Татьяна Лев
Пепельное сердце

Глава 1

Айра

Я осторожно приоткрыла дверь. Из-за порога дохнуло затхлым – в тесной комнатке стоял стойкий запах пота, пыли и чего-то кислого, как будто сюда давно не заходило ничего живого, кроме боли. Горела лишь одна свеча, её тусклого, подрагивающего света едва хватало, чтобы выхватить из полумрака фигуру на койке – мужчину, крупного, с кожей цвета обожжённой глины. Он был примерно возраста моего покойного отца. Его руки вцепились в простынь, будто в единственное, что ещё удерживало его в этом мире. Взгляд, полный боли, отчаяния и напряжённого ожидания, метнулся ко мне.

– Я… – голос дрогнул, но я усилием взяла себя в руки. – Я от Кассена Дара. Он не смог сегодня прийти и прислал меня.

Сумка с лекарствами, зажатая в пальцах, оказалась вдруг тяжелой. Ладони вспотели, сердце грохотало где-то в горле.

Совсем недавно мне начали доверять больше – не просто носить мази и порошки, а работать с настоящими пациентами. Но всё это были мелочи. Ссадины, настои, наставления.

А вот сейчас…

Открытые раны. Живая плоть. Ответственность.

Страшно.

Одно дело смотреть, как опытные руки ловко вправляют кости и аккуратно стягивают плоть нитями. Совсем другое – когда эти руки теперь твои.

– Да… да, проходи, – прохрипел он, с усилием приподнимаясь. Первая попытка была жалкой. Со второй он лишь немного оторвался от промятого матраса, будто собственное тело стало грузом, который давно отказался подчиняться.

Я быстро окинула взглядом тёмную, душную комнату и заметила у стены табурет. Подхватив его, поставила у изголовья, двигаясь быстро, боясь хоть чем-то выдать свою нерешительность – хотя внутри всё подрагивало.

– Меня зовут Айра, – представилась я, присаживаясь. – Как вы себя чувствуете?

– Отвратительно, – выдохнул он, словно даже слова давались с трудом. – Жар мучает… И нога чешется, как бешеная, – добавил с мрачной усмешкой и потёр колено, не щадя себя, с силой расцарапывая забинтованную плоть.

Повязка была тёмной от влаги, и даже без того, чтобы её разворачивать, в нос ударил запах – тягучий, сладковатый, гнилостный. Прелая кожа, медленно разлагающаяся плоть.

Я сжала челюсти, вспомнив слова Кассена: ногу раздробило, когда на него обрушился потолок шахты. Он сумел сложить кости, как мог, но повреждение вен и мышц было слишком тяжёлым.

Шансов, что он снова встанет, почти не было. Почти – но я знала, что в таких историях это слово часто означает: «никогда».

И всё же… что хуже? Погибнуть под завалами, не успев даже испугаться? Или выжить – и каждый день смотреть на беспомощную плоть, которая раньше служила тебе, а теперь только гниёт?

Мысли внезапно кольнули памятью. Отец.

Пять лет прошло, как его накрыло очередным обвалом. Я тоже молилась, всей душой, всей детской наивностью – Светозарной Матери Элиаре, чтобы его нашли. Хоть живым. Хоть мёртвым. Хоть что-нибудь.

Но не нашли ни тела, ни одежды, ни даже обломка его верной кирки.

Через неделю мои молитвы изменились: я уже просила не о чуде, а о покое. О том, чтобы он не страдал. Чтобы если и умер – то сразу.

Осторожно, стараясь не причинить новой боли, я принялась разматывать бинты. Ткань прилипла к коже, словно пыталась удержать её в своих волокнах. Пришлось потянуть с усилием, что бы содрать ткань. Мужчина застонал сквозь стиснутые зубы, и внутри у меня что-то болезненно сжалось под рёбрами.

Рана была ужасной.

От колена до начала голени тянулись воспалённые, налитые алым напряжением швы. Учитель зашил самые глубокие разрывы, но меньшие оставил открытыми – вероятно, из-за спешки или недостатка сил. Теперь в этих трещинах кожи копился мутный, тягучий гной, поблёскивающий в нервном свете свечи, как масляные слёзы.

Я промолчала. Не стала говорить, насколько всё плохо. Иногда надежда – это единственное, что у человека остаётся.

Иногда – последнее, что держит его в этом мире.

