Ами Ли
Карминная метка

Посвящение

Тем, кто полюбил так, что жизнь стала делиться на «до» и «после». Кто держал руку, когда казалось, что проще отпустить. И тем, кто шел вперед, чтобы уцелело сердце, даже если пришлось заживо сгореть.

Всем, кто знает: любовь – это не про обещания, а про выбор каждый день.

От автора

Здравствуй, дорогой читатель.

Ты держишь в руках первую часть цикла «Необратимая метка».

Эта история началась с одной мысли, с одного чувства, которое не давало покоя. Потом появились голоса.

Айра, Андрес, Тревор, Мелисса… Для меня они давно перестали быть просто персонажами. Каждый из них вырос из невысказанных слов, из чувств, которым когда-то не нашлось места в реальности. И в процессе стали частью меня – самыми честными и уязвимыми фрагментами моей собственной истории.

Эта книга о цене, которую мы платим за каждый сделанный выбор. О людях, которые умели терять все до самого дна, но находили в себе силы собирать осколки заново. О том, как боль порой становится самым искренним и пронзительным признанием в любви, какую только можно себе представить.

Если хоть один эпизод, хоть одна фраза из этой истории найдет в тебе отклик, если ты узнаешь в этих персонажах себя – значит, я справилась. Значит, эта книга достигла своей главной цели.

Ни один договор не делает нас по-настоящему честными.

Ни одно перемирие не исцеляет старые раны.

Но пока есть те, кто способен чувствовать – по-настоящему, до дрожи, до боли – у этого мира все еще есть шанс.

Благодарю тебя за то, что позволил этим персонажам коснуться тебя.

Поверь, это – только начало.

Примечание

1.Структура кланов

Кармин – западный клан. Контролирует побережье и морскую логистику (Портленд). Дон – Марко Монеро.

Карсара – северный клан (Вашингтон). Аналитика, финансы, координация. Дон – Андрес Картнесс.

Кир – южный клан (Юта). Специализация – документы, усыновления, клиники, легализация исчезновений. Дон – Нил Конти.

Кассатори – восточный клан (Айдахо, Бойсе). Торговля людьми, нелегальные схемы, сеть фостер-семей и подпольных маршрутов. Дон – Риккардо Сантаро.

Синдикат – объединенный совет кланов, регулирующий внутренние альянсы, браки и перемирия.

2. Система власти и иерархии

Дон / Донна – глава клана (мужчина или женщина соответственно).

Consigliere (консильери) – советник дона, управляет переговорами, юридической стороной, безопасностью и внутренней политикой.

Протокол – совокупность правил, регулирующих отношения между кланами (включая брачные союзы, военные паузы и санкции).

Комиссар – официальный представитель Синдиката, который удостоверяет брачные союзы и перемирия, следит за соблюдением устава.

Печать Синдиката – символ легитимности решения (используется при заключении браков, договоров, временных союзов).

Печать комиссара – финальный юридический штамп, подтверждающий союз и предоставляющий иммунитет.

Мандат – официальное право представлять интересы клана на Совете Синдиката, голосовать от имени дона или подписывать документы.

Кворум – минимальное количество глав кланов (или их уполномоченных), необходимое для принятия решения на Совете Синдиката.

Вотум – это коллективное решение совета Домов, принятое голосованием и обладающее обязательной юридической силой для всех сторон, подпадающих под Устав.

Омерта – это традиционный неписаный закон мафии, запрещающий любое разглашение внутренней информации, действий семьи, планов, конфликтов или участников.

Плейлист

:

Adele – Hometown Glory

Miia – Dynasty

Dying on the inside – Nessa Barret

Raphael Lake, Daniel Ryan Murphy, Aaron Levy – Prisoner

Tom Odell – Can’t Pretend

John Murphy – Leaving England

Adele – Lovesong

Tommee Profitt, brooke – Can't Help Falling In Love (DARK)

Imagine Dragons – Warriors

Adele – Set Fire to the Rain

Apartunity – liminal

Camylio – Angel

Elley Duhé – MIDDLE OF THE NIGHT

Fleurie – Love and War

ЛСП – Канат

Quest Pistols Show – Разные

Welshly Arms – Unspoken

Chase Atlantic – The Walls

Smash Into Pieces, Apoc – Counting On Me Acoustic Version

Глава первая

Устав Семей никогда не был гарантом мира.

Его строки рождались не из стремления к справедливости, а из усталости от крови.

Здесь все построено на равновесии страха и долга – на вере в то, что слово, скрепленное печатью, способно сдержать хаос.

Но время доказало: ни одна печать не сильнее человеческой воли.

Там, где кончаются правила, начинается правда.

И в этом – суть всех кланов, всех браков, всех войн.

Айра

Портленд никогда не радовал меня солнечной погодой. Угрюмость, сырость, дожди и затянутое туманной пеленой небо полностью соответствовали тому миру, в котором я живу.

Мы всегда были «другими», словно находились под куполом, защищенным от обычной жизни.

Пока девочки в свои тринадцать лет получали на день рождения новый набор косметики, я хоронила собственную мать. Когда другие в пятнадцать лет сбегали на тусовки втайне от родителей, я осваивала новый вид холодного оружия.

Можно ли меня жалеть?

Да, конечно.

Нужна ли мне ваша чертова жалость?

Нет, никогда.

Я выросла в мире, где нет места никчемному сочувствию; где каждый угол пропитан кровью, а крики врагов слышны из подвалов.

– Ты опять ничего не ешь, – Марко двигает тарелку с салатом ко мне.

Морщусь. Аппетита нет. Желания продолжать этот день после «прекрасных» утренних новостей также нет.

– До сих пор не понимаю, – поковырявшись вилкой в салате, отодвигаю тарелку, перехватывая его взгляд. – Как ты можешь с таким спокойствием сидеть и завтракать? Эти ублюдки в очередной раз обстреляли нашу базу. Погибли люди. Несколько поставок оружия, которые мы должны были отправить на днях, взорвались к чертовой матери. Полиция сообщает о трех новых пропажах за сутки! За сутки, Марко, мать твою! А мы ничего не делаем. Черт возьми, Риккардо скоро перестреляет всех наших людей. Хочешь потерять влияние? Да ты на финишной прямой!

Резко встаю из-за стола, пока кровь закипает изнутри с новой силой. Что, черт возьми, с ним происходит? Почему мы не даем ответный удар?

– А ты знаешь, чем все это грозит?

Провожу большим пальцем по шее, делая невидимый надрез. Едва заметно ухмыляюсь и склоняю голову, глядя Марко в глаза.

– Смерть появится из ниоткуда, когда ты ее не будешь ждать. И все, Марко. Тебя убьют сразу, а меня, может быть, оставят в живых. Но ты же сам прекрасно понимаешь, в качестве кого. Нравится такой расклад?

– Приди в себя, Айра. Ты перегибаешь палку. Образумься и пойми, с кем ты разговариваешь.

Марко хмурится, поднимаясь из-за стола. Я же делаю шаг назад, вздергивая подбородок.

Мне нечего ему больше сказать.

Всю неделю он молчит, ничего не предпринимает, словно ведет все к открытой войне.

Ненавижу неизвестность. Ненавижу безответственность. Особенно когда в твоем подчинении сотни людей, жизни которых зависят от решения одного человека.

– Я жду тебя в кабинете через тридцать минут. Нам есть что обсудить. Выход из этой ситуации тоже есть, и ты его знаешь.

Проглотив ком в горле, присаживаюсь обратно. Запускаю пальцы в волосы и утыкаюсь взглядом в панорамное окно.

Конец августа. В этом году он выдался особенно дождливым. Возможно, это в честь годовщины смерти моих родителей? Через пять дней будет ровно десять лет, как их нет. Двадцать девятого августа две тысячи тринадцатого года они погибли в очередной перестрелке с кланом «Кассатори».

Ужасно, не правда ли? Мне всего двадцать три, а я уже сирота десять лет.

Прокрутив на пальце кольцо с аквамарином, доставшееся от матери, делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

В нашем мире рождение дочери редко становилось поводом для радости. Это была не трагедия, нет. Скорее, тихая, горькая досада, предчувствие упущенной выгоды и напрасных надежд. Мир, выстроенный мужчинами для мужчин, жаждал наследников – продолжателей имен, фамильных дел и клановых амбиций. Женщинам же в нем отводилась роль украшения гостиной. Хранительница очага, который сама она и не выбирала.

И, разумеется, обязанность ублажать мужа в постели. Это было такой же неотъемлемой частью брачного контракта, как и все остальное. Девственность, чистота – эти слова звучали как печать качества на товаре, который следовало выгодно обменять на политический альянс или финансовую поддержку.

Я с детства видела эти браки. Видела, как юных, испуганных девочек – почти детей – отдавали в руки уставшим от жизни мужчинам, чья кровь уже едва ли могла разгореться без помощи дорогих стимуляторов. Их судьба казалась мне медленной, изящной казнью в стенах золотых клеток.

Именно поэтому, когда на свет появилась я, родители испытали тяжелую, почти физическую боль. Они уже видели ту пропасть, на краю которой мне предстояло балансировать всю жизнь. Они оплакивали мою участь еще до того, как я сделала первый вздох.

Я не держу на них зла. К отцу всегда относилась с прохладной вежливостью, но мать… мать я любила всем сердцем, той безрассудной детской любовью, от которой сердце стучит чаще. Ее гибель оставила на моей душе адский шрам. Это вечная пустота, незаживающая рана, что ноет при каждом воспоминании, при каждом слове, которое я так и не успела сказать.

Моим воспитанием занялся Марко. Он стал тем, кто вырастил из меня нормального человека. Он вложил в меня качества, без которых можно лишь погибнуть: расчетливый ум, твердую руку и умение скрывать уязвимость за маской безразличия. Марко поднял меня с колен, когда мир рухнул, и показал, что женщина может не просто выживать в тени мужчины, а быть ему ровней по силе, по воле, по праву.

Но благодарность – опасное чувство. Оно так легко переходит в нечто большее, слепое и доверчивое. И нет, я не могу назвать Марко близким человеком. Любви к нему я не испытываю. Слишком хорошо вижу холодный расчет в его поступках.

Он сам научил меня чувствовать вкус власти, сам показал, как отстаивать свое право на гнев. А теперь, когда я обращаю против него его же уроки, он смотрит на меня с укором и попрекает за резкость. Иронично.

Поднимаюсь в свою комнату, закрываю дверь на замок и подхожу к шкафу напротив кровати. Достаю черные широкие брюки, белый лонгслив с открытыми плечами и переодеваюсь из домашней пижамы. Вьющиеся волосы собираю в высокий тугой хвост. Рыжая копна так и норовит вырваться из резинки, но я одерживаю над ней победу. Подвожу губы карандашом бордового оттенка и слегка подкрашиваю ресницы тушью.

Примерно представляю, какой разговор заведет Марко, ─ он несколько дней что-то невнятно мямлит, но так и не может сказать ничего адекватного, соскакивая с одной темы на другую. Делаю глубокий вдох и готовлюсь к сегодняшнему дню. Сомневаюсь, что на меня посыпятся хорошие новости.

Клан «Кармин» переживает свои худшие дни. Противостояние с одним из крупнейших кланов на востоке от нашего штата грозит войной.

Клан «Кассатори» славится торговлей людьми и похищениями средь бела дня уже более двадцати лет. Конфликт разгорелся, когда такие похищения стали появляться на нашей территории.

Если заглянуть глубже, видно: зародыш всего ужаса начался еще при наших предках. Мой отец не мог поделить с отцом Риккардо портовые территории. Долгие годы шла холодная война, но по возрасту никто не хотел начинать активное противостояние.

Но стоило вступить на пост Марко и Риккардо, конфликт приобрел новые обороты, ─ молодая, горячая кровь, жаждущая власти, признания и авторитета.

Придурки.

Беру карту со своими пометками и иду в кабинет Марко. Я знаю лишь об единственном возможном выходе. Нашей численности и территории недостаточно, чтобы противостоять Риккардо.

И я сама веду себя на верную погибель.

Кабинет Марко напоминает музей. Все в древесно-темных тонах. Большой стол для переговоров, пара мягких кресел в углу, куча документации и книг на стеллаже, тускловатая лампа с теплым оттенком. Но больше всего мне нравился стеллаж с коллекцией оружия: от пневматики до снайперских винтовок. Хоть я и тяготею к ножам и луку со стрелами, коллекция Марко впечатляет.

Захожу в кабинет и замираю на мгновение, замечая знакомую макушку чуть выше спинки кожаного кресла. Пальцы неосознанно сжимают бумагу сильнее обычного, в горле предательски пересыхает. Так и стою в дверном проеме, все еще поглядывая в сторону кресла. Не показалось ли мне?

Нервничаю, но беру себя в руки и прохожу к столу:

– Тревор, – едва слышно произношу, выдавливая из себя улыбку.

Честно? К нему лично у меня нет ни капли неприязни. Но одно лишь воспоминание о его брате вызывает во мне острое, физическое желание исчезнуть – раствориться в воздухе, стереться из реальности. Пять лет я его не видела, а кажется, будто время застыло: все те же светлые кудри, та же наглая, знакомая до боли ухмылка. Разве что у глаз прибавилось две-три новые морщинки. Рад ли он меня видеть?

Открытый конец наших последних встреч с Андресом плотно отпечатался на нашей с Тревором дружбе. В этом есть и моя вина в том числе.

Наверняка он меня ненавидит. Черт, я так виновата перед ним.

– Айра, – его улыбка становится шире, но до глаз не доходит. – Господи, как ты изменилась. Прямо красотка.

Чувствую, как его взгляд скользит по мне изучающе, оценивающе, но в итоге останавливается на моих глазах. Я не отвожу взгляд, позволяя ему смотреть, позволяя искать ответы на все те вопросы, что висят между нашими невысказанными словами.

Пусть ищет. Все, что он найдет – это холодная злоба и выжженная пустота. Ничего другого я ему предложить не могу.

– Андрес просил передать тебе привет, – улыбка Тревора кажется такой непринужденной, от этого слова впиваются в меня острее. – А я все спрашиваю, где же Айра? Почему ты так давно не приезжала к нам?

Из горла вырывается короткий, нервный смешок, прежде чем я успеваю его сдержать. Глаза непроизвольно округляются. Он что, серьезно? Неужели это какая-то изощренная шутка? Тревор не в курсе нашего конфликта? Неужели Андресу было настолько противно, что он не удосужился поделиться этим даже со своим братом?

– Знаешь, в связи с нынешней ситуацией, нет времени разъезжать по гостям. Тем более мы не в том положении, чтобы развлекаться, сам понимаешь. Марко, что ты хотел? – перевожу на него взгляд.

Блять. Это бегство. Грубое, топорное, но единственно возможное. Еще один такой душевный вопрос, еще одна эта фальшиво-сладкая улыбка – и я не ручаюсь за себя.

– Ты говорила, что у тебя есть план. Я хочу послушать твои мысли по этому поводу.

Раскладываю на столе карту и беру красный маркер. Вчера уже сделала несколько заметок, но хочется показать им наглядно, что я задумала.

– «Кассатори» находится на востоке от нас. Остается запад – это мы, север – «Карсара», – указываю на Тревора, – и юг – «Кир». Получается почти кольцо. Нам нужны люди, оружие, территории. Для этого нужно объединиться с крупным кланом, желательно, с тем, что на севере от нашего штата, – поворачиваюсь к Тревору, обводя жирным кругом точку штата Вашингтон на карте. – Клан твоего брата должен стать связующим. С южным у нас сейчас нет контактов, но вы можете проложить дорожку. Что я предлагаю…

Смотрю сначала на Тревора, потом перевожу взгляд на Марко. Становится тяжело дышать. Я не из робких, но очень сложно подавить свое эгоистичное «я».

– Есть только один способ сделать все официально и согласно Синдикату – это браки. Было бы здорово женить Марко, но, увы, у вас с… – невольно делаю запинку, – с Андресом нет сестер. Синдикат признает брачный союз единственным легитимным способом объединения кланов. Союз вступает в силу после регистрации у комиссара, подписей глав и двух свидетелей, а обручение дает сторонам тридцатидневный иммунитет.

– Шикарно, – восхищается Тревор. – Двадцать минут назад мы с Марко обсуждали точно такой же вариант.

– Я рад, что мне не придется вбивать в твою голову, что так будет правильно, – говорит Марко. – Поэтому в ближайшее время вам с Андресом нужно обручиться. А как только после вашего брака пройдет три месяца, мы выдадим Мелиссу Конти, сестру Нила, за Тревора.

Кажется, земля внезапно ушла из-под ног. Комната плывет, и я судорожно хватаюсь за край стола, пальцы впиваются в полированное дерево до побеления костяшек.

Как же так? Я должна была выйти за Тревора. Я так предполагала. Как выйду замуж за того, кого терпеть не могу? Как обручусь с трусом, не способным принять ответственность за свои поступки?

Прерывисто дышу, потупив взгляд на карту, лежащую на столе.

Взять себя в руки. Я не могу позволить им увидеть слабость. Не могу. Придется принять это. Придется согласиться на этот фарс с высоко поднятой головой, словно это мой собственный выбор.

И, возможно, так даже лучше. Лишь Андрес знает правду – знает, что я давно утратила ту самую «невинность», которую так боготворят в невестах. И именно он когда-то стал причиной моего падения.

Тем более, брак фиктивен. Никто не заставляет меня ложиться с ним в одну кровать, стелиться под него и все в таком духе, так ведь? …так ведь?

Борюсь со своими мыслями, пытаясь вернуться в суровую реальность. Нужно ответить. Как-то среагировать, а не стоять как вкопанная. Но что мне ответить? О да, я мечтаю выйти замуж за человека, который заставил меня собирать себя по разорванным кускам?

– Айра?

– Когда мне собирать вещи? – сдавленно спрашиваю, в очередной раз одним движением прокрутив мамино кольцо на пальце.

Выходит, о нашей ссоре с Андресом не знает никто. Я молчала, как рыба, понимая, что одно неловкое слово – и их братская дружба с Марко разобьется вдребезги. И Андрес… он, видимо, тоже не счел нужным посвящать Тревора в наши грязные секреты. Забавный расклад. Целая комедия в двух актах, где главные герои делают вид, что ничего не было.

Но теперь мне предстоит выйти замуж за него. Жить с ним в одном доме. Видеть его каждый день. Какое-то сумасшествие…

– Мы поедем с тобой вместе, – Марко сочувственно улыбается мне.

Он знает, что я скорее пойду на фронт, чем добровольно надену фату. Знает о моей почти животной тоске по свободе, о том, как я содрогаюсь от чужих прикосновений. О моем глубоком, нерациональном отвращении к мужчинам и ко всей этой ритуальной пляске под названием «брак».

– Ваш брак будет только на бумаге, Айра, – вдруг вступает Тревор, и в его голосе я слышу искреннюю попытку утешения. – У вас будут отдельные комнаты, разные уборные. К тому же, впереди спецоперации, вылазки, подготовка. Вам просто некогда будет пересекаться.

Только на бумаге. Эти слова должны были стать глотком воздуха, но почему-то от них в груди становится еще холоднее.

– Проблема не в том, чтобы находиться рядом, Тревор. Мне плевать, если Андрес будет рядом со мной. Проблема в том, что это брак на всю жизнь или до момента, пока одного из нас не начнут отпевать на собственных похоронах, – бросаю маркер на стол, не сдержав наплыва эмоций. Опускаю взгляд в пол и качаю головой. – Я еще раз задаю вопрос: когда мы выезжаем?

– Завтра утром.

Киваю и буквально выбегаю из кабинета. Жуткий ком в горле мешает нормально дышать. Я никогда не позволяю себе драматизировать. Если этого требует долг – значит, иного пути нет. Но сейчас речь идет не просто о задании. Речь идет о моей жизни. Обо всей моей будущей жизни, которую я должна добровольно сковать цепями с человеком, который уже однажды воспользовался моей уязвимостью. Кому вообще захочется обрекать себя на брак без тени любви?

И тут же, как ножом по сердцу, – пронзающая правда: я все еще его люблю.

Любовь, которая должна была быть спасением, стала моей тюрьмой. И подпись под этим смертным приговором ставлю я сама.

Выхожу на улицу, и пальцы сами нащупывают в кармане спасительную пачку и зажигалку. Сколько ни пыталась бросить – все впустую. Пламя вспыхивает, я делаю глубокую затяжку, присаживаясь на холодное бетонное крыльцо. Дым поднимается медленно, растворяясь в сыром воздухе.

Как я выдержу это? Мне предстоит долгая пытка, где каждый день будет борьбой между трезвым расчетом и безумием сердца, которое я обязана скрыть.

– Знаю, тебе не понравилась эта идея, пушинка.

Голос Тревора за спиной заставляет меня внутренне сжаться. Он опускается рядом. Молча протягиваю ему пачку. Тревор с тихой усмешкой качает головой, но все же берет одну сигарету. Помогаю прикурить, и снова утыкаюсь в пустоту, закусив губу до боли.

– Давно ты меня так не называл, – смешок слетает с моих губ. – Ностальгия.

– Мне жаль, что Андрес посмел тебя обидеть. Я знаю, что между вами что-то произошло на твое восемнадцатилетие.

Поворачиваюсь к нему и вопросительно склоняю голову набок, ожидая продолжения. Боюсь сболтнуть лишнего.

