Андре Люма
Тени "Шарль де Мона"

Глава 1. Университет

Мне хорошо запомнился тот пасмурный день в октябре 1922 года. Я сломя голову бежал вниз по лестнице Страсбургского университета, опаздывая на лекцию ненавистного мне профессора Готье. Тогда прохожим могло показаться, что я умею летать – так ловко мне удавалось перепрыгивать по три ступени за раз. И все было бы очень даже неплохо, если бы я не врезался в бегущего мне навстречу человека. Удар был достаточно сильным, чтобы я упал, словно мой кузен снова пытался учить меня боксерским приемам. Все мои записи, которые я держал в правой руке, разлетелись по лестнице.

– Какая нелепая авария, прошу прощения, – мой брат по несчастью протянул руку, чтобы я мог подняться.

Только в этот момент я впервые взглянул на него и тут же узнал по отличительной черте: огромный шрам проходил через все его лицо от правой брови до левого края подбородка. Многие мои товарищи рассказывали о чудаковатом первокурснике с огромным шрамом. Но когда я рассмотрел этого молодого человека немного внимательнее, он не показался мне странным. По крайней мере, внешне. Даже такой шрам на лице в сочетании с довольно высоким ростом, темными волосами и зелеными глазами может выглядеть вполне выигрышно.

– Спасибо, – пробурчал я. – Прошу прощения в ответ, но мне пора бежать.

– У вас пуговица на штанах расстегнута.

– Черт! – я принялся поспешно исправлять конфуз.

– Хит.

– Что?

– Меня зовут Хит. Хит Веслер.

– Говард Анцер, очень рад знакомству, но мне действительно нужно идти, – после этих слов я направился в нужную мне сторону.

Однако стоило мне отойти на пару шагов, как позади снова раздался голос Хита Веслера:

– Говард, постойте! Лекция профессора Готье по праву отменилась, у него ужасная простуда.

Находясь в абсолютном потрясении от смеси радости и удивления, я развернулся к своему новому знакомому на пятках. Спустя много лет мне кажется, что я был ужасно несобранным в тот день.

– Лекция отменилась? – я замолчал на несколько секунд, обдумывая эту информацию. – Насколько я знаю, профессор Готье не преподает у первокурсников.

Я слишком поздно понял, что оговорился, ведь мой собеседник не представлялся первокурсником. Однако Веслер, по всей видимости уставший от своей “дурной славы”, просто проигнорировал эту часть моей фразы.

– Ах да, я заметил ваши рефераты с его подписью, – Хит перевел взгляд на мои записи. – По абсолютно нелепой случайности я почти так же столкнулся с самим Готье у ворот больницы. Примерно час назад.

Веслер говорил так непринужденно, будто все эти вещи не имели особого значения. Я сохранил эту ситуацию в своей памяти, потому что еще тогда отметил внимательность и некую эмпатию этого молодого человека. Чем-то неуловимым он отличался от нашего потерянного поколения. В тот же день наше знакомство закрепилось походом в ближайший винстаб – один из тех уютных эльзасских погребов, где за столом из темного дерева можно было просидеть хоть до утра.

И вот сейчас, спустя шесть лет, мы с Хитом сидели на плетеных стульях одного из лионских брассери. Со времен университета многое изменилось, особенно заметны были мои лишние килограммы, набранные упорным трудом при работе поверенным. Хит, в отличие от меня, доучился только до третьего курса, а затем отправился странствовать по свету. Этот парень никогда не нуждался в деньгах, чему я, если честно, немного завидовал.

– Сколько времени осталось? – эти слова вернули меня в реальность.

– А? У нас еще сорок минут, спешить некуда.

– Прекрасно, тогда я продолжу свой рассказ, – Хит достал сигарету и закурил ее, параллельно повествуя мне о своих приключениях.

Тогда я узнал, что мой друг побывал во многих уголках света (включая Африку, которую он упоминал несколько раз), а также выучил более семи языков. Всем историям Хита я не верил. Этот хитрец любил привирать, особенно о тех вещах, которые действительно имели для него значение. Еще во времена учебы он придумал минимум пять историй получения своего знаменитого шрама, каждый раз подбирая нужные слова под тип человека, задающего вопрос. Помню, что я вел записи тех историй, чтобы в конце концов добраться до истины – к сожалению, у меня не получилось, но его придумки я запомнил:

В первый раз о получении шрама спросила первокурсница по имени Мари. Тогда Веслер рассказал, что в детстве мечтал стать шпагоглотателем, но после неудачной попытки передумал (Мари до ужаса боялась острых предметов).

Следующую попытку предпринял мой доверчивый сокурсник Шарль, увлекавшийся изучением диких животных. Ему досталась повесть о том, как Хит, будучи подростком, спас целое племя аборигенов, отбившись от тигра голыми руками.

Незнакомцы на улице, в особенности подшофе, несколько раз подходили к моему другу с вопросом о шраме. Этим ребятам он всегда отвечал одинаково: “Однажды я подошел к прохожему, чтобы задать ему вопрос… А потом РАЗ, очнулся уже со шрамом”. После этого разговор не клеился.

В университете был один не очень вежливый профессор (его имени я, к сожалению, не помню), который поинтересовался об особенности Веслера прямо во время лекции. Не знаю откуда, но Хит прознал о связи профессора с первокурсницей, поэтому его ответ был прост – шрам оставила ревнивая жена, с которой мой друг якобы развелся в девятнадцать лет.

Не буду скрывать, что меня тоже одолевал интерес по поводу этой “отметины”. Однако со мной Хит, очевидно, промахнулся, потому что объяснял наличие шрама тем, что не слушался маму.

– Говард, ты снова летаешь в облаках, – Веслер размахивал рукой перед моим лицом. – О чем задумался? О звездах?

– Почему о звездах?

– Просто я вспомнил, что твоя бабушка постоянно называла тебя “маленьким астрономом”. Странное дело – я много раз ломал над этим голову. Ты ведь не то чтобы помешан на звездах.

Я, в свою очередь, постоянно забывал это прозвище по неведомой мне причине. Словно в моей памяти срабатывал какой-то предохранитель. Разумеется, я не собирался посвящать Хита в историю возникновения “маленького астронома”. По крайней мере, не сейчас.

– Конечно, я не думаю о звездах. Я вспоминаю университетские годы.

– Готов поспорить, это было самое спокойное время в нашей жизни. По крайней мере, тогда у тебя не было этой ужасной эспаньолки на лице.

Я, будучи оскорбленным, встрепенулся и, немного повысив голос, ответил:

– Попрошу, Веслер! Я несколько лет добивался идеальных пропорций… – я тоже достал сигарету и закурил.

– Боже милостивый! – воскликнул мой друг. – Ты куришь!? Ох, если твоя мама узнает, что же тогда будет?

– Мне двадцать шесть лет, я могу сам принимать подобные решения.

– Три года назад, когда мы виделись последний раз, ты побоялся выпить бокал шампанского при своей маме. Хотя это был рождественский ревейон, – лицо Хита озарила широкая улыбка.

Конечно же, он преувеличивал. Мне не хотелось лишний раз тревожить маму по поводу моего здоровья, ведь она так печется обо мне. После слов Веслера я опять погрузился в свои мысли. Меня так и тянуло поразмышлять о прошлом. А ведь действительно, последний раз мы с Хитом виделись три года назад. После этого он уехал из Франции, и мы общались только по переписке. На самом деле я был очень удивлен, когда мой друг-путешественник принял приглашение на встречу в Лионе. Несмотря на огромное количество несостыковок в наших характерах, были вещи способные нас объединить, одна из таких вещей – различные представления. Сегодня в знаменитом лионском театре “Шарль де Мон” премьера нового спектакля от виртуозного режиссера Лебланша, именно такой повод я выбрал для нашей встречи.

– Что ж, пора выдвигаться, – я поднялся со стула, смахнув со своего пиджака невидимую пылинку.

Хит кивнул и неспешно достал из своего портсигара новую сигарету.

– Вторая подряд, – отметил я, придержав для него дверь. – Беспокоишься о чем-то или французский табак тебя больше не берет?

– Скорее первое, – коротко бросил он. – Пока все в порядке. Но интуиция шепчет о чем-то неприятном.

