Вторая семья

Глава 1

Ольга

Щелчок ключа в замке – и спина сама выпрямляется, будто меня дёрнули за нитку.

В зеркале прихожей – женщина с аккуратной прической и правильной улыбкой. Я провожу пальцами по виску, приглаживаю непослушную прядь. Улыбка держится. Глаза – нет. Глаза всегда выдают чуть раньше, чем успевает сработать привычка.

Восемнадцать тридцать. Почти в ту же минуту каждый день. Дмитрий любит порядок – даже когда притворяется, что живёт “на импровизации”.

– Оля, я дома! – голос бодрый, чуть громче, чем нужно для квартиры. Не приветствие, а объявление о выходе на сцену.

Я втягиваю воздух медленно, как перед погружением, и иду в коридор.

Он стоит в дверях – красивый, собранный, безукоризненный. Костюм сидит идеально, волосы уложены, улыбка уверенная – та, которую так хорошо знают его партнёры, клиенты, знакомые. В руках – картонная коробочка с логотипом деликатесного магазина: белый картон, тиснение, ленточка. Всё как должно быть.

– Привет, дорогая, – он наклоняется, касается щекой моей щеки. Быстрый “чмок”, без лишней нежности, но с нужной отметкой: “я проявил внимание”.

От него пахнет дорогим парфюмом. И ещё чем-то чужим – лёгким, сладковатым, почти невидимым… но я его ловлю, как ловят дым на одежде. Горло на секунду стягивает, будто я вдохнула слишком сухой воздух.

Я не морщусь. Я не отстраняюсь. Я улыбаюсь.

– Смотри, что я тебе принёс.

Он открывает коробку с видом фокусника, который заранее знает, что зал аплодирует. Внутри – сыр с прожилками трюфеля в тонкой вощеной бумаге. Мягкая роскошь в упаковке “я о тебе подумал”.

– Дима… это же безумно дорого, – говорю я и слышу в собственном голосе идеально поставленную благодарность. Ровную. Правильную. Без восторга. Без удивления. Мы оба давно выучили реплики.

– Ерунда, – он отмахивается и снимает пиджак.

Кашемир тяжёлый, тёплый, пахнет офисом и его кожаным салоном. Я беру пиджак обеими руками, как положено брать дорогую вещь, и вешаю на плечики.

Шестнадцать лет этих движений. Плечики – на место. Обувь – по линии. Смех – вовремя. Молчание – тоже.

Даже трюфельный сыр – не сюрприз. Ритуал: “я хороший муж”. Мой ответ: “я ценю”.

– Дети дома? – он поправляет галстук, не глядя на отражение. Ему не нужно проверять: он и так знает, что выглядит правильно.

– Да. Егор делает алгебру, Света рисует. Ужин готов.

– Моя волшебница, – он целует меня в лоб. Слишком осторожно, чтобы не смять прическу, и достаточно тепло, чтобы это выглядело как любовь. – Что бы я без тебя делал?

Я улыбаюсь чуть шире. Это безопаснее, чем отвечать.

Мы проходим в гостиную. В ней всё выверено до миллиметра: итальянская мебель, ковёр, который нельзя трогать в уличных носках, свежие цветы – не просто “букет”, а композиция. Дом пахнет полиролью, кофе и дорогим текстилем. Иногда кажется: здесь можно жить, только если ты тоже часть интерьера.

– Дети! Папа дома!

Егор спускается первым – худощавый, высокий, с привычной подростковой хмуростью, будто мир ему задолжал. Следом – Света, босиком по мраморным ступеням, лёгкая, шумная, живая. Она бежит к Дмитрию – и он подхватывает её, как на рекламном плакате: успешный мужчина и любимая дочь.

– Как дела в школе, чемпионы? – Дмитрий усаживает Свету на колени, свободной рукой притягивает к себе Егора. Егор не сопротивляется – просто замирает рядом, как человек, который пережидает.

– Нормально, – бурчит сын.

– У меня сегодня контрольная по математике! – щебечет Света. – Я всё решила!

– Умница моя, – Дмитрий улыбается широко, по-настоящему гордо. – А ты, Егорка? Как алгебра?

– Сказал же – нормально.

Я стою чуть в стороне и наблюдаю, как будто это не моя семья, а сценка для гостей. Снаружи всё безупречно. И именно поэтому мне вдруг не хватает воздуха – как будто окна здесь никогда не открывают.

– Ужинать, – говорю я. Слово звучит как команда. И все послушно переключаются.

Столовая встречает белой скатертью, серебром, тяжёлыми бокалами. Мы едим красиво даже тогда, когда никто не смотрит. На кухне у нас не едят. В халатах не ходят. Громко не смеются. И уж точно не спорят так, чтобы это выглядело некрасиво.

Мы рассаживаемся: Дмитрий во главе, я напротив, дети по бокам – как на семейном портрете.

Лосось уже пахнет лимоном и травами. Я раскладываю овощи, наливаю Дмитрию вино, детям – сок, себе – воду. Вода безопаснее: от вина теплеют щёки и язык становится слишком честным.

– Лосось великолепен, – Дмитрий говорит мягко, с той интонацией, которая одновременно похвала и подтверждение: “ты соответствуешь”. – Оля, ты волшебница.

– Спасибо. Рецепт дала Юля.

Юля умеет всё легко. У неё даже “быстрый ужин” получается так, будто она не потела у плиты, а просто щёлкнула пальцами. Я сегодня щёлкала не пальцами – таймером, духовкой и собственными нервами. Но Дмитрий не должен это знать. В нашей семье усилия не показывают. Показать усилия – значит признать слабость.

– А у нас Машка Петрова опять двойку получила, – сообщает Света между ложками супа. – По русскому. И плакала.

– Надо было лучше готовиться, – ровно говорит Дмитрий.

– Она готовилась! – возражает Света. – Но всё равно не получилось. Мне её жалко.

Я ловлю себя на том, что пальцы сами сильнее сжимают ручку ножа. Не больно – просто крепче. Как будто металл может удержать разговор в рамках.

– Иногда правда бывает сложно, даже если стараешься, – говорю я тихо. Слишком тихо, чтобы звучало как спор. Но достаточно, чтобы Дмитрий услышал.

Он поднимает взгляд. Не резко – всего на мгновение. И мне хватает этого мгновения, чтобы внутри неприятно похолодело.

В нашей семье жалость допускается только к тем, кого мы выбрали “жалеть”: к Свете, к больной собаке соседей, к дальним родственникам “в тяжёлой ситуации”. Но не к тем, кто провалился.

– Конечно, – Дмитрий улыбается, но улыбка тоньше прежнего. – Но важно не сдаваться и продолжать работать. Правда ведь, Оля?

Вот оно. Не вопрос. Петелька.

– Конечно, – отвечаю я сразу. Слишком быстро, чтобы это было искренне. Но правильно.

Егор что-то бормочет себе под нос. Я даже не разбираю слова, но слышу интонацию: сухую, колючую.

Дмитрий медленно поворачивает голову.

– Что ты сказал, сын?

– Ничего.

– Говори нормально, когда с тобой разговаривают.

В голосе появляется металл. Не громко. Не грубо. Просто так, что воздух становится плотнее. Света замирает с ложкой у рта.

Егор поднимает глаза. И это уже не “подростковая хмурость”. Это усталость человека, которому пятнадцать, но который давно понял, что спорить бесполезно.

– Я сказал: “Легко говорить”. Ты не учишься в школе. Ты не знаешь, как там сейчас.

Тишина падает ровно, как крышка на кастрюлю.

Дмитрий кладёт вилку. Звук фарфора под металлом звучит слишком чётко.

– Егор, – говорит он очень спокойно, и от этого спокойствия хочется отодвинуться. – Я работаю по двенадцать часов в день, чтобы ты учился в хорошей школе, жил в хорошем доме и ни в чём не нуждался. И да, я имею право давать тебе советы.

– Дима… – я пытаюсь смягчить, не защищая сына напрямую. Осторожный шаг по тонкому льду. – Он не то имел в виду.

Дмитрий даже не смотрит на меня.

– Я сам разберусь, Оля. – И снова к Егору, без повышения голоса: – Ты хочешь что-то добавить?

Егор мотает головой.

Я вижу в его лице то выражение, которое иногда ловлю в зеркале: раздражение, бессилие и привычка проглатывать слова.

– Хорошо, – Дмитрий снова берёт вилку. – Тогда закрыли тему.

И тема закрывается. В нашей семье темы вообще закрываются легко. Вопросы – тоже.

Остаток ужина идёт ровно. Ровно – значит плохо.

Света притихла и ковыряется в тарелке. Егор ест молча, будто по уставу. Дмитрий рассказывает о работе – контракты, московские партнёры, совещания. Я киваю там, где нужно. Улыбаюсь там, где безопасно.

Воздух становится тяжёлым. Звон приборов раздражает. Смех Дмитрия – слишком громкий, слишком уверенный. Его голос заполняет столовую, как музыка в ресторане: не для нас, а чтобы не было слышно других.

– Кстати, – говорит он, отпивая вино, – в субботу съездим к моим родителям. Мама передаёт привет.

– Конечно, – отвечаю я автоматически.

– И оденься поприличнее. Не как в прошлый раз.

Я моргаю. Вспоминаю прошлый раз – и не нахожу там “неприличного”. Было платье. Был макияж. Было моё желание исчезнуть, потому что свекровь смотрела так, будто оценивает товар.

– Хорошо, – говорю я. И добавляю улыбку. Улыбка – универсальная валюта.

Дети просят разрешения встать из-за стола. Дмитрий кивает, как будто дарит милость. Егор исчезает сразу. Света задерживается – ей надо обнять папу.

– Спокойной ночи, принцесса, – Дмитрий целует её в макушку.

– Папа, ты мне почитаешь?

– Сегодня не смогу. Важные дела. Завтра – обязательно.

“Завтра” у Дмитрия всегда звучит убедительно. Он умеет обещать так, чтобы в это хотелось верить.

Света убегает наверх. Дмитрий достаёт телефон и проваливается в экран. Я собираю посуду. Тарелки, бокалы, приборы – всё должно исчезнуть быстро и тихо. Чистота у нас тоже беззвучная.

– Оль, – не поднимая глаз от телефона, говорит он, – завтра с утра улетаю в командировку. В Екатеринбург. Дня на три-четыре.

Слова падают между тарелками, как мелочь на кассе.

– Понятно, – отвечаю я. – Вещи собрать?

– Не надо. Сам соберу. – Он встаёт. – Пойду в кабинет, поработаю. Кстати, вылет перенесли на вечер, так что утром я заеду в офис.

Проходит мимо, мимолётно касается моего плеча. Лёгкое касание – знак: “всё хорошо”. Я улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ. Ритуал закрыт.

Я остаюсь одна в столовой – красивой, просторной, пустой. За окном темно, в стекле отражается люстра, и кажется, будто за окнами есть ещё одна такая же комната, ещё одна жизнь, в которой я тоже могла бы сидеть – но не с этой правильной улыбкой.

Я убираю механически: посудомойка, стол, салфетки. Всё ровно. Всё идеально.

Потом вспоминаю про пиджак Дмитрия. Он, как всегда, бросил его где попало – на спинку кресла в спальне. А моя часть спектакля – убрать следы чужой неаккуратности так, будто её не было.

В спальне тихо. Пахнет его одеколоном и свежим бельём. Пиджак висит на кресле, чёрный, тяжёлый.

Я беру его – и ладонь натыкается на что-то твёрдое во внутреннем кармане.

Не кошелёк. Не ключи. Прямоугольник, плотный, увесистый.

Я замираю. На секунду даже дыхание сбивается, будто я наступила на край ступеньки.

Не моё дело.

Не моё.

У мужчины могут быть документы. Визитки. Служебные пропуска. Что угодно.

Но пальцы уже скользят внутрь, будто сами – без моего разрешения.

Телефон.

Небольшой, простой. Не его привычный дорогой айфон – другой. Дешевле. Чужой на ощупь. И я его раньше не видела.

Во рту пересыхает. Сухость такая, что язык цепляется за нёбо.

Зачем Диме второй телефон?

Экран тёмный. Заблокирован.

Я держу его на ладони и вдруг чувствую, как кожа на ладони становится влажной – пот проступает быстро, без стыда. Я смотрю на телефон несколько секунд, в которых умещается целая жизнь: “положить обратно” и “узнать”.

Положить обратно – это остаться в прежнем мире. Узнать – разрушить его.