– М-да, Тревор, в тактичности тебе нет равных.

– Я же не глупый, Айра. Я видел, как он буквально выскочил из твоего дома, забыв даже застегнуть рубашку. Он не реагировал на меня. Когда мы уехали в Сиэтл после твоего восемнадцатилетия, ты больше ни разу к нам не приехала. Игнорировала мои звонки, сообщения. Андрес замкнулся, стал молчаливым и угрюмым. Моя пушинка, радовавшая меня каждые выходные своей улыбкой и криками после очередного проигрыша в приставку, просто испарилась. И знаешь, Андресу чертовски не идет на пользу ваша ссора.

Сердце болезненно сжимается, тело мгновенно напрягается, спина выпрямляется сама собой. Глоток воздуха застревает в горле, смешиваясь с дымом и внезапной, едкой надеждой. Почему он замкнулся? Он что-то чувствует? Сожалеет? Или тихо ненавидит меня за ту ночь? Что с ним?

Резко передергиваю плечами, словно стряхивая наваждение. Пять лет. Пять долгих лет я вычеркивала его из мыслей, хоронила каждую улыбку, каждый взгляд. И все ради чего? Чтобы сейчас, от одного лишь слова Тревора, все воскресло и встало в горле колючим, невыносимым комом?

– Прости, Тревор, я поступила неправильно по отношению к тебе. Ты мне все еще как брат, но я не смогла. Захотела все оборвать. Не знаю, что тебе известно, но обсуждать это сейчас я… не готова.

– Я был обижен. Но со временем понял: значит, на то были веские причины. Если захочешь, я сделаю так, чтобы ваши пересечения с Андресом были минимальными. Мне хочется мира между вами, но твой комфорт – прежде всего, Айра. Я действительно не в курсе, что там у вас случилось, но рассчитывай на меня.

Он делает последнюю затяжку и гасит сигарету о бетон.

– Я просто надеюсь, что однажды ты сможешь его простить. Потому что все эти пять лет, когда он остается один… я перестаю узнавать своего брата.

– Спасибо, – едва слышно шепчу, уводя взгляд в сторону.

Теплые руки Тревора обвивают мои плечи, и я чувствую до боли родной аромат, отбрасывающий меня на пять лет назад. Ощущение безмятежности, теплой дружбы, доверия.

Тревор ни в чем не виноват. Если бы он знал правду о той ночи, он бы, не задумываясь, оторвал голову собственному брату, даже несмотря на то, что младше его на год.

– Пора идти собирать чемоданы, – мягко, но настойчиво освобождаюсь из его объятий, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Слишком много чувств, слишком много воспоминаний. – Спасибо за этот разговор. Мне… действительно стало легче.

– Я весь в твоем распоряжении, Айра. Можешь полагаться на меня так же, как и на Марко.

Буквально заставляю себя улыбнуться и ухожу в свою комнату.

Черт его дери, почему ощущение, что на этом все лучшее, что было в моей жизни, кончилось? Чем дальше, тем все опаснее, труднее, непонятнее. Сейчас меня ждет полная неизвестность.

Время утекало, как вода меж пальцев. Стоило собрать два чемодана, перебрать вещи, которые оставлю здесь, разобраться с паспортами и документами, а за окном уже темно.

Я не любительница душевных разговоров, но после диалога с Тревором мне действительно стало легче. Возможно, меня радует тот факт, что наши пересечения с Андресом, особенно наедине, будут минимальны.

До меня доходили слухи. За эти пять лет Андрес Картнесс дал о себе знать. В сводках новостей его имя не встретишь, но в тихих коридорах и на закрытых совещаниях кланов его имя звучит с особым, леденящим уважением. Говорят, он не бросает слов на ветер. Каждое его обещание – будь то награда или угроза – это приговор. А его пытки… о них шепчутся с особым ужасом. Это холодные, выверенные до миллиметра процедуры, доведенные до пугающего совершенства.

Мне сложно представить, что будет происходить между нами.

Не спорю, наш мир подразумевает жестокость, кровь и пытки. Но мое место всегда было на другом фронте: в документах, в рискованных вылазках за информацией, за столом переговоров. Смогу ли я найти общий язык с человеком, для которого орудие – сама боль? Сможет ли он, выросший в мире грубой силы, проявить уважение к тому, чья сила – в тишине и расчете?

Я глубоко уверена, что эта затея поможет нашему клану выбраться из этого круговорота смертей, но погубит меня напрочь. Разрушит во мне то, что я так долго пыталась собрать по крупицам после поступка Андреса. Разбудит во мне чувство, которое пыталась убить собственными руками каждую ночь, нанося увечья на свое тело. Я спрятала его далеко, в самую глубь разбитого сердца и пообещала, что никто и никогда не сможет даже коснуться его. Благодаря ему я больше не верю в любовь, которую так яро пропагандируют в сказках.

Буквально заставила себя презирать Андреса. Смогла сменить подростковую влюбленность на гнев. И будет просто отвратительно, если все мои годы борьбы были напрасны.

Поток мыслей прерывает стук в дверь. Уже с первых секунд я понимаю, кто это. Марко после девяти вечера никогда не подходит к моей комнате, а прислуга всегда все оставляет за дверью. Натягиваю пижамные штаны и футболку.

Открываю дверь и вижу Тревора. В руках он держит ящик пива, поверх поднос с креветками и несколькими соусами. Опираюсь на дверной косяк, склоняю голову и скрещиваю руки на груди.

– Что за подкуп? – не могу сдержать предательской улыбки.

– Твои любимые креветки. Пиво. И самые задушевные разговоры. Неужели ты меня не пустишь?

– Проходи. Не оставлять же тебя в коридоре.

Запускаю Тревора и закрываю за ним дверь. Он ставит алкоголь и закуску на журнальный столик и двигает его к моей кровати. Молча наблюдаю, округлив глаза от его безумной энергии. Тревор буквально запрыгивает на кровать и хлопает ладонью рядом, предлагая присесть. Медлю несколько секунд, прежде чем согласиться и устроиться рядом. Подгибаю под себя ноги и забираю у Тревора бутылку пива.

– Ты решил идти напролом, – усмехаюсь, взяв креветку. – Знаешь, словно мне опять пятнадцать, и я сижу в твоей комнате, обсуждая все на свете. Ты покажешь пару новых ножей, научишь парочке приемов, а потом я тихо выползу через окно, чтобы никто не видел, и убегу к себе.

Теплые воспоминания греют душу. Опускаю взгляд, чувствуя, как грусть волной накатывает. Тревор всегда был мне как брат. Близкий по духу человек, с которым я могла поделиться абсолютно всем. С Марко же таких отношений никогда не было. Да, мы стали ближе после смерти родителей, но довериться ему я не могла.

Марко – про гиперопеку. Он подумает сто раз прежде, чем ответит. До восемнадцати я чувствовала свободу только в доме Картнессов. Андрес и Тревор давали ее, но стоило переступить порог дома – снова вечные «нельзя».

Возможно, поэтому наши с Марко разговоры часто переходят на повышенные тона. Я не верю, что он действительно доверяет мне.

– Тебе было важно, чтобы этого не увидел Андрес, – подмечает Тревор, выводя меня из транса. – Ты убегала в надежде остаться незамеченной именно им.

Андрес… Опять Андрес. Я чувствую, как каждая клеточка моего тела противится воспоминаниям. Разум ведет бесконечную войну с сердцем, и я не в силах помешать им.

– Я до сих пор не понимаю, почему он никогда не сидел вместе с нами, а если узнавал о наших посиделках, то начинал злиться.

– Айра, – Тревор шумно выдыхает и трет переносицу. – Андрес был без ума от тебя. В прямом и переносном смысле. Он постоянно думал о тебе – когда тебе было шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Все это время он был влюблен, но ты же знаешь, как нас воспитывали. Точнее, как воспитывали Андреса. Любое проявление чувств – слабость. Любовь – якорь, тянущий на дно. Он отстранялся как мог. Тем более ваша разница в возрасте. Когда тебе было шестнадцать, ему было девятнадцать. Сейчас эта разница почти не ощущается, но тогда это было невозможно. Для него и для тебя.

Я издаю нервный смешок, полностью опустошив бутылку. Андрес и любовь? Смешная шутка. Я скорее поверю в конец света, чем в то, что Андрес способен замечать кого-то, кроме себя.

– Но ты, Тревор. Ты же другой, – указываю на него пальцем.

В голосе скользит ебаное отчаяние, которое я просто не могу подавить.

– Андрес – наследник. Отец всегда дрючил его по нормативам больше положенного. Воспитывал как солдата на бойню. Ему вбивали в голову, что никакая женщина не должна быть центром его жизни. За мной так не гнались, я младше. Да и ты знаешь – я та еще оторва. Я бы не смог жить, как брат. Он буквально стал машиной для убийств. Неужели ты не видела, как он шарахался от каждого твоего прикосновения, но его блядским магнитом снова тянуло к тебе? Мозг боролся с сердцем. Ты не представляешь, что происходило каждый раз, когда ты уезжала.

Чувствую, как тугой узел завязывается где-то в желудке. Я все равно хочу узнать больше, даже сквозь отвращение и гнев. Хочу знать о нем все. Почему он ушел? Почему так поступил?

«17 июля 2017 года.

– Ставь удар, Айра! – крик Андреса смешивается со звуками нескончаемого ливня.

Мы тренируемся уже больше часа. Я выдохлась. Мокрая насквозь футболка облегает кожу, кроссовки превратились в месиво из грязи. Волосы прилипли к лицу. Руки гудят от напряжения, дыхание сбилось. Мне нужна хоть небольшая передышка – иначе свалюсь.

– Не могу, я устала! – собирая остатки сил, пытаюсь ударить его в челюсть, но Андрес отбивается.

Меня отбрасывает, и, клянусь богом, я бы устояла, но этот гребаный ливень все портит. Нога поскальзывается, и я уже зажмуриваюсь, готовясь сесть на задницу. Но в последний момент зависаю в воздухе – крепкие руки Андреса подхватывают за талию.

Я впервые так близко к нему. Мне семнадцать. И впервые за три года моей подростковой влюбленности наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга. Андрес убирает пальцем прилипшие к моим губам волосы и бегло изучает мое лицо.

Черт его дери, он смотрит на мои губы.

Чувствую, как замедляется его дыхание. Сердце вот-вот выпрыгнет. Неосознанно подаюсь вперед, но Андрес резко ставит меня на ноги и отходит на несколько шагов. Внутри все болезненно сжимается, а я стою, как вкопанная.

– На сегодня достаточно.»

– Тревор, – пытаюсь вытянуть себя из омута воспоминаний, возвращаясь в суровую реальность. – Я…

Подбородок дрожит, и я поднимаю взгляд к потолку, пытаясь удержать подступившие слезы. Так долго и усердно лечила ноющую душевную рану, а в один момент вновь расковыряла ее до крови. Вылечить так и не смогла, поэтому просто зашила глубокий, гноившийся порез, убивающий меня изнутри.

Притягиваю колени ближе к себе. Если бы не алкоголь, никогда бы не дала слабину, но я не могу. Слишком больно. И Тревор, сукин сын, знает, где мои слабые места.

Больно жить, осознавая, что я до сих пор хочу знать об Андресе все.

– Отец был жесток с ним, Айра. Матери не стало, когда ему было одиннадцать. Ты ведь сама все знаешь. Знаешь, как наш отец ненавидел женщин. Знаешь, как он обращался с нашей матерью. Слава богу, тебе не пришлось видеть этого вживую. А после твоего восемнадцатилетия я улетел в другую страну на несколько лет. Ни ты, ни я не знаем, что ему пришлось пережить.

Качаю головой. И даже спустя столько лет он остается тем, с кем я могу быть полностью открытой, как будто не было этой пропасти.

– Айра… Что было между вами? Я хочу помочь, но не понимаю, что мне делать.

Молчу, размышляя над тем, что ему сказать. Как мы с его братом переспали, а потом он сбежал? О том, что он даже не удосужился ответить ни на один звонок? О чем же рассказать первым?

Каждое слово дается с трудом. Тошнота подкатывает к горлу. Я молчу уже пять лет, а тут меня просто просят взять и рассказать все.

– Ошибка, Тревор, – пробивается сквозь плотно стиснутые зубы. – Разовая.

Поднимаю на него застланный слезами взгляд и тяжело выдыхаю. Тревор не моргает и кажется, даже не дышит. А потом до него доходит.

– Нет… – шепчет Тревор, качая головой. – Только не говори, что вы…

– Переспали, Тревор, а потом он ушел.

– Просто ушел? Ни слова не сказав?

– Сбежал, – судорожно выпаливаю я, сделав глоток пива из очередной бутылки. Какая это по счету? Пятая? – Он струсил, а не я. Но самое поганое, что сделал все это молча.

– Айра, ты охренительно горячая женщина. Но дело не в тебе – ты и сама это понимаешь.

– Скажи, в ком тогда? Я несколько лет ломала голову, пытаясь понять, что пошло не так в ту ночь. Почему он просто испарился? Не нашлось даже пары слов для объяснения? Хотя бы сообщения, черт возьми! Неужели я не заслужила хотя бы этого, Тревор?

Слезы душат меня, смешиваясь с горьким вкусом пива. Я задыхаюсь, рыдаю, выворачиваю наизнанку свою израненную душу перед Тревором, который явно не был готов к такому потоку откровений.

Я ненавижу его и люблю одновременно.

Я терпеть его не могу, но каждый сантиметр моего тела с вожделением вспоминает ту ночь.

Я не понимаю и не знаю его.

Но все еще жутко скучаю.

И точно пожалею об этом завтра. Пожалею, что рассказала Тревору все вот так: в слезах, соплях и слюнях. Но если не скину с себя этот груз боли, я не справлюсь. Сломаюсь при первом же появлении Андреса на горизонте.

Смотрю на Тревора, который не знает, чем помочь. Молча держит меня за руки и смотрит в глаза с сожалением, непониманием, болью. Он разделил ее со мной. И это слишком ценно.

– Почему же ты молчишь? – еле слышно шепчу.

Но чего я жду в ответ? Каких слов? Оправданий, которых нет? Волшебного решения, способного исцелить пять лет боли?

– Он сломался вместе с тобой, Айра. Я не знаю, что случилось после той ночи, но… – он запинается, видимо, вспоминая, а я замираю.

Господи, Тревор, скажи, ответь мне.

– Что? Что «но»?

– Айра, я не знаю причины. Но знаю точно: он ждал твоего восемнадцатилетия как самого главного дня в своей жизни. Говорил отцу, что будет просить твоей руки у Марко, хотя наш старик был категорически против. Клянусь, я не понимаю, что все сломало. И того Андреса, каким он стал… я его тоже не узнаю. Но я во всем разберусь. Обещаю.

Его слова не приносят облегчения, а лишь вонзаются глубже, ранят по-новому, смешивая прошлые надежды с настоящей болью.

Да и черт с ним. Со всеми ими.

Сейчас я сломана, но завтра буду пустым сосудом. Мне больше не нужно будет ничего чувствовать. Мне плевать.

– Ты так много выпила… может, спать? – Тревор смотрит на настенные часы, и я поворачиваюсь вслед за ним. – Вставать в восемь.

Половина четвертого утра. Время слишком быстро пролетело.

– Я так скучала по тебе, Тревор, – прижимаюсь к нему и слышу тихий смех.

Аккуратно ударяю его кулаком в грудь, чувствуя, как после выплаканных слез и выпитого алкоголя глаза закрываются. Я зеваю, но все еще в сознании.

– Дошла до кондиции, милости пошли. Узнаю свою Айру. Я тоже скучал, – он укладывает меня на кровать, убирает лишнее и накрывает одеялом.

– Ни слова Андресу, иначе я отрежу тебе яйца, – бормочу я.

Тревор присаживается на корточки у кровати и тяжело выдыхает. Касается моих пальцев – точнее, мизинца – и сжимает его своим.

– Ты такой маленький, обиженный котенок, Айра. Конечно, я сохраню наш разговор в тайне. Можешь спать спокойно. Я запомню этот момент и буду вспоминать его, когда увижу завтра привычную Айру.

Глава вторая

Андрес

За месяц до приезда Айры.

«– Дела идут хреново, – Марко серьезен как никогда. Взгляд ускользает, пока пальцы мерно постукивают по столу.

Я прекрасно понимаю, что мы остаемся в проигрыше. Клан «Кассатори» выигрывает расположением, численностью, количеством подставных лиц. Больше всего страдает восточная сторона. Похищения, убийства, ограбления клубов и ресторанов ставят под удар репутацию Марко. Значительная часть секретной и контрабандной документации хранится под защитой его клана – и все чаще всплывает у «Кассатори», будто по чьей-то подсказке.

Я знаю, что могу помочь. Хочу помочь ему: от этого зависит и моя репутация, ведь и у меня с Риккардо давний конфликт.

Делаю глоток кофе и достаю заранее подготовленную папку. Подаю ее другу, сохраняя самообладание.

Нахождение рядом с ним навевает тоску.

Я все еще не могу забыть ее.

– Договор с Нилом заключен, так что его сестра, Мелисса, выйдет за Тревора после Нового года, а мы объединим территории и людей. Как только брак вступит в силу, все действия Риккардо против меня и моих людей автоматически идут и против Нила. Ему это невыгодно. На юге достаточно активов, которые Риккардо не хочет терять. Осталось связать «Кармин» и «Карсару».

– Я уже придумал как, – он на секунду косится на погасший экран телефона. – Тебе нужно заключить брак с Айрой.

Нет.

Блять.

Продумываю все обходные пути, лишь бы Айра не попала в мои руки. Она меня ненавидит. Я держу ее подальше от себя уже пять лет, буквально заставляя проклинать меня. Неужели Марко просто перечеркнет все?

Как я буду смотреть ей в глаза?

Как буду находиться рядом с ней?

Как буду мысленно калечить себя, лишь бы не позволить лишнего?

– Необязательно женить нас. Думаю, есть другой выход.

– Нам нужно сделать все в кратчайшие сроки. Айра умна не по годам, – она прекрасный стратег и переговорщик. У нее получится отвоевать лучшие условия на встрече с Риккардо. Ваш брак дает отличную гарантию. И по Уставу объединение двух таких кланов обеспечивает нас преимуществом. Сможем держать оборону или пойти в наступление, если придется. Синдикат одобряет.

– Придется. Риккардо тот еще ублюдок, – фыркаю я. – Он, как шавка, сразу бросается на кость, если ее подкинуть. А тут, считай, за его спиной все сплотились против. Он не пойдет в открытую, но как крыса будет подшвыривать всякое говно.

– Нам нужно, чтобы он пошел в открытую, – уверенный взгляд Марко находит мое лицо. – Андрес, я могу доверить свою сестру только тебе. И спокоен, если она здесь, рядом с тобой. Вы же так прекрасно ладили, когда Айра приезжала. Жаль, что между вами случился временной провал, но она говорит, что вы постоянно на связи.

Озадаченно смотрю на Марко. Айра со мной на связи?

Ложь, мы не переписываемся.

Напрягаюсь, сжав пальцы в замок. Обещать комфорт рядом со мной я не могу.

Будет ли она в безопасности? Да.

Будет ли она счастлива? Сомневаюсь. Очень сомневаюсь.

– Если других выходов нет, обещаю: Айра под моей защитой. Никто не навредит ей.

И я в том числе.

Я не трону ее.

Айра – лучик солнца, освещающий спрятанный под замок уголок моего сердца. Никто не смог выбить из меня любовь к ней. Ни отец, ни я сам, ни десятки других девушек, на которых я не могу даже смотреть после той ночи.

Мне остается лишь молиться, что она хотя бы посмотрит в мою сторону. Ведь знаю, какой путь предстоит, чтобы Айра снова начала доверять мне, если такое вообще возможно. В ней пылает ненависть. А зная Айру, в ярости – она сжигает все на своем пути.

Но я готов сгореть дотла, если нужно, чтобы вновь завоевать ее.»

Кусок в горло не лезет. Вторые сутки не смыкаю глаз и борюсь с желанием засыпать Тревора сообщениями, выпытывая каждую мелочь.

Черт возьми, пять долгих лет я твердил себе, что больше не подпущу Айру ни на шаг. Был уверен – она и сама не захочет приближаться, предпочтя держаться на расстоянии выстрела.

Но я ошибался.

Тревор говорит, что Айра согласилась. Не возмущалась, не злилась, не кричала, а спокойно приняла, что ей придется обручиться и прожить со мной бок о бок долгое время.

Надеюсь, всю жизнь.

Конечно, я почти уверен, что Тревор врет, но делаю вид, что верю на слово.

Что ею движет? Вариантов два: либо она не чувствует ко мне ничего, либо чувствует слишком много. И я не про любовь. Айра знает, чего хочет. Я умею считывать людей, и провел с Айрой все свое детство, как и подростковую жизнь. Она точно знает, что будет делать.

Месть. Холодная. До боли пронзительная.

Я когда-то разрушил ее жизнь – теперь она уничтожит мою. И я… я почти жду этого. Пусть делает что хочет. Рушит планы, ломает устои, играет со мной в самые темные игры. Лишь бы она снова заставила меня почувствовать хоть что-то. Лишь бы в ее глазах, даже полных ненависти, я снова нашел хоть какой-то смысл в этом проклятом существовании.