Мне хотелось продолжить эту мысль и переубедить Хита, ведь его волнение могло быть связано с тем, что он довольно долго не появлялся во Франции. Но разговор продолжить не удалось, так как Веслер быстро сменил тему на что-то повседневное, и мы направились в сторону театра. По дороге я выслушал еще одну историю о приключениях Хита в Африке, а если быть точнее, о его участии в раскопках. Я тоже не отставал, рассказывая о своей работе поверенным. Мои истории не были такими интересными, по большей части они состояли из ситуаций, в которых была неразбериха с документами. В тот момент у меня промелькнула мысль, что моя жизнь довольно скучна и однообразна, но я постарался быстро ее отбросить. Последние пять минут мы шли молча, разглядывая улочки Лиона. Я с интересом рассматривал все постройки на нашем пути, хотя модернистские элементы, которых в последнее время становилось все больше, были мне не по душе. Прекрасная осенняя погода благоволила прогулке, даже не хотелось заходить в здание, чтобы не прерывать идиллию. Однако впереди уже виднелся вход в “Шарль де Мон”, поэтому мы интуитивно ускорили шаг. Неожиданно я столкнулся с мужчиной, который чуть ли не бегом удалялся от театра.

– Тысяча извинений, – пробормотал незнакомец и убежал в неизвестном направлении.

Я повернулся к Хиту.

– Какой-то неприятный человек, – шепотом проговорил я. – Ты заметил, у него был очень странный глаз, как будто бы подбитый?

– Если честно, то я не обратил внимания… – так же шепотом ответил Хит, передразнивая меня, а затем перешел на обычный голос: – Не терпится увидеть премьеру!

С этими словами Веслер распахнул двери “Шарль де Мона”.

Глава 2. В театре

В фойе лионского театра было довольно многолюдно. Мы с Хитом зашли примерно за двадцать минут до начала премьеры и сразу же окунулись в густой аромат, сотканный из терпкого дыма сигар, сладковатой пудры и дорогих духов.

– Не могу поверить, что ты не обратил внимания на того человека, – поправляя свою бабочку, отметил я. – Ты всегда был придирчив к незнакомцам, особенно с некоторыми странностями.

– Я просто задумался о чем-то своем. Даже жаль, что не заметил этого человека с подбитым глазом.

Ответ Веслера снова навел меня на мысль о том, что он чем-то обеспокоен. Мой друг никогда не пропускал ничего мимо своих глаз, особенно, если прохожие врезались в нас на улице. В этот момент к нам подошел молодой официант, одетый в белый полуфрак и темные брюки, он ловко протянул мне серебряный поднос с бокалами шампанского.

– О, нет-нет, благодарю, – натянув улыбку до ушей, сказал Хит. – Нам уже хватит.

Слегка качнув головой в знак понимания, официант направился в сторону группы людей, расположившейся у колонны. Выцветшие береты, размашистые жесты и громкий спор о конструктивизме – это явно была богема, а точнее, местные художники.

– Да уж, друг мой, с тобой невозможно провести достойный отдых, – я произнес это немного опечаленным голосом.

– Мы только что вышли из брассери. К тому же, необходимо придерживаться правила сохранения трезвого рассудка хотя бы на сорок процентов.

Я подумал, что Хит сказал это в шутку, но его лицо было максимально серьезным, а зеленые глаза постоянно цепляли кого-то из толпы.

Публика на премьере была довольно разнообразной. Помимо вышеупомянутых художников можно было увидеть большое количество состоятельных джентльменов в безупречных фраках, а также дам в их бесконечных жемчугах. Конечно, не обошлось и без журналистов, которые зыркали во все стороны и поспешно делали записи в своих блокнотах. Стараясь не привлекать внимания, по фойе прогуливались представители среднего класса – их можно было отличить по одежде: не новые, но чистые костюмы на мужчинах и недорогие платья на женщинах. Таких людей было совсем мало, скорее всего им удалось зацепить билеты в “курятник” (в студенческие годы я и сам частенько оказывался именно на этих местах). У нас с Хитом были билеты в бельэтаж. Изначально он хотел оплатить нашу вылазку, забронировав места в партере, однако я решил взять ответственность на себя, будучи инициатором встречи.

– Постарайся незаметно посмотреть в сторону лестницы, – едва шевеля губами, бросил Хит.

Я не был мастером маскировки, поэтому просто развернулся в нужном направлении (после этого прозвучал разочарованный вздох Хита). Около перил стояла пожилая пара – мужчина в темно-синем фраке и его спутница в платье цвета морской волны. После того, как я повернулся в их сторону, пожилой джентльмен удивленно поднял брови и вместе со своей дамой медленно пошел в нашу сторону. Только сейчас я узнал в его лице мецената Анри де Гурмона, который спонсировал один из дискуссионных клубов в Страсбургском университете. Поняв, что происходит, Хит быстро повернулся в их сторону и почтительно поклонился.

– Молодые люди, не ожидал увидеть вас здесь, – сказал меценат, отчеканивая каждое слово. – Альберта, познакомься, это Хит Веслер и Говард Анцуршорт, одни из завсегдатаев дискуссионного клуба в Страсбурге.

Анцуршорт?! Этот старик всегда забывал мою фамилию, но на этот раз слово “Анцер” превратилось в нечто невообразимое. Только из приличия я не стал его поправлять. Мы обменялись любезностями с женой де Гурмона.

– Очень неожиданная встреча, – старик начинал свою любимую балладу. – Я хорошо помню тот случай, когда вы яростно спорили с профессором Готье о чем-то из раздела права…

Действительно, тот день было тяжело забыть, ведь в порыве спора я случайно разбил дорогущую вазу, купленную меценатом в подарок университету. После этого мы с Хитом целый месяц помогали Анри с организацией его выставок.

– Надеюсь, ваши отношения с фарфором стали лучше, – этими словами де Гурмон закончил свой длинный монолог.

– Ах, Анри, хватит думать о прошлом, – размеренно высказалась Альберта. – Если молодые люди решили посетить премьеру нашего дорогого Лебланша, значит у них отменный вкус.

После этого мы еще несколько минут поговорили о чем-то незначительном, пока разговор совсем не погас. Ситуацию спас служитель театра, проходивший по фойе с ручным колокольчиком. Это был уже второй звонок. Мы распрощались с меценатами и направились прямиком в бельэтаж по узкой лестнице с бархатными перилами.

Люди постепенно стягивались в зал, ожидая начала премьеры. Я сразу выцепил взглядом чету де Гурмонов в полузакрытой ложе. Наши же места располагались в первом ряду бельэтажа – прямо над партером. Конечно, я довольно сильно расщедрился, покупая билеты, но, как любил говорить мой друг: “Лови день, ибо завтра может и не наступить”.

– Месье Анцуршорт, подскажите, какие у нас места? – насмешливый голос Хита раздался из-за спины.

Этот парень частенько подшучивал надо мной, однако его выходки никогда меня не задевали. Мое отношение к Хиту, как к непоседливому младшему брату, сглаживало все углы. К тому же, я знал, что он осиротел еще в юном возрасте, поэтому воспринимал его шутки словно желание видеть мир в юмористическом оттенке. Я указал Веслеру на наши места, а спустя пару мгновений мы услышали гонг, означавший начало представления.

– Тут довольно душно, – отметил шепотом мой друг.

Я тоже не мог этого не заметить, ведь дама, сидевшая справа от меня, непрерывно махала своим веером и вздыхала.

Зрителей в тот день было много – ни одного свободного места. Режиссер Лебланш считался новатором, хотя служил в Шарль де Моне уже около двадцати лет. Абсолютно все его премьеры производили настоящий фурор, поэтому и ожидания с каждым разом возрастали. Особенно мне запомнилась постановка “Вы тоже здесь”, в которой часть зрителей принимала непосредственное участие. Я бы сравнил это с лотереей. Часть продаваемых билетов была помечена специальным символом, тот, кому посчастливилось приобрести подобный билет, становился “актером” на время спектакля. Таким людям выдавали специальные конверты при входе, которые содержали в себе необходимую информацию. Мне было около шестнадцати лет, когда я посетил этот перформанс вместе с родителями. К сожалению, никому из нас не попался счастливый билет, но я испытал искреннее восхищение, когда люди из зала неожиданно выкрикивали свои реплики (один из них даже выбегал на сцену).