Любопытство побеждает. Всегда побеждает, когда ты слишком долго живёшь по правилам.

Я нажимаю боковую кнопку.

Экран вспыхивает.

И комната как будто съёживается – до размера этого света.

На заставке – фотография.

Не голая женщина. Не переписка. Не номер с сердечками.

Хуже.

Дмитрий обнимает женщину. Темноволосую, ухоженную, примерно моего возраста. Она улыбается – не “для камеры”, а так, как улыбаются рядом с тем, кого любят.

Между ними – мальчик года три, может четыре. Копия Дмитрия: тот же разрез глаз, та же упрямая линия подбородка. Мелкий, но уже с его выражением лица – уверенным, будто мир обязан.

На фоне – небольшой загородный дом. Солнце светит им в лица. Они щурятся и смеются.

Счастливы.

Как семья.

Как… настоящая семья.

Я смотрю и не понимаю, что именно произошло – не в их жизни, а в моей. Будто мне показали чужую фотографию и сказали: “это ты”.

Мысль пытается ухватиться за спасительное: ошибка. Фотошоп. Коллега. Племянник. Любая нелепица – лишь бы не правда.

Но мальчик… у него глаза Дмитрия. Не “похож”. Его. И это знание входит в меня не словом – холодом под рёбрами.

Пальцы немеют. Телефон тяжелеет. Дыхание становится коротким, как после бега, хотя я стою на месте.

Шестнадцать лет.

Шестнадцать лет я была “Олей”: женой, матерью, хозяйкой дома, которая знает, где лежит всё. Шестнадцать лет я строила этот порядок, подстраивала себя, сглаживала углы, вытирала следы, улыбалась вовремя…

А у него – другой дом. Другие углы. Другая женщина. Другой ребёнок.

Телефон выскальзывает из пальцев.

Глухой стук по паркету звучит так громко, будто кто-то хлопнул дверью в полной тишине. Я вздрагиваю всем телом. Экран остаётся светиться на полу, и эта троица продолжает улыбаться мне снизу, как из ямы.

Я не двигаюсь. Не потому что “не могу”. Потому что любое движение – признание. Шаг – и придётся жить дальше с тем, что я увидела.

Из коридора доносится Дмитриев голос:

– Всё, чемпионы, спать!

Тёплый. Заботливый. Тот же, что был за ужином. Тот же, которым он, наверное, говорит спокойной ночи и там – в другом доме.

Шаги.

Сначала далеко, потом ближе. Мягкая поступь по ковру, потом по дереву – уже у двери.

Меня обдаёт ледяным потом. Я слышу собственное сердце – не “в груди”, а прямо в ушах: глухо, тяжело, как стук по крышке.

Дмитрий идёт сюда, в спальню. И времени спрятать телефон, стереть выражение лица, вернуть себе правильную улыбку – почти не остаётся.

Глава 2

Ольга

Шаги в коридоре замедляются. Дмитрий идёт неторопливо и тихо напевает – привычка, которая раньше казалась домашней, почти милой.

Сейчас этот напев царапает нервы. Не громко – хуже: буднично. Как звук работающего холодильника. Как будто всё по-прежнему.

Я стою посреди спальни и не могу решить, что сделать руками. Спрятать за спину? Сжать в кулаки? Прижать к груди, как девчонка? На полу светится телефон – ровный прямоугольник света на тёмном паркете. Между мной и дверью. Между мной и тем, что ещё час назад называлось «наша жизнь».

Спальня вокруг – как дорогая витрина: тяжёлые шторы, мягкий ковёр, глянцевый комод, на котором всегда стоит моя шкатулка. Я машинально замечаю, что крышка закрыта не до конца. Пустяк. Обычно я бы подошла и поправила. Сейчас ноги словно вросли в пол.

– Оль? Ты где? – голос уже близко.

Дверь распахивается. Дмитрий встаёт на пороге – в той самой рубашке, которую я гладила утром. Я разглаживала складки с таким старанием, будто вместе с ними можно разгладить будущее.

На секунду я вижу привычного Дмитрия: усталого после работы, уверенного, красивого.

Потом он замечает телефон.

Он смотрит быстро: на меня – на пол – снова на меня. Улыбка гаснет мгновенно. Лицо собирается в холодное, деловое, как на переговорах, где нельзя показать слабость.

– Что случилось? – спрашивает он мягко и делает шаг в комнату.

Мягкость – его коронный приём. Ею он умеет закрывать острое, пока ты сама не поверишь, что никакого острого нет.

Я открываю рот – и понимаю, что во рту сухо, словно я весь день говорила без воды. Я бы хотела спросить прямо: «Кто это?» – но язык прилипает к нёбу. Сказать вслух – значит признать, что это правда.

Дмитрий наклоняется, поднимает телефон. Экран уже погас, но он нажимает кнопку – и фотография снова вспыхивает.

Женщина. Мальчик. Его рука на её плече – так же уверенно, как на моём. Улыбки, солнце, их чужая лёгкость.

Он смотрит ровно столько, сколько нужно. Ни секунды лишней.

Потом поднимает на меня глаза – уже с привычным спокойствием, будто внутри у него есть отдельная полка «для проблем», и он только что аккуратно положил туда новую.

– Оля, – произносит он тихо, даже ласково. – Милая, где ты это нашла?

И меня словно обдаёт холодом: не «что это», а «где». Не факт важен – нарушение границы.

– В кармане твоего пиджака, – говорю я. Голос выходит хриплым, будто я простыла.

– Понятно, – кивает он. – Сядь, пожалуйста.

Он показывает на кровать. Ладонью. Спокойно. Привычно.

В этом жесте нет просьбы. Есть порядок: «ты – туда».

Я остаюсь стоять. Пальцы сами впиваются ногтями в ладонь – так, чтобы боль была заметной только мне. Я цепляюсь за неё, как за реальность.

– Оля… – Дмитрий вздыхает так, как вздыхают, когда ребёнок упрямится перед врачом. – Ты в последнее время очень вымоталась. Я вижу.

Слово «вымоталась» ложится на меня как ярлык. Удобный. Объясняющий всё.

– Послушай, – он делает ещё шаг, и телефон исчезает у него в кармане брюк. В одно движение. Как будто доказательство не заслуживает лежать на полу моей спальни. – Это подстава. Фотошоп. У меня полно людей, которые мечтают меня укусить. Ты же знаешь, как сейчас.

Он говорит тем же тоном, что и за ужином: спокойно, уверенно, с оттенком терпеливого наставника.

– Подстава… – повторяю я. Слово звучит чужеродно, словно я произношу не своё имя.

– Конечно. – Дмитрий даже улыбается – сочувственно. – Оля, родная, мне жаль, что ты это увидела. Я не хотел тебя расстраивать. Поэтому и не говорил.

Вот оно: забота, подложенная под ложь, как мягкая подушка.

– А мальчик? – спрашиваю я.

– Какой мальчик?

– На фото. Ребёнок. Он похож на тебя.

Дмитрий смотрит на меня так, словно я сказала глупость.

– Оля, там просто ребёнок. Они специально подбирают похожих, чтобы было убедительно. – Он качает головой, и в этом движении есть почти ласковая снисходительность. – Подумай здраво. Зачем мне другая семья? У меня есть ты. Есть наши дети. Есть дом, которым я горжусь.

Эти слова раньше действовали как замок: щёлк – и всё закрыто.

Но внутри поднимается тихое, упрямое: «не закрывайся».

– Тогда зачем второй телефон? – спрашиваю я.

– Второй? – он делает короткую паузу, будто ищет на полке нужную папку. – А… это рабочий. Для отдельных клиентов. Я тебе рассказывал.

Не рассказывал.

И страшно не то, что он врёт, а то, как уверенно он строит эту реальность так, что мне на секунду хочется усомниться в себе.

Перед глазами вспыхивают последние недели: Света с температурой, ночные таблетки, школьные звонки, Егор с его молчаливой злостью, мама с придирками. Я правда устала. Я правда плохо спала.

– Я не помню, – говорю я.

– Вот видишь, – мягко произносит Дмитрий. И я слышу в этой мягкости удовлетворение, словно он только что выиграл маленький раунд. – Ты многое забываешь. Это не твоя вина. Просто стресс.

Он подходит ближе. Воздуха между нами становится меньше. От него пахнет парфюмом – и под ним всё равно держится тонкая чужая сладость. Я ловлю её снова, и живот неприятно сводит.

– Я серьёзно беспокоюсь, Оль, – продолжает он. – Ты нервная, рассеянная. Может, к врачу? Давление, гормоны… такие вещи нельзя запускать.

Внутри поднимается горячее – не слёзы, не обида. Ярость.

– Я не больная, – говорю я.

– Конечно, нет, – торопливо соглашается он. – Просто устала. Давай я помогу.

Он тянет руки, чтобы обнять.

Тысячи раз я позволяла – и это работало. Сильные ладони на плечах. Знакомый вес. Ощущение, что меня держат.

Сейчас его прикосновение кажется чужим. Не грубым – именно чужим. Как будто меня берут в руки не из любви, а чтобы поставить на место.

Я отступаю.

– Не надо.

На его лице на миг проступает раздражение – тонкая тень, почти незаметная. Потом он снова собирает себя.

– Оля, не отталкивай меня. Я пытаюсь помочь.

– Я сказала – не надо.

Он опускает руки и смотрит на меня внимательно, оценивающе. Взглядом человека, который привык выбирать стратегию, а не сомневаться.

– Хорошо, – произносит он примирительно. – Тогда поговорим. Нормально. Сядь.

Я качаю головой.

– Оля… – в голосе появляется металл. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я услышала и запомнила. – Не веди себя как ребёнок.

Слово больно цепляет. Мне всегда было важно быть «взрослой». Удобной. Разумной.

– Я не ребёнок.

– Тогда веди себя по-взрослому, – говорит он ровно. – Без истерик.

– Я не истерю.

– Извини, – сразу смягчает он, будто нажимает кнопку. – Я не так выразился. Просто мне тяжело видеть, как ты себя накручиваешь.

Я смотрю на него и понимаю: он говорит так, будто всё это – во мне. Во мне ошибка. Во мне проблема.

Шестнадцать лет рядом – и только сейчас я вижу, как ловко он переставляет меня: из женщины, которая нашла доказательство, в женщину, которой «надо отдохнуть».

– Оля, – он делает ещё шаг. – Мы семья. У нас дети. Дом. Общая жизнь. Ты готова всё разрушить из-за чьей-то подставы?

Слова «дети» и «дом» врезаются в грудь. Я почти слышу, как наверху может проснуться Света, как спросит сонным голосом: «Мам, что?» И я не смогу ответить.

И всё же мальчик на фото не даёт отступить. Его глаза слишком точные.

– Я устала, – говорю я. – Пойду спать.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Дмитрий идёт за мной.

– Оля, не уходи. Давай поговорим.

Я молчу. Молчание сейчас безопаснее слов.

В коридоре тёплый свет ночников выхватывает рамки с фотографиями: море, дача его родителей, школьная линейка Егора, Света с огромным бантом. Счастье в глянцевых прямоугольниках. Я иду мимо и ловлю странное ощущение: будто прохожу по чужому дому, где стены увешаны чужими доказательствами.

Я открываю гостевую спальню – маленькую, нейтральную. Здесь пахнет порошком и чистыми простынями, а не нами.

– Оля, – голос Дмитрия становится резче. – Перестань. Какая гостевая? Мы муж и жена.

Я захожу внутрь.

Он замирает в дверях.

– Оля, я требую, чтобы ты вернулась в нашу спальню. Немедленно.

Вот теперь это он – без улыбки.

Я закрываю дверь.

Ключ поворачивается туго. Щелчок получается громким.

Снаружи тишина длится одну-единственную секунду.

– Оля! Открой.

Я прижимаюсь спиной к двери. Дерево холодное. Пальцы дрожат – я прячу их в рукава.

– Оля, открой. Давай поговорим нормально.

Стук. Второй. Третий – сильнее.

– Оля, я не понимаю, что на тебя нашло! Ты ведёшь себя неадекватно!

Слово «неадекватно» шипит в щели двери.

Я сглатываю. Слёз нет. Есть глухая злость и ледяной страх – не того, что он уйдёт, а того, что он останется и убедит меня, что всё это было «в голове».

Стук прекращается. Я слышу, как он ходит по коридору – короткими шагами, как человек, который не привык к сопротивлению.

Потом останавливается.