Молча достав отвар из сумки, я спросила, где можно взять воды. Мужчина махнул в сторону двери, вяло, почти машинально.

У порога стояло ведро. Кто-то, видно, оставил его утром. Соседи, скорее всего.

Только вот как дотянуться до него с такой ногой? Никто не подумал. Или не захотел думать.

Дом был старый, стены – накрененные, узкие, будто вот-вот сложатся сами в себя. Здесь было несколько комнат, спаянных в единое гнездо. Такие дома выделяли всем шахтёрам. Если он не поднимется на ноги в ближайшие дни, его выкинут отсюда без особых церемоний – и место займёт новый «счастливчик».

Мне стало жаль его. По-настоящему. Но поднимать эту тему не имело смысла. Лишние тревоги только убивают силы, которых и так у него осталось не много.

Я набрала в чашу воды и капнула туда несколько капель чистодора – настой, созданный Кассеном. Терпкий, колючий запах сразу ударил в нос. Что-то между полынью и старым железом – тошнотворный, но действенный.

Бережно, стараясь не смотреть в лицо мужчине, я начала промывать рану. Первой воды хватило ненадолго – гной, прелая кровь, запеченая корка. Пришлось сменить чашу. Потом ещё раз.

Только с третьго раза жидкость стала чище.

Когда кожа подсохла, я достала мазь – густую, с лёгким янтарным блеском – и нанесла её тонким, слоем. Особенно тщательно промазала участки с швами. Там, где ткань ещё могла сопротивляться гниению.

Затем взялась за бинты. Крепко обмотала им ногу, словно пыталась унять боль и зуд, который мучал мужчину.

– Дитя… да благословит тебя Светозарная, – пробормотал он, едва слышно, и накрыл мою руку своей шершавой, тяжёлой ладонью. В его прикосновении было больше, чем благодарность. Там была молитва, слабая надежда, крошечная искра надежды.

В нижнем круге мало кто мог позволить себе платного лекаря. Здесь – в Шахтёрской кордате – каждый был либо выжат до последнего, либо забыт. Когда Кассена сослали к нам, он стал чем-то вроде призрачного щита. Последней надеждой для тех, чьё существование даже стражи старались не замечать.

Иногда ему платили. Иногда приходили иллиры – те, кто ещё помнил, кем он был прежде – и он лечил их бесплатно. Мы жили между подачками, долгами и молчаливыми сделками. Вот так и тянули – как вечно ускользающая нить, что держит ткань мира от окончательного расползания.

Я слабо улыбнулась – искренне, но с горечью. Посидела с ним ещё немного. Обещала заглянуть позже на неделе, хотя в душе уже знала: возможно, не успею.

Его могут выселить.

Или хуже – тело вынесут на утро, завернув в грязную простыню. Здесь такое случалось. Часто.

Его кожа, тёмно-синяя, с лиловатым отливом, была холодной и липкой. Под моим прикосновением он вздрогнул, словно внезапно вынырнул из глубины кошмара. Его взгляд медленно сфокусировался на мне – усталый, затуманенный, выжженный изнутри.

Под глазами густые тени, тяжелее, чем сама ночь. А в глазах… пустота. Такая, в которую можно смотреть долго, пока не начнёшь тонуть.

– Пойду к себе, – выдохнул он почти беззвучно. Поднялся медленно, как человек не привыкший к поражениям. И всё же сегодня он проиграл.

Кассен покачнулся, сделал шаг и пошёл, не оборачиваясь, к лестнице.

Я просто кивнула. И осталась одна.

Молча принялась за уборку. Крови было слишком много. Слишком.

Больше, чем способно вместить тело ребёнка и остаться живым.

Неужели он вскрывал череп?

Или там были внутренние разрывы?.. Или…

Я не знала. И не собиралась спрашивать.

Ткань впитывала в себя алое, но стол – нет. Его дерево пило кровь жадно, с жуткой медлительностью, и всё равно оставалось пятно.

Этот стол – уже не просто мебель.

Он хранил память о боли.

О детях. О жертвах. О тех, чьи имена никто уже не вспомнит.

Закончив отмывать стол, я зяла свечу и поднялась по лестнице. У двери в комнату Кассена остановилась. Она была заперта. Стучать не было необходимости. Он заслуживал покоя. Сегодня – особенно.

Собственная дверь поддалась с лёгким скрипом. Я вошла, скинула сапоги и, даже не раздевшись, рухнула на постель.