Сегодняшняя премьера тоже не могла быть обычной. Как я понял из афиши, мы должны были испытать что-то вроде погружения в древние театральные традиции с помощью игры теней. Присутствие на премьере Лебланша можно назвать изыском, ведь он показывал каждый свой спектакль всего лишь дважды.

Наконец свет, исходящий от хрустальных люстр, начал угасать, утопая в красном бархате кресел. В зале воцарилась та особая, давящая тишина, что бывает только в святая святых искусства, и все присутствующие погрузились в представление.

Первый акт был довольно оживленным, а в некоторых местах даже пугающим, несмотря на заявленный жанр драмы. Особенно мне запомнилась сцена, во время которой мужчина сидел на стуле, окруженный темнотой, и нервно чистил яблоко ножом. Из-за кулис доносились мужские и женские голоса: “ПРАВДА, ПРАВДА, ПРАВДА”. Актер продолжал кромсать фрукт, пока тот не иссяк полностью, а после этого резко метнул нож в стену.

– О боже, я теряю сознание! – воскликнула дама с веером.

Некоторые женщины в зале были чересчур пугливы… Но, не буду скрывать, мне тоже стало не по себе. В какой-то момент свет полностью погас, и всех зрителей призвали закрыть глаза. Мы просидели около десяти минут в таком положении, слушая искусственный гул ветра.

– Это, безусловно, невероятно интересно, но я сейчас усну, – прозвучал голос молодого человека позади меня.

Ответ его спутницы не заставил себя ждать:

– Геральд, соберись с мыслями, это ведь искусство!

Основным действующим лицом спектакля – и тем самым актером с яблоком – был высокий статный мужчина, которому на первый взгляд многие дали бы около пятидесяти лет. Я же, даже под гримом узнал в нем Гаспара Сореля – одного из мастодонтов “Шарль де Мона”. Все черты его внешности говорили о благородном происхождении: темные, зачесанные назад волосы, уже тронутые редением, нос с небольшой горбинкой и высокий лоб. По крайней мере, именно так в моем представлении выглядели аристократы. Гаспара невозможно было не признать легендарным актером Лиона – он посвятил театру всю жизнь. Даже моя мама восхищалась этим мужчиной и в свое время болтала о нем без умолку.

Спустя час первый акт подошел к концу. Зал озарился несколькими яркими вспышками света, после чего кулисы мгновенно закрылись. Большинство людей находились в приятном шоке, оставаясь прикованными к своим местам. В отличие от них, я был научен горьким опытом, поэтому решил оставить свой восторг на потом.

– Поднимайся, Хит, мы должны выйти прямо сейчас, – протороторил я своему другу.

– Я еще даже не успел обдумать увиденное, Говард.

– Обязательно обдумаешь, как только мы доберемся до буфета.

Хит не был удивлен моему желанию перекусить, поэтому не стал спорить. По дороге в буфет мы довольно бурно обсуждали увиденное. Даже напряжение Веслера, преследовавшее его весь день, куда-то испарилось. В оазисе буржуазных услад тоже не обошлось без перформансов. По всему полу была разложена яблочная кожура. Ее было так много, что в глазах начало рябить.

– Лебланш, безусловно, гений, – заговорил Хит, – но тот, кто за ним прибирает – воистину святой человек.

Мы взяли крепкий чай и пару пирожных, после чего расположились за одним из столиков у окна. Через несколько минут все места были заняты, и я мысленно похвалил себя за проницательность. Буфет наполнился запахом кофе и сладковатого духа от разлитого ликера – соблазнительным коктейлем, от которого, увы, пришлось отказаться ради правила “трезвого рассудка”.

– Цены неумолимо растут с каждым годом, – подметил Веслер, доедая свое пирожное.

– Да, друг мой, раньше за эти деньги мы могли бы взять еще несколько тартинок с паштетом из гусиной печени.

После небольшого диалога мы решили посидеть в тишине. Каждый из нас думал о чем-то своем. В этот момент мне снова показалось, что Хит пытается найти кого-то в толпе, поэтому я решил его отвлечь:

– Какие ожидания на второй акт у вас, месье?

– Хотелось бы увидеть обещанную игру теней, но без происшествий.

– Происшествий? – я довольно сильно удивился. – Каких происшествий?

– Это просто шутка, ничего более, – сказал он, но его глаза на мгновение стали плоскими, как монеты, прежде чем снова оживиться насмешкой.

Я хотел продолжить диалог, но в помещении раздался жуткий грохот. Один из официантов поскользнулся на кожуре и упал вместе с подносом.

– Что ж, этого стоило ожидать, – тихо подметил я.

Вскоре мы расправились с чаем и направились в сторону бельэтажа.

Второй акт сильно отличался от первого. Как минимум тем, что теперь на сцене было сразу семь актеров. Шесть из них представляли собой страхи главного героя (которого воплощал месье Сорель). Теперь действие по-настоящему превратилось в драму – тщетную попытку человека справиться со своими темными сторонами. После каждого монолога дама с веером давала о себе знать томным вздохом. Я взглянул на свои карманные часы, отметив, что второй акт скоро подойдет к концу.

В один миг все шесть актеров окружили Гаспара, и перед ними, откуда-то сверху, опустилось большое белое полотно. Теперь весь свет был сосредоточен только на этой точке, отбрасывая гигантские искаженные тени участников действия. Вместе с этим начались удары в гонг. Первый удар – центральная тень отчаянно пытается оттолкнуть свои “страхи”. Второй удар – актеры начинают подбираться ближе, их тени сливаются в угрожающую массу. Третий удар – каждая тень заносит нож над главным героем. И в этот момент, под последний замирающий удар гонга, все шесть ножей вонзились в силуэт Гаспара. Это выглядело пугающе, но в то же время великолепно. Я замер в ожидании кульминации, и все вокруг замерло вместе со мной – идеально выверенная картина. Но затем тень Сореля не просто дернулась. Она изогнулась в странной, неестественной судороге и рухнула на пол с той мертвенной тяжестью, которую не смог бы сыграть ни один из актеров. Остальные тени внезапно отшатнулись, и в гробовой тишине недоумевающего зала раздался хриплый голос одного из присутствующих на сцене:

– О Боже… Он настоящий… О Боже! Он мертв?!

Только тогда раздался пронзительный женский крик со сцены. Занавес мгновенно опустился, подтверждая догадки большинства – произошла трагедия. Зал, за секунду до этого пребывавший в шоке, взорвался хаосом. Я вскочил со своего места, пробежался взглядом по лицам, искаженным ужасом. Дама с веером потеряла сознание. И только один человек, отмеченный огромным шрамом, остался невозмутимым.

– Происшествие все же случилось, – произнес Хит разочарованным голосом.

Глава 3. Обрывки

Страх. Хит. Вспышка. Давка. Плач. Духи. Лица. Взгляд. Гонг. Дрожь. Стук. Темнота. Воздух.

Глава 4. Месье Дюваль

Я пребывал в состоянии шока. Практически все события, последовавшие сразу после происшествия, оказались стерты из моей памяти. В голове задержались только настойчивые слова служителей театра с просьбой покинуть помещение в связи с несчастным случаем на сцене. После этого мы с Хитом попали в ужасную толчею, состоящую из плачущих женщин и недоумевающих мужчин. В фойе театра было очень шумно, многие люди кричали о чем-то, но разобрать их слова мне было не суждено. Мое первое четкое воспоминание оказалось связано с тем моментом, когда мы уже выбрались на улицу.

– Говард, Говард! – Хит встряхнул меня за плечи.

– Что произошло с Гаспаром? Он мертв?

– Да, он мертв. И это точно не часть перформанса… Вот, возьми, – друг протянул мне сигарету

– Но я не понимаю… Что случилось? Инфаркт?

– Нет, – лицо Хита помрачнело, – это был нож. То есть, несчастный случай или убийство. Я склоняюсь ко второму.

Я в недоумении поднял взгляд на своего друга. Мысли путались в голове, а слова не складывались в предложения. Когда же я попытался выдавить из себя хоть что-то, тут же был прерван толпой пораженных зрителей, вытекших из театра огромной массой. От представителей буржуазии и богем исходило море возмущений. А вот те, кто вышел из “курятника”, кажется, не были поражены происходящем, словно они встречались с подобным чаще остальных. Нам пришлось отойти подальше, чтобы вести разговор беспрепятственно.