– Хорошо, – говорит Дмитрий ровно. – Хочешь играть в принцессу – пожалуйста. Но завтра мы поговорим как взрослые люди.

Шаги удаляются. Далеко хлопает дверь нашей спальни.

Тишина.

Я медленно сползаю по двери на пол. Колени подгибаются сами. Ладони чувствуют ворс ковра и сухую пыль ткани.

И вдруг приходит простая мысль, от которой в груди становится чуть легче: я закрыла дверь. И он не вошёл.

Мелочь. Первая граница.

Я встаю и ложусь на узкую кровать, не раздеваясь. Простыня холодная, подушка тонкая. Здесь нет его запаха.

Дом ночью разговаривает шёпотом: гудит холодильник, тикают часы, в трубах проходит вода. Обычно я засыпала под его дыхание – и считала это спокойствием.

Теперь рядом только тишина.

Я думаю о мальчике. О том, как он смеялся между Дмитрием и той женщиной. О том, что он стоял там уверенно, как дома.

Завтра Дмитрий «улетает в Екатеринбург». Он сказал это легко, между тарелками. А если не туда?

Я тянусь к телефону – своему, обычному – и включаю экран на самой минимальной яркости, чтобы свет не бил в глаза. Руки всё ещё дрожат, но уже не так, как в спальне. Дрожь уходит в кончики пальцев, оставляя в голове холодную ясность.

Я открываю заметки и пишу одно предложение, коротко, без эмоций – как список покупок:

«Второй телефон. Фото: женщина + мальчик. Разговор: “подстава”, “гормоны”.»

Потом ставлю будильник на раннее утро.

Если я снова усомнюсь в себе – я прочту это. Если он снова начнёт говорить, что я «забыла» – у меня будет запись. Не доказательство для суда. Доказательство для меня.

Я выключаю экран и лежу в темноте, вслушиваясь в дом.

И держусь за одно: я закрыла дверь.

Глава 3

Ольга

Просыпаюсь от того, что не могу вдохнуть. Секунду думаю – сердечный приступ. Потом понимаю: это просто утро. Первое утро в новой жизни.

Лежу на спине, уставившись в чужой потолок гостевой комнаты. Серые стены, мёртвая тишина. Здесь пахнет пылью и забытьём – когда мы последний раз пускали сюда гостей? Даже простыня прелая, музейная.

Голова раскалывается. Веки опухшие, глаза режет от света. Вчера я проревела пол-ночи, зажав лицо в подушку, чтобы дети не услышали. Закрываю глаза – и сразу всплывает вчерашний кошмар: светящийся экран телефона, та фотография… а потом его голос, спокойный, почти заботливый: «Милая, это фотошоп. Ты так устала».

Его слова против того, что я видела.

В груди сдавливает так, что хочется свернуться клубком и не разворачиваться. Но за дверью – дети. Они проснутся, будут искать завтрак, собираться в школу. Они не должны знать.

Встаю. Ноги ватные, держат через силу. Подхожу к зеркалу – и вздрагиваю. Отражение чужое: красные, залитые глаза, волосы слиплись, лицо серое, постаревшее за ночь лет на десять.

Умываюсь ледяной водой. Брызгаю на лицо, на запястья. Холод режет кожу, но хоть возвращает в реальность. Тональный крем, консилер под глаза – замазываю следы катастрофы. В зеркале женщина с нормальным лицом. Почти убедительно.

Замираю у двери. Рука на дверной ручке дрожит – металл ледяной. За этой дверью начинается спектакль. Я – главная актриса в пьесе "У нас всё хорошо". И если сорвусь – дети пострадают.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Выхожу.

На кухне пахнет кофе и солнцем. Дмитрий стоит у окна в клетчатой рубашке, держит кружку, смотрит в сад. Плечи расслаблены. Он даже напевает что-то под нос – какую-то радиомелодию.

Словно вчера не было.

Он поворачивается и улыбается. Та самая улыбка, в которую я влюблялась шестнадцать лет назад. Сейчас она как удар под дых.

– Доброе утро, Оль. Спала хорошо? – Голос обычный, тёплый. – Кофе налить?

От этого тепла меня бросает в озноб. Он не злится, не извиняется, не прячет глаза. Он притворяется, что ничего не случилось. И это страшнее крика.

Прохожу мимо, к плите. Избегаю даже случайного касания. Включаю конфорку – огонь вспыхивает синим языком.

– Яичницу будешь? – спрашиваю ровно, не оборачиваясь.

– Конечно. Как обычно.

Как обычно. Эти два слова режут острее ножа.

Достаю яйца. Руки дрожат – пальцы не слушаются. Разбиваю яйца в сковороду. Желтки растекаются, шипят, пузырятся. Масло стреляет, обжигает запястье. Даже не морщусь.

– Погода отличная, – продолжает он за спиной. – Может, на выходных съездим на дачу? Дети соскучились.

Он говорит о планах. О нашем общем будущем. Я молчу, переворачиваю яичницу. Молчание – единственное оружие, которое у меня сейчас есть.

– Слушай, насчёт вчерашнего… – начинает он тише.

– Не надо, – обрываю через стиснутые зубы. – Дети проснутся.

Он замолкает. Я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, изучающий. Но не оборачиваюсь. Моя маленькая победа.

Он подходит сзади. Кладёт руки мне на плечи. Всю передёргивает – как от удара током.

– Оль, не надо так, – шепчет в ухо. – Мы же взрослые люди.

Резко выворачиваюсь из его рук, отстраняюсь.

– Не трогай меня.

– Но, детка…

– Я сказала – не трогай.

В его глазах мелькает раздражение. Наконец-то. Маска треснула.

– Хорошо, – говорит холодно. – Как хочешь.

В кухню врывается Света – вихрь в розовой пижаме с единорогами, волосы растрепаны, в руках потрёпанный плюшевый кот.

– Мамочка! – бросается ко мне, обхватывает ноги.

Под рёбрами больно. Глажу её по голове, вдыхаю запах детского шампуня. Хоть что-то чистое в этом доме.

– Привет, солнышко. Садись, завтрак почти готов.

– А папа не на работу сегодня? – удивляется она, карабкаясь на стул.

– Иду уже, иду, – смеётся Дмитрий. – Просто хотел с вами позавтракать.

Света сияет. Болтает ногами, прижимает кота к груди.

– Папочка, а мы сегодня пойдём в кино? Ты же обещал!

– Конечно, принцесса.

Ставлю перед ней тарелку с яичницей. Света смотрит то на меня, то на отца. В её больших карих глазах появляется тревога – дети чувствуют фальшь острее взрослых.

– Мам, – тихо спрашивает она, – а почему ты не спала в спальне?

Мир замирает. Кровь отливает от лица.

Дмитрий откашливается, но молчит. Ждёт, что скажу я.

– Мама храпела, – говорит он наконец с улыбкой. – Пришлось выселить её в гостевую.

Света хихикает. Простое объяснение. Привычная семейная шутка. И ложь въедается в её сознание, как масло.

– Мам, а ты правда храпишь?

– Иногда, – отвечаю. – Когда простужена.

Ещё одна ложь. Они сыплются из меня, как из мешка с песком.

Появляется Егор – сонный, в одних боксёрах и футболке. Плюхается на стул, зевает так, что скулы ломит.

– Привет, – буркает.

– Доброе утро, сынок, – бодро говорит Дмитрий. – Как дела в школе?

– Нормально.

Ставлю перед ним тарелку. Егор поднимает глаза – изучает моё лицо слишком внимательно, слишком взросло.

– Мам, ты чего такая… – начинает он, откладывая вилку. – Лицо опухшее. Ты плакала?

Дмитрий быстро вклинивается:

– У мамы просто настроение плохое. Бывает у женщин.

Он говорит это с такой мужской снисходительностью, что хочется швырнуть в него сковородкой.

Егор кивает с видом знатока жизни.

– А, понятно. Месячные, да?

– Егор! – возмущается Света. – Фу, как грубо!

– А что? Это же естественно.

Дмитрий смеётся, треплет сына по волосам.

– Ты у нас совсем взрослый стал.

Сажусь за стол. В тарелке остывает моя яичница, но в горло не лезет – каждый кусок застревает комом. Дмитрий рассказывает детям о планах на день, шутит. Света снова смеётся. Егор включается в разговор.

А я сижу среди них как призрак. Они говорят, смеются – а я слышу их голоса сквозь вату.

– Мам, а мы сегодня к бабушке поедем? – спрашивает Света.

– Не знаю, – отвечаю машинально. – Посмотрим.

– Почему не знаешь? – удивляется Дмитрий. – Мы же вчера договорились.

Я не помню. Но, может, и правда говорили. В прошлой жизни.

– Да, – киваю. – Поедем.

– Ура! – радуется Света. – Бабуля обещала пирог!

Дмитрий встаёт, подходит. На секунду замирает. Потом наклоняется и целует меня в макушку – привычный жест. Всю передёргивает, но я не отстраняюсь. Дети смотрят.

– Увидимся вечером, – говорит он, берёт портфель. – Люблю тебя.

Слова повисают в воздухе. Дети ждут ответа. Света перестала жевать. Егор напрягся. Пауза затягивается.

– И я тебя, – выдавливаю наконец. Каждое слово – как битое стекло.

Дмитрий уходит. Хлопает входная дверь, заводится машина, отъезжает. Дети доедают в тишине.

– Мам, – тихо говорит Света, откладывая вилку, – вы с папой поругались?

Смотрю на её испуганное лицо, на широко раскрытые глаза. Она сжалась, прижала к себе кота. Что-то внутри окончательно ломается.

– Нет, солнышко, – шепчу. – Всё хорошо.

Но голос дрожит. Света слышит.

Егор резко встаёт.

– Пойду собираться, – бросает он и смотрит на меня с упрёком. – Мам, ты чего вообще? Ведёшь себя как ненормальная. Папа старается, а ты сидишь как каменная. Он же сказал, что любит тебя, а ты еле-еле ответила.

Он уходит, громко топая. Хлопает дверь. Света смотрит на меня испуганно.

– Мамочка, не плачь.

А я и не заметила, что опять плачу. Слёзы текут сами.

– Всё хорошо, солнышко, – стираю слёзы. – Мама просто устала.

Света встаёт, гладит меня по руке своей маленькой ладошкой.

– Хочешь, я тебе песенку спою? Когда мне грустно, ты всегда поёшь.

И запускает тонким голоском: "В лесу родилась ёлочка…"

Обнимаю её, прижимаю к себе.

– Спасибо, солнышко. Мне уже лучше.

Она убегает. Я остаюсь одна с грязной посудой и звенящей тишиной.

Собираю тарелки. Дмитриева чашка выскальзывает, разбивается в раковине – белая, с синими цветочками. Мы покупали эту посуду ещё молодожёнами.

Поднимаю осколки. Один острый кусок врезается в ладонь. Кровь выступает яркой каплей, смешивается с мыльной водой, стекает. Странно – физическая боль почти успокаивает. Она настоящая.

Заклеиваю порез пластырем. Мою посуду медленно, автоматически. Это помогает не думать.

Дети уходят в школу. Света целует меня в щёку, Егор буркает "пока". Дверь хлопает.

Оглушающая тишина.

Стою посреди кухни и не знаю, что делать дальше.

Беру телефон. Нахожу номер Юли – моя лучшая подруга десять лет. Если кто и поймёт, то она.

Набираю. Долгие гудки.

– Алло, Оля? – голос сонный, удивлённый. – Что-то случилось? Ты же знаешь, я сова.

Открываю рот. Слова не идут.

– Юля, – только и выдавливаю. Голос чужой, хриплый.

– Что? Оля, говори быстрее, ты меня пугаешь!

– Я… – Голос ломается. – Не могу.

– Не можешь что? Оля, какие загадки!

Молчу. Дышу в трубку. Хочется кричать, но крик застрял в горле.

– Приезжай ко мне, – говорит Юля серьёзно. – Прямо сейчас. Что бы ни случилось, разберёмся.

– Не могу. Дети…

– Они же в школе! Или я забыла расписание?

– Не надо. Я… всё нормально.

– Какое нормально? Ты рыдаешь в трубку!

А я и не заметила, что плачу. Зажимаю рот рукой.

– Оля, что происходит? Это Дмитрий? Он тебя бьёт?

– Нет, – выдавливаю. – Хуже.

– Что может быть хуже? Оля!

– Потом расскажу, – шепчу. – Потом.

Отключаюсь. Стою с телефоном в руке. Даже подруге не смогла сказать правду. Потому что произнести вслух – значит признать.