Выхожу из душа и взъерошиваю полотенцем мокрые волосы. Беглый взгляд скользит по комнате прежде, чем я, опоясав бедра полотенцем, подхожу к тумбочке. Часы легким щелчком застегиваются на запястье, и смотрю на время: без четверти двенадцать. Осталось менее часа.

Открываю шкаф, достаю белую рубашку и темно-серые брюки. Одеваюсь быстро, словно тороплюсь куда-то. Пару пшиков одеколона и две мятные жвачки призваны охладить кипящий от мыслей мозг.

Каждая мысль отдана ей. И это не просто напряжение. Это сумбурный поток, сдерживаемый лишь тонкой нитью самоконтроля. Айра еще за порогом, еще даже не вошла в дом, а я уже на пределе.

Слабо представляю, как мы уживемся в этих стенах, даже несмотря на их простор. Все здесь вдруг кажется тесным, давящим. Спускаюсь в кабинет, и первое, что вижу – Блейка, застывшего у входа в своей неизменной стойке.

– Все готово? – бросаю на ходу, на автомате открывая шкаф и вынимая папку с документами.

Кладу ее на стол, но пальцы не отпускают глянцевую поверхность. Выдыхаю, медленно оглядывая комнату. Непонятное беспокойство грызет изнутри. Чувство, будто что-то упустил, забыл. Или это просто отчаянная попытка занять себя хоть чем-то, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдет, когда дверь откроется и она войдет.

– Сегодня с утра отправили своего человека, чтобы он разведал обстановку в Айхадо, как ты и просил.

– Хорошо, – кручу карандаш меж пальцев. – Если там все действительно так, как мы подозреваем, они сами пойдут на контакт. Кассатори всегда первыми дергаются, когда чувствуют, что теряют контроль.

– А что с Мелиссой?

– Теперь о браках. Мы с Айрой оформляем союз – это дает нам иммунитет пары на тридцать дней. Комиссия не сможет вмешиваться в наши операции.

Легкий стук карандаша по деревянной столешнице отбивает ритм.

– Со вторым браком сложнее. По Уставу одна семья не может заключить два брака в течение трех месяцев. Комиссия трактует это как возможный заговор. Поэтому Тревор и Мелисса… пока не вариант. Не знаю, зачем Марко так рьяно толкает Мелиссу в качестве невесты.

Блейк хмурится, его пальцы смыкаются в замок.

– Но альянс с кланом «Кир» нам критически важен. Без Мелиссы мы теряем поддержку южных районов.

– Верно, – наклоняюсь вперед, опуская голос. – Поэтому используем другую схему. Мелисса поступает к нам не как невеста, а как аттестованный специалист.

– По медицинской линии? – уточняет Блейк.

– Как врач и дипломатический связной Кир. Она будет работать под эгидой Карсары, официально приглашенная Нилом. Получит наш уровень защиты и статус сотрудника. Любая угроза в ее адрес будет расценена как вызов Карсаре. Кассатори это прекрасно понимают.

Уголки губ Блейка медленно ползут вверх.

– Элегантно.

– Но это временное решение, – оговариваюсь. – Рано или поздно Тревору придется узаконить отношения, но не сейчас. Не рискуя нарушить Устав. Мы не должны выглядеть как коалиция, готовящая переворот. Пока Мелисса просто часть нашей команды со всеми правами и привилегиями.

Блейк согласно кивает.

– Значит, действуем точечно.

– Мы действуем по правилам, – поправляю его. – Если всё сделать так, как задумано, Кассатори сами заглотнут наживку. И ни Комиссия, ни Совет не найдут ни единого повода для претензий. Каждое наше движение будет безупречно с юридической точки зрения.

– Он сойдет с ума от бешенства.

– На это и расчет, Блейк. Нам нужно вывести войну из холодной стадии в активную фазу. Необходимо выжать из Риккардо всю силу, какая у него есть. Пусть делает максимум наступлений на нас – как и мы на него, – чтобы ослаб. А когда Риккардо забивается в угол, как шавка, начинается стадия переговоров. И Синдикат будет вынужден посадить нас за стол на наших условиях.

– А если он попросит помощи? Достаточно много Донов, не желающих лезть в открытый конфликт.

– Те, кто «не хочет» с нами работать, – откидываюсь в кресле, – на деле оказываются в меньшинстве. И не стоит забывать, какие силы сейчас за нами. Карсара – это стратегия и структура. Кармин отвечает за оперативку и морские пути. Кир за документы, медицинские сети, исчезновения. Это полукольцо, – черчу в воздухе плавную дугу, – замкнутый контур, который Риккардо не в состоянии разорвать.

Блейк тихо хмыкает, но его внимание не ослабевает.

– Любой дом, что отказывается работать напрямую со мной, – продолжаю, – так или иначе работает с Кармином или с Киром. Им всем выгодно держать нас на своей стороне. И никому из них не придет в голову подставляться ради амбиций Риккардо. Чтобы вытащить его из-под удара, кому-то придется добровольно лечь под санкции Комиссии. А они не идиоты.

Делаю глубокий вдох и откидываю карандаш в сторону.

– Кассатори перешли слишком много черт. Люди на наших территориях это чувствуют. Они больше не верят, что находятся под защитой. И это… это меня бесит. Риккардо должен осознать, что его время вышло.

Блейк молча кивает:

– А Марко?

– Марко? – усмехаюсь, и в горле горчит. – Он слишком уж рьяно ссылается на «общее благо». Слишком рьяно. Такие, как он, улыбаются тебе в лицо, но всегда держат нож за спиной. И обычно – самый острый. Но пока «Кармин» в нашей власти, мы все еще «союзники».

Разговор прерывает сдержанный, но настойчивый стук в дверь. Выхожу из кабинета и вижу Оливию, нашу домработницу, застывшую в почтительном ожидании.

– Приехали, – тихо сообщает она.

Сглатываю ком в горле, шумно выдыхаю и провожу ладонью по затылку, пытаясь снять нарастающее напряжение. Кивнув Оливии, направляюсь к выходу.

Создать иллюзию полного спокойствия – не проблема. Но что делать с сердцем, так отчаянно рвущимся наружу?

Выхожу на крыльцо. Воздух прохладен, и резкие порывы ветра заставляют вздрогнуть. Или причина вовсе не в ветре, а в том, что я вижу ее? Само осознание того, что Айра сейчас находится в нескольких шагах от меня, сводит с ума.

Замираю на месте. Блядь, кажется, я даже перестаю дышать, пока взгляд впивается в ее черты.

Она изменилась. Исчезли последние следы подростковой мягкости, черты лица стали четкими, почти отточенными. Бордовый оттенок помады подчеркивает пухлые губы. Понятия не имею, зачем ей понадобились солнцезащитные очки в такую погоду, но вряд ли я готов выдержать ее испепеляющий взгляд.

Рыжие волосы, ставшие еще длиннее, ниспадают тяжелыми волнами ниже лопаток. Белая водолазка облегает фигуру, и я, черт возьми, не в силах отвести взгляд. Темные брюки с высокой посадкой подчеркивают линию талии и мягко расширяются к низу. Поверх черный пиджак. На лацкане – крошечная булавка Синдиката.

Невольно усмехаюсь. Ее наряд напоминает приезд на поминки.

– Айра, – произношу, когда она подходит, подняв на меня взгляд.

Дыхание перехватывает напрочь. Разница в росте ощущается отчетливо, – она едва достает макушкой до моего подбородка.

За эти годы мое тело тоже не осталось прежним. Постоянные тренировки, работа на износ – все это не осталось незамеченным. Сейчас я, кажется, вдвое шире ее в плечах.

– Андрес, – дрожь в ее голосе скользит за прикрытым безразличием.

Она сплетает пальцы в замок и поворачивается к Марко. Тот лишь бросает быстрый взгляд поверх калитки, торопливо пряча погасший телефон в карман.

С натянутой улыбкой встречаю друга и брата, жестом приглашая их войти. Айра идет чуть позади, и я не упускаю момента: поравнявшись, осторожно перехватываю ее руку. Господи, стоит мне лишь коснуться нежной ладони, как по телу проходит электрический разряд, заставляя напрячься каждую мышцу.

Клянусь, уже готов оградить ее от всего. И мне безумно трудно представить, как я буду здраво воспринимать Айру в качестве своего напарника, а не как свою жену.

– Что ты делаешь? – сквозь зубы цедит она, выдергивая руку. – С ума сошел?

– Подскажи, почему в черном? – наклоняюсь к ее уху, голос звучит приглушенно, и я едва сдерживаю ухмылку. – Приехала на похороны?

– Угадал, – ее ответ обжигает ехидством. – Ожидала, что следующая наша встреча случится примерно… – Айра с притворной задумчивостью загибает пальцы, а затем приспускает очки, и холодный ненавистный взгляд любимых зеленых глаз пронзает меня. – Примерно никогда. Поэтому, извини, наряд только такой и нашелся.

– Жизнь меняется. Надо уметь подстраиваться, – парирую, стараясь сохранить легкость.

– Или уметь вовремя сбежать, не так ли? – она прищуривается, окончательно снимая очки.

Вижу тихий, но неумолимый расчет в ее наигранной улыбке и вдруг осознаю, что эта игра только начинается, а ставки в ней стали гораздо выше, чем пять лет назад.

Я не сбегал от нее. Лишь уводил ее подальше – от себя, от правды, от той пропасти, в которую нас обоих толкали, но я никогда не предавал Айру.

Предательство было бы куда проще.

Звонкая пощечина оглушает тишину. Да, заслужил, не спорю.

Щека пылает огнем – не столько от удара, сколько от стыда и ярости, обращенной на самого себя. Поджимаю губы, когда наши взгляды схлестываются, и молча жду. Жду продолжения, жду ее гнева, жду любой бури, которую она обрушит на меня. Все, что угодно – лишь бы это означало, что она еще не стала ко мне совершенно равнодушной.

– Не прикасайся ко мне, – шепот моей строптивой принцессы обжигает. Я почти физически ощущаю, как она дрожит от сдержанной ярости, от боли, которую ношу в себе и я. – Никогда, Андрес. Я не забыла. И не собираюсь прощать.

Айра разворачивается и уходит, не оглядываясь. Уход отдается в тишине гостиной болезненным эхом. Слова, что она бросила мне в лицо, впиваются острее любого клинка, проходят по душе глубокими, кровоточащими порезами.

Такой реакции следовало ожидать. Но одно дело – представлять ее гнев в мыслях, и совсем другое – стоять перед ней и чувствовать, как каждый ее взгляд, каждое слово прожигает тебя насквозь. Видеть, как она смотрит на тебя с холодным презрением, и знать, что заслужил каждую секунду этой пытки.

– Декстер.

Телохранитель Айры появляется практически бесшумно. Я бросаю быстрый взгляд вокруг, убеждаясь в нашей уединенности.

– Все сделал?

– Да, – он коротко кивает и передает мне сложенный листок.

Бумага исчезает в кармане брюк.

– Айра и Тревор… – начинает он.

– Я тебя об этом спрашивал? – мой голос обрывает его, становясь тише. – Зачем лезешь с докладом? Твоя задача – защищать ее. И сообщать мне, только если ее жизни что-то угрожает. Не суй больше никуда свой нос, иначе я тебе его отрежу. Свободен.

Он молча отступает и растворяется в полумраке коридора. Только теперь я достаю клочок бумаги, разворачиваю его и пробегаюсь глазами по знакомому почерку:

«Белые тюльпаны, зеленый, танцы».

Горькая усмешка сама наползает на губы. Ничего не меняется. Ее вкусы, предпочтения, маленькие радости – все осталось прежним. Все, кроме отношения ко мне.

Швыряю смятый листок в камин и иду в кабинет, где проходит внеплановое собрание. Не могу сказать, что испытываю восторг от происходящего, но другого пути нет. Придется принять это. Впустить в свою жизнь женщину, которая ненавидит меня всем сердцем.

Но ненависть – чувство слишком яркое, слишком живое, чтобы длиться вечно. В наших отношениях возможно все, а я не из тех, кто привык отступать.

Захожу в кабинет, закрывая за собой дверь. За столом сидят Тревор, Марко, Блейк и три командира наших подразделений. А вот Айра прекрасно устраивается в кресле в углу кабинета. Я бросаю на нее вопросительный взгляд, подходя к столу. В ответ она лишь медленно, с вызовом, закидывает ногу на ногу и снимает пиджак, оставляя на виду облегающую водолазку.

Айра склоняет голову набок и улыбается, вот только в этой улыбке нет ничего хорошего, – она готовится к нападению. А самое ужасное – я даже не могу представить, что эта девушка может сделать в любой момент.

– Айра, подойди ко мне.

Опускаюсь в кресло, придвигаюсь ближе к столу, показывая, что все мое внимание теперь принадлежит только ей.

Она замирает на мгновение, ее губы сжимаются в тонкую, недовольную линию, а во взгляде, прищуренном и тяжелом, читается открытое пренебрежение. Но Айра медленно поднимается и направляется ко мне. Тишину разрывает лишь отчетливый, властный стук ее каблуков по паркету – каждый звук будто отбивает такт моего учащенного сердца.

Внутренне молю всех богов, которых когда-либо знал, чтобы сейчас она не выкинула какую-нибудь отчаянную, непоправимую хрень. Последнее, чего мне хочется, – это разгребать последствия ее гнева на глазах у всей верхушки клана. Но, мать твою, в этих уверенных движениях я читаю именно это намерение.

Айра мягко подходит сзади, и ее ладонь ложится мне на плечо. На мгновение теряюсь и поднимаю на нее взгляд снизу вверх, пытаясь прочесть ее намерения, но она быстро отводит глаза, оставляя меня в напряженном недоумении.

– В ближайшие дни состоится церемония бракосочетания между мной и Айрой, – голос звучит твердо, заполняя пространство кабинета, – и я хочу сразу прояснить один момент. Каждый командир, каждый солдат и каждый подчиненный обязан относиться к ней с должным уважением и беспрекословно выполнять ее распоряжения. После заключения брака Айра становится не просто моей женой – она получает статус моей правой руки. Любые проявления неуважения или неподчинения буду караться жестче, чем предательство. Донесите это до всех, чтобы не возникло проблем.

Делаю паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих, прежде чем перевести взгляд на одного из командиров.

– Колин, выбери троих для вечерней разведки в Кливленд. Тревор возглавит группу. По данным полиции – серия нападений в последние дни, в основном на девушек. Разберитесь быстро и тихо. Парк семейный, много детей, так что работаете в гражданском: пара для прикрытия, один наблюдатель. Взаимодействие с полицией через нашу охранную лицензию, задержание только в крайнем случае. Фиксируйте любую мелочь, возможны «костыльки» от «Кассатори».

– Принято.

– Можете идти.

Едва командиры переступают порог, Айра мгновенно убирает руку, будто обжигаясь. С трудом сдерживаю порыв схватить ее за запястье, прижать ладонь обратно, не дать ей отдалиться. Но она уже отходит на безопасное расстояние и с холодным достоинством опускается в кресло.

– Так, идем дальше, – открываю папку, но не успеваю продолжить: Айра перебивает.

– Я пойду сегодня с Тревором, – в памяти мелькает образ той робкой девушки, которая когда-то не решалась мне перечить.

Что ж, стало интереснее.

Краем уха ловлю сдавленный смешок Марко, а Тревор улыбается своей фирменной улыбкой в тридцать два зуба. Блейк же лишь шумно выдыхает и уставшим жестом трет переносицу.

– Куда ты пойдешь? Только приехала. Отдыхай.

– На вылазке я отдохну лучше, чем здесь, – Айра пожимает плечами. – Ты не можешь мне запретить.

– Это вопрос твоей безопасности. Я против. У нас порядок: новичок в операции сначала наблюдает, без прямого контакта.

– Это моя безопасность. И я сама решу, что с ней делать, ладно?

– Андрес, оставь ее, – Тревор поднимается. – Пусть идет со мной. Я беру ее на себя, не очкуй. Тем более, нужно посмотреть, на что она способна.

– Оставьте нас вдвоем, – произносит Айра, укоризненно посмотрев на Тревора и остальных. – Не надо брать меня ни под чью ответственность, понятно? Я иду, и точка. Хватит с порога занижать меня, вас это не красит. А теперь будьте добры, покиньте чертов кабинет, пока я вас не вытолкала отсюда.

Тревор, Блейк и Марко стоят как вкопанные, и я вижу, как гнев нарастает в ней волнами от их неподвижности.

– Я что, на другом языке говорю? – слова висят в воздухе, острые и ядовитые. – Протокол читали? «Решение пары – приоритетное». Вышли. Отсюда.

Как только дверь захлопывается с той стороны, в кабинете становится тихо. Я жду, что Айра начнет толкать свою речь, но она молчит. Ее глаза смотрят на меня, и я не могу понять, что она хочет высмотреть. Или пытается прожечь во мне дыру?

– Ты хотела о чем-то поговорить?

– У меня есть ряд условий, которые нам нужно обсудить прямо сейчас, чтобы не было недопониманий.

– Я слушаю тебя.

Понятия не имею, что Айра собирается мне предложить, но я просто заворожен ею.

Замечаю, как ее пальцы с трудом сдерживают дрожь, снова и снова сплетаясь в замок у ребер. Пока старается даже не смотреть на меня, я же взглядом поглощаю каждый сантиметр ее тела. Кожа просто безупречная, волосы густые, длинные, волнистые, словно языки пламени в камине.

Между нами давно утеряна связь, но я помню, с какой нежностью моя принцесса смотрела на меня, когда была рядом. Помню, как увиливала от Тревора, лишь бы быть ближе ко мне, а я отталкивал, хотя внутри рвало на части от желания больше никогда ее не отпускать.

Не могу отвести взгляд от ярко-выраженных ключиц, – Айра похудела еще больше, но эта худоба ей к лицу. Она не имела пышных форм, но ей это и не нужно, чтобы очаровать меня.

И пусть она еще не знает об этом – я уже готов стоять перед ней на коленях, склонив голову к ее тонким пальцам.

– Алло, – Айра щелкает пальцами у меня перед лицом, вторая ее рука с силой опирается о столешницу. – Понимаю, что даже спустя пять лет тебе проще делать вид, будто я не существую. Но имей совесть – хотя бы притворись, что слушаешь.

– Подожди, – качаю головой, складывая руки на стол и придвигаю кресло ближе. – Ты серьезно собираешься обсудить со мной условия нашего проживания?

– Тебя это удивляет? Или напрягает?

– Да меня вообще мало что удивляет, – ворчу. – Но, если ты собираешься устраивать регламент – это делается на бумаге с подписями, как нормальный договор. Давай.

Даю ей ручку и лист бумаги, после чего рукой приглашаю сесть за стол. Вижу, как Айра буквально закипает от злости, но, сжав челюсть, пересиливает себя и садится.

– Составляй полноценный договор, прописывай все пункты, которые я должен буду выполнять. Не забудь детально прописать абсолютно каждый. Возможно, в туалет мне тоже придется ходить по расписанию, лишь бы не пересечься с тобой?

– Добавлю это первым же пунктом, – Айра натянуто улыбается и крутит между пальцев ручку, не сводя глаз с пустой бумаги. – Отдельные комнаты, отдельные уборные, пересечения только по делу. Никаких прикосновений без моего согласия. Даже если у тебя «оперативная необходимость», – она показывает пальцами кавычки. – Не надо даже пытаться.

– Принято, – откидываюсь на спинку кресла. – Следующий пункт?

– На вылазках я в паре с Тревором, пока Комиссия не признает нас как тандем, – она делает аккуратную пометку сбоку. – И…

– И?

– И брак у нас только на бумаге.

– Ага, – хмыкаю и тру переносицу. – Как будто я рассчитывал на что-то большее.

Вздыхаю и смотрю на часы.

15:17.

Через час мне надо быть на другом конце города, но я сижу тут, по уши в каком-то абсурде.

– Ты ведь не серьезно, Айра? Мы взрослые люди, какой, нахрен, договор? Ты же не ребенок. Я понимаю, что ты злишься из-за…

Айра бросает ручку и резко поднимается с места. Стул с грохотом падает на пол, и я встаю следом. Она сминает лист, смотря мне прямо в глаза, и бросив клочок в мою сторону, идет к двери.

– Стой, – тише обычного произношу, беря ее за запястье и разворачивая к себе лицом.

– Отпусти меня, – еле слышно шепчет она.

– Нет.

– Я пыталась нормально обсудить, как нам дальше жить, – на выдохе произносит Айра. – Это ты ведешь себя как ребенок. Я не хочу с тобой говорить.

Айра опускает голову, а я же отпускаю ее руку, но преграждаю выход. Она шумно выдыхает, отходит на несколько шагов и присаживается на край переговорного стола.

– Что ты хочешь от меня?

– Айра, как ребенок ведешь себя ты, – отвечаю уже без злости, просто пытаясь достучаться. – Какие условия? Какие зоны? Ты серьезно? Мы знаем друг друга с детства. И да… – дергаюсь, но все равно произношу, – на твое восемнадцатилетие у нас был охренительный секс. Почему нельзя просто поговорить нормально? Делить дом, как шоколадку на одинаковые куски – это детский сад. Ты взрослая женщина. Я хочу взрослый разговор.

– Я не могу разговаривать с тобой «по-взрослому», как ты это называешь, – говорит она спокойно, почти холодно. – Потому что ты… не вызываешь у меня ни капли доверия. Ни капли уважения.