– Убийство?! – я произнес это чересчур громко. – Нет, друг мой, ты не склоняешься к этому варианту. Ты просто хочешь в него верить.

Веслер всегда был помешан на убийствах. Еще во времена учебы он постоянно копался в архивах, получал доступ к старым расследованиям из разных стран (понятия не имею, каким именно образом) и любил строить свои догадки. И, как будто повинуясь какому-то неведомому, злому закону, реальность в самый неподходящий момент подстроилась под одно из главных увлечений Хита. И врагу не пожелаешь оказаться рядом, когда абстрактная страсть человека вдруг обретает плоть.

Если вы читаете мои записи, то советую вам выбирать знакомых с более приземленными увлечениями. На свежем воздухе картинка понемногу начала складываться у меня в голове: один из актеров вонзает в Гаспара бутафорский нож, отчего Сорель тут же падает замертво…

– Это наверняка был несчастный случай, бутафорский нож по ошибке заменили настоящим, – начал размышлять я, постепенно приходя в чувства.

– Конечно, Говард. Это весьма распространенная ошибка – заменить искусственный нож настоящим. Ты действительно веришь в то, что такое может произойти по случайности? Лично я – не верю! Поэтому и выдвигаю свою теорию о возможном убийстве. Если мы “пролезем” в это дело, то сможем убедиться в правоте одного из нас, к тому же…

Я все еще не мог поверить в то, что Сорель мертв. Для Хита он был обычным актером одного спектакля, но для меня – важной фигурой из воспоминаний о прошлом. Веслер хотел поиграть в сыщика, но мне совсем этого не хотелось.

– Нет, – я резко прервал монолог Хита.

– Нет? Почему?

– Потому что это не шутки, это не старые бумаги из архивов. Человек мертв, возможно, убит. Всеми этими вопросами займутся профессионалы.

– Ты находишься в состоянии шока, давай вернемся к этому разговору позже, – устало произнес Веслер.

– Не могу больше находиться в этом месте.

После этих слов мы оставили тему произошедшего в “Шарль де Моне”. Практически всю дорогу до отеля мы провели в тишине, я даже подумал, что Хит успокоился и оставил свою глупую затею. Но все быстро изменилось, когда мы вошли в его номер под предлогом вечернего “чая”.

Был уже поздний вечер, с улицы доносился скрип трамвая. Я расположился в кресле напротив стола из резного дерева. Хит курил у окна, ожидая метрдотеля. Через пару минут в дверь постучали.

– Месье Веслер, – сухо произнес вошедший мужчина.

– Мы вас заждались! – Хит с театральным вздохом плюхнулся в кресло и указал на меня, – Мой друг сегодня пережил настоящий ужас. Ему требуется… Утешение. И немного храбрости.

– Двойной кальвадос для вашего друга и Шато Латур 1897 года для вас, месье Веслер? – метрдотель был уверен в своих словах.

Хит одобрительно кивнул мужчине, а через пятнадцать минут перед нами уже стоял поднос со всем необходимым. Кальвадос растекся под кожей приятной волной, расположив к разговору. Хит к своему бокалу так и не притронулся.

– Говард, мы должны вернуться к разговору о “Шарль де Моне”, – начал Веслер достаточно серьезным голосом.

– Я уже все сказал, друг мой, это не наше дело.

– Забудь на минуту про “наше дело”. Подумай. Кто-то из присутствующих в зале точно знал, что нож окажется не бутафорским, а настоящим. И этот “кто-то” наблюдал за тем, как мы все аплодируем спланированному убийству. К тому же, Гаспар Сорель – это ведь не просто актер. Это голос из твоего детства, фон к воспоминаниям о близких, о тех самых театральных вечерах. Мы должны хотя бы попытаться узнать правду и восстановить справедливость.

Эти слова попали в цель. Впервые за вечер я был в том расположении духа, когда люди вообще способны рассуждать об убийствах. Теплая волна кальвадоса заглушала леденящий ужас, и в мою голову закралась опасная, почти юношеская азартность. Хит прав – это был не случайный человек. Это был Гаспар Сорель. Мама так восхищалась им… Она бы никогда не простила мне, если бы я, будучи так близко, прошел мимо. Скорее всего, единственным препятствием был страх. Не страх смерти на сцене – а страх собственной незначительности, боязнь провести всю жизнь, перекладывая бумаги, в то время как настоящая драма разыгрывается в двух шагах.

– Да уж, кальвадос толкает на подвиги, – начал я свою мысль. – Даже если мы захотим в этом разобраться, то без показаний свидетелей и осмотра места преступления – все лишь пустой звук.

Хит явно оживился после этих слов, вцепившись в кресло:

– Мы будем говорить со свидетелями! Завтра утром мы отправимся в “Шарль де Мон”, присоединимся к расследованию и все узнаем.

– И это ты еще не притронулся к выпивке… – “Боже, что я говорю”, пронеслось у меня в голове, но было уже поздно. – Черт с тобой, я в деле! Тем более наш поход, скорее всего, провалится в самом начале.

Через некоторое время наш диалог вильнул в другую сторону, я начал чувствовать ужасную усталость. Голос Хита постепенно угасал для меня, а его образ смешался с сигаретным дымом. Последнее, что я запомнил в тот день – прохладную кожу кресла под щекой.

Утром я проснулся в своем номере. Голова ужасно раскалывалась, как будто вчера я впервые в жизни выпил. В дверь начали настойчиво барабанить. На пороге, естественно, стоял полностью собранный Веслер.

– Месье Анцер, вы все еще не одеты для выхода? Я всегда отмечал, что вам нельзя пить…

– Ты сам предложил мне выпивку!

– Это уже не так важно, Говард, – Хит вальяжно вошел в комнату, – собирайся, иначе мы опоздаем.

Добраться до театра мы решили пешком – через квартал ткачей. Естественно, люди уже вовсю обсуждали смерть Сореля. Мы остановились, чтобы покурить. Очень удачно, что именно в этот момент мы услышали разговор у одной харчевни.

– Слыхал, мусье? – вытирая руки о фартук, проговорил повар. – Вчера в театре актера прирезали, зритель выбежал с ножом прямо на сцену.

– Какая чушь! – возмутился его собеседник. – Это был вовсе не нож, а бритва, к тому же, он убил себя сам.

В их разговор вмешалась пожилая женщина:

– Вы оба те еще сказочники. Я прекрасно знаю, что Сореля убил один из актеров, турок этот. Лично слышала их ссору с угрозами, прямо на площади около “де Мона”, зуб даю!

Мы с Хитом переглянулись. Для меня этот лепет был просто нелепой болтовней. Для Веслера – какими-то строчками в блокноте.

– Запомни историю про “турка”, она звучит интересно, – пробормотал он, делая последнюю затяжку. – Порой в народном фольклоре можно найти правду.

Он не стал развивать эту мысль, отшвырнул окурок и тронулся с места. Мне оставалось лишь следовать за ним, чувствуя, как утренний променад превращается в сбор сомнительных улик.

Проходить по тем же улочкам, что и вчера, было довольно странно. Как сильно может измениться положение вещей всего за один день. Еще вчера мы шли в театр, желая увидеть захватывающий перформанс. Кто же знал, что представление обернется похоронами?

– На трезвую голову я ощущаю всю бредовость этой идеи, – я решил начать диалог, чтобы отвлечься от своих мыслей. – Каким образом мы попадем в театр? Кто вообще может допустить нас к расследованию?

– Ты прав, Говард. Это кажется невозможным. Но обычно удача благоволит не тем, кто стучится в парадную дверь.

Спорить с ним я не стал. В его тоне звучала та же непоколебимая уверенность, что и шесть лет назад на лестнице, когда он заявил, что лекция отменилась. И в тот раз он оказался прав.

Однако в то же время в моей голове появлялось все больше и больше сомнений. Почему произошедшее так сильно волнует моего друга? Для меня месье Сорель был частью воспоминаний о детстве, а для Хита – обычным актером. Конечно, дело могло быть в обычной жажде приключений, но слишком уж рьяно Веслер рвался в “Шарль де Мон”. Очевидно, были вещи, которыми он не хотел со мной делиться. Для расспросов момент был не самый подходящий, поэтому я решил оставить этот разговор до лучших времен.