Телефон выскальзывает, падает на пол. Не поднимаю.

Медленно иду в гостиную. Шаги гулко отдаются в пустоте.

Подхожу к стеллажу с фотографиями. Свадебное фото – мы молодые, счастливые, смеющиеся. Его рука на моей талии, мой букет белых роз.

Касаюсь рамки. Стекло холодное, как лёд.

Рядом – фото с отпуска в Турции. Мы загорелые, сидим в кафе на берегу. Дмитрий что-то говорит, я смеюсь. Помню тот день. Было так хорошо.

Было.

Перехожу к детским рисункам. "Моя семья" – домик с красной крышей, четыре фигурки держатся за руки. Под рисунком неровными буквами: "Самая лучшая семья в мире".

Смотрю на эти счастливые рожицы и понимаю – это ложь. Иллюзия.

Отворачиваюсь. Взгляд падает на его кресло – широкое, кожаное, продавленное по форме его тела. От него исходит запах его одеколона. Раньше этот запах успокаивал. Теперь мутит.

На подлокотнике – пульт от телевизора. Его пульт. Он всегда держал его у себя. "Не трогайте, сломаете". Как будто это корона короля.

Прохожу к книжному шкафу. Наши книги стоят рядом – мои романы, его научные журналы. Когда мы последний раз обсуждали прочитанное? Год назад? Два? Пять?

Достаю "Грозовой перевал" – потрёпанный, зачитанный. Читала его в юности, перечитывала снова и снова. Мечтала о такой любви – всепоглощающей, вечной.

Вместо этого получила удобный, налаженный, мёртвый быт.

Ставлю книгу на место. Иду к окну. За стеклом серый день, тучи, мокрый асфальт. Соседка выгуливает собаку. Почтальон несёт письма. Жизнь продолжается.

А у меня внутри всё сгорело.

Оборачиваюсь. Вся наша жизнь разложена тут по полочкам. Аккуратно. Красиво. Мёртво.

Диван, на котором мы смотрели фильмы. Ковёр, который выбирали вместе – он хотел серый, я настояла на бежевом. Торшер в углу – подарок на годовщину. Десять лет назад? Не помню уже.

Всё это – декорации. Дорогие декорации к спектаклю, который длился шестнадцать лет. А я – главная актриса, которая играла роль счастливой жены так убедительно, что поверила сама.

Но спектакль закончен.

Замираю посреди комнаты.

Где-то глубоко внутри, в самом центре, что-то меняется. Холодное. Отчаянное. Бесповоротное.

Не жалость к себе. Не слёзы.

Злость.

Чистая, выжигающая злость.

Я шестнадцать лет строила этот дом. Рожала его детей. Стирала его рубашки. Ждала его по ночам. А он…

Руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони – там, где порез, вспыхивает боль.

Резко разворачиваюсь. Хватаю со стола свадебную фотографию. Смотрю на неё секунду – на его улыбку, на свою наивную счастливую рожу.

И швыряю рамку об пол.

Стекло разлетается осколками. Рамка раскалывается пополам. Фотография выпадает, лежит среди осколков – мятая, жалкая.

Стою над ней, тяжело дышу. В ушах стучит кровь.

Но вместо страха приходит ясность. Ледяная, злая ясность.

Хватит гадать. Хватит верить в «командировки» и «фотошоп». Я должна знать точно.

Я выхожу из гостиной и иду в его кабинет. Дверь приоткрыта. На столе – его старый планшет, которым он давно не пользуется, но который всё ещё синхронизирован с его аккаунтом. Он всегда был беспечен в таких мелочах, уверенный, что я никогда не посмею проверить.

Раньше я бы и не посмела. Раньше я уважала его границы.

К чёрту границы.

Я беру планшет. Палец дрожит, когда я ввожу код – год рождения Егора. Подходит.

Открываю навигатор. История сохраненных маршрутов.

«Екатеринбург»? Нет. Аэропорт? Нет.

За последние три месяца – семнадцать поездок по одному и тому же адресу.

Коттеджный посёлок «Рассвет», улица Рябиновая, дом 28.

Вчера вечером – туда. Позавчера – оттуда.

Семнадцать раз.

Я смотрю на этот адрес, и цифры выжигаются на сетчатке. Это не офис. Не клиенты. Это норы, в которые он прячет свою настоящую жизнь.

Я бросаю планшет на стол.

В груди больше нет пустоты. И нет слёз.

Внутри – ярость. И холодная решимость.

Я хватаю ключи от своей машины.

Спектакль закончен. Он думает, что я буду сидеть дома и глотать обиду? Он думает, что я поверю в сказку про командировку?

Я выхожу в прихожую, накидываю плащ прямо поверх домашней одежды. Плевать, как я выгляжу.

Я знаю, где он. И я увижу это своими глазами.

Я открываю входную дверь. Ветер ударяет в лицо, но мне не холодно. Меня жжёт изнутри.

Я еду на улицу Рябиновую.

И будь что будет.

Глава 4

Ольга

Адрес из его старого планшета выжжен в памяти, как клеймо. Коттеджный посёлок «Рассвет». Семнадцать раз за последние три месяца.

Пальцы дрожат на руле, когда я ввожу адрес в навигатор. Дважды исправляю ошибки. Двигатель заводится с третьего раза.

«Маршрут построен. Время в пути – сорок три минуты».

Сорок три минуты до истины.

Еду на автопилоте. Светофор – стоп. Зелёный – газ. Поворот направо. Но руль сводит от напряжения – костяшки побелели, вены вздулись под кожей.

«Через два километра поверните направо», – говорит навигатор.

Может, развернуться? Может, это ошибка?

Нет. Хватит врать себе.

Но мозг не сдаётся. Подбрасывает воспоминания, как наживку: Дима, покупающий мне цветы просто так. Дима, собирающий конструктор со Светой на полу. Дима, гладящий мне волосы, когда болела голова.

А следом – как пощёчина: «Может, и с ней он так же нежен? Может, и ей покупает цветы? Может, и с её ребёнком собирает конструктор?»

Под ложечкой мутит. Приоткрываю окно, глотаю холодный воздух. Не помогает.

«Поверните направо».

Дорога сужается. По сторонам – первые коттеджи. Аккуратные заборчики, подстриженные газоны, детские велосипеды во дворах. С каждым домом накрывает новой волной тошноты.

Это не трущобы и не дворцы. Это нормальная жизнь. Семейная. Как моя.

На спине выступает холодный пот. Рубашка липнет к коже. Между лопаток стекает струйка влаги. Включаю кондиционер на полную – холод обжигает мокрую кожу, от этого ещё хуже.

«Через километр поверните налево».

Сердце колотится так громко, что заглушает звук мотора. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Последний поворот. Медленно еду, всматриваясь в номера. Двадцать два, двадцать четыре, двадцать шесть…

«Вы прибыли к пункту назначения».

Вот он. Дом двадцать восемь.

Паркуюсь через дорогу. Выключаю двигатель. Тишина обрушивается, как кирпичная стена. Даже птицы поют тихо, по-домашнему.

Двухэтажный коттедж цвета кофе с молоком. Коричневая черепица. Белые рамы, в окнах – занавески в мелкий цветочек. Ромашки. Весёлые, наивные ромашки.

Перед домом – аккуратная лужайка. Детские качели, ярко-красные, явно недавно покрашенные. Рядом – песочница с пластиковой крышкой. У калитки – розовый велосипед с блестящими ручками и корзинкой для игрушек.

На газоне – садовый гном в синей шапочке. Улыбается во весь рот, держит лейку.

Каждая деталь бьёт, как камень. Розовый велосипед – значит, девочка? Качели – значит, катает её. Гном – значит, выбирали вместе в магазине, смеялись. Ромашки на занавесках – значит, она любит простые, домашние вещи.

Как я.

Это не дворец любовницы. Это дом. Семейный дом, где живут, завтракают, читают сказки на ночь, ссорятся и мирятся.

В этой домашности, в этой невыносимой нормальности – весь ужас. Она означает, что это всерьёз. Навсегда. Не интрижка. Это параллельная жизнь, такая же настоящая, как моя.

Входная дверь открывается.

В горле встаёт ком.

Она выходит на крыльцо – та женщина с фотографии. В жизни выглядит… обыкновенно. И это самое страшное.

Среднего роста, чуть полноватая. Каштановые волосы в небрежном хвосте. Светло-голубая рубашка, немного мятая, тёмные джинсы. Белые кроссовки, слегка потёртые.

Она разговаривает по телефону, зажав его между плечом и ухом, одновременно роется в сумке. Находит ключи, смеётся чему-то. Смех звонкий, искренний. У внешних уголков глаз – мелкие морщинки. Смеётся она часто.

Мы могли бы быть сёстрами. Одинаковый рост, одинаковый возраст. Даже джинсы похожие.

Она спускается с крыльца, направляется к белой «Тойоте» на подъездной дорожке. Не новой, не дорогой – обычная машина, как у половины моих знакомых.

«Максим!» – кричит она в сторону дома, не отрываясь от телефона. – «Максим, иди сюда!»

Из дома выбегает мальчик.

Мир останавливается.

Тот самый с фотографии. Года три, может, четыре. Тёмные волосы торчат во все стороны – точь-в-точь как у Димы по утрам. Карие глаза, такая же форма лица, такая же манера наклонять голову набок, когда недоволен.

Это Дима. Дима в детстве. Точная копия.

Мальчик возмущённо кричит, размахивает руками. Женщина оборачивается, кладёт руку на бедро – жест слегка раздражённой, но не сердитой матери. Говорит строгим тоном, показывает пальцем на дом.

Он надувает щёки, как воздушный шарик. Точь-в-точь как Света, когда я заставляю её убирать игрушки. Плетётся обратно, волоча ноги, демонстрируя всем видом, какая ужасная несправедливость с ним случилась.

Но на крыльце оборачивается и машет ей рукой.

А она, улыбнувшись, прикладывает ладонь к губам и посылает ему воздушный поцелуй.

Всю прошибает ледяной волной.

Потому что я делаю то же самое. Точно то же самое. Когда забываю дома телефон и бегу к машине, а Света выглядывает из окна. Когда опаздываю, но всё равно останавливаюсь и машу дочери. Этот жест – мой. Он связывает нас с малышкой невидимой ниточкой любви и нежности.

А теперь он принадлежит и ей. И её сыну. Сыну моего мужа.

Самую сокровенную роль – роль матери, роль той единственной, кто любит его детей больше жизни – украли. Скопировали. Размножили.

Дыхание сбивается, перед глазами плывут чёрные точки. Хватаюсь за руль, пытаюсь вдохнуть, но лёгкие словно сжались. Воздуха не хватает, в ушах звенит.

Женщина садится в машину и уезжает. Мальчик исчезает в доме, хлопнув дверью.

Двор пустеет.

Сижу в машине ещё несколько минут. Руки дрожат. Потом открываю дверь и вылезаю – ноги подкашиваются, приходится опереться на капот.

Перехожу дорогу. Медленно. Одна нога перед другой.

Останавливаюсь у калитки. Протягиваю руку, касаюсь холодного металла. Калитка чуть приоткрыта – можно зайти. Просто толкнуть и войти во двор, где живёт его вторая семья.

Но не могу.

Стою у чужого порога и смотрю. Качели слегка покачиваются на ветру. Садовый гном улыбается. Во дворе валяется забытый мячик – яркий, разноцветный, такой же, какой я покупала Свете на прошлой неделе.

Трогаю розовый велосипед у калитки. Блестящие ручки, корзинка для игрушек. Новый. Любимый.

Отдёргиваю руку, как от ожога.

Разворачиваюсь. Иду обратно к машине. Сажусь за руль.

Тишина звенит в ушах громче любого крика.

В голове медленно, как капли воды, которые точат камень, формируется мысль. Сначала шёпот. Потом всё громче, отчётливее.

Я не единственная.

Я не особенная.

Я просто одна из двух.

Одна из жён. Одна из матерей его детей. Тиражируемая. Заменимая.

Сквозь эту боль, сквозь это унижение, рождается что-то новое. Холодное. Твёрдое. Бесповоротное.

Смотрю на дом, где живёт его вторая семья. На качели, на которых качается его второй ребёнок. На окна, за которыми его вторая жена ждёт его с работы.

И в голове кристаллизуется одна звенящая мысль:

Я хочу развода.

Достаю телефон дрожащими пальцами. Открываю поисковик. Набираю: «адвокат по разводам Москва».