– Ты и не сможешь, – говорю я спокойно, даже слишком спокойно для того, что бурлит внутри. – Пока обида жрет тебя изнутри, ты не услышишь ни одного моего слова. Поэтому есть стол переговоров, Айра. И я предлагаю сесть за него.

– Ты созрел, чтобы объясниться лишь тогда, когда нам с тобой пришлось жить в одном доме? – она вскидывает подбородок, и ярость с примесью сарказма буквально звенит в воздухе. – Повторюсь – я не забыла. Не хочу с тобой контактировать.

Внутри меня закипает что-то темное и едкое. К ней просто невозможно найти подход – каждый шаг встречает ледяную стену, каждое слово буквально отскакивает, как мячик от стены. Я не знаю как правильно подстраиваться, ползать на коленях в поисках трещины в ее обороне – особенно когда она сама не делает ни шага навстречу.

– Ты легко говоришь об этом, – произношу я. – «Не прощу, ненавижу, не хочу тебя слышать». Сколько раз ты повторила это за несколько часов своего присутствия? Если бы все было так просто, Айра, ты бы сейчас не стояла передо мной.

– Если бы ты не лез ко мне в душу, я бы не твердила раз за разом, – парирует она.

– А я просил оставаться наедине? – спрашиваю тихо. – Или это я начал разговор «про нас», вместо того чтобы обсуждать разведку? – наклоняюсь ближе к ней. – Кто из нас реально лез в душу, Айра?

Она внезапно замолкает. Губы чуть вздрагивают, застывая на полуслове. Впервые за весь этот тяжелый разговор она не отводит взгляд. И этого одного мгновения мне достаточно, чтобы понять:

Попал.

Прямо туда, куда она не пускала ни меня, ни память, ни саму себя. Туда, где все еще живет та самая боль, которую не смогли убить ни годы, ни гордость, ни эта бесконечная война.

– Я не объяснялся не потому, что не считал нужным, – даже не пытаюсь оправдываться. – Вываливай на меня все свои выводы дальше, если это облегчает твою ярость. Только не делай из меня монстра. За пять лет многое изменилось, Айра. Я уже не тот взбалмошный мальчишка, которого ты знала. И по Уставу я молчал. Омерта тебе известна не хуже моего. Кто бы осмелился нарушить ее?

– Ты договорил? – перебивает она сухо, без намека на терпение. – Скину тебе договор на электронную почту. Подпишешь, когда сочтешь нужным.

Айра делает шаг к двери, но останавливается. Вижу, как ведет плечами, дрожащими от раздражения.

– А теперь будь добр, выпусти меня отсюда. Ты знаешь, я ненавижу закрытые пространства. И у меня есть дела важнее, чем твой внезапный порыв «налаживать коммуникацию». Мне нужно готовиться к вылазке.

– Ты…

– Пойду. Повторяю: либо ты соглашаешься и ставишь меня наравне с собой, либо брака не будет. Я согласна пожертвовать комфортом ради безопасности «Кармина», но не буду жертвовать репутацией и уважением к себе, так что открой дверь. Свой шанс нормально пообщаться ты упустил.

Отхожу в сторону, выполняя ее приказ.

Айра опускает голову и движется к выходу, но я задерживаю ее, взяв за запястье.

– Я намерен заполучить твое сердце, принцесса.

– В другой жизни, Андрес.

Она выбегает из кабинета, словно спасаясь от пожара. Дверь захлопывается, и в гулкой тишине мое сердце совершает последний тяжкий удар и проваливается куда-то в бездну. В воздухе повисает лишь призрачный шлейф ее сладких терпких духов.

И тут до меня наконец-то доходит: легко не будет. Будет невыносимо сложно. Но меня всегда преследуют сложности.

Кидаю в карман брюк ключи и пачку сигарет, в темпе прячу в кобуру пистолет и покидаю дом, который все равно станет моим личным Адом.

Ну а как ты хотел, Андрес? Пришло время расплачиваться за ошибки.

Глазами нахожу Тревора, копающегося в гараже, и подхожу, прикуривая сигарету.

Тревор выныривает из-под капота, вытирая ладони о тряпку.

– Ну? – приподнимает бровь. – Что сказала крутышка Айра? Жарила тебя или дала шанс?

– Покажи ей комнату напротив моей, – выдыхаю дым, чтобы не буркнуть что-то резкое. – Там есть выход на балкон. Пусть располагается как хочет.

Тот кривится, будто услышал что-то слишком очевидное.

– Ты так говоришь, будто она у нас почетный гость, а не человек, который готов тебя придушить подушкой, если ты храпом нарушишь условия договора.

Достаю связку с ключом зажигания и брелоком с буквой «A», и бросаю Тревору.

– Не переживай, я буду держать ее в поле зрения.

– Она справится, – отвечаю, опираясь о бампер. – Тебе нужна лишь подстраховка. Сомневаюсь, что Марко отпускал ее на задания без присмотра. Дай ей пространство, но не теряй бдительности.

– Это ее ключи?

– Ее машина на западной стоянке. Устранил кое-какие недочеты – теперь как новенькая.

Тревор усмехается:

– У Айры челюсть отвалится, когда она узнает, что ее старый мерс еще на ходу.

Уголки моих губ непроизвольно ползут вверх. Воспоминания накатывают волной: Айра, часами пропадающая в гараже, ее страсть к раритетным автомобилям, которая в итоге заставила и меня собрать целую коллекцию.

– Возможно, однажды она увидит, сколько всего ценного я приберег для нее, – говорю, глядя куда-то вдаль. – Если, конечно, мы сумеем найти общий язык.

– А мне интересно, что же между вами произошло, что она стала так непреклонна, – Тревор наклоняет голову. – Поделишься? Вечерком, за бутылкой пива…

– Обойдешься. Айра – твоя ответственность. А мне нужно на встречу с владельцем казино на окраине. Вернусь поздно, – тушу сигарету о бетонный пол, оставляя темный след.

Выкатываю из гаража мотоцикл, вставляю ключ, надеваю шлем. Поворачиваюсь к брату перед тем, как завести двигатель:

– Значит, мне придется пропустить ту самую бутылку пива с Айрой.

– Хоть с енотом, Тревор. Главное – сделай все как надо и добудь максимум информации по Кливленду. К концу следующей недели мне нужен отчет. Камеры в парке, опрос волонтеров, любые отметки – все в реестр.

Выхожу на трассу и вжимаю газ до упора. Мотоцикл взрывается ревом, вторившим буре внутри меня. Ярость, что клокочет в груди раскаленной лавой, выжигает все на своем пути – трезвость, расчет, остатки самообладания.

Я не умею держать в узде эту проклятую агрессию. Она – мой личный демон, впивающийся в сознание острыми клыками, выедающий последние островки смысла.

Баланс – это не про меня. Я не умею ходить по канату. И, черт его дери, всегда лечу вниз, в самое жерло вулкана, обреченный на тотальное выгорание. А что самое паршивое, – тяну за собой всех, кто окажется рядом. И если бы на месте Айры в том чертовом кабинете оказался кто-то другой, – он бы уже проклинал день своего рождения. Но Айра…

На нее я даже голос сорвать не смог. И в этот момент меня оглушило: вот она, моя главная слабость. Всегда ею была. И эта временная дыра, в которую мы провалились, ничего не изменила. Я все так же бессилен перед ней. Хотя, может, оно и к лучшему. Айра не должна меня бояться.

Но эту правду никто и никогда не должен увидеть. Потому что, если кто-то узнает, что она – мое больное место, любой воспользуется этим, чтобы уничтожить меня.

И в этом случае победа точно останется за ними.

Глава третья

Айра

Свадебная церемония проходит в парковом центре Жозефины Батлер, – до безумия невероятное и красивое место. Он напоминает лабиринт комнат, где каждая, как отдельная история. Бархатные портьеры, антикварная мебель, мерцающие люстры – все дышит аристократизмом. У входа находится стол регистратора, печать, два свидетеля от кланов, журналисты по спискам.

Нам чертовски везет с погодой: палящее сентябрьское солнце, пение птиц, комфортная температура. Во внутреннем дворике соорудили завораживающую арку, от и до украшенную тюльпанами.

Белыми.

Тюльпаны в начале сентября. Еще и мои любимые.

Едва сдерживаю улыбку от детского восторга.

Все поручения отдавал Андрес. Я не вмешивалась в подготовку к свадьбе потому, что всю эту гребаную неделю стараюсь избегать его: тренируюсь, уезжаю с Тревором на разведки, веду группу новичков по холодному оружию.

Делаю все, чтобы пересекаться с ним, как можно реже.

Зал для банкета выглядит магическим: высокие потолки, огромные окна, открывающие вид на городские огни. Это не просто показная свадьба. Такое событие должно прогреметь на всю Америку, чтобы об этом узнал каждый. Сотни гостей, десятки журналистов, огромный фуршет, множество камер. Рассадка продумана по альянсам, а охрана метит рисковые столы алыми фишками – как на шахматной доске, где каждая фигура может стать угрозой.

Я должна умело сделать вид влюбленной по самые уши невесты, самого счастливого человека на земле в этот день. Вот только, совсем не чувствую себя таковой, хоть и по-прежнему влюблена.

Эта влюбленность напоминает мне вспышки молний. Красивые, яркие, завораживающие, но в то же время опасные, предвещающие бури и разрушения.

Андрес был для меня знакомым и близким голосом, но я понимала, что вернуться в тот момент невозможно. Но разве может стихнуть голос, который всегда рядом? Тот, от которого сердце срывается в бешеный ритм, напоминая о том, что было и чего больше никогда не будет?

Вот и мне кажется, что нет. Он продолжит звучать во мне, даже когда все вокруг замолкнет.

Свадебное платье, струящееся словно жидкий жемчуг, мягко облегает фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Открытые плечи и руки приковывают внимание татуировками: на левой – кобра невероятной красоты, изящно протянувшаяся от локтя до запястья, скрывая под собой историю, написанную шрамами. На правой, чуть выше сгиба, латиницей выведено одно-единственное слово: «Caelestis». Божественная.

Иногда мне хочется покрыть тело десятками новых узоров – чтобы кожа, когда-то чистая и бледная, стала картой всей моей жизни. Но что-то каждый раз останавливает. Даже эти две татуировки дались нелегко – я сто раз передумала, прежде чем решиться. Видимо, моей безбашенности все же недостаточно, чтобы легко менять себя.

Макияж легкий, почти невидимый: на губах – карандаш оттенка «пыльной розы», на глазах лишь тушь и легкий намек на подводку. А в волосах мерцает диадема. Она изящна и лаконична, и, возможно, создана именно для того, чтобы отвлечь внимание от того, что творится у меня внутри.

Не готова я к этому шагу, хоть убей. Спасает только мысль о том, что все это – театр. Фальшь.

– Я очень жалею, что не обзавелась подругами. Мне бы сейчас не помешала поддержка или отрезвляющая пощечина.

Истерично усмехаюсь, договаривая свою реплику Тревору, вошедшему в комнату. Он улыбается и подходит ко мне со спины. Кладет руки на плечи, слегка сжимая их. Тру ладони, которые как ледышки, после чего цепляю на диадему фату.

– Считай, я твоя лучшая подружка, – беззаботно произносит Тревор.

– Подружка? – хмыкаю и надеваю туфли на достаточно высоком каблуке, чтобы хоть немного поравняться с Андресом в росте. – Маленькая поправка: у подружки обычно нет члена.

– Это не недостаток, – невозмутимо отвечает он, поправляя бабочку. – А бонус-функция. И, между прочим, весьма востребованная.

– Фу, Тревор, – морщусь. – Экономь свои фантазии для тех, кто по тебе сохнет.

– Хорошо, – поднимает руки в жесте капитуляции. – Но, если тебе станет плохо – я все еще твоя лучшая подружка. Только очень оперативная. А вообще, я храню себя для Мелиссы.

– Тут, мне кажется, ты глубоко ошибаешься. Я наслышана о Мелиссе. Безбашенная девчонка. Тебе явно придется нелегко. Жизнь будет полна приключений, или чего похлеще. Ты старичок для нее, малышке всего двадцать.

– Обожаю сложности, ты же знаешь. И не приписывай меня в старичье! Я в самом расцвете сил! Могу доказать, вообще-то.

– Пожалуйста, избавь меня от этого зрелища, – смеюсь. – Ты уже однажды пытался продемонстрировать мне свою «фирменную» гибкость после пяти бутылок пива. Помнишь, чем все закончилось?

Тревор стонет, закатывая глаза и пятясь к двери.

Я театрально сгибаюсь, опуская голову, и начинаю махать рукой, будто собираюсь упасть в обморок.

– «Айра, сто-о-ой на шухере! Я сейчас покажу, как надо!» – изображаю его голос, нарочито хриплым. – А через минуту ты окрестил своей рвотой все кусты у бассейна. Каждый по очереди. Ужас дикий.

– Я был молод и глуп. И кстати, я здесь не за этим. Пришел сопроводить тебя. Как ты?

Улыбка спадает, и я возвращаюсь в реальность. Подхожу к окну, отодвигаю шторку и выглядываю во дворик. Тело дрожит от осознания: прямо сегодня, прямо сейчас, прямо здесь мне придется отдать свою свободу Андресу.

Знаю, настанет день, когда этот цирк с противостоянием разума и чувств мне окончательно надоест. Глупо, конечно, воображать, что мозг способен функционировать без сердца, пусть даже и двадцать секунд. Но и живое сердце в мертвом теле – тоже не вариант. Нужен гребаный баланс. И когда эта внутренняя борьба исчерпает себя, я просто сдамся, подниму руки вверх в знак капитуляции и сложу все оружие к его ногам. Покорно отдам ему свое сердце. И душу заодно.

Однажды я устану сопротивляться потому, что Андрес одним своим появлением заставляет сердце выбивать победный марш.

Но это будет потом. А пока у меня еще есть силы, я буду бороться. За каждый шанс сохранить себя такой, – одинокой, пообещавшей себе однажды, что больше никогда не влюблюсь. Не подпущу его к себе.

– Все в порядке, – бормочу. – Идем.

Беру Тревора под руку и спускаюсь на первый этаж. В горле сушит, ноги ватные, ладони вспотели. Ловлю на себе взгляды, слышу, как щелкают камеры, как играет приглушенная музыка. Но этого, мать твою, недостаточно. Ничто не заглушает внутренний голос, который бьется в голове: развернись, беги, спрячься.

– Улыбайся и держи спину ровно, – строгий голос Марко, стоящего внизу отрезвляет, и я сглатываю слюну. Нехотя отпускаю руку Тревора и ровняюсь рядом с братом.

– Полегче, Марко, – шепчет Тревор, едва слышно. – Это твоя сестра, а не солдат на построении.

– Это долг, – отвечает Марко не оборачиваясь. – И она обязана выполнить его с поднятой головой.

– Никому она ничего не должна, – голос Тревора становится жестче, чем я ожидала. – Особенно нам.

Быстро осматриваюсь – гости заняты собой, но достаточно одного уха и одной камеры, чтобы завтра это разнесли по всем каналам.

– Айра переходит в нашу семью, – продолжает Тревор чуть громче, но все еще вежливо. – А здесь женщин уважают. Помни об этом.

– Замолчите оба, – цежу я сквозь натянутую улыбку. – Умоляю, вы себе сейчас проблем нагребете. Марко, пойдем уже.

Делаю глубокий вдох и выхожу во внутренний двор. Легкий ветер шевелит волосы, будто пытается привести в чувство, но разум мутнеет, стоит мне увидеть Андреса у арки.

Белая рубашка, галстук, черный смокинг – все как подобает. Только свадьба, по факту, ненастоящая.

– Будь умницей и попридержи свой острый язык, – шепчет Марко.

– Не будь козлом хотя бы сейчас. И без тебя тошно, честное слово.

Андрес подает руку, и я принимаю ее. Встаю напротив и мельком оглядываю гостей: народу тьма. Внутри клокочет ощущение, что я одна против всего мира. Но все ли так плохо?

– Просто знай, что, если бы была возможность, я бы никогда не вышла за тебя, – шепчу сквозь вымученную улыбку.

– Не уверен, Айра. Зато точно уверен: ты выглядишь как принцесса. А твой взрывной характер дает ту самую перчинку, от которой у меня сносит голову к чертовой матери.

Щеки пылают. Ловлю его взгляд и чувствую, как сердце вырывает у разума победу. Но один проигранный раунд – не победа. Ладони потеют, и я отвожу глаза. Чувствую себя самозванкой в этом спектакле.

Крадусь взглядом обратно к нему. Андрес красив, черт возьми. И уверенность, спокойствие – они действуют на нервы. Почему он так уверен, что все правильно? Почему не сомневается, как я?

Гул голосов сливается в шум.

Выходит священник, с приторной улыбкой и Библией. Он начинает говорить что-то про любовь, верность, святость брака.

Слова, слова, слова.

Бубнит про семью, очаг, будущих детей.

Внутри у меня все сжимается в тугой, холодный ком. Дети? С ним? От этой мысли появляется непрошеное чувство, которое я в отчаянии затаптываю в самый дальний угол сознания.

Он поднимает руку, призывая к тишине. Наступает момент истины.

– Согласны ли вы, Айра, взять Андреса в мужья…?

Андрес поворачивается ко мне. В его глазах столько всего намешано: надежда, любовь, немного неуверенности. И я тону в этом взгляде. Тону и понимаю, что он видит меня насквозь. Замечает и борьбу, и этот хаос внутри.

И все равно ждет.

Священник ждет тоже. Все ждут.

А я стою, как парализованная, и не могу вымолвить ни слова. Сердце колотится в груди, словно птица в клетке.

– Согласны?

И вот, сквозь этот ком в горле, сквозь страх, прорывается одно-единственное слово.

– Да.

И это слово из двух букв звучит, как приговор самой себе. Но в глубине души, где-то очень-очень глубоко, поселяется надежда. Может быть, все-таки не зря? Может быть, из этого что-то и получится?

Нет. Нет-нет-нет и еще раз нет.

– Можете поцеловать невесту, – тянет священник.

Сердце стучит так бешено, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Андрес склоняется ко мне, но я рефлекторно отстраняюсь. Его рука ложится на талию, он буквально притягивает меня ближе.

– Вынужденная мера, Айра, – голос едва вибрирует у моего виска. – Посмотри, сколько здесь людей.

Молчу и даже не смею заглянуть ему в глаза.

Андрес кладет ладонь на мою щеку и встает спиной к людям, закрывая меня от лишних глаз. Искренне не понимаю, чего он пытается добиться, но уверена: этот говнюк шанс не упустит.

Если нужно – поцелую. Это часть спектакля, и я в нем главная актриса. Только вот спектакль погорелого театра, и актеры в нем никудышные.

– Доверься мне, – шепчет он в губы.

– Я скорее умру, чем доверюсь тебе, – цежу, упираясь ладонями в его грудь.

Андрес оставляет едва заметный поцелуй на правом уголке моих губ и отстраняется. Мне кажется, что я его даже не почувствовала, но почему же стучит где-то в висках?

– Вот и все, – шепчет, поворачиваясь к гостям.

Аплодисменты режут слух.

Показываю руку с обручальным кольцом, натянуто улыбнувшись. Взгляд скользит к Андресу, а он невозмутим, как и положено в стрессовых ситуациях. И вдруг, с пронзительной и пугающей ясностью, до меня доходит: я не знаю его. Не знаю человека, который стоит передо мной. От этой мысли по спине бежит холодок.

Свадебный торт режут уже третий раз – алчная пресса требует красивые кадры. Вся церемония превращается в тягучую, вязкую массу, из которой хочется выбраться. Андрес же словно прирос ко мне боком.

Передо мной – другой человек. Серьезный, собранный, сдержанный. Пока я не вижу в его глазах и тени той агрессии и жестокости, о которых с придыханием шепчутся за нашей спиной. Но внутри все воет от протеста. Не может он быть таким идеальным. Не может он по-настоящему любить – особенно после того поступка. За этой маской непременно скрывается четкий, выверенный до мелочей план.

Он ловит мой растерянный, почти панический взгляд, и его пальцы мягко, но властно сжимают мою руку. Делаю едва заметное движение и ускользаю от его прикосновения, отвечая безмолвным, полным недоумения взглядом.

– Не трогай меня без надобности, ясно? – шепчу.

– Ты сбита с толку. Я привожу тебя в чувства. Ты теперь Картнесс, и никто не посмеет даже косо взглянуть на тебя, – шепчет Андрес в ответ. – Веди себя как обычно. Открыто. Не пытайся строить из себя покорную овечку, всем улыбаться. Ты прекрасна именно такая, какая есть. И помни: отныне твой статус – жена Дона. Любой, кто перейдет грань, окажется под землей раньше, чем успеет извиниться.

Новая фамилия режет слух. Мечта прошлого, разбитая вдребезги, стала реальностью.

Вновь натягиваю на лицо улыбку, встречая очередных гостей. Их поздравления сливаются в одноцветный поток: о прекрасном браке, о выгодных связях, о том, что лучшие моменты жизни только начинаются.

– Для того, чтобы человек, который оскорбил меня, оказался в земле, мне не нужно иметь статус «жены Дона». Я могу убить его сама.

Уголки его губ едва дрогнули.

– Одна из причин, Айра, – шепчет он, – почему я никогда не хотел другую женщину.