Через пятнадцать минут мы уже подошли к театру. От вчерашнего хаоса не осталось и следа – здание перекрыли какими-то деревянными ящиками, обмотанными красной лентой. Людей вокруг можно было пересчитать по пальцам: несколько зевак, мельтешащие журналисты и жандармы у входа.

– Всех уже разогнали, – устало произнес один из журналистов, будто прочитав мои мысли. – Приехал кто-то важный из Парижа, вот и подчистили улицу.

– Из Парижа? – Хит заметно оживился. – Неужели сюрте?

– Да черт его знает, – незнакомец помахал какой-то бумагой, – а у меня, между прочим, спецпропуск от комиссариата, недешево обошлось. Теперь в любом случае не пропустят.

Я был очень удивлен, когда Веслер начал любезно общаться с журналистом, вместо попыток пройти в театр. Их разговор продлился около десяти минут и ужасно меня утомил. Я отошел от них поближе к фасаду. “Шарль де Мон” стоит здесь неприступно уже шестьдесят лет, оставаясь безупречным благодаря величественной архитектуре. Можно было отметить только один изъян – копоть на балконе напоминала о пожаре, случившемся в прошлом году. Во всем остальном он оставался прежним. Лично я не застал его былых времен, но доверял рассказам родителей.

– Говард, идем! – Хит выдернул меня из воспоминаний. – Теперь мы можем пробраться внутрь.

Веслер размахивал перед моим лицом тем самым спецпропуском журналиста.

– Хит! Ты купил эту бумагу? Как адвокат заявляю тебе, что это абсолютно незаконно.

– Боже, конечно нет, я просто украл ее.

В голове возникло большое количество нецензурной брани, но я не успел ее высказать. Хит схватил меня за рукав и потащил прямо к жандарму у входа. Я пытался вырваться, но хватка Веслера была железной.

Высокий мужчина в синей шинели стоял словно каменный истукан. На вид ему было около сорока лет, хотя неопрятные усы добавляли возраста. Когда мы подошли к нему, он сощурился, будто в чем-то нас подозревает.

– Тут вам делать нечего, господа, – растянул свое высказывание жандарм, – вход для посторонних закрыт.

– Месье, мы журналисты из лионской газеты, у нас есть бумага! – Хит сделал вид, что шарится по карманам в ее поисках. – Вот, посмотрите.

Усач лениво рассматривал пропуск, даже не забирая его из рук Веслера. Прочтение написанного заняло у него около трех минут, а затем он сказал:

– Не знаю, кто подписал вам это, – мужчина выделил последнее слово, – но даже так вы не пройдете. Внутри человек из Парижа, он не потерпит журналистов.

Это был полный провал. По крайней мере, я так думал. Пока мы пытались попасть в “Шарль де Мон”, на площади снова скопились журналисты. В Лионе давно не случалось ничего экстраординарного, поэтому каждый хотел отломить себе кусочек трагедии.

– Очень жаль, месье, – Хит обернулся к толпе и начал кричать, размахивая пропуском. – Агент сюрте покрывает убийцу, кто хочет сенсацию!?

После этих слов огромный жандарм схватил нас за шкирки и затащил внутрь. Я успел вспомнить все молитвы, которым в детстве меня учила мама. Прямо сейчас, из-за помешательства моего друга, мы оба отправимся в тюрьму, и я распрощаюсь со своей работой. И что на это скажет отец? Дверь захлопнулась прямо перед моим носом, мы оказались в фойе.

– Еще одно слово, – прошипел жандарм, – и я лично оставлю тебе еще один шрам!

Шаги по мраморной лестнице заставили нас поднять головы. Очевидно, что шум привлек остальных участников расследования. Нужно было видеть мое лицо, когда к нам подошел не очередной жандарм, а молодой мужчина в сером костюме и черных оксфордах. На вид ему было около тридцати лет, гладко выбритый, с черными уложенными назад волосами. Его лицо почему-то показалось мне знакомым.

– Что здесь происходит? – спокойным и уверенным голосом проговорил незнакомец.

– Месье Дюваль, прошу прощения, – от былого гнева в голосе жандарма не осталось и следа. – Пара нарушителей порядка, их сейчас же отправят в центральный комиссариат.

– Да, месье Дюваль, с порядком здесь не очень, – Хит неожиданно вклинился в разговор.

Только после этого молодой мужчина в сером костюме обратил на нас внимание. Его карие глаза сразу потеряли все выражение, став нечитаемыми. Дюваль резко схватил свои часы, которые раскачивались на золотой цепочке.

– Хит Веслер и… – он сделал короткую паузу. – Говард Анцер! Почему я не удивлен, что это именно вы?

Тогда-то я и осознал, почему лицо этого человека показалось мне знакомым. Конечно, он избавился от нелепых усиков и пары лишних килограмм, но в нем все еще можно было узнать того самого Дамиена Дюваля – одного из студентов Страсбургского университета и, по совместительству, приятеля Хита. Дамиен освободил нас от надзора жандармов, сопроводив прямо в зрительский зал. И вот мы уже втроем сидели на тех же местах бельэтажа, с которых только вчера смотрели премьеру.

– Как вас сюда, так скажем, занесло? – спросил Дюваль, затянувшись сигаретой.

– Не поверишь, Дамиен, еще сегодня утром я узнал, что из Парижа пошлют именно тебя, – явно гордясь собой, сказал Хит.

– Ах да, твои знаменитые каналы информации, которые есть чуть ли не в каждой стране, – в голосе агента было едва заметное раздражение.

В отличие от Хита, я никогда не общался с Дамиеном близко. Я бы точно не назвал нас друзьями. Иногда мы пересекались во время лекций или в дискуссионном клубе, перебрасываясь парой приветственных фраз. Единственное, что я знал о нем – его отец является какой-то важной персоной в сюрте. Веслер же общался с Дювалем на уровне хорошей дружбы, частенько втягивая его в полуночные бдения над пыльными уголовными делами, которые откапывал бог весть где.

– Нам нужно твое содействие, Дамиен, – отбросив прелюдии, начал Хит. – Подключи нас к расследованию.

– Это, конечно, не составит особого труда, – Дюваль откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, – но какой в этом смысл?

– Просто пришло время вернуть мне старый должок, если ты понимаешь о чем я. Мы не будем мешаться под ногами, лезть в улики или забирать себе славу после завершения дела. Я прошу лишь о возможности присутствовать во время допросов свидетелей и подозреваемых.

По лицу Дамиена можно было увидеть, что он понял, о каком именно “долге” идет речь. Лично я ничего не знал об их старых делах, поэтому старался особо не вмешиваться в диалог, предпочитая занять позицию наблюдателя. Словно на суде.

– Черт с вами, вы сможете присутствовать на допросах, – агент сюрте нервно застучал пальцами по портсигару. – Я представлю вас в качестве частных сыщиков, для пущей надежности выпишу специальные пропуска.

Я был удивлен тем, что Дюваль так легко согласился помочь нам. Видимо, его задолженность перед Хитом была достаточно весомой для этого. Тогда я подметил, что это была очередная вещь, которую мой друг припрятал в рукаве, утаив от меня. Вопросов к Хиту накопилось достаточно, поэтому я твердо решил завести с ним разговор, когда представится удобная минута.

– Итак, что у вас есть? – спросил Хит, закидывая ногу на ногу. – Кроме очевидного.

– Очевидного достаточно, – отрезал Дюваль. – Вместо бутафорского ножа в костюме одного из актеров оказался настоящий. На данный момент сам нож проверяют на наличие отпечатков.

– Которых, скорее всего, не будет, – пробурчал я.

– Скорее всего, – Дамиен бросил на меня острый взгляд. – Костюмы уже проверили – в пяти карманах нашли муляжи. Только в одном, в костюме актера по имени Матье Фарси, пусто. Именно он и достал этот злополучный нож из своего кармана.

– Значит, он и есть главный подозреваемый? – уточнил я.

– Значит, он либо убийца, либо идеальная жертва для подставы, – заключил Хит, поймав мой взгляд.