На экране всплывает список. Десятки имён, фотографий, отзывов.

Выбираю первый. Нажимаю «позвонить».

Длинные гудки. Раз. Два. Три.

– Юридическая контора «Фемида», добрый день, – женский голос, вежливый, профессиональный.

– Здравствуйте, – выдавливаю. Голос дрожит, но держится. – Мне нужна консультация. По разводу.

– Конечно. Могу записать вас на сегодня, на семнадцать ноль-ноль. Вас устроит?

Смотрю на часы на панели. Сейчас четырнадцать тридцать. Два с половиной часа.

Два с половиной часа до того, как моя старая жизнь окончательно закончится.

– Да, – говорю твёрдо. – Устроит.

– Ваше имя?

– Ольга. Ольга Кольцова.

– Хорошо, Ольга. Ждём вас в пять вечера. Адрес я вышлю вам на телефон.

– Спасибо.

Отключаюсь.

Кладу телефон на сиденье. Завожу машину. Разворачиваюсь.

В зеркале заднего вида мелькает дом цвета кофе с молоком. Розовый велосипед. Качели. Садовый гном.

Потом он исчезает за поворотом.

И я еду домой. К своему дому. К своим детям. К своей жизни.

Которая уже никогда не будет прежней.

Но теперь хотя бы будет моей.

Глава 5

Ольга

Ключи звенят в замке слишком громко. Металл о металл – скрежет по нервам. Рука дрожит, ключ скользит мимо скважины. Раз. Два. Три. Ладони влажные, хотя на лестничной площадке сквозняк.

Сегодня утром я вышла из этой квартиры послушной женой Дмитрия Казанцева. Сейчас возвращаюсь человеком, которому нечего терять.

Дверь поддаётся. Знакомый запах его одеколона и детского шампуня бьёт в нос. Те же кроссовки у стены, то же зеркало. Музей моей прежней жизни.

Снимаю пальто, вешаю на крючок. Движения автоматические, отработанные годами. Но внутри что-то окостенело. Будто между сердцем и остальным телом встала ледяная стена.

– Оленька? – голос Димы из кухни звучит нарочито беззаботно, но фальшь слышна сразу. – Это ты?

Конечно, он слышал звук ключей. Успел подготовиться. Интересно, сколько времени потребовалось, чтобы выбрать правильную маску?

– Да, – отвечаю. Голос звучит спокойно. Почти равнодушно.

Дима выходит в коридор. Передо мной не муж – чужак. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, он знает, что мне нравится этот небрежный вид. Волосы взъерошены, будто много думал. А в руках – букет. Белые хризантемы.

Хризантемы. Мои нелюбимые цветы. Говорила ему сто раз. Говорила, что они пахнут кладбищем, что их дарят к скорбным датам. А он снова купил их. Потому что дешевле роз? Или за шестнадцать лет так и не потрудился запомнить, что я люблю?

– Дети у мамы, – сообщает он, протягивая букет. Улыбка виноватая и обезоруживающая – его любимое оружие. – Подумал, нам нужно поговорить. Наедине.

Цветы в его руках. Белые лепестки идеальные, мёртвые. Не двигаюсь.

– Оленька… – он делает шаг ближе, голос становится мягким, вкрадчивым. – Понимаю, что в последнее время был невнимателен. Работа, проекты, командировки… Но ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты же знаешь, что ты – единственная.

Единственная.

Слово повисает в воздухе, грязное и липкое. Хочется расхохотаться ему в лицо. Или ударить этим букетом.

Вместо этого обхожу его, не взяв цветы, и иду в гостиную. Каблуки стучат по паркету – чёткий, размеренный ритм. Как обратный отсчёт.

Сажусь на диван, спина прямая, как струна. Его взгляд на мне – удивлённый, настороженный. Он ждал слёз, упрёков, привычного сценария. Получает ледяное молчание.

И это пугает его больше криков.

Он заходит следом, всё ещё сжимая дурацкий букет. Садится в кресло напротив. Хризантемы в его руках нелепые, неуместные.

– Где ты был вчера вечером? – спрашиваю. И почему ты здесь, а не в Екатеринбурге?

– Вчера? – пауза. – У Игоря. А командировку отменили в последний момент. Мы обсуждали новый контракт с «Евростроем». Я же говорил тебе.

– До скольки?

– До… одиннадцати. Может, до половины двенадцатого. Ты же спала, когда я пришёл.

– А позавчера?

– На работе допоздна. – В голосе появляется напряжение. – Оля, что случилось? Ты какая-то… странная.

Странная. Конечно. Адекватная жена – это та, которая верит вранью.

– А три дня назад? – продолжаю тем же тоном.

– Три дня назад? – он хмурится, трудно жонглировать версиями. – Тоже работа. У нас сейчас аврал с проектом…

– Врёшь.

Слово падает тяжело, как кирпич. Дима замирает с открытым ртом.

– Что?

– Я была на улице Рябиновой, – говорю тихо, глядя прямо в глаза. – У дома номер двадцать восемь.

Воздух в комнате становится вязким. Время останавливается. Дима не шевелится. Только мышца на скуле дёргается. Раз. Два. Три.

– Рябиновой? – наконец выдавливает он. Голос фальшивый, деревянный. – Не припомню такой улицы. Это где?

– В Северном районе. Посёлок «Рассвет».

– А, может, один из клиентов там живёт? – он пожимает плечами, но жест выходит дёрганым. – У меня много объектов…

– У твоего «объекта» во дворе стоят красные детские качели. И садовый гном в синей шапочке.

Хризантемы выскальзывают из его рук. Падают на ковёр. Белые лепестки рассыпаются, как конфетти на похоронах.

– Оля… – он наклоняется, чтобы поднять цветы, но пальцы дрожат. – О чём ты говоришь?

– Там живёт женщина, – продолжаю методично вбивать гвозди в крышку гроба нашего брака. – Светленькая. Примерно моего возраста.

Дима поднимает голову. Маска сползла. Передо мной не уверенный бизнесмен, а загнанный зверь. В глазах – животный страх.

– Окна её дома выходят во двор, – продолжаю. – На подоконнике занавески в мелкий цветочек. А во дворе – песочница. И розовый велосипед.

– Оля, ты меня пугаешь, – шепчет он, но глаза бегают по комнате, ищут выход.

– А ещё там есть мальчик, – добавляю, и в голосе звенит сталь. – Года три-четыре. Темноволосый.

– О чём ты…

– И знаешь, что самое интересное? – Встаю. Подхожу к окну, поворачиваюсь к нему спиной, потому что смотреть на него противно. – У этого мальчика точно такие же карие глаза, как у тебя. Такая же ямочка на подбородке. Когда он смеётся, у него так же морщится нос.

Тишина. Мёртвая, ватная тишина. Только часы тикают на стене.

Оборачиваюсь. Дима сидит неподвижно, вжавшись в кресло. Лицо серое. Губы шевелятся, но звука нет.

Секунда растягивается в вечность.

Две.

Три.

Он пытается что-то сказать – рот открывается, закрывается. Слова застревают в горле.

А потом взрывается:

– Ты за мной следишь?!

Вскакивает с кресла так резко, что опрокидывает журнальный столик.

– Ты что, наняла детектива?! – орёт он. В голосе больше нет мягкости, только агрессия пойманного вора. – Господи, Оля, до чего ты докатилась! Ревность, паранойя, слежка!

Он атакует. Это его единственная защита. Но уже поздно.

– У мальчика твои глаза, Дима, – повторяю тихо.

И он захлёбывается криком. Замирает.

Внутри меня что-то лопается. Последний трос, который удерживал лавину шестнадцать лет.

– Я ПОНИМАЮ ВСЁ! – крик вырывается сам, страшный, горловой.

Дима шарахается к стене.

– Понимаю, что последние годы жила с чужим человеком! – наступаю на него. – Что целовала губы, которые лгали мне каждый день! Каждый божий день, Дима! Когда ты говорил «люблю» – ты лгал! Когда клялся в верности – лгал!

Горло дерёт огнём. Но не могу остановиться.

– А помнишь пятый день рождения Светы? – кричу, и слёзы брызжут из глаз. – Ты обещал прийти к трём. Она сидела у окна в нарядном платье и ждала папу. До восьми вечера ждала! А ты где был? У НЕЁ?!

– Оля, успокойся…

– НЕ СМЕЙ! – машу рукой, отгоняя его слова как мух. – Не смей мне указывать! Шестнадцать лет! Шестнадцать лет я жила твоими планами, твоими желаниями! Я хотела учиться – ты сказал: «Зачем? У тебя есть муж». Я хотела работать – ты сказал: «Место женщины дома».

Руки трясутся. Ногти впиваются в ладони до боли.

– Я стала тенью! Приложением к твоей успешной жизни! Удобной дурой, которая не задаёт вопросов! А когда я плакала от усталости – ты был у НЕЁ!

– Оля, дай мне объяснить…

– ОБЪЯСНИТЬ?! – истерический смех вырывается из груди. – Что? Как ты водил меня за нос? Как играл в семью там, пока наши дети спрашивали, почему папа вечно занят?

Хватаю со стола вазу – тяжёлый хрусталь, в который он, наверное, собирался поставить эти проклятые хризантемы.

– Сколько их, Дима?! – кричу. – Сколько ещё семей? Сколько детей с твоими глазами бегают по городу?!

– Это была ошибка, – хрипит он, вжимаясь в стену. – Случайность…

– СЛУЧАЙНОСТЬ?! – размахиваюсь и швыряю вазу в стену рядом с его головой.

Звон оглушает. Осколки хрусталя разлетаются по комнате сверкающим дождём. Вода течёт по обоям.

– Ребёнку три года, Дима! ТРИ ГОДА! Какая к чёрту случайность?!

Силы кончаются так же внезапно, как и появились. Ноги подкашиваются. Опускаюсь на диван, закрываю лицо руками. В груди – пепелище.

– А знаешь, что самое страшное? – шепчу в ладони. – Не измена. Не другая баба. Самое страшное – что я сижу здесь и думаю: «А может, это я виновата? Может, я была плохой женой?»

Дима молчит. В его взгляде нет раскаяния. Только досада. Досада игрока, которого поймали с тузом в рукаве.

Тишина. Только капает вода со стены на паркет.

– Я подаю на развод, – говорю. Тихо. Твёрдо.

Дима вздрагивает, будто его ударили током.

– Оля, не делай глупостей…

– Это не глупость. Это единственная умная вещь за последние годы.

Он выпрямляется. Поправляет пиджак. В глазах появляется холодный блеск. Он больше не видит во мне жену. Он видит врага.

– Дети… – начинает он с угрозой.

– Дети узнают правду, – перебиваю, поднимая голову. – Всю правду. О том, какой у них отец.

Он смотрит ещё секунду. Потом делает шаг ко мне, наклоняется так, что его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

– Ты пожалеешь, – шепчет он. В голосе яд. – Без меня ты никто. Ты не справишься одна. Ты вернёшься ползком и будешь умолять меня простить.

Наши глаза встречаются.

Молчу. Просто смотрю на него. Спокойно. Без слёз. Без страха.

И это молчание добивает его сильнее любых слов.

Он выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери. Хлопает входная дверь.

Остаюсь одна.

Раздавленные хризантемы на полу. Осколки вазы. Мокрое пятно на стене.

В квартире пахнет кладбищенскими цветами и озоном после грозы.

Делаю вдох. Глубокий, до самого дна лёгких. Больно, но воздух проходит.

Стою среди руин своей жизни. Но впервые за шестнадцать лет дышу. По-настоящему дышу.

Пахнет кладбищенскими цветами.

Но это не моя могила.

Глава 6

Ольга

Утро встретило меня мёртвой тишиной. Той, что остаётся после взрыва, когда пыль уже осела, а руины ещё дымятся.

Дмитрия нет.

Иду в спальню – шкаф открыт нараспашку, пустые вешалки качаются. Он вернулся за вещами, пока я спала? Или забрал всё ещё вечером, пока я сидела в гостиной среди осколков вазы?

В ванной пусто: зубной щётки нет, бритвы нет, его одеколона нет. Он вымел себя из нашей жизни, как мусор.

Но тапочки стоят у кровати – он забыл их в спешке. На тумбочке – очки для чтения и недочитанная книга с загнутым уголком. Вчера утром он ещё читал её, не подозревая, что вечером всё рухнет.

Беру книгу в руки. Волна боли – резкая, внезапная. Опускаюсь на край кровати.