Подушка была очень мягкой – и будто бы впервые за день мне позволили выдохнуть всё напряжение. Только коснувшись её щекой, я ощутила, насколько вымотана.

Тело болело. Голова ныла.

Но главное – внутри стояла тишина.

Не спокойная.

Пустая. Глухая. Тяжёлая, как земля на свежей могиле.

Я проснулась резко, словно меня кто-то толкнул изнутри. Комната окутана вязкой темнотой, тяжёлой, почти зримой. Липкий пот стекал по вискам, холодной плёнкой облепил шею, грудь, спину. Тело под одеялом мелко дрожало, словно я не спала, а прошла через бурю, затоптанную страхом. Несколько мгновений я просто лежала, не двигаясь, вглядываясь в потолок, которого не было видно. Лишь слабый свет с улицы через щель в ставне вырисовывал узкие полосы на стене, как когти какого-то неведомого зверя. Я моргнула. Но когти не исчезли.

Образ, что явился мне во сне, не отпускал. Он не был расплывчатым, как это обычно бывает – где ты вроде что-то помнишь, а вроде нет. Нет. Всё было жутко ясно, до мерзкого стука сердца: мои руки сжимают кинжал. Лезвие тёплое, вязкое. Не от жара, а от крови. На полу передо мной – тело. Без движения. Я не видела лица, но знала, что это человек. И он был мёртв. Он был убит моими руками.

Меня трясло. От страха, от омерзения, от непонимания. Я села в постели, зажгла свечу дрожащими руками. Пламя бросило на стены мерцающие тени, и они тут же начали шевелиться, как будто кто-то невидимый полз по углам. Я уставилась на свои ладони. Кожа была чистая. Ни крови, ни следов. Только влажный блеск – да чуть покрасневшие пальцы от того, как сильно я, должно быть, сжимала простыню.

Сжала кулаки, потом снова разжала. Поднесла руки к лицу и сделала глубокий вдох – один, второй, третий. Горло жгло, как будто я проглотила кусок золы. Сердце неслось в груди, пытаясь вырваться наружу.

Это всего лишь сон, – мысленно произнесла я. – Просто дурной сон. Из-за усталости. Из-за всего, что я видела вчера. Из-за крови, которой было слишком много.

Но где-то глубоко внутри, там, где разум уже не властен, я чувствовала: это было нечто иное. Не просто сновидение. Оно смотрело на меня. Дышало сквозь мои глаза. Жило – своей жизнью. Я не была собой. Будто наблюдала за собой со стороны. Всё происходило, а я лишь шла за этим, не в силах вмешаться.

И это – не впервые. Такие сны становятся всё яснее. Я больше не блуждаю в тумане, не теряюсь среди символов и бессмыслицы. Я вижу улицы, по которым никогда не ходила. Лица – чужие, но странно знакомые. Комнаты, в которых я не была, и сцены, что не могут быть частью моей памяти – и всё же они во мне. Я вижу себя, будто издалека. Иногда, как бы через чужие глаза. И это пугает.

Возможно, это просто страх. Последствия тяжёлых дней. Мозг не справляется – и уходит туда, где всё можно проиграть заново.

А может… нет.

Уснуть больше – не получалось. Сон ускользнул, как вода сквозь пальцы, оставив после себя липкий след тревоги. Лежать без дела казалось неправильным. Я поднялась задолго до рассвета, ещё до того, как солнце осмелится коснуться черепичных крыш и заставить город очнуться.

Сегодня был праздник Первой Искры – день, который у нас принято встречать с особым вниманием. Говорят, как проведёшь этот день, таким и будет весь год: наполненным светом или омрачённым тенью.

Я поставила на стул медный таз, налила туда воды. Когда склонилась над ним, на поверхности замерло моё отражение. Сначала не узнала себя – как будто смотрела в глаза другой девушке. Светло-карие глаза смотрели в ответ хмуро, потухшим светом. Кожа казалась бледнее обычного, с лёгким ореховым отливом. Волосы – прямые, древесно-коричневые – в беспорядке спускались на плечи. Лицо… ни красивое, ни уродливое. Просто лицо. Обычное. Неприметное.