“Или неумелый лжец”, – добавил я про себя. Но вслух сказал иное: – В любом случае, он один из свидетелей.

Дюваль кивнул, явно удовлетворенный таким подходом. Мы прибыли в “Шарль де Мон” как раз вовремя, потому что именно на этот день были назначены допросы всех актеров театра. Тело Сореля, место преступления и орудие убийства уже изучались специалистами, но как я понял из слов Веслера, мы пришли не за этим.

После беседы мы вместе с Дювалем и несколькими жандармами проследовали к гримеркам. Пройдя в закулисье, мы оказались в узком коридоре. Это пространство сильно отличалось от величественного фасада театра. Деревянный пол, немного обшарпанные стены и стойкий запах краски: эти детали запомнились больше всего. Все двери в коридоре располагались на одной стороне. Мы пошли ближе к концу коридора и оказались около двери, на табличке позолоченными буквами было выведено имя – Матье Фарси.

Глава 5. Золотой мальчик

Гримерка Матье Фарси была довольно просторной. В углу расположилась вешалка с костюмами, а справа от нее стоял столик с большим количеством пустых баночек от красок. На полу были раскиданы грязные театральные ботинки. Сам актер сидел на кресле с выцветшими подлокотниками. Его пальцы нервно стучали по резному дереву.

– Месье Фарси, позвольте представиться, Дамиен Дюваль, агент сюрте, – начал наш знакомый. – Это мои коллеги, частные сыщики: Хит Веслер и Говард Анцер.

Довольно высокий молодой человек с голубыми глазами и светлыми волосами как будто не обратил внимания на наше присутствие. Дамиен непонимающе взглянул на нас с Хитом, а затем сделал один уверенный шаг к молодому актеру и, немного повысив голос, произнес:

– Месье Фарси? – уже более настойчиво повторил агент сюрте.

– Ах да, простите, джентльмены, – голос Матье прозвучал немного хрипло, словно после долгого молчания. – Что я должен сделать?

Хоть теперь взгляд молодого актера и был направлен на нас, но сам он явно витал в каких-то далеких облаках. Я не знал, с чем это было связано: с глубоким потрясением от случившегося или же из-за каких-то личных переживаний. Но, в любом случае, юноша выглядел так, будто нуждался в поддержке.

Дюваль расположился на стуле прямо напротив актера и достал свой портсигар. Агент сюрте немного медлил, скорее всего, с целью добиться некоего напряжения.

– Месье Фарси, не нужно так нервничать, – наконец начал говорить Дюваль своим холодным голосом. – Мы всего лишь зададим вам несколько вопросов. Подскажите, мы правильно понимаем, что именно у вас во время спектакля оказался настоящий нож, ставший орудием убийства?

Матье вздрогнул. Будто он услышал то, о чем совсем не хотел думать.

– Да… – произнес Фарси, поднеся дрожащие пальцы к переносице. – Это действительно так. Но я не…

– Каким же образом вы не смогли понять, что нож настоящий? – резко вклинился Дамиен. – Неужели вы не смогли почувствовать, что нож, как минимум, тяжелее, чем обычно?

– Вы правы, месье, их довольно сложно перепутать в обычной обстановке. Однако я был слишком погружен в процесс спектакля, о чем ужасно жалею.

В этот момент Хит, все это время стоявший молча, подошел чуть ближе к молодому актеру и облокотился на стоящий рядом с креслом туалетный столик.

– Матье, – произнес Веслер, крутя сигарету в руках. – А где именно вы взяли этот нож?

– Вы ведь не думаете, что я намеренно взял настоящий нож? Поймите, я вообще нигде ничего не брал! Еще вчера, во время главной репетиции, за три часа до спектакля, нож был бутафорским! с Во время шоу мы должны были резко достать их и начать “пронзать” Гаспара.

– Да, это я действительно могу понять, – Дамиен наклонился ближе к актеру. – Но вот чего я точно понять не могу – зачем было бить с такой силой?

– Поймите, месье! Это должен был быть бутафорский нож! “Лезвия” таких моделей просто входят в рукоять при нажатии. Я ведь не знал! Лебланш всегда требует от нас “натуральности”. Чертов Лебланш…

После каждого вопроса руки Матье все сильнее сжимали подлокотники. Я заметил, что его орлиный нос слегка подергивается.

– Ваш костюм мог достаться другому актеру? – в беседу снова вмешался Хит.

– Нет-нет, что вы, месье, – голос Фарси содрогнулся. – Все костюмы индивидуальны, он висел прямо здесь, на вешалке.

– Вы слишком сильно нервничаете. Возьмите, – Хит протянул актеру сигарету.

Мы подождали несколько минут, чтобы Матье собрался с мыслями. Веслер медленно прошелся вдоль стола, его пальцы скользнули по кромке дерева, задевая засохшие брызги грима.Он совсем не смотрел на актера, скорее изучал пространство.

– Вы живете один в Лионе, месье Фарси? – спросил Хит, поднимая одну из баночек с краской. Его голос был очень спокоен.

Вопрос, казалось, не имел отношения к делу. Я невольно нахмурился.

– С матерью, – машинально ответил Матье. – Отец погиб, когда я был младенцем.

Хит мягко поставил баночку на место.

– Простите за бестактность. Просто эта гримерка… Она слишком велика, слишком обжита для начинающего актера. И пахнет не вашим табаком, – Веслер указал подбородком на пепельницу с окурками. – К тому же, на двери совсем новая именная табличка, которую, кажется, повесили совсем недавно.

Хит подошел к зеркалу, его взгляд скользнул по трещинке в стекле, затем задержался на осыпающемся орнаменте рамы. И после этого, как будто случайно, он прикоснулся большим пальцем к нацарапанным линиям на дереве.

– А главное, – продолжил мой друг, – здесь остались следы предыдущего хозяина. “Г.С. 1900”. Гаспар Сорель. Он передал вам эту гримерку, верно?

На мгновение все присутствующие в комнате замерли, обдумывая информацию. Глаза актера расширились и застыли в удивлении.

– Вы чертовски проницательны, месье, – отозвался Матье хриплым голосом. – Гаспар заменил мне отца, он даже называл меня “золотым мальчиком”, говорил, что я очень похож на него в лучшие годы. Поверьте, этот человек был очень дорог для меня, научил многим вещам. Я проклинаю вчерашний день и проклинаю этот нож. Я понятия не имею, как именно он оказался в моем костюме!

Молодой актер закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. В гримерке воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Стало ясно – на сегодня с него достаточно.

Дюваль первым прервал молчание.

– На этом пока все, Месье Фарси. Не покидайте театр.

Актер не ответил, не пошевелился. Казалось, что он больше нас не слышит.

Перед выходом из гримерки я обернулся и повторно осмотрел ее. Совсем недавно здесь располагался Гаспар Сорель, готовясь ко всем своим знаменитым ролям. Сейчас же здесь, на обшарпанном кресле, сидел несчастный молодой человек, лишившийся отца второй раз за жизнь.

Когда мы вышли в коридор, Дамиен сразу закурил. Хит медленно закрыл за собой дверь.

– Ну? – тихо спросил я, когда мы отошли на несколько шагов.

– Жалкий вид, – без эмоций констатировал Дюваль, выпуская дым. – Но это ничего не доказывает. В театре учат рыдать по команде.

– Ты всерьез считаешь, что он мог это сделать? – спросил я, оглядываясь на закрытую дверь. Мы все еще слышали сдавленные рыдания Фарси.

Дамиен уставился на меня тем взглядом, которым обычно смотрят на не самого сообразительного ученика.

– Я считаю, что он держал в руках нож, который убил Сореля, – отрезал Дюваль. – Остальное – эмоции. А эмоции не могут быть свидетелями.

Хит, все это время молчавший, наконец заговорил, обращаясь ко мне:

– Он прав в одном, Говард. Жалость – плохой советчик в расследовании убийства. Матье мог не желать смерти Гаспару, но это не значит, что он, например, не видел, как кто-то подменил бутафорию.

– Или же у него было это самое желание, – добавил Дюваль, бросая окурок и прижимая его каблуком. – “Золотой мальчик” – звучит мило. До тех пор, пока не понимаешь, что теперь все золото в этом театре достается ему. Роли. Гримерка. Слава. Мотив есть всегда.

