашей деревне что-то происходит. Что-то недоброе.

– Но я же… просто упала в обморок! – звучит моё слабое, почти детское оправдание. – Она не просила о помощи! Она просто… сказала, что скучала.

Бабушка медленно качает головой, и в её глазах, отражающих огонь костра, плещется знакомая, древняя печаль.

– Шурочка, любимая моя. Духи, особенно такие старые, как Грива, редко говорят с нами на языке прямых просьб. «Скучала»… – Она произносит это слово с особым ударением. – Для такой сущности это и есть самый громкий крик о помощи. Она скучала по силе, которая сможет её услышать. По проводнику.

Бабушка смотрит на меня, словно пытаясь понять, доходит ли до меня вся серьезность её слов.

– Она является в том образе, в каком ты пока способна её увидеть. И теперь наши хранители наблюдают. Через тебя – и твою силу – они надеются действовать. Явление Гривы – это не просто знак свыше. Это приглашение, от которого нельзя отказаться.

– Но если я хочу отказаться?

Взгляд бабушки становится тяжёлым, неподвижным. Она смотрит сквозь нас, уходя вглубь памяти. Я совсем забываю о Нике – та замерла, не смея пошевелиться.

– Знаю, ты пока не веришь. Но помнишь, как ты баню чуть не сожгла?

В памяти всплывает жар, дым, чей-то испуганный крик – обрывки, не складывающиеся в картину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.