Андрес делает легкий глоток шампанского, и его пальцы мягко скользят по моей руке, будто случайно. Прикосновение обжигает, и хочется резко дернуться, но вокруг слишком много глаз.

– Я знаю, что ты умеешь все сама, но теперь у тебя есть выбор. Можно запачкать руки в крови… а можно просто посмотреть на меня – и твой обидчик исчезнет. Видишь вон того седого человека? – Андрес едва заметным движением головы указывает на импозантного гостя. – Сегодня утром он пытался намекнуть мне на твою несостоятельность. Говорил, что ты… непредсказуема.

Ледяная волна гнева подкатывает к горлу. Чувствую, как острые ногти непроизвольно впиваются в ладони.

– Удивительно, что он еще здесь. Что с ним будет? – выдавливаю я, с трудом сохраняя безразличное выражение лица.

– Ты знаешь, что я сторонник холодного расчета. Он уже принял «осознанное решение» подать в отставку, – Андрес мягко берет мою руку, разжимает пальцы и проводит большим пальцем по покрасневшим следам от ногтей. – Поняла, о чем я говорю? Иногда достаточно просто быть женой Дона. Все будет хорошо.

Но я-то знаю: хорошо не будет. Я это чувствую каждым дюймом своего тела и разума. Потому что «хорошо» – это когда смотришь на человека и знаешь его, как себя. А я смотрю на Андреса и вижу только красивую картинку, роскошный фасад, за которым скрывается… что? Пустота? Или что-то куда страшнее?

Шум будто поселился в ушах: звяканье бокалов, лесть, от которой сводит скулы. Марко умчался по каким-то важным делам, оставив меня тонуть в болоте светской болтовни.  Я лишь успела заметить, как на выходе он коротко, почти небрежно, обменялся рукопожатием с невысоким мужчиной в сером костюме.

Тревор, как верный оруженосец, вместе с Андресом затерялся в «мужском углу», где напряжение почти осязаемо от неразделенной власти. Слишком много тестостерона на квадратный метр. Меня туда не затащить ни силком, ни по доброй воле. Это место – слепая зона без камер, куда не ступает нога назойливых журналистов.

Стою у фуршета, тяну третий бокал шампанского. В голову бьет, на голодный желудок – тем более. Но как еще выдержать эту тягомотину?

Четыре часа на шпильках – мучение. Ноги гудят, щиколотки стерты этими туфлями. Переминаюсь с ноги на ногу, будто танцую погребальный танец, а сама глаз с Андреса не свожу. Чувствую, как он держит меня в поле зрения даже оттуда. Может, боится, что свалю? Да я бы с радостью, но некуда.

А вокруг столько прекрасных девушек, и я бы рада поболтать, но… О чем с ними говорить? Пытаюсь поддержать разговор о последней коллекции какого-то прославленного кутюрье, но мой язык будто деревенеет. Эти люди говорят о выборе между яхтой и виллой в Сан-Тропе, о рейтингах частных школ, о том, какое платье лучше подойдет на следующий вечер. Мы разговариваем на разных языках, находимся в разных мирах.

Все кивают, улыбаются, но в их глазах читается легкое недоумение. Смотрят на меня, как на диковинную зверушку, попавшую в их идеальный мир. И в этом есть своя свобода – они не ждут от меня притворной сладости. А я.… я плохо умею ее подделывать.

Одна из них подходит ко мне. Восхищается платьем, моей «красотой», удачным выбором мужа. Поддерживаю беседу. Хорошо, что этот навык отточен годами. Вежливо киваю, кидаю ответный комплимент, а сама мечтаю сбежать. Или просто молчать. Молчать, молчать, молчать.

За каждым комплиментом слышится зависть, за каждой улыбкой – презрение. Они видят во мне лишь красивую игрушку, трофей в коллекции Андреса. Но никто не видит меня настоящую – сломанную, потерянную, отчаянно нуждающуюся в глотке свежего воздуха.

– Кстати, это мой муж, Бернандо, – улыбается она.

Ко мне подходит мужчина лет сорока пяти и дарит ослепительную улыбку.

Я знаю его.

И как же хочется вместо улыбки послать куда подальше.

Бернандо Феррейра – владелец частной охраны и складов на восточном побережье, который уже три года морозится от прямых контрактов с Картнессами, зато отменно флиртует с «Кассатори».

Андрес в этот момент возникает буквально из ниоткуда. Едва сдерживаю улыбку, склонив голову. Неужели ты ревнуешь, дорогой?

– Поздравляю вас с этим браком, мисс Монеро! – улыбается он.

– Миссис Картнесс, – проговариваю я.

Но Бернандо, словно пропускает мимо ушей мои слова.

– Речь идет о новых возможностях сотрудничества, для нас это ценно. В рамках реестра, разумеется.

Бернандо касается губами тыльной стороны моей ладони, и ощущаю, как рука Андреса непроизвольно сжимает мою талию сильнее, чем пару секунд назад. Поспешно складываю руки в замок, разрывая неприятное прикосновение, и выпрямляю спину, пытаясь высвободиться из железной хватки Андреса. Но, черт его дери, это сложнее, чем кажется.

– Боюсь, о налаживании связей речи пока не идет. Я в курсе многолетних попыток избегать сотрудничества с Картнессами. Ваши «сложности» три года подряд – это не форс-мажор, а четкая позиция. У Комиссии это называется саботажем. Учтите термин. Раньше договор не был вам нужен, а теперь мой муж подумает еще сотню раз прежде, чем соберется подписывать любые соглашения, – вежливо улыбаюсь и поворачиваюсь к Андресу. – Буду на улице.  И учтите: без доли и пункта о нейтральной зоне любые переговоры бессмысленны.

Андрес отвечает едва заметным кивком – этого достаточно.  Разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя на спине тяжелый взгляд Бернандо. Декстер мгновенно отлипает от колонны и следует за мной в двух шагах. Краем глаза замечаю, как красная лампа у пресс-пула гаснет – камерам достаточно материала.

Прохладный вечерний воздух ударяет в нос. Делаю глубокий вдох, пытаясь смыть с себя сладковатый смрад светской лжи, и замираю на несколько секунд. С выдохом по коже пробегают мурашки.

Ветер пробирает до костей, а роскошное свадебное платье внезапно кажется тонкой, бесполезной тряпкой, насмешкой над реальностью этой пронзительной осени.

Солнце давно зашло, оставив на небе размытые серые пятна. Внутренний парк пуст – периметр очищен охраной. Иду туда как зомби, спотыкаясь о корни, не чувствуя земли под ногами.

Плюхаюсь на каменную скамейку, и холод мгновенно просачивается сквозь тонкую ткань платья. Пальцы дрожат, когда я выуживаю спрятанную пачку сигарет из-под подвязки. Первая горькая затяжка обжигает, я морщусь, словно пытаюсь успокоиться. Но никотин не в силах угомонить бушующую бурю внутри.

И меня накрывает. Волной, цунами, лавиной.

Эти пять лет. Пять лет, что стоят в горле колючим, невыплаканным комом. Пять лет – один сплошной, застрявший в глотке крик.

Пыталась стереть его. Убедить себя, что он – просто ошибка, что он больше ничего не значит. Но Андрес все еще здесь. В каждом невольном вздохе, в каждом ночном кошмаре, в каждом глухом ударе сердца под ребрами.

Глупая! Идиотка! Как можно, можно по-прежнему любить того, кто предал? Кто растоптал твою душу в грязи и ушел, даже не оглянувшись на руины, что оставил после себя?

Но я люблю… Проклятье. Люблю его, несмотря ни на что. Люблю ненавистью, отчаянием, безысходностью. Люблю до боли в костях, до слез, которые отказываются течь.

Сейчас мы муж и жена. Цирк, фарс, чертова комедия. Вынужденный брак, выгодная сделка в угоду моему клану, но невыгодная мне. Он возвращается в мою жизнь, как гром среди ясного неба.

Сижу на этой проклятой скамейке, в столь же проклятом платье, затягиваюсь проклятой сигаретой до хрипоты – и понимаю, что просто захлебываюсь дешевой жалостью к себе.

Но главное – держаться. Собрать волю в кулак и противостоять до победного. Как там говорится? Держи друзей близко, а врага – еще ближе? Так и поступим.

Вижу Декстера. Его силуэт спрятан в тени, на дистанции, он знает, что ему сейчас лучше не подходить близко.

– С трудом нашел тебя.

Голос Андреса звучит за спиной. Быстро роняю сигарету, затаптываю ее каблуком и делаю глубокий выдох, пытаясь выдохнуть вместе с дымом и свое напряжение.

– Я подсяду?

Киваю, не проронив ни слова. Андрес садится рядом, снимая пиджак. Накидывает мне на плечи, и я непроизвольно закутываюсь в него. Пальцы оледенели, нос красный, а ниже колен только адская боль.

– Спасибо, – бормочу, отодвинувшись от него.

– Как ты?

Я лишь бессильно пожимаю плечами. Во мне не осталось ни злости, ни сил даже на простой спор. Пустота. Мы обречены делить одно пространство, и этот тягостный союз неизбежен. Когда-нибудь нам придется обсудить все – правила, границы, причины. Но только не сейчас. Не сегодня, когда душа изорвана в клочья, и не завтра, когда раны еще свежи. Мне нужно время, чтобы боль утихла, а мысли перестали метаться, как перепуганные птицы. Я должна снова почувствовать почву под ногами.

– Нормально. Спасибо, что сымитировал поцелуй.

– Я просто не хотел получить очередную смачную пощечину. Не нужно благодарностей.

Неожиданная улыбка сама собой появляется на моих губах. И он улыбается в ответ, глядя куда-то в темноту сада. Эта мгновенная, почти незаметная легкость повисает между нами, сбивая с толку и заставляя сердце биться чуть быстрее.

– Я так и не получил договор, – вдруг напоминает он. – Все жду, а ты молчишь.

– Его не будет, – выдыхаю, поворачиваясь к нему. – Не вижу смысла. Мы взрослые, сможем договориться на словах… или хотя бы попробуем.

– Я понимаю, что тебе тяжело, но время меняет людей. И меня в том числе. Нужно выстраивать доверие с…

– Андрес… – обрываю я.

Отвожу взгляд в сторону, скрещиваю руки на груди в тщетной попытке создать хоть какую-то защиту. Прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли, пальцы находят на безымянном пальце сначала теплое материнское кольцо, а затем холодную полоску обручального.

– Что? Я не прошу невозможного. Лишь попытаться наладить между нами контакт.

– Неужели так сложно понять, что мне нужно время? – голос срывается, выдавая накопленное напряжение. – Я не знаю тебя, Андрес. Тот, кто стоял передо мной тогда, и тот, кто здесь сейчас, – будто два разных человека.

– Так давай познакомимся заново. Узнаем друг друга с чистого листа.

– И кто даст гарантию, – звучит резко и вымученно, – что этот новый Андрес снова не решит растоптать мою душу, а?

Он шумно выдыхает, почти свистя, и запускает пальцы в свои волосы, сминая безупречную укладку.

– Гарантию? Кто даст гарантию, что завтра не наступит конец света? Или что я сегодня вечером не подавлюсь глотком воды и не умру на этом самом месте? Может, ты получишь гарантию, что не проснешься однажды с желанием обрезать эти огненные волосы и выкрасить их в черный цвет?

– Я даю гарантию.

– Я тебе не верю, точно так же, как и ты не веришь мне. А знаешь почему? Потому что это ебаная жизнь, Айра. Не существует инструкции, как ее проживать. Люди знакомятся, дружат, влюбляются, расстаются, рождаются и умирают в самый неожиданный момент. Люди совершают ошибки и умеют их признавать. И очень опрометчиво считать, что есть какие-то гарантии в этом мире. Их нет. Вся жизнь – русская рулетка. Сегодня ты на вершине, а завтра с грохотом оказываешься на самом дне, где пахнет сыростью и в углу валяется плесневелый кусок хлеба.

– Ты говоришь о разных вещах, – усмехаюсь я.

– Людям свойственно признавать свои ошибки, Айра.

– Но люди не меняются. Они пытаются, но рано или поздно возвращаются к тому, с чего начали.

– Они прогибаются и подстраиваются под людей и под обстоятельства. Меняются под натиском трагедий. Людям свойственно меняться, принцесса. Иногда даже тот же Синдикат меняет тебя быстрее любой трагедии.

Андрес придвигается ближе и склоняется к моему уху, заставляя замереть.

– И ты ведешь себя так, словно та ситуация оставила непоправимый след только на тебе, но это не так. Я тоже через все это прошел, Айра. Просто… иначе. Мне пришлось почти заживо сгореть, чтобы пересилить себя и не развязать войну, лишь бы забрать тебя.

Содрогаюсь от его слов. Что это значит? Не уверена, хочу ли знать, что он еще скажет. Может быть, поздно уже для любой правды.

– Я готов был оставить пост. Готов был отречься от семьи, готов был пасть к ногам дьявола, лишь бы быть с тобой, но это не спасло бы нас, Айра.

Андрес слишком близко, а я не могу даже пошевелиться. Черт возьми, не могу. Впитываю каждое слово, как губка, а в голове расползаются вопросы, от которых дурно.

– Увы, дьявол уже ходил по этой земле, и единственным выходом было уйти. Вся грязь, вся мерзость – все это должно было достаться мне. Ты была единственной чертой, которую я, блядь, поклялся не переступать даже ценой твоего отношения ко мне.

Сглатываю и тяжело дышу, вцепившись пальцами в край лавочки. О чем он говорит? Мысли копошатся в голове, словно рой пчел. Ни одной логической цепочки.

– Ты уже сейчас в шоке от услышанного, хотя я даже ничего не рассказал. Как думаешь, что ты испытала бы, расскажи я все в твои восемнадцать? Твоя психика еще не была окрепшей.

– Я ничего не понимаю, – мотаю головой.

– Ты и не должна сейчас ничего понимать. Я помню твои панические атаки, Айра, и знаю, что сейчас ничего не изменилось. Да, частота уменьшилась, но они все еще есть. Ты имеешь полное право ненавидеть меня и думать, что я полный мудак. А я имею полное право попытаться вновь завоевать твое доверие.

– А если я скажу, что хочу этого разговора сейчас?

– Я не удивлюсь, ведь азарт и любопытность родились вперед тебя. Но ты действительно хочешь говорить сейчас, когда вся дрожишь на этой скамейке, злая, как черт, и вообще, кажется, сейчас заплачешь или кому-нибудь врежешь? – ухмыляется он. – Смешная ты, принцесса. Хочешь вернуться к гостям?

– Устала, не хочу обратно, – снимаю туфли и оглядываю ноги. – На сегодня аудиенция с высокой коалицией для меня окончена.

– Можем сбежать. С кем нужно было, я уже поговорил. Чтобы люди продолжали пить и тусоваться, мы не нужны.

Усмехаюсь, качнув головой. Что-то это напоминает. Встаю с лавочки, путаясь в многочисленных подолах платья и, невольно чертыхаясь, пытаюсь собрать все в охапку.

– Просто отвези меня домой. Ты не пил, я видела. Больше мне от тебя ничего не нужно.

– Следила за мной? – он улыбается и опирается на спинку лавочки, глядя на меня.

– Это утихомирит твое самолюбие? Если так, то да.

Шагаю босиком к машине, держа в руках вусмерть грязное платье, но останавливаюсь, услышав, как Андрес зовет меня.

– Принцесса, ничего не забыла? – усмехается он, подняв мои туфли.

– Считай, что потеряла. Советую поторопиться: в полночь красивая карета превратится в тыкву, – язвлю я.

Темный салон внедорожника почти непроницаем. Слабый свет фонарей Сиэтла пробивается сквозь тонировку, рисуя неровные блики.

Я смотрю в окно, пытаясь унять дрожь не столько от холода, сколько от внутреннего черт-знает-чего. «Принцесса»? Почему именно «принцесса»?

– Еще один вопрос, Андрес.

Поворачиваюсь к нему полубоком и снимаю его пиджак.

– Задавай.

– Почему «принцесса»? Ты приписал это прозвище еще в подростковом возрасте.

– Ну как же? Неужели твоя головушка до сих пор не догадалась? – улыбается он.

– Невозможно… – усмехаюсь, качая головой, и складываю руки на груди. – С тобой невозможно вести диалог, Андрес. Ты невыносим. Почему постоянно такой сарказм?

– Уверена? Я всегда так общаюсь. Кажется, ты ищешь любую мелочь, к которой можно придраться, лишь бы поругаться, разве не так? – Андрес на секунду отводит взгляд от дороги, глядя на меня. Делает небольшую паузу, и я в этот момент, кажется, абсолютно не двигаюсь. – Неприступная, словно за сотни тысяч километров от меня. Словно ты заперта в башне, к которой у меня никогда не будет доступа, скольких бы монстров я ни убил. Как будто заколдованная. Я вижу тебя, но не могу коснуться. Ощущение, что мы из разных миров, хотя варимся с рождения в одном котле. Поэтому ты – принцесса. Та, которую нужно добиться.

Сердце болезненно сжимается от его слов, заставляя меня замереть. Сглатываю ком досады и разочарования, пока в голову лезут самые красочные воспоминания – те, от которых я мечтаю избавиться, лишь бы один его взгляд не заставлял меня сдаваться в разгар боя. Я хочу увидеть в нем ненависть, жестокость, стеб – все, за что можно зацепиться, чтобы продолжать иллюзию ненависти. Но ничего из этого нет.

– Ты однажды уже пробрался в башню, Андрес. Пообещал, что ты тот самый рыцарь, которому можно доверять. А потом не спас меня – просто раздавил все, что было.

– Я действительно туда забрался, да. Хотел вытащить тебя. Только вот иногда башня – это не клетка, а защита. То, что ждало тебя снаружи, было хуже любой изоляции. Если бы я тогда сделал по-другому… это могло бы закончиться куда хуже для тебя. Мир оказался грязнее любой сказки, Айра.

– Тогда зачем ты вообще, блядь, лез в эту башню? – выпаливаю, не выдержав. – Ты залез, запутал мне голову… и просто исчез.

Не знаю, сколько проходит времени с момента моего вопроса, но, когда я уже и не рассчитываю получить ответ, Андрес вдруг тихо произносит:

– Потому что не мог не лезть. Потому что каждый раз, когда слышал, как ты там одна, мне хотелось сорвать к чертям все правила. Хоть раз попытаться спасти, даже если понимал, что не смогу.

Он переводит взгляд на меня.

– Не все так просто, Айра. Ты думаешь, я ушел потому что захотел?

– Да о чем ты говоришь?! – взрываюсь я.

– Прости, что не дал тебе право выбора. Я бы сделал все иначе, если бы мог.

– Андрес…

– Бесплатные вопросы на сегодня закончились, Айра, – вдруг отрезает он.

Снова отворачиваюсь к окну.

Молчание давит. Обычно я умею заполнять любую паузу остроумной репликой, но сейчас язык будто прилип к небу. Что сказать? Что, черт возьми, с ним произошло за эти пять лет?

Украдкой бросаю взгляд на Андреса. Он откидывается на спинку, с каким-то умиротворением следит за дорогой.

Закатанные рукава белой рубашки оголяют руки до локтей. Каждая забита татуировками, – с нашей последней встречи их стало больше. Взъерошенные волнистые волосы смотрятся небрежно, но стильно.

Рассматриваю его так, словно не видела никогда.

В Портленде я каждый день вспоминала черты лица Андреса. Кажется, не было ни дня, чтобы перед сном не вспомнила о нем. Старалась возненавидеть, но после того, что он сегодня сказал, стоит ли?

Отвожу взгляд, словно пойманная на месте преступления. Сердце внезапно замирает, затем начинает биться с бешеной частотой. Я? Смущаюсь? Нелепо.

Возвращаю взгляд к Андресу. На его губах играет едва заметная, но такая знакомая ухмылка. Он все видит. Читает меня как открытую книгу, знает, что я смотрю, знает, что смущена. И, черт побери, кажется, получает от этого удовольствие.

Что ты задумал на этот раз, Андрес?

Мысли прерывает звонок на его телефон. Он отвечает, и я только урывками вижу, как меняется его лицо. Один вопрос за другим:

– Что? Где? Во сколько? Сколько жертв?

Напрягаюсь. Андрес паркует автомобиль у дома и выходит, я выскакиваю следом, придерживая подол платья. Не успеваю за ним. Его шаг – как два моих, как это вообще возможно?

– Что случилось? – спрашиваю, когда, наконец, Андрес останавливается и кладет трубку.

– Взрыв на складе на востоке Вашингтона. Подарочек от Рика на свадьбу. Поеду туда, иди отдыхай домой. Блейк уже поднимает группу.

– Я поеду с тобой, – выпаливаю, даже не думая.

– Нет.

– Да. Я всегда теперь с тобой, раз уж мы женаты.

Глава четвертая

Андрес

8 января 2018 года.

«Мчу по трассе, как сумасшедший. Считаю минуты в надежде, что отец еще не узнал, что произошло прошлой ночью. Я должен опередить его шестерок и все рассказать сам, пока не стало слишком поздно.

Отец всегда ладил с Марко, но на восемнадцатилетие Айры отказался ехать. И мне велел держаться подальше. Черт, я должен был слушаться. Но стоило мне увидеть ее – и все запреты рухнули. Я поддался ей, как последний дурак. Поддался Айре.