Агент сюрте поправил пиджак и тронулся дальше по коридору.

– Не будем терять времени, – произнес Дюваль, оглядываясь на нас. – Проследуем в гримерку акробата Рихарда Гюлена.

Мы последовали за ним. Хит шел последним, и на его лице я не смог прочитать ничего кроме отстраненности. Он выглядел так, будто складывал в голове какой-то пазл, пока не решаясь поставить ни один на окончательное место.

Глава 6. Акробат

Это помещение сильно отличалось от того, что мы видели у Матье Фарси. Узкое пространство с неестественно высоким потолком. Жандармам пришлось остаться у входа, чтобы не создавать лишних неудобств. Я сразу обратил внимание на запах приторных духов. В углу, на тумбе, лежали гири, а рядом – изящная, явно женская перчатка.

– Черт, вас трое, будет тесновато, – этими словами нас встретил Рихард Гюлен.

Он был молодым актером очень невысокого роста, с довольно поджарым телом. Темные волнистые волосы вкупе с карими глазами и усами “щеткой” придавали колоритности.

В этот раз разговор начал Хит.

– Месье Гюлен, сколько вы работаете в “Шарль де Моне”? – спросил мой друг.

– Года три являюсь основным исполнителем акробатических трюков. До этого еще год проходил “испытательный срок”.

– Испытательный срок? – уточнил Веслер.

– Небольшие разногласия с руководством предыдущего театра, – Гюлен снисходительно улыбнулся. – Знаете, когда затеваешь драку с режиссером, бывает трудно найти работу в будущем.

Дамиен Дюваль снова достал свой портсигар. Закурив, он спросил:

– И в чем же была причина драки?

– Думаю, что я не обязан отвечать на все ваши вопросы, господа, – Рихард непроизвольно сжал ладони в кулаки. – Поверьте на слово, причина была серьезной.

К моему удивлению, Дамиен не стал продолжать эту тему, вместо этого он перевел разговор в другое русло.

– Что связывает вас с еще одной актрисой “Шарль де Мона” – Амелией Маре? – прищурившись, сказал Дюваль.

– Она моя жена, – желваки заиграли на лице Рихарда Гюлена.

На этом моменте я переключил внимание на Хита – его взгляд стал холодным и изучающим, будто он только что увидел какую-то трещину в браваде Рихарда.

– Месье Гюлен, – начал Веслер, и его голос прозвучал на удивление мягко. – Нелегко, наверное, когда супруга работает в том же театре. Особенно с таким… опытным партнером, как месье Сорель. Не возникало ли у вас разногласий на этой почве?

Вопрос был задан так аккуратно, что Гюлен растерялся. Он скорее ждал нападения, а получил подобие сочувствия.

– Нет, – отрезал акробат, но его голос потерял прежнюю уверенность. – Я доверяю своей жене.

– Конечно, конечно, – тут же подхватил Дамиен, делая вид, что записывает что-то в свой блокнот. – Просто это странно… Со стороны. Молодая, талантливая актриса и мэтр, который наверняка питал особую слабость к таким прекрасным девушкам. В этом я могу вас понять, даже слухи бывают неприятны. А вы человек горячий, судя по истории с прошлым режиссером.

Рихард молчал. Его взгляд уперся в пол, челюсть напряглась, а лицо постепенно начинало заливаться краской.

– Слухи, – наконец произнес он глухо, – это удел бездельников. Они не имеют отношения к реальности.

– Вы правы, – вежливо согласился Хит, делая шаг в сторону, чтобы лучше видеть реакцию актера. – И все же реальность такова, что ваша жена и месье Сорель проводили вместе очень много времени. Я видел афиши – они постоянно были вместе в главных ролях. И это не считая репетиций, болтовни в гримерках. Все это неизбежно рождает вопросы. Даже у самого уверенного мужа.

Именно в этот момент я увидел, как контроль актера начал трещать. Небольшая мышца под глазом Гюлена задергалась, говоря о капитуляции его нервной системы.

– Вы все переворачиваете с ног на голову! – выпалил он. – Мы с Амелией практически не разлучаемся. Даже вчера мы провели вместе весь день – с утра и до самого выхода на сцену.

И тут я вспомнил слова старушки у харчевни, как она выкрикнула про “ссору с угрозами от турка”. Мой голос прозвучал в тишине удивительно ровно, чего я и сам не ожидал:

– Если слухи вас не интересуют, месье Гюлен, и вы так уверены в жене… то почему вы устроили сцену с угрозами Сорелю прямо на площади у театра?

Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Все присутствующие повернулись ко мне. На лицах Дамиена и Хита можно было прочитать явное одобрение. Но самым красноречивым было лицо акробата. Округлившиеся глаза Рихарда не выражали ничего кроме нецензурной брани. Актер высказал что-то невнятное, а затем взорвался:

– Так вы уже все разузнали, да?! Ну хорошо! Да, я ему угрожал. Я сказал, что сверну ему шею, если он еще раз посмотрит в сторону Амелии! И я бы сделал это!

Он тяжело дышал, его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели.

– Но я его не убивал, – выдохнул Гюлен. – Не потому что не смог. А потому что… потому что Амелия убедила меня, что ничего не было. И я ей поверил. Вы довольны?

Больше вопросов не последовало. Спрашивать было нечего – Рихард выдал все, что у него было: свою слабость, унизительную уязвимость и алиби, которое целиком и полностью зависело от его жены. Гюлен не смотрел на нас. Он сидел на полу, сгорбившись, рассматривая свои кулаки так внимательно, будто видел их впервые. И Дамиен, в подтверждение того, что больше здесь ловить нечего, резким жестом указал нам на выход.

Дверь закрылась, отсекая запах духов. Но чувство, которое я вынес из этой гримерки, было липким и тяжелым. Это была не ясность, а ее полная противоположность. Рихард Гюлен был идеальным подозреваемым – со своим мотивом и темпераментом. Он был так очевиден, что это пугало. Но кто знает: до чего в действительности может довести человека такая поглощающая ревность?

Глава 7. Брошь и слезы

В поисках подтверждения или опровержения слов Гюлена мы направились прямиком к его жене – Амелии Маре. Гримерка актрисы встретила нас тем же запахом духов, который витал у турецкого акробата. Только здесь этот аромат был сконцентрирован в большем объеме. Комната оказалась небольшой, но очень ухоженной. В каждой детали можно было заметить трепетное отношение Амелии к театру. Даже стены, по всей видимости, периодически подкрашивали. Я осмотрел несколько аккуратно развешанных афиш с упоминанием актрисы, а затем сел на стул рядом с Хитом. Жена Рихарда расположилась возле туалетного столика, вопрошающе смотря на нас.

– Мадам Гюлен, вы были близки с Гаспаром Сорелем? – спросил Дюваль, рассматривая гримерку.

– Мы могли быть очень близки на сцене, – слегка отрешенным голосом ответила Амелия, – а в реальной жизни я скорее могла бы назвать месье Сореля наставником.

– Кажется, ваш муж иного мнения.

– Мой муж довольно часто придерживается собственного мнения. Но все же это не делает его мысли единственно верными.

Я почти незаметно кивнул, как бы соглашаясь с этой репликой актрисы.

– Мадам, подскажите, – аккуратно вмешался Веслер, – почему на всех афишах вы представлены как Амелия Маре, а не Амелия Гюлен?

После этого вопроса в глазах Амелии появилась едва уловимая грусть. Хотя ее лицо, с очень мягкими чертами, выражало абсолютное спокойствие. И волосы, убранные в пучок, как будто еще больше молодили и без того юную девушку.

– Знаете, – начала Амелия, – мои родители… питают к туркам стойкую неприязнь. Скажем так, считают Рихарда человеком не их круга. Когда мы поженились, это обернулось жутким скандалом.

Я неожиданно закашлялся – от сухого воздуха или от напряжения – и все трое на мгновение перевели на меня взгляд.

– Прошу прощения, – пробормотал я. – Пересохло в горле. Продолжайте.

– В общем, маман не пережила бы фамилию Гюлен на афишах, – Амелия вздохнула. – Лично для меня это не имеет никакого значения.

– Ваш супруг конфликтовал с Гаспаром? – не отступал Дюваль.