Ставлю книгу обратно. Иду в ванную, встаю перед зеркалом. Отражение смотрит чужими глазами – опухшими, с тёмными кругами, с затравленным выражением.

– Мы с папой больше не будем жить вместе, – говорю своему отражению. Голос звучит ровно, по-учительски. – Но это не значит, что мы любим вас меньше.

Слова мёртвые. Правильные, но мёртвые.

– Вы не виноваты в том, что происходит между взрослыми, – продолжаю, и собственный голос кажется отвратительным. – У вас по-прежнему есть мама и папа…

Замолкаю. Кого я пытаюсь обмануть? Эти пластиковые фразы не объяснят ничего.

Из детской доносится сонное бурчание:

– Мам, а где папа? Он забыл меня разбудить.

У Светы была священная утренняя традиция – заползать в родительскую постель и валяться между мамой и папой пять минут. Эта традиция существовала девять лет.

С сегодняшнего дня она мертва.

– Дети, – зову, выходя из ванной. В горле встаёт ком. – Идите сюда. Мне нужно с вами поговорить.

Мы садимся в гостиной. Света инстинктивно прижимается к моему боку – маленький тёплый комочек. Егор напротив, скрестив руки на груди в оборонительной позе.

Тишина звенит. Света теребит край розовой кофточки. Егор барабанит пальцами по колену – точь-в-точь как Дмитрий, когда нервничал. Этот жест бьёт так больно, что дыхание перехватывает.

Где-то тикают часы. Капает кран на кухне. За окном проехала машина.

– Мы с папой… – начинаю и замолкаю. Слова застревают комом. Сглатываю. Пытаюсь ещё раз: – Мы с папой больше не будем жить вместе.

Слова режут горло, оставляя привкус крови.

Тишина становится оглушающей. Света моргает раз, другой – как будто пытается прогнать плохой сон. Егор застыл.

– А где я буду жить? – очень тихо спрашивает Света.

Этот вопрос – простой, детски-эгоистичный – бьёт сильнее любых обвинений.

– С мамой, – шепчу, притягивая её ближе. – Ты будешь жить с мамой.

– А с папой? – голосок дрожит.

– С папой тоже. По выходным. Или… мы ещё не решили.

– А мы больше не поедем на море все вместе? – продолжает Света, и каждый вопрос загоняет нож глубже. – А кто будет читать мне сказки на ночь? А кто будет делать со мной домашнее задание по математике? А папа нас больше не любит? А почему он ушёл? А я виновата?

– Нет, малышка, – под рёбрами сдавливает. – Ты ни в чём не виновата. И Егор тоже. Это только между мной и папой.

Света кивает, но в её глазах видно – не верит. В детской логике всё проще: если семья разрушилась, значит, кто-то был плохим.

А Егор молчит. И это молчание пугает больше любых криков.

– Егор? – зову тихо.

Он поднимает голову. В его глазах боль. Но вместе с болью – ярость. Холодная, взрослая ярость.

– Это всё из-за тебя, – говорит он наконец.

Голос ровный, отчуждённый. Почти взрослый.

– Это ты во всём виновата. Ты рушишь семью.

Слова обжигают, как раскалённый металл.

– Егор, ты не понимаешь…

– Понимаю! – он вскакивает с дивана так резко, что Света вздрагивает. – Я же вижу, что происходило! Ты постоянно с ним скандалила! Ты никогда его не слушала! Папа работает для нас с утра до вечера! Он обеспечивает семью, а ты всегда чем-то недовольна! То ему некогда, то он что-то не так сказал! А теперь рушишь всё!

Каждое слово бьёт наотмашь. В них звучит голос Дмитрия – его логика, его аргументы.

– Ты думаешь только о себе! – кричит он. – У всех в классе родители вместе, а у нас теперь будет как у лузеров! Если бы ты действительно хотела сохранить семью, нашла бы способ! Все находят, а ты – нет!

– Я много лет пыталась…

– Недостаточно! – перебивает он. – Ты эгоистка! Тебе плевать на нас! Тебе плевать, что Света будет плакать каждую ночь! Тебе плевать, что меня в школе будут спрашивать, почему у меня нет отца!

Он подходит ближе, наклоняется, и в его лице – такая взрослая злость, что становится страшно.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит моя школа? – выплёвывает он. – Папа платит! А ты чем будешь платить? Своими слезами?!

Света всхлипывает и крепче вцепляется в мою руку. Машинально глажу её дрожащие плечи. Мой сын смотрит на меня как на врага.

– Егорушка, – протягиваю к нему руку. – Пожалуйста, попробуй понять…

Он резко отшатывается, словно моё прикосновение может обжечь.

– Не трогай меня! – кричит. – Ты всё разрушила! Всё!

Разворачивается и выбегает из комнаты. Дверь его спальни хлопает с такой силой, что дрожат стёкла в серванте. За стеной раздаётся глухой удар – он швырнул что-то о стену. Потом ещё один.

Он громит свою комнату, изживая боль и ярость.

Остаюсь сидеть на диване, прижимая к себе рыдающую Свету. Глажу её мягкие волосы, качаюсь из стороны в сторону, шепчу бессмысленные утешения.

А в ушах звенят слова сына: "Ты всё разрушила".

Света постепенно успокаивается, устало прижавшись к моему боку. За окном кто-то косит траву, завёл машину, хлопнул калиткой. Соседский мир продолжает жить, не подозревая о катастрофе в нашем доме.

А во мне растёт ледяное сомнение.

Вчера вечером я была уверена в своей правоте. Думала о свободе, о праве на счастье, о том, что дети поймут и простят.

Но сейчас, глядя на заплаканное лицо дочери и слушая глухие удары за стеной, задаюсь другими вопросами.

Имела ли я право разрушить их детское счастье ради собственной свободы? Имела ли право причинить боль тем, кого любила больше жизни?

Может быть, Егор прав? Может, я должна была попробовать ещё?

Света засыпает у меня на руках, обессилённая слезами. Лицо даже во сне печальное, губы чуть подрагивают.

Осторожно переношу её на диван, укрываю пледом.

Стою у окна, глядя на пустую подъездную дорожку, где ещё вчера стояла машина Дмитрия.

Имела ли я на это право?

Телефон вибрирует на столе. Один раз. Два. Три. Кто-то настойчиво звонит.

Беру трубку. На экране – «Свекровь».

Сердце ухает вниз.

Принимаю вызов.

– Ольга, – голос Галины Борисовны холодный, как лёд. – Нам нужно поговорить. Срочно. Димочка мне всё рассказал. Ты понимаешь, что творишь?

В трубке слышно, как она дышит – тяжело, гневно.

– Приезжай. Сегодня. К трём часам. Я жду.

Отключается, не дожидаясь ответа.

Стою с телефоном в руке. За стеной комнаты Егора тишина. Света спит на диване, обняв плюшевого кота. Солнце светит в окно, птицы поют.

А я понимаю:

Началось.

Он уже рассказал свою версию. Теперь все будут против меня.

Глава 7

Ольга

Тишина в доме стоит такая, что слышно собственное дыхание. Егор и Света ушли к себе, оставив меня одну с эхом их слов. «Ты разрушила нашу семью, мама». Фраза крутится в голове, как заезженная пластинка, царапая что-то внутри с каждым повтором.

Сижу на диване в гостиной. Кожа под пальцами гладкая, дорогая – итальянская мебель, которую Дима выбирал сам. Говорил, что только лучшее достойно нашей семьи. Теперь этот диван кажется чужим, как будто принадлежит другой жизни, другой Ольге.

Высокие потолки давят. Хрустальная люстра висит надо мной – тяжёлая, готовая рухнуть в любую секунду. Дом огромный, но воздуха в нём нет. Стены сжимаются, сдавливая грудь, и ловлю себя на том, что дышу поверхностно.

Резкий звук телефона разрывает тишину. Вздрагиваю, сердце подскакивает к горлу. На экране высвечивается «Мама». Рука тянется к трубке автоматически – привычка многих лет. Когда плохо, звони маме.

– Алло, мам…

– Олечка! – голос матери дрожит от волнения, но в этом дрожании нет тепла. Есть что-то другое – растерянность, страх. – Дочка, что происходит? Дима мне звонил, сказал… Господи, я не могу поверить! Как такое могло случиться?

В животе холодеет. Конечно, он уже добрался до неё. Конечно, представил всё так, как нужно ему.

– Мама, я… мне нужно объяснить…

– О чём ты думала, Оля? – голос становится выше, истеричнее. – Ну как же так можно? Такой муж, такая семья! Он столько для вас делает, работает как проклятый, дом, машины, всё эти поездки…

– Мам, подожди, дай мне сказать…

– Нет, Оленька, ты меня послушай! – она перебивает, не давая вставить слово. В голосе звучит что-то знакомое, что-то из детства, когда она пыталась объяснить, почему папа больше не живёт с нами. – Ты же умная девочка, ты должна понимать – мужчинам нужно разнообразие. Это их природа! Они не могут иначе, это не значит, что они не любят семью.

Слова сыплются, как град. Каждое попадание оставляет синяк на душе.

– А женщина должна быть мудрее, терпеливее. Нужно закрыть глаза, сделать вид, что ничего не знаешь. Пережить. Семья важнее твоих…

– Мам, это не просто измена! – выкрикиваю я, не выдерживая потока ее слов. – У него там вторая семья! Дом, быт! У него там сын, мама! Мальчик, которому уже три года! Ты понимаешь? Он жил на два дома годами!

Пауза. Короткая, но я слышу в ней что-то еще более страшное, чем упреки.

– И что? – в голосе матери звучит искреннее удивление, словно я говорю о разбитой чашке. – Ну, ребенок. Дети бывают разные, случайные. Мужчины полигамны. Главное, что он к тебе вернулся! Он выбрал нашу семью! А ты что делаешь? Разрушаешь все из-за какой-то глупой гордости? А тот ребенок… ну, будет помогать деньгами. Ты из-за этого хочешь лишить своих детей отца?

Гордости. Моя боль называется гордостью. Моё унижение – глупостью.

– Мам, ты не понимаешь…

– Да что тут понимать-то? – голос становится резче, в нём появляются нотки раздражения. – Оленька, ты живёшь в сказке! Думаешь, все мужчины святые? Мой отец, твой дед, тоже не был ангелом. И что? Бабушка разводилась? Скандалы устраивала? Она была мудрой женщиной, она понимала, что семья важнее всего.

Вспоминаю бабушку – тихую, всегда печальную, с потухшими глазами. Вспоминаю, как дедушка приходил домой пьяный, как она молча убирала разбитую посуду, как плакала в подушку.

– Послушай меня внимательно, Оленька. Подумай о детях! Им нужна полная семья. Нельзя лишать их отца из-за своих амбиций. Дети должны быть выше твоих обид.

Каждое слово – пощёчина. Не поддержка, не сочувствие. Приговор.

– Мам, мне больно… – шепчу, последняя попытка.

– Всем больно, дорогая, – в голосе появляется покровительственная нежность, которая режет хуже крика. – Жизнь – это не сказка. Настоящая любовь проверяется трудностями. И вообще, Оленька, посмотри на себя со стороны. В твоём возрасте легко найти другого мужчину? Да ещё с двумя детьми? Подумай о будущем. Одной с детьми… это тяжело. Я знаю.

Вот оно. Её главный страх. Она говорит не со мной – она говорит с собой двадцатилетней давности, с той женщиной, которую бросили с ребёнком на руках.

– Обещай мне – ты всё обдумаешь. Остынешь и поймёшь, что я права. Семья – это святое, Оленька. А женщина – это хранительница семьи. Помни об этом.

Она кладёт трубку.

Сижу с телефоном в руке. Пальцы сжимают его так крепко, что костяшки белеют. Материнская поддержка оказалась приговором. Самый близкий человек встал на сторону того, кто растоптал мою душу.

Телефон снова звонит. На экране высвечивается «Галина Борисовна» – свекровь. Сердце ухает вниз. Руки тянутся к трубке. Мазохизм или последняя надежда?

– Алло…

– Ольга, – голос Галины Борисовны звучит как ледяной скальпель. Никакого тепла, никаких эмоций. Только отточенная до совершенства холодность. – Дмитрий рассказал мне о вашем… разговоре.

Она растягивает последнее слово, как будто пробует его на вкус и находит отвратительным.