Айра… Боже, Айра. Каждый изгиб ее тела – вызов, обещание, безумие. Эта ночь – клеймо, выжженное на моей душе.

Она прекрасна. Не просто красивая, нет. Прекрасна: в каждом вздохе подо мной, в каждом движении, в каждом шорохе ее волос. Отдался ей без остатка. После нее все другие женщины – просто тени. Только Айра. Всегда Айра.

И я был счастлив. До того момента, когда вышел на балкон за сигаретой. Напротив, в темноте, стояла знакомая тень – один из отцовских людей. Эта самодовольная ухмылка… Он все видел. Развернулся и пошел к машине – мой приговор был подписан.

Но простит ли она меня когда-нибудь?

Ведь я знал, что совершаю непростительное – дотронулся до неприкосновенного, разрушил стену, за которой Айра была в безопасности. Снес эту чертову преграду к чертовой матери… и оставил ее беззащитной.

Виноват.

Знаю.

Предал. Запятнал. Нарушил главное правило: не приближаться.

Я должен был держаться подальше. Она была в безопасности только тогда, когда я был тенью. А теперь? Теперь она – мишень отца. И все из-за меня.

Я не смог удержаться, когда Айра припала ко мне с поцелуем. Черт возьми, как же она целуется…

Ручка газа на пределе. Пытаюсь заглушить грохотом мотора мысли, но они ощущаются словно гвозди в голову. Два пути – и оба в никуда. Жениться? Да, я грезил об этом, но сейчас это было бы безумием. Это привело бы войну к порогу любимой женщины. А я поклялся защищать ее.

Взяв Айру в жены, я вынесу ее на передовую. Отец не даст покоя ни мне, ни ей.

Убийство отца не одобрит Синдикат.

Боюсь отца? Нет. Но он всегда был дьяволом воплоти.

Страх сжимает горло за нее. Отец даже через Марко способен разменять ее, как пешку, выдать замуж за первого попавшегося подручного, который запрет её в золотой клетке без права на вздох. Я знаю, что тогда подниму весь мир на уши, но… что, если будет поздно? Отец слишком хитер: он сделает все, чтобы проучить меня. Отправит ее так далеко, что я больше никогда ее не увижу.

Второй путь: исчезнуть. Стереть Айру из своей жизни, а себя – из ее. Пусть ненавидит. Пусть забудет, лишь бы была в безопасности.

Оставить Айру.

Это лучшее, что я могу для нее сделать, да? Отречься. Разорвать все. Превратиться в тень, чтобы отец потерял интерес, чтобы забыл, чтобы она была в безопасности.

Эта мысль как яд расползается по венам, но я заставляю себя думать о другом – об ее улыбке, смехе, нежности в ту ночь. И понимаю: не имею права тащить опасность к двери той, на пороге которой лежит собственное сердце.

Оставить ее – значит убить в себе все, что связано с ней. Забыть запах, голос, прикосновения. Стереть мечты. Потерять смысл. Но если это спасет ее… Я стану тенью.

Айра никогда не узнает, что я рядом. Но я буду знать, что она жива, улыбается, счастлива – и этого будет достаточно.

Мотор ревет громче, пока сжимаю ручки до боли.

Эта мысль – мое спасение и мое же собственное проклятие.

Я знаю: это единственный способ защитить Айру. Но как же тяжело… Как же больно…

Оставить ее – и потерять навсегда.»

В голове сотни мыслей, водоворотом сносящих все на своем пути. Держусь одной рукой за руль, второй – за коробку передач, а взглядом незаметно цепляюсь за Айру. Во мне бушует армагеддон. Чувствую себя сопливым пацаном, который не знает, как подойти к девчонке, что свела его с ума.

Только вот, я уже ни хрена не подросток. И она – не девчонка. Айра невероятная женщина с характером. С очень тяжелым характером. Она – моя головоломка высшей сложности. Придется пройти десятки темных тоннелей, чтобы разгадать ее.

Но я этого хочу. Хочу, чтобы она улыбалась, встречая мой взгляд. Хочу огня в ее глазах – яростного, убийственно яркого. Клянусь, я готов сгореть дотла ради этого пламени.

Хочу, чтобы она перестала рваться вперед, доказывая свою силу, а позволила себе быть за спиной у меня – в полной безопасности. Хочу видеть ее в своей постели. Хочу слышать, как она шепчет мое имя в ночи, умоляя не останавливаться.

Я просто хочу, чтобы Айра стала моей женой. Настоящей. И клянусь – она никогда об этом не пожалеет.

Пока же мне остается наблюдать, как она скрещивает руки на груди, отворачиваясь к окну. Такая задумчивая, отстраненная и безумно красивая. До сих пор не понимаю, как за три минуты она умудрилась стянуть с себя это свадебное платье и нацепить штаны с толстовкой.

– Знаешь, почему ты едешь со мной рядом? – прерываю молчание.

– Боюсь предположить.

– Потому что ты этого захотела.

Айра усмехается, поправляет рукава и вновь отворачивается. И я больше не знаю, чем ее завлечь. Ей нужно принять реальность как должное. Мы в одной лодке, и грести придется вместе, хочет она того или нет.

Дорога от машины до склада узкая, разбитая, петляет между корпусом и лесополосой. За гранью огня тьма. Ветер завывает сквозь проломы. Склад когда-то был большим, теперь же от него остались обугленные стены и дыры вместо окон. Внутри бушует пламя, пожирая остатки. Я знал, что Риккардо оставит «подарочек». И точно понимал, что запомню его.

Подъезжаем к горящему складу. Глушу мотор, и нас окутывает тишина. Огонь пожирает здание, превращая его в костер. Айра молчит, смотря на пламя, не моргая. Ее стихия – точно.

Зарево багровым отсветом обводит это место. Открываю багажник, киваю на ящик: ботинки, перчатки, налобные фонари, маски-респираторы.

– Обуй это. Волосы прячь под резинку.

Вокруг пустошь: голая земля, обгорелые обломки, кирпичи, стекло. В воздухе висит гарь, вперемешку с химией. Першит в горле, режет глаза. Мы с Айрой почти одновременно надеваем респираторы.

– Это может быть ловушкой, – бормочет она. – Слишком темно. Где Блейк и Декстер?

– Прикрывают с дальней позиции, в лесополосе. Мне нужно подобраться ближе – там наш человек, едва живой. Надо вытаскивать.

– Я с тобой. Вчера лил ливень, и земля сырая. Хочу посмотреть все, что может рассказать о том, кто здесь был. Следы на сырой земле сейчас хорошо читаемы.

Достаю рацию, переключаюсь на наш канал. Голос звучит приглушенно, но уверенно:

– Блейк, я с Айрой движемся к восточному входу. Декстер, прикрой тылы. Держи ухо востро – пахнет провокацией. Первостепенно на тебе Айра.

– Эй! – возмущается она. – С ума сошел?

– Принято, – отвечает Блейк.

Айра выхватывает рацию и косо смотрит на меня, тяжело дыша.

– Прием. Блейк прикрывает Андреса, а Декстер – меня.

– Схема «крест». Дистанции десять и двадцать, – отзывается Блейк.

– Держу правый сектор, – слышу голос Декстера.

– Андрес? – раздается на том конце рации вопросительный тон Блейка.

– Выполняй, – отвечаю я. – Вы слушаетесь ее беспрекословно. Ослушаться можно только в том случае, если она прыгает под пулю. Все понятно?

– Принято.

Достаю пистолет из бардачка, отщелкиваю магазин, проверяю боекомплект. Айра смотрит на меня, поджав губы. Бросаю ей оружие, и на мгновение наши взгляды встречаются.

– В порядке? – спрашиваю тише, пристегивая к поясу фонарь.

– Да… да, – она делает глубокий вдох, и ее пальцы увереннее сжимают рукоятку пистолета.

Под ногами хрустят обломки и осколки стекла. Жар от огня волнами накатывает на лицо, но продолжаю двигаться вперед, в самую гущу этого хаоса. Нужно найти его Колина, цепляющегося за жизнь в этих руинах.

Достаю Glock из-под куртки, передергиваю затвор. Хотя вокруг царит почти кромешная тьма, я четко ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Возможна вторичная ловушка, поэтому внимательно слежу за линиями проводки, свисающими с обугленных балок, и просвечиваю лужи фонарем на наличие радужных пленок от горючего.

Оборачиваюсь к Айре. Ее силуэт едва различим в клубящемся дыму и полумраке.

– Будь осторожна, – говорю почти шепотом, зная, что она услышит даже сквозь гул огня.

И снова поворачиваюсь вперед, готовый шагнуть в самое пекло.

– И ты… пожалуйста.

Ее слова, тихие, но отчетливые, заставляют меня на мгновение замереть. Уголки губ непроизвольно тянутся вверх, и на этот раз я даже не пытаюсь скрыть улыбку. Ее тон смягчился, в нем появились нотки заботы, которых мне так не хватало все эти годы. Я хватаюсь за каждое такое мгновение, как утопающий за соломинку, с надеждой, что все еще можно исправить.

В ухе шипит: Блейк – «дистанция десять», Декстер – «правый чист».

Луч света от фонаря выхватывает из тьмы детали: обгоревшие балки, искореженные металлические конструкции, обрывки проводов. Чужие внедорожники оставили две свежие дорожки – четко видны протекторы. Рядом цепочка моих следов, и более изящные, аккуратные – Айры. Они ведут к развалинам, словно приглашение в ад.

– Мне кажется, что здесь нет выживших, – шепчет Айра. – Пепелище.

– Будем смотреть по факту. Главное – далеко не отходи от меня.

– Прекрати строить из себя гребаного героя, – шепчет она. – Я не нуждаюсь в твоей защите. Сама справлюсь.

– Да ладно? – усмехаюсь, сканируя местность. – Ты всегда будешь для меня той, которую хочется от всего уберечь, Айра, – говорю тихо, оглядываясь по сторонам. – Не потому, что я считаю тебя слабой или что-то в этом духе, а потому что… так есть. Я хочу защищать тебя.

– На мое восемнадцатилетие тебе было плевать на мои страхи, – ее голос звенит злостью.

– Лучше бы я молчал, – невольно огрызаюсь. – Прекрати. Не сейчас.

– Да не парься, – бросает она, прищурившись. – Зачем слова? Просто снова исчезни. Ты же так умело это делаешь. Или боишься, что та ночь мне не понравилась?

Резко останавливаюсь, как будто наткнулся на стену. Айра врезается в мою спину, и чувствую, как ее дыхание обжигает шею. Поворачиваюсь и цепляюсь за вызов в зеленых радужках напротив.

– Так и будешь прятаться за сарказмом, принцесса? – шепчу, склоняясь к ней. – Это первый вопрос. Второе – у нас где-то умирает человек. Территория не просматривается, возможна вторичка. Мы оба можем в любой момент схватить пулю, но ты решила, что сейчас время обсудить детали нашего секса?

Злость закипает где-то изнутри. Я терпеть не могу, когда во время таких вылазок приходится думать о чем-то еще, кроме опасности вокруг. Тем более, когда рядом со мной – она. Это гребаная двойная ответственность! Я не могу позволить, чтобы с Айрой что-то случилось, и ей придется это понять, пусть даже не самым приятным способом.

– Прием! Андрес? – голос Блейка, доносящийся из рации, прерывает повисшую между нами тишину.

Не сводя глаз с Айры, которая стоит как вкопанная, достаю рацию:

– Чего тебе?

– Что у вас там?

– Закрой канал и занимайся своим делом, Блейк.

Прячу рацию на место.

В ее глазах – борьба. Вижу, как внутри все клокочет: злость, страх, упрямство, какая-то уязвимость, о которой она сама бы никогда не призналась. Айра словно мечется внутри себя, хочет послать меня к черту, но не может – слишком много между нами невысказанного, слишком много чувств, которые проще заглушить сарказмом. И это, блядь, пугает, потому что я чувствую то же самое.

Айра молчит. А я не знаю, что делать дальше. Стою напротив и вижу ее взгляд. Испуганный? Злой? Мне кажется, что она затаит на меня еще большую обиду после этого. Но как поступить еще, если не таким способом заставить ее понять: когда грозит опасность, здесь нет места чувствам?

– Ты сейчас на открытом поле, Айра. И, сделав один неверный шаг, можешь умереть. Неужели мне нужно тебя учить этому?! – неосознанно прикрикиваю, но тут же сбавляю тон, увидев, как Айра отходит от меня на шаг назад. – Еще одна такая выходка – я тебя больше с собой не возьму. Ты должна идти на разведки с трезвой головой и чистым разумом. В пределах дома можешь подстрекать меня как хочешь, хоть на колени ставь, если тебя это так забавляет. Но здесь ты слушаешься меня и отбрасываешь к чертовой матери все свои обиды. Поняла?

– Да.

– Повторяю последний раз. Держись возле меня. Я не знаю, чему ты научилась за эти пять лет. Покажешь свои способности – и я больше не буду для тебя «гребаным героем».

Айра молчит, смотря мне в глаза. От ее взгляда веет холодом. Проклинаю себя за эту вспышку злости, а комок встает в горле от мысли, что она может погибнуть по моей вине.

Сердце сжимается, как только вспоминаю, как она дернулась от моего крика, но урок нужен. Этот мир не прощает ошибок.

Пока я разбираю собственные мысли и пытаюсь вытравить чувство вины, Айра внезапно приходит в движение. Она отходит, начинает внимательно осматривать обломки, словно пытаясь найти, за что зацепиться. Ее движения становятся собранными, осторожными. Она уже не обиженная девчонка, а профессионал: ищет зацепки, улики – все, что может помочь. Осматривает землю, завалы, отмечая каждый нюанс.

Я молча наблюдаю, стараясь скрыть гордость. Услышала. Усвоила.

Мне же нужно найти Колина, чем скорее, тем лучше. Прикрываюсь рукавом куртки, делаю шаг внутрь остатков склада. Запах гари ударяет в лицо так резко, что на секунду темнеет в глазах. Густой, едкий дым разъедает слизистую, и приходится поправить респиратор, иначе легкие просто сгорят к чертям.

Колин сказал, что он где-то на окраине склада, в районе старого офиса.

Продвигаюсь туда, перелезая через обугленные балки, проваливаясь в золу, которая сыплется в ботинки и хрустит на зубах. Фонарик выхватывает из темноты груду искореженного металла, куски обвалившегося потолка. Вонь смерти становится невыносимой. Воздух пропитан страхом и отчаянием.

– Колин! – кричу, но голос тонет в треске пламени. – Колин, ты здесь?

Гробовая тишина. Пробираюсь глубже, лавируя между обугленными останками, пока воздух продолжает обжигать легкие.

– Колин! – ору снова, срывая голос.

На этот раз мне кажется, что слышу приглушенный, еле различимый стон.

Двигаюсь на звук, лезу через завал из досок и оплавленного металла. Чувствую, как что-то липкое и влажное пачкает руки, но не даю себе ни секунды на представление о том, что это.

Еще несколько метров, и фонарь выхватывает силуэт: Тело лежит под обломками, придавленное рухнувшей балкой. Лицо в крови, одежда изодрана и опалена огнем.

– Колин? – спрашиваю, приближаясь.

Он слабо шевелит головой

– Картнесс?.. – хрипит. – Это ты?

Опускаюсь на колени и нащупываю пульс. Слабый, но, слава гребаному Богу, что Колин жив и в, каком-никаком, сознании.

– Конечно я, – говорю. – Держись. Сейчас вытащим.

Пытаюсь сдвинуть балку, но она слишком тяжелая. Нужен рычаг и подпор. Оглядываюсь, ища опору и вдруг, замечаю толстую трубу. Хватаю ее и подсовываю под балку, пока руки дрожат.

– Айра! – кричу я.

Слышу ее шаги сквозь завалы. Через секунды она появляется рядом, закашливаясь от дыма.

– Боже мой… – шепчет, осматривая Колина.

– Помоги поднять балку. Рычаг держи здесь. Я придам упор вот этим кирпичом, иначе сядет обратно.

Вместе подсовываем трубу, наваливаемся. Балка сдвигается на несколько сантиметров под нечеловеческие стоны Колина.

– Умничка. Еще немного. На «три» наваливайся всем весом, – спокойно даю указания. – Раз… Два… Три!

Мы давим, и балка наконец поддается. С грохотом падает рядом, освобождая Колина. Я проверяю, цела ли Айра, вытаскиваю Колина из-под обломков и укладываю на землю. Он тяжело дышит, мутный взгляд мечется по помещению.

– Спасибо, – хрипит он.

– Потом. Сейчас выходим.

Достаю из рюкзака аптечку, накладываю жгут чуть выше рваной раны, и подхватив шатающееся тело Колина под руки, помогаю подняться.

– Айра, посвети, – командую, и она ведет лучом на выход.

Почти по сантиметру выбираемся из пекла. Завалы сыплются, балки норовят упасть, а силы стремительно уходят. И все же, спустя несколько минут мучений, свежий воздух ударяет в лицо. Едва ступаем на слякотную землю, из темноты выныривают Декстер и Блейк. Декстер, с автоматом наперевес, нервно сканирует периметр. Блейк спокоен, собственно, как и всегда.

– Все разговоры потом, – бросаю, не отпуская Колина.

Они подхватывают его, бережно поддерживая под руки. Лицо у Колина мертвенно-бледное, губы застыли кровавой коркой.

– Блейк, быстро в машину. Везите в наш госпиталь. Код эвакуации – «синий».

Блейк кивает и распахивает заднюю дверь. Вместе с Декстером они усаживают Колина.

– Отзвонюсь, – коротко бросает тот и захлопывает дверь. Внедорожник рвет с места, оставляя нас с Айрой среди руин и огня.

Глядя вслед фар, чувствую облегчение. Колин уезжает. Надеюсь, он выживет.

Поворачиваюсь к Айре. Ее лицо непроницаемо, но в глазах вижу усталость и обиду. Слова крутятся на языке, но я не понимаю, что сейчас лучше сказать, чтобы она не направила весь свой поток ярости в мою сторону. Итак тошно.

– Пойдем, – говорю вместо этого. – Нужно убираться отсюда.

Она кивает, молча следует. Разговаривать будем точно не здесь.

Тишина в салоне машины давит. Я веду авто, вцепившись в руль мертвой хваткой, пока Айра сидит рядом, уставившись в окно, словно завороженная мелькающим пейзажем. Но я знаю: она не видит ничего, кроме собственных мыслей. Стрелка спидометра прыгает между 45 и 55.

Откашливаюсь, пытаясь нарушить тягостное молчание.

– Прости, – говорю тихо, не отрывая взгляда от дороги.

Айра не отвечает, лишь слегка пожимает плечами. Большим пальцем вертит обручальное кольцо. Я потихоньку начинаю запоминать ее привычки.

– Я просто… – начинаю, но осекаюсь, не зная, как правильно сформулировать мысли. – Черт. Мне нужно, чтобы ты была в безопасности. И я хочу, чтобы ты это понимала.

Айра поворачивается ко мне и молчит. И это противное, тошнотворное молчание растягивается.

– Ты прав, Андрес, – произносит она ровным, спокойным голосом. – Ты абсолютно прав. Здесь нет места для слабостей, обид и эмоций. Это не кино, где можно позволить себе драматические сцены. Это реальность. И в ней одна ошибка может стоить жизни, – Айра вновь отводит взгляд к окну.

– Я не хотел…

– Я знаю, – говорит она. – Знаю, что ты переживаешь за свою репутацию. Как это так – твоя взбалмошная жена сбила тебя с толку, и ты потерял бы Колина. В такие моменты важна только эффективность. Ты должен быть уверен, что я тебя слышу, что понимаю правила игры.

Она вздыхает.

– И я поняла. В этом ты был прав, – в ее голосе нет укора, только желание поставить жирную точку в этом разговоре. – Мне не надо повторять. Я тебя услышала, знаю правила игры, я внутри нее не первый год.

Айра обнимает себя руками и даже не смотрит в мою сторону.

Ни черта ты не поняла, Айра. Я переживал только за тебя. Исключительно за тебя.

Это спокойствие, эта рассудительность были для меня неожиданностью. С одной стороны, легче, но с другой – что она чувствует на самом деле? Айра непробиваема. И я почти уверен: ее наигранное равнодушие просто пыль в глаза.

– Значит, все в порядке? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Не хочу подливать масла в огонь.

– Да, – кивает она. – Все в порядке. Давай сосредоточимся на цели. В следующие разы я больше не дам волю чувствам. Все-таки этот брак нужен был для спасения кланов и только.

Я сейчас сойду с ума. Почему ты только больше отстраняешься от меня?

Эти слова звучат безукоризненно, идеально для ситуации, и всё же от них хочется выть. В голове все смешивается: злость на себя, непонимание, страх, что теряю последнюю нитку. Чем больше она закрывается, тем сильнее ощущаю собственное бессилие.

– Хорошо, – выдыхаю, потому что ничего другого не могу придумать.

До дома добираемся в молчании. На часах 01:57, на светофоре пусто.

Машина замирает у ворот, и Айра выскальзывает из салона, прежде чем я успеваю заглушить двигатель. Дверь захлопывается с таким финальным аккордом, что звенит в ушах. Она почти бежит по мощеной дорожке, плечи напряжены, руки скрещены на груди в защитном жесте. Капюшон натянут так низко, что не разглядеть и тени ее лица.