– У них бывали разногласия, – голос девушки дрогнул. – Рихард человек… страстный. Он как натянутая струна. Он может вспыхнуть, если я говорю с другим мужчиной дольше обычного. Прошу вас, не судите его слишком строго. Мой супруг может много говорить, но потом ходит весь день с опущенными глазами, словно провинившийся ребенок. Таков его характер. Он вырос в мире, где все добывается с боем, и очень боится потерять то немногое, что имеет.

“Странно, – подумал я, слушая ее. – Она описывает его почти с той нежностью, как мать свое вспыльчивое дитя. Но в ее словах нет страха. Есть усталое принятие и вера в свою силу над ним”.

Амелия вздохнула и посмотрела на туалетный столик. На нем стояли новые духи, довольно дорогие, насколько я могу судить.

– Вы не разлучались с мужем в день убийства? – достав сигарету, спросил Хит.

– Мы провели вместе весь день, – уверенно произнесла актриса. – От завтрака и до самого выхода на сцену. До премьеры у меня была индивидуальная репетиция с Лебланшем на старой сцене. Рихард… он пришел со мной. Он сидел в партере и наблюдал за моей работой со стороны. И я бы точно заметила, если бы он куда-то отлучился!

Амелия говорила это все очень четко. Будто много раз до этого репетировала свой монолог. Хотя я, конечно, могу понять ее настойчивость. Все же речь идет о ее собственном муже.

– Может, вы подозреваете кого-то из труппы, мадемуазель Маре? – продолжил Веслер.

– Я никого не подозреваю. Более того, я считаю все происходящее бессмысленным. Гаспар мертв, и его невозможно вернуть назад. Мне очень жаль его жену и детей.

– Вы не хотите, чтобы убийца был найден? – затушив сигарету, спросил Дамиен.

– Что вы, месье, – Амелия опустила глаза, как будто пытаясь скрыть их от нас. – Убийца должен ответить перед законом, но лично я не могу размышлять обо всем этом сейчас.

В этот момент в гримерку постучал один из жандармов, у него были какие-то новости для Дюваля. Когда агент сюрте вышел, комната на несколько минут погрузилась в молчание.

Я попытался завязать разговор хотя бы на нейтральную тему, чтобы разрядить обстановку. Мой взгляд упал на туалетный столик.

– Мадам, у вас очень красивая брошь, – сказал я, указывая глазами на изящную вещицу, лежавшую рядом со шкатулкой для бижутерии. – Это изумруды?

Амелия слегка оживилась, будто вопрос о чем-то отстраненном стал для нее желанной передышкой.

– Благодарю вас, месье. Не знаю точно, изумруды ли это, но оправа кажется старинной. Если быть честной, то эта брошь не принадлежит мне. Я ее… скорее, нашла.

– Где именно? – раздался голос Хита.

– В костюмерной, за старым ящиком, где-то год назад, – девушка пожала узкими плечами. – Я пыталась найти хозяина этой вещицы, но все было тщетно. Наверняка эта брошь принадлежала одной из прежних примадонн. По крайней мере, так я подумала. Теперь храню это украшение как талисман.

– Можно взглянуть? – попросил Веслер почти бесстрастным тоном.

Амелия кивнула. Хит взял брошь, и его пальцы, привыкшие оценивать вес и баланс разных вещей по всему миру, на мгновение замерли.

– Тяжеловата для бижутерии, – пробормотал он себе под нос и поднес брошь к свету. – Любопытно… Здесь есть инициалы. Они почти стерлись, но при хорошем освещении видны довольно отчетливо. “Х.Б.”.

– “Х.Б.”… – актриса нахмурила лоб. – В театре нет никого с такими инициалами, насколько я знаю. Теперь уже не разберешься, ведь в театре столько вещей переходят из рук в руки.

Хит мягко кивнул, соглашаясь с рассуждениями девушки, и аккуратно положил вещицу на место. Но вот в его зеленых глазах промелькнула какая-то цепкая искорка.

– Вернемся, пожалуй, к месье Сорелю, – Веслер вернул разговор в нужное русло. – Каким человеком он вам запомнился?

Амелия еще раз взглянула на брошь, а затем обернулась к Хиту.

– Он был прекрасным наставником, нашим с Матье “театральным отцом”. К нам всегда было особое отношение, думаю, он видел в нас актерский потенциал. К тому же, он очень семейный человек. Хотя был один момент… – Маре замялась, будто боясь продолжить.

Хит оживился, он не хотел упускать ни одну вещь, способную помочь нам в расследовании.

– Продолжайте, мадам, любая деталь может быть важна.

– Однажды я невольно подслушала, как Гаспар говорил с кем-то. Это была женщина, – актриса смутилась от собственных слов. – Если честно, то я не видела ее своими глазами, даже голоса не слышала. Месье Сорель сказал что-то вроде: “Ты всегда будешь в моем сердце, Анна”.

– Анна? – уточнил я.

– Да, это все, что я слышала. Но в нашем театре нет никого с таким именем, а жену Гаспара зовут Мари… В общем, я не знаю, что думать об этом.

– Спасибо вам, Амелия, – Веслер смотрел на девушку с искренней благодарностью. – Думаю, что у нас больше нет вопросов на данный момент.

Когда мадам Гюлен прощалась с нами, ее глаза немного покраснели. Думаю, что это была скорбь. Гаспар Сорель был потрясающим актером, но помимо этого он успел остаться в сердцах многих людей, причем довольно важной фигурой.

Мы вошли в коридор. Я уже собирался что-то сказать Хиту, когда увидел Дамиена, медленно шагающего нам навстречу. Лицо агента сюрте было озабоченным, но в глазах горел знакомый огонек.

– Узнали что-то интересное? – сразу спросил Дюваль, останавливаясь перед нами.

– Возможно, – размеренно ответил Хит. – У Сореля была некая Анна.

– Анна? – Дюваль нахмурился и машинально потянулся к внутреннему карману пиджака, где хранился его блокнот. – Такого имени нет ни в списках труппы, ни среди известных знакомых. Вы уверены?

– Уверена была Амелия Маре, – вступил я. – Она подслушала, как Гаспар Сорель произносил это имя.

– Черт, – тихо выругался Дюваль. – Надо будет с этим разобраться.

Он выдержал паузу, переводя взгляд с Веслера на меня и обратно, словно оценивая, готовы ли мы к тому, что он скажет дальше.

– У меня тоже есть новости для вас, господа, – заговорчески произнес Дюваль. – Одна из них заключается в том, что на орудии убийства обнаружили следы масляной краски. А вторая еще интереснее: жизнь Гаспара Сореля была застрахована на семьдесят пять тысяч франков. В случае насильственной смерти.

– Намекаешь на причастность наследников, Дамиен? – я перевел взгляд на него.

– Такую возможность точно нельзя исключать. Сумма, мягко говоря, немаленькая.

– С этим мы тоже разберемся, – уверенно ответил Веслер. – Кто у нас следующий на очереди?

– Лили Эттвуд, в конце коридора, – Дюваль устало вздохнул.

Глава 8. Прекрасная Лилия

Лили Эттвуд оказалась статной женщиной около пятидесяти с небольшим лет. Ее волнистые светлые волосы, аккуратно лежащие на плечах, очень эффектно подчеркивали зеленые глаза. Я знал Эттвуд по ролям в “Шарль де Моне”, ее можно было считать звездой театра наравне с Гаспаром (хотя, насколько я помнил, она проработала там немного меньше).

Актриса вальяжно сидела в кресле, держа в руках черный мундштук с небольшой трещиной. На данный момент, оценивая по внешнему виду, это был самый спокойный человек из тех, с кем мы вели беседы.

– Мы так и будем сидеть в полной тишине, играя в гляделки? – слегка хриплым голосом сказала Лили.

– Просим прощения, мадам, мы просто увлеклись изучением вашей гримерки, – поспешно ответил я, – особенно эта деталь…

Я уставился на чучело ворона, которое было расположено на шкафу. Хит и Дамиен тоже были заворожены обстановкой. Гримерка Лили Эттвуд была обклеена самыми разными веерами. Десятками вееров. Они висели на стенах, лежали на полках, торчали из старых фарфоровых ваз. Здесь были изящные перламутровые, черные кружевные, грубоватые бутафорские из крашеного картона. Их было очень много…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.