– Я, честно говоря, в шоке от твоего поведения, Ольга, – каждое слово взвешено, отмерено, нацелено в самое больное место. – Такой эгоизм, такая неблагодарность… Я не ожидала от тебя подобного.

Слова падают ледяными осколками. В голосе свекрови нет материнских причитаний – только холодная, взвешенная оценка. Она не расстроена. Она разочарована, как директор, который обнаружил, что сотрудник не справляется с обязанностями.

– Дмитрий столько сил вложил в эту семью, – продолжает она размеренно. – Столько лет работал на вас всех. Помнишь, в какой квартире ты жила, когда он на тебе женился? Однокомнатная хрущёвка на окраине. А где ты живёшь сейчас? Дом в престижном районе, машины, образование детям в частных школах, отдых за границей – всё благодаря его труду. А ты что делаешь? Устраиваешь скандалы из-за каких-то пустяков.

Пустяков. Его измена – это пустяки. Моё разбитое сердце – мелочь, недостойная внимания.

– Галина Борисовна…

– Я ещё не закончила, – голос становится ещё холоднее. – Ты думаешь только о себе. О своих амбициях, о своей оскорблённой гордости. А дети? Ты подумала о том, что творишь с детьми? Они будут помнить это всю жизнь, Ольга. Будут винить тебя в том, что разрушила их детство, их стабильность. Егор уже винит. Я слышала, как он плакал по телефону, когда звонил дедушке.

Егорово лицо всплывает перед глазами. Его обвиняющий взгляд. «Ты разрушила нашу семью, мама». Неужели он и правда звонил дедушке?

– И что ты им скажешь через год? Через пять лет? Что мама была такой принципиальной, что предпочла гордость счастью детей?

– Я не… я не хотела…

– А что ты хотела? – голос приобретает саркастические нотки. – Хотела наказать Дмитрия? Показать, какая ты неприступная и гордая? Поздравляю, цель достигнута. Дети страдают, семья разрушена, репутация подорвана.

Репутация. Всегда репутация.

– Репутация семьи – это не игрушка, Ольга. Нельзя выносить сор из избы. Есть вещи, которые обсуждаются только дома, за закрытыми дверями. А ты превращаешь личные проблемы в цирк.

– Дмитрий – хороший муж и отец, – голос становится поучительным. – Да, он мужчина, у него есть потребности. Но он никогда не забывал о семье. Он обеспечивал, заботился, был рядом. А ты ведёшь себя как избалованная девчонка, которая не получила желаемое.

Потребности. У него есть потребности, а у меня, значит, нет. У меня только обязанности – быть удобной, терпеливой, незаметной.

– И вообще, Ольга, посмотри на себя трезво, – в голосе появляются нотки презрения. – Тебе тридцать семь лет. У тебя двое детей. Ты думаешь, мужчины будут стоять в очереди, чтобы взять на себя чужих детей? Ты думаешь, в твоём возрасте легко начинать всё сначала?

Каждое слово – точно в цель. Галина Борисовна знает, как бить. Она знает мои самые глубокие страхи и методично их растравливает.

– Я надеюсь, ты одумаешься и принесёшь извинения, – голос становится официально-холодным, как у судьи, выносящего приговор. – Прекратишь этот спектакль и вернёшься к выполнению своих обязанностей. Дмитрий заслуживает лучшего отношения. После всего, что он для тебя сделал, он заслуживает благодарности, а не истерик.

А я что заслуживаю?

– И ещё одно, Ольга, – голос становится особенно ледяным. – Я очень надеюсь, что об этом… инциденте больше никто не узнает. У нашей семьи есть репутация, есть связи, есть статус. И я не позволю тебе всё это разрушить из-за твоих капризов.

Угроза. Завуалированная, но ясная.

– До свидания, Ольга. Надеюсь, к завтрашнему дню ты придёшь в себя и вспомнишь, кем тебе приходится мой сын.

Гудки в трубке звучат как отпевание.

Кладу телефон. Сижу в оглушительной тишине. Два самых близких женских голоса в моей жизни произнесли приговор. Единогласно. Без права на апелляцию. Без права на защиту.

Я виновата. Я разрушительница. Я эгоистка.

Встаю с дивана на ватных ногах. На стене висит фотография – прошлое лето, мы на даче у его родителей. Дима обнимает меня и детей, мы все улыбаемся в камеру. Красивая картинка.

Подхожу ближе. Вспоминаю этот день. Дима постоянно отвлекался на телефон, раздражался, когда Егор просил поиграть с ним в футбол. Говорил: «Оля, сделай что-нибудь с детьми, я занят». А потом, когда свекровь доставала фотоаппарат, он мгновенно превращался в любящего отца – обнимал нас, улыбался.

Сколько таких моментов было? Сколько раз он играл роль?

Беру рамку в руки. Стекло холодное. На фотографии Дима целует меня в щёку, а я улыбаюсь. Но теперь вспоминаю: за секунду до кадра он шепнул: «Улыбайся, мама думает, что мы поругались».

Мы и правда поругались. Из-за того, что он опять опоздал домой, не предупредив. Из-за того, что нашла в его кармане чек из ресторана, где мы никогда не были. Тогда он сказал, что был там с коллегами.

Теперь понимаю – с какими коллегами.

Ставлю рамку на место.

Голоса мамы и свекрови звучат в голове, перебивая друг друга, смешиваясь в один обвинительный хор.

«Мужчинам нужно разнообразие… Это их природа… Дети будут винить тебя… Репутация семьи… Эгоизм… Неблагодарность…»

Закрываю глаза. Пытаюсь найти внутри себя хоть что-то, что могло бы возразить этому хору. Хоть крупицу уверенности, что я права.

Но там что-то другое.

Не пустота. Не сомнение.

Что-то новое разгорается в груди. Не боль – решимость. Не мысль – инстинкт выживания. Как у зверя, которого загнали в угол, но который нашёл в себе силы дать отпор.

Я одна против всех. Против мужа, который превратил мою боль в мою же вину. Против детей, которые винят меня в разрушении их мира. Против матери, которая видит во мне неблагодарную дочь. Против свекрови, которая считает меня позором семьи.

Одна.

Но в этом одиночестве есть что-то освобождающее. Я больше никому ничего не должна. Больше не должна оправдывать их ожидания, соответствовать их представлениям о том, какой я должна быть.

Не могу здесь оставаться. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным ложью и чужими приговорами. Не могу каждый день просыпаться в доме, который построен на обмане. Не могу смотреть в глаза мужу, который превратил мою любовь в удобство, а мою боль – в мою же вину.

Пульс стучит в висках. В груди просыпается что-то, чего не было уже давно – сила.

Нужно уходить.

Нужно собрать детей и уходить. Прямо сейчас.

Иду в спальню. Открываю шкаф. Внизу, под стопкой одеял, лежит старая дорожная сумка – не его подарок, моя, ещё со студенчества. Потёртая, выцветшая, но своя.

Достаю её. Кладу на кровать.

Смотрю на неё несколько секунд.

Руки дрожат, когда открываю шкаф снова и начинаю доставать свои вещи.

Я начинаю собирать вещи.

Глава 8

Ольга

Мои руки трясутся, когда открываю дверцу шкафа. Словно они знают то, чего мой разум ещё не готов признать – что я на самом деле делаю это. Что я на самом деле ухожу.

Решение приняло меня раньше, чем я его приняла. Оно пришло не через голову, а через тело – острым приливом адреналина, который заставил вскочить с дивана и броситься наверх, как будто за мной гонится стая волков.

Вспоминаю его лицо вчера – холодное, спокойное, когда он угрожал забрать детей. Эта память гонит меня сейчас, как огонь.

Сердце колотится бешено. Каждый удар отдаётся в горле, перекрывая дыхание. Дима вернётся через час. Максимум. Может, даже раньше. А если встреча закончилась досрочно? Если он уже едет?

Часы на стене тикают, как бомба замедленного действия. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда отрывает кусок от моей решимости.

Хватаю сумку из-под кровати – ту самую, дорожную, которую мы покупали для романтического уикенда в Праге. Тогда я неспешно укладывала туда кружевное бельё и красивые платья. А сейчас пальцы дрожат так сильно, что не могу застегнуть молнию.

Где-то внизу скрипнула половица. Замираю, сжимая в руках свитер. Прислушиваюсь. Тишина. Но кровь стучит в ушах так громко, что едва различаю звуки.

Ещё один скрип. Это дом. Просто старый дом, который оседает по ночам. Но тело не верит разуму – оно готовится к бегству, мышцы напряжены, как у загнанной лани.

Бросаю взгляд на часы. Девять сорок. Дима уехал в семь. Он уехал к родителям, но у него есть ключи. Он может вернуться в любой момент, чтобы проверить нас. Или чтобы выполнить свою угрозу.

За окном гудит машина. Сердце колотится – громко, бешено. Это он. Он вернулся. Он знает.

Бегу к окну на дрожащих ногах, отодвигаю штору. Чужая машина проезжает мимо, не останавливаясь. Опираюсь лбом о холодное стекло, пытаясь не потерять сознание от облегчения.

Ложная тревога. Но в следующий раз может быть не ложная.

Время утекает, как кровь из раны. Судорожно запихиваю в сумку джинсы, свитера, нижнее бельё. Руки не слушаются, всё валится из пальцев. Проклятая молния на сумке заедает, и дергаю её с такой силой, что ломаю ноготь. Острая боль прорезает панику, и на секунду замираю, глядя на кровь под ногтевой пластиной.

Не время. Не время для боли.

Иду в детскую к Свете. На стене висят её рисунки – мы все вчетвером под ярким солнцем, с улыбками до ушей. На одном из них она подписала неровными буквами: «Моя семья».

Семья. Нет больше семьи. Есть только осколки.

В углу сидит огромный плюшевый медведь – подарок Димы на последний день рождения. Дорогой, красивый, с атласным бантом. Света его обожает. Но он не поместится.

Захожу в комнату Егора. На стене постер панк-рок группы, которую Дима называет «шумом для дебилов». Егор повесил его тайком, когда отца не было дома. Маленький акт бунта.

Мой сын уже давно знает, что такое жить под контролем. Он просто привык.

– Мам, а что мы делаем?

Оборачиваюсь так резко, что в шее стреляет. Светка стоит в дверном проёме в пижамке с единорогами, протирая заспанные глаза. Мой маленький ангел. Моя девочка, которую я сейчас обману.

– Мы… мы поедем к тёте Юле. На несколько дней. – Голос дрожит, несмотря на все усилия.

– А почему так поздно? – Света подходит ближе, и в её глазах проступает тревога. Дети чувствуют ложь кожей.

– Потому что… – глотаю, пытаясь найти слова, которые не разрушат её доверие окончательно. – Потому что так получилось, детка.

– А папа знает?

Очередной удар ножом. Папа знает. Папа знает всё – мои мысли, мои чувства, мои страхи. Папа всегда всё знает лучше меня. Но сейчас папа не узнает ничего, пока не вернётся домой и не найдёт пустые комнаты.

– Папа… папа приедет позже.

– Мамочка, – Света хватает меня за руку, и в её голосе слышится плач. – А мы вернёмся? Я не хочу к тёте Юле. Я хочу домой.

Её маленькие пальчики сжимают мою ладонь, и меня разрывает на части. Она не понимает. Не может понять. Для неё этот дом – безопасность, любовь, семья. Она не знает, что семья может быть тюрьмой, а любовь – цепями.

– Конечно, вернёмся, – лгу, и каждое слово обжигает горло. – Это ненадолго.

Но Света не успокаивается. Она начинает плакать – тихо, жалобно, и этот звук разрывает меня пополам. Падаю на колени перед ней, обнимаю, чувствуя, как её маленькое тело содрогается от рыданий.

– Тише, тише, солнышко. Всё будет хорошо.

Как же я устала от этой лжи. От необходимости постоянно говорить, что всё хорошо, когда всё рушится.

В коридоре появляется Егор. Рюкзак через плечо, куртка в руках. Он готов. Но его лицо… Боже, его лицо. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. И то, что он видит, ему не нравится.

– Что происходит? – Его голос сухой, взрослый. Слишком взрослый для пятнадцати лет.

Встаю, всё ещё обнимая Свету, которая уткнулась мне в плечо.

– Мы едем к тёте Юле. Ненадолго.

– Сколько это «ненадолго»? – В его глазах читается холодный скептицизм. – Неделя? Месяц? Навсегда?

Последнее слово он произносит с особой интонацией, и понимаю – он знает. Мой сын знает, что это не временная поездка. Что мама окончательно сошла с ума и тащит их в неизвестность.