Проносится мимо Тревора, неподвижно сидящего на крыльце с дымящейся кружкой. Не замедляет шаг, не кивает, не смотрит в его сторону и исчезает за тяжелой дубовой дверью, будто ее и не было.

Тревор медленно переводит на меня взгляд. Я бессильно развожу руками, и этот жест красноречивее любых слов. Потому что я и правда не знаю. То, что между нами, – это толстое, прозрачное стекло. Видишь очертания, чувствуешь тепло, но прикоснуться нельзя. И все, что остается, – это смотреть, как она отдаляется, не в силах ничего изменить.

Все это Айра прячет за привычным спокойствием, но это лишь затишье перед бурей. Не мешаю, не лезу. Ей нужно пространство, необходимо остаться одной. И я готов дать ей столько времени, сколько потребуется, хотя от этого чувство бессилия только сильнее.

Айра пройдет через этот шторм в одиночку, закрывшись в своей комнате, отгородившись от всего мира. Слишком гордая, слишком независимая.

Я сам виноват. Очень долго держал ее на расстоянии, и теперь мне остается лишь одно: дать ей время и делать все для того, чтобы когда-нибудь она позволила приблизиться к себе.

– Колин жив? – спрашивает Тревор, обеспокоенно глядя на меня.

Я беру мокрую тряпку, валяющуюся возле байка, над которым Тревор все это время пыхтел, и начинаю яростно оттирать кровь Колина с пальцев и лица.

– Жив и доставлен в наш стационар. Блейк маякнет.

Тревор молчит, чувствуя мое состояние.

В голове полная каша, в глаза словно песка насыпали. Ни о каком сне речи нет. Краем глаза замечаю, что на ступеньке, рядом с Тревором лежит планшет с протоколом: перечень контактов, расход боезапаса, тайминг. Отчет по Кливланду.

– Тебе бы поспать… Как Айра? – осторожно спрашивает он, понимая, что это – больное место.

Замираю, сжимая мокрую тряпку в кулаке. Вода капает на щебенку.

– Она… – запинаюсь. – Она в порядке. Ей просто нужно побыть одной.

Сам слышу, как пусто и лживо это звучит.

Тревор хмурится.

– Уверен? Она выглядела… взволнованной.

– Знаю, – говорю тихо, отворачиваясь от него. – Ей нужно время.

Он вздыхает.

– Ладно. Если что-то понадобится – зови. Я здесь.

На самом деле мне нужно только одно – чтобы Айра позволила быть рядом. Но этого не будет, пока что точно нет.

– Что там вообще произошло? Ты какой-то взвинченный.

Тяжело вздыхаю. Обычно я не делюсь с ним личными проблемами, но сейчас… нужно выговориться. Тем более, контакт с Айрой у него явно лучше, чем у меня.

– Немного повздорили, – начинаю, вытирая остатки крови с рук. – Там, на складе… сорвался на нее.

– Из-за чего? – Тревор скрещивает руки на груди.

– Айра начала подстрекать, не послушалась приказа…

– И? – он делает вращательный жест рукой, подталкивая продолжать.

– И я на нее сорвался, – признаюсь. – Сказал лишнего. Она обиделась, похоже. Хотя в машине сказала, что все в порядке.

– Обиделась? – Тревор поднимает бровь. – На Айру не похоже. Она обычно взрывается сразу. Молчаливая обида – это что-то новое.

– Знаю, – вздыхаю. – Но я вел себя, как мудак. И это даже не обида, а… страх. Блять, она испугалась меня, Тревор, понимаешь? Случилось то, чего я больше всего не хотел. Ты знаешь, каким я становлюсь, когда взрываюсь.

– Но ты переживаешь за нее, ведь так? Думаю, она понимает это.

Не могу подобрать слова, чтобы объяснить, что во мне все выворачивается наружу, когда речь идет про нее. Что ради Айры я готов на все: на любое преступление, на любой риск.

– Ты все еще любишь ее? – прямо спрашивает Тревор.

Смотрю на него. Отрицать здесь что-то абсолютно бессмысленно.

– Да. Да, черт возьми, люблю. Только толку с этого? Она не подпустит меня ни на шаг. Я это уже понял.

– С чего ты взял? – Тревор щурится, будто что-то подозревает.

– Ты ужасный актер, – отвечаю с натянутой усмешкой. – Ты даже не пытаешься скрыть, что в курсе всего. Она тебе рассказала, да?

Смотрю на брата: он прикусывает верхнюю губу, жмет плечами и прячет руки в карманы. Качает головой, достает пачку сигарет, и протягивает одну мне, вторую же прикуривает сам.

Делаю затяжку. Взгляд невольно скользит к балкону Айры. Она стоит, опершись руками о балюстраду. Одинокая фигура в толстовке, слишком большой для ее хрупкого тела. Смотрит вдаль, затягиваясь. О чем она думает?

– Отец? – спрашивает Тревор. Голос звучит, как эхо из колодца. Мы оба прекрасно знаем, откуда растут корни.

Не отвечаю. Взглядом, как цепями, прикован к Айре. Она поворачивается, и наши глаза встречаются. Отчетливо ощущаю, как что-то внутри сжимается, словно готов упасть на колени и умолять ее о прощении. Но я стою, затягиваюсь сигаретой и киваю Тревору, не в силах произнести ни слова.

– Мне нужна твоя версия, – тихо, но жестко говорит Тревор. – Почему ты сбежал? Что такого отец тебе сказал? Ты, мать твою, жениться на Айре собирался.

Смеюсь, но это звучит горько, будто смех вырывается из меня против моей воли.

– Ты серьезно думаешь, что я расскажу тебе, когда даже Айра ничего не знает? – наконец смотрю на брата. – Ты же ее «лучшая подружка», Тревор. Не обижайся, но если я тебе все расскажу, Айра в этот же вечер тоже все узнает. Только твоя версия не будет правдоподобной, потому что ты неосознанно перевернешь все с ног на голову.

Он бьет меня кулаком в бицепс, и я чувствую, как боль растекается по руке, но это ничего не меняет. Усмехаюсь, и это движение губ кажется мне неестественным.

– Разберемся с Риккардо, и я все ей расскажу, а дальше она сама решит, как ко мне относиться.

Сигарета догорает, и я бросаю окурок на землю. Айра все еще смотрит на меня, и чувствую, как ее взгляд проникает под кожу, оставляя следы, которые никогда не исчезнут. Хочу подойти, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но знаю – я ей нахрен не сдался.

Тревор молчит, обдумывая мои слова.

– Дай ей время, – прерывает тишину. – Она сильная, разберется, а ты просто будь рядом. Даже, если она этого не показывает, ей это нужно.

Киваю, хоть и не уверен, что все получится. Но слова Тревора дают мне слабую надежду.

– Спасибо, – устало тру переносицу. – За совет.

– Ты? И слово «спасибо»? Мне, наверное, это снится.

Пропускаю подкол Тревора мимо ушей и вновь бросаю взгляд на балкон, но Айры уже и след простыл.

– Нужно собрать всех. Айру ввести в курс дела, рассказать в деталях наш план. Также представить ей всех командиров и советников, рассказать, кто за что отвечает. С тебя отчет по Кливланду и количество покушений за эту неделю. Нужно обсудить подкуп избирательной партии. Нам выгодно будет, если на пост поставят нужного человека, чтобы мы смогли контролировать восточную часть побережья. И Айру нужно свозить на полигон, показать ей, как у нас все устроено.

– Я же говорил, все сделаю. Айру свожу, – отзывается Тревор с легкой усмешкой. – Не переживай, покажу ей все, что надо.

– Нет, – качаю головой. – Я сам. Нельзя все время прятаться за чужими спинами, налаживать контакт все равно придется.

– Знаешь, я скажу тебе только одно, – говорит он, потянувшись. – У Айры нет ненависти к тебе. Она злится, да. Обиделась. Не понимает, почему ты с ней так… Но это не ненависть, Андрес. Если ты думаешь, что можешь потерять ее – зря. Чем раньше скажешь ей правду, тем легче станет вам обоим.

Все слишком просто звучит со стороны.

– Она не готова, – говорю после паузы. – Ей нужно время. И мне тоже. Слишком рано говорить о чем-то. Спокойной ночи, Тревор.

– И тебе.

Захожу в дом, и тишина мгновенно давит на уши, словно их ватой забили. Сбрасываю пропитанную кровью куртку прямо на пол в прихожей, – плевать на порядок. Сейчас это последнее, о чем могу думать.

Медленно поднимаюсь по лестнице, и каждый мой шаг отзывается глухим эхом в пустоте дома. Движения выверены и автоматичны: пальцы сами нащупывают магазин, извлекают его, проверяют патрон в патроннике, и после щелчка предохранителя я кладу пистолет на поднос, что стоит на тумбе у перил.

Моя комната находится в конце коридора. Ее – тоже. Моя – с левой стороны, но ноги сами несут меня направо, и вот я уже стою перед ее комнатой, не в силах сделать ни шаг дальше.

Айра.

За этой преградой скрывается целый мир, отныне закрытый для меня. Знаю, что за ней сейчас бушует шторм – все те сдержанные эмоции, что она так тщательно оберегала, теперь вырвались на свободу: ярость, обида, горькое разочарование. И, возможно, та самая боль, от которой у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

Хочется постучать. Просто узнать, как она. Сказать, что я здесь, рядом. Попросить прощения в сотый раз. Я поднимаю руку, и пальцы замирают в сантиметре от шершавой поверхности дерева, не в силах преодолеть эту невидимую стену. Что я скажу?

В памяти всплывают ее слова: «В следующие разы я не позволю чувствам взять верх. В конце концов, этот брак был нужен нам лишь для спасения, и ничего более». Была ли это ее последняя линия обороны? Отчаянная попытка оградить себя от меня?

Черт знает. Но я с жестокой, кристальной ясностью осознаю другое: сейчас она не хочет меня видеть. Ей нужно время, чтобы все это переварить, чтобы разобрать по кусочкам наш ночной кошмар и решить, что делать дальше. Опускаю руку. Бесполезно. Любое мое слово, любой жест будут восприняты в штыки – как слабость, как очередная попытка контроля. А контроль – это то, что она ненавидит во мне больше всего на свете.

Отворачиваюсь от ее двери с чувством, будто рою себе могилу, и бреду в свою комнату, тяжело волоча ноги. Закрываю дверь на замок и падаю на кровать лицом вниз. В голове крутятся обрывки фраз, как картинки из ночного кошмара. Кровь, огонь, крики. И поверх всего – ее взгляд. Взгляд Айры, полный такой боли и разочарования, что хочется выть. С телефона вибрирует «черный» канал – отчет Блейка по эвакуации: «стабилизировали, в операционной». Я ставлю беззвучный режим и швыряю телефон на тумбу.

Закрываю глаза, пытаясь заглушить этот внутренний хаос, вычеркнуть хоть на минуту прошедшую ночь.

Но сейчас… сейчас все, что мне остается – это ждать. Просто ждать.

Глава пятая

Айра

«Ночной воздух обжигает кожу, покрытую мурашками, но сейчас это последнее, что меня волнует. Стою на балконе в одной толстовке, пропахшей гарью, вдыхая едкий дым сигареты.

Глупо гасить одну отраву другой.

Внизу вижу Андреса и Тревора. Обсуждают что-то. Скорее всего, главная тема их разговора – я.

Интересно, как он меня сейчас выставляет перед Тревором? Легкомысленной дурой, которая чуть все не запорола? Или просто неудачным элементом, который нужно отшлифовать?

Смотрю на него и ловлю себя на попытке разобраться в собственном клубке чувств. Злость? Безусловно. Он снова пытался управлять мной, как пешкой на доске, забыв, что перед ним живой человек, а не солдат. Но под этим слоем гнева копошится нечто иное, что я отчаянно пытаюсь задавить.

Нежность.

Она поднимается теплой волной, и я гашу ее с той же безжалостностью, с какой тушат окурок о бетон.

Понимаю, что он так поступает потому, что боится. Боится за меня. Боится потерять контроль. И это, наверное, даже мило… если бы не было так опасно. Потому что, если я позволю себе почувствовать эту нежность, то пропаду. Растворюсь в нем, а этого я допустить не могу. Проще сделать вид, что между нами никогда и ничего не было.

В груди поднимается ярость. Бессильная, обжигающая ярость на него, на себя, на эту ситуацию. На то, что я вообще оказалась втянута в его мир, в его игру, в его порядок.

Глядя на Андреса, внутри все переворачивается.

Он красивый. Дьявольски красив, даже когда хмурится и стирает кровь с рук. И именно это делает меня еще злее.

Как я могу быть такой слабой рядом с ним?

Знаю, о чем они говорят внизу: о том, что нарушила правила, что поддалась эмоциям, что поставила под угрозу операцию. И они правы.

Черт бы их подрал, они правы.

Но, почему-то, это не утешает. Ведь дело не только в правилах и операциях, а в том, что я позволила ему увидеть мою слабость. Позволила понять, что чувствую к нему. И теперь я в ловушке собственного отчаяния.

Там, на лавочке, он был таким другим. На секунду я даже поверила, что между нами может появиться что-то большее. Что, возможно, я вновь смогу довериться ему. И мысли об этом сводят меня с ума.

Твою мать, у меня не выходит побороть это. За надуманной мной ненавистью к нему до сих пор скрывается неподдельная, измученная, израненная любовь. Именно это слово вертится у меня в голове, как заезженная пластинка. Я люблю его. Люблю. Люблю. Люблю. И ненавижу себя за это.

Тушу сигарету с такой злостью, что окурок разлетается в клочья.

Пора заканчивать с этим цирком. Нужно взять себя в руки. И когда ловлю на себе его взгляд, ухожу прочь.

Врываясь в ванную, захлопываю дверь с такой силой, что полотенце, висящее на крючке, падает на пол. Смотрюсь в зеркало – и вижу там не себя, а какое-то жалкое подобие: глаза красные и опухшие от сдерживаемых слез, зрачки расширены, словно у загнанного зверька. Лицо бледное, будто полотно, на котором кто-то грубо набросал эскиз безумия. Губы пересохшие, как у мученика, жаждущего глотка воды. Я выгляжу как сумасшедшая. И, может быть, ею и становлюсь.

Внутри все кипит. Ярость, обида, разочарование, страх… Все это сливается в один ком, который поднимается из живота, сдавливает грудь, перекрывает дыхание. Он подступает к горлу, требует выхода, и я больше не могу его сдерживать.

Хватаю упавшее полотенце и прижимаюсь лицом к нему. Кричу. Кричу во всю глотку, пока не садится голос, пока связки не начинают болеть, как будто их режут ножом.

Крик хриплый, сорванный, больше похожий на предсмертный вопль. Он вырывается из меня, как проклятье, как исповедь, как мольба о помощи.

Бью кулаками по кафельной стене. Раз за разом, с остервенением, пока не начинают болеть руки, пока костяшки не стираются в кровь.

Хочу почувствовать физическую боль, чтобы заглушить душевную, но это не помогает. Боль в теле лишь усиливает ту, что в сердце грохочет, создавая адский симбиоз.

Но самое страшное – я не могу убежать от себя. От своих чувств. От своей любви к нему. Она сидит глубоко внутри, словно ядовитая заноза, и отравляет изнутри.

Падаю на пол, обхватываю голову руками и начинаю рыдать. Горько, отчаянно, безутешно. Выплакивая всю боль, которая накопилась во мне за годы. Ту, что так тщательно скрывала.

Слезы обжигают щеки. Дыхание сбивается, становится прерывистым, судорожным. Кажется, что легкие сейчас лопнут от недостатка кислорода.

Я шепчу его имя. Тихо, едва слышно. Будто молитву, словно проклятие.

Андрес… Андрес… Андрес…

Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу этот мир.

Сердце колотится, как бешеное, отбивая какой-то безумный ритм. Кажется, оно сейчас выпрыгнет из груди.

Пытаюсь сделать глубокий вдох, но выходит только короткий, поверхностный глоток. Словно кто-то навалился сверху, придавив грудную клетку.

Воздуха катастрофически не хватает. В голове начинают кружиться обрывки мыслей, воспоминания, образы.

Все смешивается.

Вспышки света, звуки взрывов, окровавленное лицо Колина, взгляд Андреса, полный злости.

Паника накрывает. Комната плывет. Стены сжимаются, пол уходит из-под ног. Подгибаю колени и сажусь на пол, чтобы не грохнуться.

Вдруг всплывает образ Андреса. Его лицо, голос, прикосновения. И это почему-то успокаивает. Закрываю глаза и представляю его рядом. Его сильные руки. Его голос: «дыши». Открываю глаза и смотрю на кран, откуда капает вода. Одна капля… Вторая … Третья…

Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Еще раз. И еще.

Постепенно дыхание выравнивается. Сердцебиение замедляется. Комната перестает вращаться.

Я все еще напугана, но уже не так сильно.

Все еще больно, но выходит держать это под контролем.

Ничего не изменилось. Я все еще легко успокаиваюсь из-за него, даже если его нет рядом. И именно это бесит сильнее всего.

Хочу проснуться. Хочу, чтобы все это оказалось дурным сном. Хочу снова чувствовать себя свободной.

Но знаю, что это невозможно, что я уже изменилась, что он оставил свой след в моей душе, и теперь мне придется жить с этим.

И только эта мысль заставляет меня кричать еще громче.»

Сознание возвращается медленно, словно пробирается сквозь густой туман. Тело налито свинцом, каждый мускул ноет. Голова тяжелая, в висках стучит. Открываю глаза и вижу размытый потолок. Сколько я спала?

Тянусь к тумбочке, нащупывая телефон. Экран вспыхивает и режет глаза. Одиннадцать утра. Господи, я проспала пять часов, но по ощущениям – словно не спала вовсе.

На экране два пропущенных от «блок-поста» и одно сообщение от Тревора: «Ты в порядке?».

Поднимаюсь – и тут же замираю. На прикроватной тумбочке стоит букет белых тюльпанов. Их стебли перехвачены изящной зеленой тесьмой, завязанной в чересчур аккуратный бант.

Их аромат, нежный и ненавязчивый, тут же заполняет комнату. В груди сдавливает. Легкая грусть, смешанная с удивлением, пробирается под кожу, растекаясь по телу.

От кого они? Хотя зачем спрашиваю – и так понятно.

Но сейчас одних цветов мало. Слишком многое рухнуло, слишком многое оказалось сломаным между нами.

Подхожу к букету и осторожно касаюсь лепестков кончиками пальцев. Они нежные, бархатистые, словно живые, но холодные на ощупь. Белый цвет символизирует чистоту, невинность… Как иронично.

Ни одной записки.

– Трус.

Вспоминаю его слова, взгляд, гнев. Вспоминаю, как он кричал на меня и как пытался защитить.

Грусть внезапно сменяется горячей, едкой, обжигающей изнутри обидой. Обидой на саму себя. Потому что это я позволила себе слабость, опустила защиту – и он тут же ею воспользовался.

Отдергиваю руку и отворачиваюсь от букета. Не хочу принимать эти знаки внимания. Не хочу, чтобы он думал, что все можно исправить с помощью цветов.

Да какие, к черту, вообще цветы, когда между нами – выжженная земля?

В ванной я включаю воду, делая ее намеренно ледяной, и с силой провожу мокрыми ладонями по лицу, снова и снова. Холод обжигает кожу, заставляя взбодриться, прогнать прочь последние остатки сна.

Вытираюсь полотенцем, которое вчера отчаянно приняло на себя удар моей истерики.

Наношу слой тонального крема, чтобы скрыть темные круги под глазами. Тщательно растушевываю, чтобы не осталось ни единого следа. Затем наношу немного румян, чтобы придать лицу хоть какой-то цвет, и немного туши, чтобы сделать глаза более выразительными. На губы же ложится оттенок темной вишни.

Собираю волосы в высокий пучок, стягивая их как можно туже. Хочу выглядеть собранной и сосредоточенной. Никаких распущенных волос, никаких небрежных локонов.

Надеваю свои любимые черные джинсы, свободные на фигуре, и водолазку серого цвета с высоким воротником. Удобно и практично. Ничего лишнего, никаких ярких цветов и отвлекающих деталей. На ноги же натягиваю кроссовки. Проверяю карман – нож-складник на месте.

Пальцы уже сжимают дверную ручку, когда взгляд сам собой отскакивает к тумбочке. Эти белые тюльпаны, застывшие в изящной вазе, как невысказанное извинение, как вопрос, на который у меня нет ответа. Выбросить – кажется жестоким, оставить – словно согласиться на его молчаливые правила.

Выхожу в коридор, пытаясь оставить эту немую сцену позади. Но тишина в коридоре словно давит на уши, заставляя снова и снова возвращаться к одной и той же мысли.

Что-то не так. Что-то не закончено.

Останавливаюсь, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Пытаюсь сосредоточиться на задаче, которая ждет впереди, но тщетно. Образ белых тюльпанов, оставленных на тумбочке, преследует меня.

И я сдаюсь.

Разворачиваюсь и шагаю обратно. Останавливаюсь в дверном проеме и смотрю на них. И ненавижу. Ненавижу его за то, что он снова ворошит во мне то, что я пыталась похоронить.

Подхожу к тумбе и беру тяжелую вазу с тюльпанами в руки. Холодное стекло обжигает пальцы. Подойдя к балкону, открываю дверь. Свежий ветер врывается в комнату, принося с собой запах дождя и земли.