– Егор…

– Не надо, – обрывает он меня. – Не надо объяснять. Я понял.

И в этом «я понял» слышится такое презрение, такое разочарование, что хочется исчезнуть. Мой собственный сын смотрит на меня, как на предательницу. И он прав. Я и есть предательница. Предаю его привычный мир, его отца, его дом.

– Собирайте вещи, – говорю, и голос звучит чужим. – Сейчас же.

Егор смотрит на меня ещё несколько секунд, потом разворачивается и уходит в свою комнату. Слышу, как он швыряет что-то в рюкзак – резко, со злостью. Каждый звук как пощёчина.

Света всё ещё плачет, но теперь тише – устало, безнадежно. Беру её за руку и веду в детскую.

– Что тебе взять, солнышко?

Она показывает на полку с игрушками. Там их десятки – плюшевые звери, куклы, конструкторы, которые Дима привозил из командировок.

– А Мишку можно? – Она показывает на огромного медведя.

– Мишка не поместится, детка.

– Но он будет очень одинокий! И грустный! – Новые слёзы катятся по щекам.

– Мишка останется здесь. Будет охранять дом, – говорю, и ложь режет горло.

Набиваем её маленький чемоданчик самым необходимым. Она берёт старого потёртого зайца – с одним глазом, которого таскает с собой с трёх лет. Зайца, который пережил бесчисленные стирки, которого Дима называл «рвань» и требовал выбросить.

За окном снова гудит машина. Бросаюсь к окну, пульс стучит в висках. Опять мимо.

– Пошли, – говорю детям. – Быстро.

Мы спускаемся вниз. В прихожей хватаю ключи от машины. Руки дрожат так сильно, что ключи звенят, как колокольчики. На секунду замираю у зеркала – бледное лицо, безумные глаза, растрёпанные волосы. Не женщина, а привидение.

Егор молча берёт чемоданчик Светы. Света прижимает к груди своего потёртого зайца и оглядывается на дом.

– А если папа вернётся и не найдёт нас?

– Папа поймёт, – говорю, и даже сама не знаю, что это должно означать.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух холодный, пахнет осенью. Света дрожит в тонкой курточке, и обнимаю её за плечи.

Машина заводится с первого раза – хороший знак. Дети садятся сзади. Света сразу же сворачивается калачиком, прижимая зайца к щеке. Егор надевает наушники и смотрит в окно. Отгораживается от меня, от всего этого кошмара.

Включаю задний ход и медленно выезжаю с подъездной дорожки. В зеркале заднего вида наш дом выглядит как картинка – ухоженный, красивый, теплый. Дом мечты. Моя золотая клетка.

Выезжаю на главную дорогу. Адреналин всё ещё бурлит в крови, каждые фары в зеркале заставляют напрячься. Разумом понимаю – он на встрече, он даже не знает, что я уехала. Но тело не слушает разум. Оно всё ещё в режиме бегства.

Белый седан сзади – такой же, как у него. Сжимаю руль сильнее, слежу за ним в зеркало. Проезжаю перекрёсток, седан поворачивает налево. Выдыхаю.

Света спит, прижимая к себе зайца. Егор надевает наушники и отворачивается к окну. Молчит. Наказывает меня своим молчанием.

Огни дома уже далеко позади. Точка в зеркале – и исчезает.

Шоссе пустынно. Только редкие фуры проносятся мимо с включёнными фарами. Адреналин постепенно отпускает. Руки всё ещё дрожат на руле, но уже не так сильно. Дыхание выравнивается.

Воздух из приоткрытого окна пахнет осенью и свободой. Он кажется другим – не домашним, не знакомым. Руль в руках – единственная реальность в этом хаосе. Дорога впереди – единственная определённость.

Я свободна. Впервые за пятнадцать лет никто не контролирует меня. Никто не объясняет, что я чувствую неправильно. Никто не превращает мою реальность в бред.

Я свободна.

И я никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой и напуганной.

Телефон вибрирует на соседнем сиденье. Юля. Она ждёт нас.

Отвечаю на звонок.

– Я еду, – шепчу. – Мы едем к тебе.

Глава 9

Ольга

Лифт дёргается на седьмом этаже, и желудок подскакивает вместе с ним. Дети жмутся ко мне – Света цепляется за рукав моей куртки, а Егор стоит с каменным лицом, глядя в потолок кабины. Пальцы дрожат, когда нажимаю кнопку восьмого этажа.

– Мама, а мы долго будем жить у тёти Юли? – шепчет Света.

Не знаю, что ответить. Сглатываю ком в горле и глажу её по голове.

– Пока что да, солнышко.

– А папа знает, где мы? – Егор не поворачивается, но в его голосе что-то новое. Не просто обида – страх.

Дверь лифта открывается прежде, чем успеваю соврать.

Квартира Юли встречает нас запахом кофе, книг и её духов – терпких, с нотами сандала. Стою в прихожей, держа в руках наши убогие сумки, и мгновенно понимаю: мы в другом мире.

Здесь тесно. Очень тесно. Старый паркет потрескался у окна, на подоконнике – штабеля книг вперемешку с горшками фиалок. Диван стоит почти вплотную к журнальному столику, на котором громоздятся журналы, бумаги, кружка с недопитым чаем.

– Оля, проходи, – говорит Юля спокойно, без лишних слов. Никаких «как дела», никаких объятий. Просто: проходи.

Делаю шаг в гостиную и спотыкаюсь о порог.

– Мама, – Света тянет меня за руку, – а где моя комната?

Под рёбрами сдавливает.

– Комната одна – моя, – объясняет Юля терпеливо, приседая перед Светой. – А ты будешь спать здесь, на диване. С братом.

– На диване? – Света хлопает глазами. – А где мои игрушки?

– Те, что привезли, – те и есть, – Юля встаёт и идёт на кухню. – Чай кому?

– А где мой стол? Где я буду делать уроки? – продолжает допытываться Света.

Егор резко поворачивается к ней:

– Заткнись! Не видишь, что тётя Юля и так нам помогает?

– Егор, не груби сестре, – одёргиваю, но он уже разворачивается ко мне. В его глазах – злость и отчаяние.

– А что тогда? – почти кричит он. – Мы что, правда будем жить в этой… в этой коммуналке? Лучше бы я с отцом остался!

Последние слова он выкрикивает и бежит к окну, утыкается лбом в стекло. Плечи дрожат. Стою посреди чужой гостиной с сумками в руках.

Что я наделала?

Юля возвращается с подносом – на нём чайник, кружки, печенье. Ставит всё на журнальный столик, отодвигая бумаги.

– Садитесь, – говорит она просто. – Будем знакомиться заново.

Света робко устраивается на краешке дивана, Егор не отходит от окна. Сажусь рядом с дочкой и проваливаюсь в мягкие подушки. Диван старый, пружины просели.

– Тётя Юля, – тихо спрашивает Света, – а почему у тебя так много книжек?

– Потому что я их читаю, – Юля наливает чай в кружки с выцветшими картинками. – Хочешь, покажу?

Света кивает. Юля встаёт, берёт с подоконника тонкую книжку с яркой обложкой.

– Вот. Про принцессу и дракона.

– А можно я буду читать?

– Конечно.

Егор наконец отходит от окна, садится на самый край дивана, как можно дальше от нас.

– А у нас дома библиотека была больше, – бросает он вызывающе.

Краснею, но Юля только усмехается:

– Да? И часто ты туда заходил?

Егор молчит. Потому что в нашей идеальной библиотеке стояли книги, которые никто не читал. Они были частью интерьера.

– Ну вот и отлично, – кивает Юля. – А здесь книжки рабочие. Каждую прочитала.

Она наливает себе чай, садится в единственное кресло – тоже старое, обтянутое выцветшим гобеленом.

– Слушайте, – говорит она деловито. – Правила дома. В восемь утра я ухожу на работу. Возвращаюсь около семи. Ключи висят вон там, на крючке. Егор, ты за старшего. После школы сразу домой.

– А в какую школу мы пойдём? – спрашивает Света.

– В соседнюю. Завтра мама оформит документы.

Мама. Это я. Я должна оформлять документы, устраивать детей в школу, решать бытовые вопросы. А я даже не знаю, с чего начать.

– Юля, – начинаю, – я не знаю, как тебя благодарить…

– Потом спасибо скажешь, – обрывает она. – Сейчас надо дела решать.

Она встаёт, идёт к шкафу, достаёт постельное бельё.

– Вот. Диван раскладывается. Покажу, как.

Юля действует быстро, чётко, без лишних слов. Раскладывает диван, стелет постель. Стою рядом, руки не слушаются. Не потому, что не умею – я делала это тысячи раз. А потому, что сейчас, в этом чужом доме, привычные действия кажутся бессмысленными.

– Ужинать что будете? – спрашивает она, заправляя подушки в наволочки.

– Мы не хотим вас беспокоить…

– Я спрашиваю, что будете есть. Суп есть, каша. Или макароны сварить.

– Макароны! – оживляется Света.

– Макароны так макароны.

Ужинаем молча. Макароны с сосисками – простая еда, которую Дима называл «едой для бедных». Но сейчас это кажется самым вкусным ужином в мире.

Света засыпает быстро – сказываются усталость и стресс. Егор ворочается ещё долго, но в конце концов сон побеждает. Сижу рядом с их кроватью, слушаю их дыхание.

– Иди на кухню, – тихо говорит Юля из дверей. – Поговорим.

На кухне она ставит передо мной не чай, не валерьянку – рюмку коньяка. Себе наливает тоже.

– Пей, – говорит коротко.

Коньяк обжигает горло, но тепло разливается по телу. Делаю ещё глоток, мышцы наконец-то расслабляются.

– Рассказывай, – Юля закуривает, открывает окно.

И я рассказываю. Всё. Про то, как нашла Диму с этой женщиной. Про его равнодушное «ну и что?». Про то, как он смотрел на меня, когда я собирала вещи – как на истеричку, которая устраивает сцену.

– Я думала, он остановит меня, – шепчу. – Скажет, что всё исправит. Что она ничего для него не значит.

– А он?

– Помог донести сумки до машины.

Юля молчит, затягивается сигаретой.

– И что теперь? – спрашивает наконец.

– Не знаю. Разведусь, наверное. Заберу детей…

– На что жить будешь?

Вопрос застаёт врасплох. Моргаю.

– Найду работу…

– Какую? – Юля наклоняется через стол. – Ты десять лет домохозяйкой была. Диплом филолога – это не специальность, это хобби. Кому ты нужна в сорок лет без опыта работы?

Каждое слово – как удар. Но понимаю: она права.

– Алименты…

– А ты думаешь, он будет их исправно платить? – Юля затушивает сигарету. – Ты думаешь, он просто так отдаст тебе детей? Оля, он уже планирует, как тебя уничтожить. Возможно, уже звонит адвокатам.

– Я сбежала с детьми. Это же можно как-то объяснить…

– Можно. Но Дима объяснит по-своему. Скажет, что ты психически неустойчива. Что лишила детей привычного образа жизни, школы, друзей. Что действовала неадекватно.

– Но он изменял!

– И что? Это не лишает его родительских прав. А вот твой побег с детьми… – она закуривает новую сигарету. – Это интереснее.

Накрывает паника. Представляю, как Дима с адвокатом строят план. Как описывают меня истеричкой, похитившей детей.

– Помнишь Лену Краснову? Мы с ней в институте учились.

Киваю. Лена была курсом младше, красивая, весёлая.

– Три года назад развелась с мужем. Тоже бизнесмен, тоже «приличный» человек. Он доказал суду, что она алкоголичка и неблагополучная мать. Привёл свидетелей, купил справки. Она осталась без детей и без копейки.

Мурашки по спине.

– Но это же неправда…

– А какая разница? Суд поверил ему. У него были адвокаты, связи, деньги. А у неё – что?

Молчу, потому что у Лены не было ничего. Как и у меня сейчас.

– Может, мне вернуться? – шепчу. – Попытаться всё наладить?

Юля смотрит на меня долго, внимательно.

– А что наладить? Он изменял, изменяет и будет изменять. Просто теперь ты знаешь. Вопрос: ты можешь с этим жить?

Молчу.

– Думаешь, Егор не понимает, что происходит? – продолжает она. – Он не зря сказал, что лучше остался бы с отцом. Он злится на тебя за то, что ты разрушила его мир. Но если ты сейчас вернёшься с повинной головой, он будет презирать тебя всю жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.