Поднимаю вазу, наклоняю ее над перилами балкона и выливаю воду на улицу. На секунду мелькает мысль о том, что внизу кто-то может быть, но уже поздно.

Затем, одним резким движением, выхватываю тюльпаны из вазы и выбрасываю их за перила. Не смотрю, как они падают. Не хочу видеть, как разбиваются о землю. А вот вазу оставляю, а то еще ненароком убью кого-нибудь.

Спускаюсь по лестнице, стараясь не издавать ни звука. Сейчас мне меньше всего нужна его компания.

Андрес сидит за кухонным столом, сжимая в руках чашку с кофе. Ненароком смотрю на него и вижу, какой он уставший. Очень уставший. Смотрит в одну точку, словно там скрывается ответ на какой-то важный вопрос. На столе планшет с открытым досье, а рядом разряженная рация и распечатка по Кливленду.

– Доброе утро, – бормочу и прохожу к холодильнику. Достаю бутылку воды, открываю и жадно пью, стараясь утолить не только жажду, но и нервное напряжение.

Чувствую его взгляд: тяжелый, цепкий, будто руками дотрагивается до шеи. Стараюсь делать все тише, как будто от этого что-то изменится. Ставлю бутылку на стол, беру чашку, насыпаю кофе, заливаю кипятком. Он все молчит, и это молчание лезет под кожу хуже любого упрека.

– Как Колин?

– Живой. Это главное. Хирурги его взяли ночью.

Поворачиваюсь, чтобы достать молоко из холодильника, и опять натыкаюсь на него. Боже, помоги мне. Игнорирую его эмоции и добавляю в кофе молоко, помешивая ложкой. Беру кружку и сажусь напротив него.

Сажусь напротив, обхватываю кружку ладонями. Что теперь говорить? В голове пустота, только стена между нами. Дистанция – вот единственное, что я могу удержать. И почему-то даже это кажется невозможным.

– Вы совсем охерели?! – Тревор врывается в комнату, словно ураган, срывающий все на своем пути.

Его волосы мокрые, на футболке темные пятна от воды, а в белокурых прядях застряли лепестки тюльпанов, которые я с этого гребаного балкона выбросила буквально несколько минут назад. И не могу сдержать смешок. Господи, да он выглядит как жертва цветочной атаки!

Прикрываю рот ладонью, но смех все равно вырывается наружу. Андрес, сидящий напротив меня, поднимает бровь и медленно поворачивает голову в сторону Тревора, словно пытаясь понять, что за странное существо появилось на нашей кухне.

Интересно, он догадался, что это моих рук дело? Взгляд Андреса скользит по мне, и я пожимаю плечами, делая вид, что совершенно ни при чем.

– Извини, Тревор, – стараюсь удержать улыбку, которая так и норовит превратиться в настоящий хохот.

Смотрю на Андреса, – он не сводит с меня взгляд. Ситуация действительно смешная, и хоть что-то смогло заполнить пустоту в моей голове.

– Зачем выкинула цветы?

– Андрес, а что не так? Я понятия не имею, от кого этот букет. Никаких опознавательных знаков. Никаких записок. А я, вообще-то, замужняя девушка. Не принимаю цветы от незнакомцев.

Внутри торжествует маленькая стерва.

Игра началась, Андрес. Посмотрим, как ты в нее сыграешь.

Андрес тихо смеется, его глаза блестят от понимания. Он явно уловил мой тон, полный иронии и легкого издевательства. Кивает, поддерживая игру.

– Я тебя услышал. Правильно поступаешь. Мало ли, может, этот незнакомец давно влюблен в тебя, а ты замужем.

В интонации легкая угроза, прикрытая шуткой. Он никогда не признает свою вину напрямую. Слишком горд.

– Тогда этому незнакомцу ничего не светит. Цветами, пусть и моими любимыми, он ничего не добьется.

«Даже если этот незнакомец – ты, Андрес», – мысленно добавляю, наблюдая за тем, как его губы слегка сжимаются. Кажется, я задела его за живое.

Тревор, тем временем, подходит к столу и хватает кухонное полотенце. Он вытирает лицо и волосы, но лепестки тюльпанов, словно приклеенные, остаются на месте. Пытается выпутать из волос остатки цветов, попутно проклиная все на свете, и это зрелище заставляет меня снова едва сдерживать смех.

– Знаете что, – начинает он, бросая полотенце на стол. – Можно ваши ролевые игры не будут касаться меня? Вообще-то, я надел эту чистую футболку только сегодня утром, мать твою.

– Ты попал под горячую руку, – говорю я, поднимая кружку с кофе и делая глоток. – Извини.

– Ладно, проехали, – вздыхает Тревор, отворачиваясь от меня. – Я вообще-то пришел сказать, что мы вышли на предвыборный штаб через фонд и медиа агентство. Кассу же подпитали третьими руками.

Андрес кивает, отпивая кофе. Замечаю, как его взгляд на мгновение задерживается на моих руках, лежащих на столе. Он видит сбитые костяшки. Легкое беспокойство мелькает в серых радужках прежде, чем он снова поворачивается к Тревору. Это не ускользнуло от меня.

– Отличные новости. Нам как раз нужна информация по южной части Вашингтона, – говорит Андрес, ставя чашку на стол. – Мелисса приезжает через неделю. Готовься, ожидаются сложности. Как видишь, я не шучу, – он смотрит на меня.

Сволочь.

Тревор фыркает и уходит из кухни, громко хлопнув дверью.

Не дожидаясь, пока Андрес что-то скажет, резко поднимаюсь из-за стола, хватаю свою кружку и направляюсь к раковине. Нужно чем-то занять руки, отвлечься от его взгляда.

Прохожу мимо него, стараясь не задерживаться рядом, но он успевает перехватить меня за руку. Его пальцы сжимают запястье не больно, но уверенно.

– Это что? – спрашивает тихо, кивнув в сторону костяшек.

Выдергиваю руку.

– Ничего особенного, – пожимаю плечами, стараясь говорить как можно более непринужденно. – Просто немного поцарапалась. На плитке в ванной слишком шершавые швы.

Он не верит мне, вижу это по глазам. Понимает, что я вру. Андрес знает меня слишком хорошо и слишком давно.

– Ты знаешь, что можешь поговорить со мной?

Его голос звучит почти умоляюще.

– Мне не о чем с тобой говорить, – отвечаю, упорно глядя в сторону.

Пытаюсь держать дистанцию, ведь обещала, что больше не буду проявлять чувств. Господи, ну почему это так сложно.

– Ты злишься на меня. Пытаешься отдалиться, – говорит он. – Я знаю, прекрасно понимаю. Но, пожалуйста, не причиняй себе вред.

Его слова задевают меня за живое. Чувствую, как ком подкатывает к горлу, и я начинаю дрожать, но не позволяю себе показать это.

– Я жду тебя на улице, – говорю, не обращая внимания на его предыдущие слова. – Тревор сказал, что ты покажешь мне полигон и штаб.

Выхожу из дома и торопливо иду к машине. Дворецкий отдает мне ключи, но я сажусь на пассажирское сиденье и отбрасываю ключи на водительское. Спустя несколько минут Андрес садится рядом. Молча включает двигатель, и мы трогаемся с места.

Рация шипит: «Маршрут по второй трассе чист», пока на панели мигает индикатор глушилки.

– Порядок? – спрашивает он, стараясь говорить ровно.

Его взгляд скользит по моему лицу, выискивая малейшие признаки усталости, следы слез, любую трещину в моем спокойствии. Он всегда читал меня как открытую книгу – видел то, что я пыталась скрыть даже от самой себя.

Мне хочется отвернуться, спрятаться, но это лишь подтвердит его догадки.

– Просто вези, – отвечаю и все же увожу взгляд к окну.

– Что случилось с руками? – спрашивает он, бросая быстрый взгляд на мои сбитые костяшки.

Его рука тянется к моей, но замирает в воздухе. Он отдергивает ее, словно обжегшись.

– Ты…

– Нет. Молчи, – обрываю я его, не давая договорить. Не хочу слышать этот вопрос. Не хочу, чтобы он касался того, что произошло.

Знаю, что он хочет спросить про мой ночной срыв, но я не собираюсь обсуждать это с ним.

Смотрю на свои руки. Костяшки красные, распухшие. Напоминание о моей слабости. Напоминание о том, что я не контролирую себя, что уязвима, сломана.

Замечаю, как он слегка передергивает плечами – едва уловимое движение, которое осталось с тех пор, как мы были еще подростками. Он всегда так делал, когда нервничал. Даже сейчас, когда Андрес кажется непробиваемым, это маленькое движение выдает его.

– Это ты так пытаешься меня оттолкнуть? – спрашивает, не отрывая взгляда от дороги. Он звучит спокойно, но я чувствую, как нарастает напряжение. Андрес не сломается, он слишком сильный. – Думаешь, это сработает?

Он больше не пытается угодить мне. Андрес не играет в игры, а просто ждет. И это пугает больше, чем любые угрозы. Будто знает, что моя защита – лишь иллюзия.

– Знаешь, – говорит он после долгой паузы. – Я понимаю, почему ты злишься, но я не собираюсь стыдиться того, что чувствую. Не собираюсь стоять перед тобой на коленях, вымаливая прощение. Я просто продолжу быть рядом и доказывать тебе, что мне можно доверять.

Он не смотрит на меня, но даже так я понимаю, что Андрес настроен серьезно. Не сдастся, упрямый, и, на самом деле, часть меня этого хочет. А другая – отчаянно сопротивляется.

– «Чистый разум, холодная голова», так ты вроде сказал вчера? – с трудом выходит сдерживать дрожь в голосе.

Почему его слова так сидят в голове?

Он сглатывает. Вижу, как напрягаются мышцы на его шее. Андрес тоже страдает. Я вижу это, но не могу ничего сделать. Я должна защитить себя.

– Мы едем на полигон. Ты все покажешь мне, я впитаю как губка. Давай придерживаться этого плана и закроем тему, – выговариваю каждую букву, словно отрезаю себе путь к отступлению. – После – штаб и знакомство с командирами.

Но в глубине души понимаю, что это ложь. Ничего не закрыто. Все только начинается. До одури тяжелое, гнетущее, давящее прямо на меня молчание повисает в салоне.

– Ты снова строишь стены, Айра, – говорит Андрес, наконец, нарушая тишину. – Но на этот раз они не сработают.

Андрес видит меня насквозь. Знает, что лгу, и в этот раз он точно не позволит мне спрятаться. Сломает меня. Или спасет? Я не знаю. И знать не хочу.

– Ты хорошо отрезвил мне голову вчера, правда. И я сейчас говорю без сарказма. Ты прав, нам нужно выбрать: либо мы хорошие союзники, либо мы любящие друг друга люди без единого шанса, – произношу, глядя в окно.

Внутри меня – хаос. Буря эмоций, с которыми не могу справиться. Я чувствую, как он приближается. Проникает в душу, опять ковыряет каждый кусочек склеенного сердца, словно ищет куда можно вновь забраться, чтобы разнести все к чертовой матери.

– Почему без единого шанса? – спрашивает тихо, почти шепотом.

Смотрю на свои руки. Сжимаю кулаки. Что ответить?

– Я выбираю первый вариант. Мы хорошие союзники. Невозможно вернуть то, чего никогда не было. А в нашей ситуации лучше сделать вид, что между нами никогда и ничего не было.

Произношу это как заклинание, но даже я не верю в эти слова. Лгу себе. И ему. И всему миру.

Он молчит всю оставшуюся дорогу, как и я. Но вся недосказанность остается висеть в воздухе, словно яд, который отравляет нас двоих.

Машина останавливается у ворот, сложенных из грубого серого камня. Андрес выходит и направляется к охраннику. Его движения плавные и уверенные, а я опять не могу отвести глаз.

Он обменивается с ним несколькими фразами. Охранник, парень с суровым взглядом, кивает и открывает ворота. Ветер доносит обрывки их разговора – что-то о проверках и готовности.

Слишком молодой для такой работы. На рукаве у него наш патч, под ним тонкая черная полоса «резерва спецгруппы». Сканер считывает браслет охраны. Вижу, как лампа дает зеленый «проход».

Андрес возвращается и садится за руль, и машина въезжает на территорию полигона.

– Добро пожаловать в обитель смерти, – сухо произношу, глядя на окружающий пейзаж. Голос звучит хрипло и отстраненно.

Мрачное место. С момента моего последнего пребывания здесь многое поменялось.

За воротами открывается огромная территория. Пасмурное небо нависает над землей, словно готово разразиться дождем.

Слева – длинное одноэтажное здание из серого бетона с узкими окнами. Справа – песчаная полоса, уходящая вдаль, с мишенями различной формы и размера. Вдали виднеются холмы, поросшие редким кустарником. Здесь все пропитано запахом пороха, страха и пота. По периметру размещены датчики движения, а через каждые двести метров – камеры на собственном зашифрованном канале.

– Это штаб, – говорит Андрес, указывая на здание слева. Голос звучит ровно и спокойно, как будто он рассказывает о самом обыденном месте. – Здесь располагаются кабинеты командования, аналитический центр и комнаты отдыха для персонала. Подвал как «тихий узел» связи, своя автономка и запас воды и еды на семь суток, в случае ЧП.

Он ведет машину дальше, объезжая песчаную полосу. Под колесами хрустит гравий.

– Это основной полигон, – продолжает Андрес. – Здесь мы отрабатываем стрельбу из разных платформ, тактику малых групп и ближний бой. Вон там, – кивает в сторону холмов, – зона для снайперов. Там два сектора – «горячий» и «холодный».

Смотрю на полигон с профессиональным интересом. Несколько групп в камуфляже отрабатывают упражнения. Их движения отточены и синхронны, как у танцоров. Слышны короткие очереди, сухие команды инструкторов.

– А это что? – спрашиваю, указывая на небольшое здание, спрятанное за холмом. Оно выглядит неприметным, словно пытается слиться с местностью.

– Склад оружия, – отвечает Андрес. – Один из основных. Там хранится все наше вооружение от пистолетов и карабинов до гранатометов.

Он останавливает машину у штаба. Выхожу и хлопаю дверью, вдыхая воздух, смешанный с запахом пороха. Ровняюсь рядом с Андресом, держа спину ровно. Хватит уже страдать.

– Пойдем, покажу тебе все изнутри, – предлагает он.

Здание оказывается просторным и функциональным. Внутри – прохладно и сумрачно. Длинные коридоры увешаны картами местности и схемами операций. На стенах – фотографии бойцов, погибших при исполнении долга.

Андрес проводит меня по штабу, показывая кабинеты командования с огромными мониторами – перемещение сил «Кассатори» в реальном времени. Зеленые и красные метки ползут по карте, как жуки. Затем – аналитический центр. Все смотрят на меня с любопытством и подозрением. Что они видят? Отдельного игрока? Или продолжение Андреса?

– Здесь мы собираем и фильтруем всю информацию по «Кассатори», а также по всем точкам, которые находятся под нашей защитой. Наши аналитики отслеживают каждый их шаг, каждую транзакцию. Для юридического прикрытия используем три некоммерческие организации и сеть рекламных подрядчиков, а финансовые потоки растворяем в «белом шуме» легальных операций.

Киваю, осматривая помещение. Каждый сотрудник погружен в свою работу, глаза прикованы к мониторам, на которых мелькают строки кода и схемы. Воздух гудит от ровного гулкого шума серверов и приглушенных разговоров.

Наконец, мы подходим к массивной бронированной двери, ведущей в оружейный склад. Андрес достает из кармана плоский электронный ключ, подносит его к черной панели сканера. Раздается короткий, высокий писк, и тяжелая дверь с глухим лязгом и шипением пневматики отъезжает в сторону.

Внутри встречают узкие проходы и ряды металлических клеток. На полках, подсвеченных холодным светом LED-ламп, ровными рядами стоят маркированные кейсы.

– Здесь все просто, – спокойно говорит Андрес. – Ничего «в долг» не выдаем. Любой ствол даем под расписку, любой патрон вносим в журнал. Любая ошибка грозит выяснением обстоятельств и отстранением.

Протягиваю руку и касаюсь пальцами холодной, идеально гладкой поверхности клетки. Легкая дрожь пробегает по коже от осознания того абсолютного порядка, что царит в этом месте. В этом стерильном холоде есть своя безжалостная логика, и именно в ней заключена вся наша безопасность. Или же ее тщательно поддерживаемая иллюзия.

– Покажешь что-то конкретное? – спрашиваю.

Стеллажи с оружием уходят вглубь, теряясь в темноте. Пистолеты, автоматы, снайперские винтовки, гранатометы – все аккуратно разложено по своим местам. Кажется, что оружие ждет своего часа. В воздухе чувствуется запах оружейной смазки и металла. Этот запах, как наркотик – одновременно отвратителен и притягателен. Он напоминает мне о том, кто я есть на самом деле.

Подхожу к одному из стеллажей.

– Все оружие в отличном состоянии, – говорит Андрес. – Мы регулярно проводим его техническое обслуживание и замену устаревших моделей.

Он подходит к другому стеллажу. Его движения осторожны и точны, пока достает снайперскую винтовку. Она блестит в полумраке, словно драгоценный камень. Протягивает мне ее.

– Попробуй, – предлагает он. – Это наша лучшая модель.

Беру винтовку. Оружие тяжелое и хорошо лежит в руке, и я прикладываю его к плечу. Прицеливаюсь, смотря в оптический прицел: мир кажется четким и понятным. Есть только я и цель. Никаких сомнений, никаких страхов, пока крест тонкой сетки садится мне точно под дыхание.

– Отличная оптика, – говорю я. – Идеально подходит для работы на дальних дистанциях, и для убийства на расстоянии.

Замечаю в углу стеллаж с холодным оружием. Не могу удержаться и подхожу ближе. Вижу различные ножи – боевые, тактические, метательные. Пальцы невольно тянутся к одному из них – с черным матовым лезвием и удобной рукояткой. Беру его в руки и сразу же ощущаю остроту и баланс.

– У тебя всегда была слабость к ножам, – говорит Андрес, наблюдая за мной. В интонации слышу легкую усмешку.

– Нож – это честно, – отвечаю, проводя пальцем по лезвию. – Никакой дистанции. Только ты и противник.

Возвращаю его на место, и взгляд падает на дальний угол склада. Там, в тени, вижу что-то необычное.

– А это что там такое? – спрашиваю, указывая в темноту.

Андрес смотрит в указанном направлении. Кажется, он немного удивлен.

– Ах да, – вспоминает он. – Я совсем забыл. Пойдем, покажу.

Он ведет меня в дальний угол склада. Там, под чехлом, стоит что-то большое и продолговатое. Андрес снимает чехол, и я замираю, увидев, что это.

– Лук? – спрашиваю я, не веря своим глазам. – У вас есть луки?

– Да, – отвечает Андрес.

Беру в руки блочный лук с оптическим прицелом и карбоновыми стрелами. Я всегда считала, что умение пользоваться луком – это целое искусство. Прикладываю стрелу, натягиваю тетиву, вспоминая старые навыки.

– В этом нет никакой необходимости, – говорю я, опуская его. – Зачастую он бесполезен.

– Это оружие. Оно должно быть в арсенале.

Андрес наблюдает за мной с восхищением. Вижу, как он смотрит на меня и видит перед собой не хрупкую девушку, а бойца.

– Сколько же ты знаешь, – тихо произносит Андрес. Его голос звучит искренне и тепло.

– Я просто делаю то, что должна.

Кладу лук на место.

– Что дальше?

– Дальше – полигон, – отвечает Андрес. Его улыбка почти незаметна. – Нужно проверить твои навыки.

Полигон гудит, как растревоженный улей: крики инструкторов рвут воздух, очереди дробят тишину на равные куски, звон гильз перекатывается под ногами, будто мелкая золотая россыпь. В нос бьет смесь пороха, смазки и нагретого металла – густой, обжигающий коктейль, от которого кружится голова. Здесь все напоминает поле боя, только без крови.

Андрес ведет меня к огневой. На столе в аккуратном ряду разложены беруши, очки, коробка с патронами, аптечка с торчащим турникетом и даже запасной магазин, заляпанный черными следами от перчаток. Надеваю защиту, и мир становится ватным, будто я погружаюсь под воду. Все лишнее исчезает, и остаются три вещи: я, оружие, цель.

– С чего начнем? – его голос через наушники глухой, но все равно слышится отчетливо.

Думаю совсем недолго, обводя взглядом арсенал.

– С пистолета, – беру его ладонью, чувствуя холодный металл, и проверяю затвор с предохранителем. Оружие ложится в руку без сопротивления, будто всегда ждало именно меня.

– Десять метров. Три серии по пять. Все должно быть в «десятку», – он кивает в сторону мишени, белый силуэт которой висит в свете прожектора.

Принимаю стойку: носки уверенно расставлены на ширине плеч, корпус подается вперед, образуя единую линию с вытянутой рукой, локти мягко согнуты, готовые принять отдачу. Глубокий выдох, и мир сужается до мушки и черной точки вдали.

Первый выстрел раздается коротким, сухим хлопком, отдача чувствуется четким толчком в кисть.

Второй.

Третий.

Пятый.

Бумажная мишень в центре послушно чернеет.

– Неплохо, – раздается голос Андреса за спиной. Он делает шаг ближе, наклоняя голову. – Но хват нужно ослабить. Левую кисть расслабь наполовину, иначе получается, будто ты душишь оружие, а не держишь его.