Я не была красавицей, и никогда ею не считалась. И всё же… всё же где-то внутри жила глупая, упрямая обида. Не за то, как выгляжу, а за то, что не замечают. Ровесницы уже расцвели: стали округлыми, мягкими, женственными. Их смех звучал звонко, к ним тянулись взгляды. А я… я всё ещё оставалась угловатой. Коса мешалась, путалась в пуговицах – я не раз думала отрезать её, но знала, что тогда стану похожа на мальчишку. И даже не большая грудь, едва угадывающаяся под рубашкой, не спасала.

Если бы захотела, я могла бы переодеться в мужскую одежду и выйти на улицу и никто бы не усомнился. Никто бы не понял, что под тканью не юноша. Может, в этом было удобство. А может – проклятие.

Закусила губу. Сердце жгло раздражение. Внезапно, я ударила ладонью по воде. Капли взметнулись, разлетелись по полу, заблестели в тусклом свете, как слёзы.

– Глупости, – пробормотала я вслух, будто могла отмахнуться от всего этим словом.

Но оно не помогло. Я знала, что не глупости. Я просто… хотела, чтобы кто-то увидел. Чтобы кто-то заметил. Чтобы на меня смотрели так, как я смотрела когда-то – в детстве – на тех, кто казался красивым. Хотела, чтобы кто-то задержал на мне взгляд, не потому что я полезна, или нужна, или вовремя принесла бинты, а потому что просто – я. Айра. С полными губами и болью в груди, от того, что никому не интересна.

У меня была подруга. Та, с кем мы сразу нашли общий язык, ещё в первые недели, как меня привели сюда. Больше года назад, кажется. Её звали Савия.

Савия из пепельных – и с самого начала было ясно, что она не просто одна из. Она блистала. Её почти чёрные волосы спадали на плечи тяжелыми волнами, как ночное масло. Глаза – золотистые, как расплавленный янтарь. Лицо – будто вырезанное из жара, мягкое, как у девушки из сказок. А ещё эта вечная лукавая улыбка, в которой было и вызов, и игра. Как будто она знала о мире больше, чем говорила.

Парни к ней тянулись. Говорили шепотом, бросали взгляды, делали неловкие, но настойчивые попытки завести разговор. Она смеялась, пересказывала мне всё, приправляя подробностями – кто как покраснел, кто что сказал.

А я слушала. Улыбалась, поддакивала. Но внутри… злилась. Не на неё, нет – на себя. Потому что ко мне никто не подходил. Никто не заглядывался. Никто не ловил мой взгляд в толпе. Казалось, я была невидимкой, пустым местом рядом с огненным солнцем. Я – тень.

Вот почему, идя на праздник Первой Искры, я не ждала чудес. Ни суженого, ни внезапной романтики. Ни чьего-то взгляда, задержавшегося на мне дольше, чем на миг. Только толпа. Только шум. Только старые, усталые традиции.

Я быстро умылась, собрала волосы в привычную косу, натянула чистую рубашку и спустилась вниз – в тишину дома, ещё сонную, пахнущую лекарствами.

Из еды осталась только пригоршня муки и два яйца. Ничего особенного. Но праздник – пусть и скромный – должен начаться с чего-то тёплого. Я взбила тесто и начала жарить лепёшки. На верхней полке сиротливо притулилась миска с ягодами – уже чуть подвяленными. Вчера их принесла женщина с седьмого круга, в знак благодарности за настой. Я приберегла их именно на сегодня.

Пока последняя лепёшка подрумянивалась, на кухне скрипнула дверь и вошёл учитель.

Он выглядел лучше. На лице было больше цвета, движения. Пропала та страшная пустота, что застыла в его глазах ночью. Он даже немного разгладил брови как человек, который, если и не простил себе случившееся, то хотя бы отложил свою вину на потом.

– Доброе утро, – сказала я, звонким голосом, как будто боялась спугнуть это хрупкое ощущение покоя.

Он кивнул. Глубоко вдохнул запах свежих лепёшек, и на лице мелькнуло нечто похожее на улыбку.

Мне вдруг захотелось, чтобы утро длилось чуть дольше. Чтобы не было нужно никуда идти. Чтобы можно было просто сидеть вдвоём на кухне, есть тёплые лепёшки с ягодами и делать вид, будто мир снаружи – не такой тяжёлый, как он есть на самом деле.

– Вкусно пахнет, – сказал Кассен, усаживаясь за стол, тот самый, где ещё вчера была кровь. Дерево, кажется, всё ещё хранило её – не запах, нет, но ощущение. Как будто в нём что-то задержалось. Я украдкой бросила взгляд на поверхность укрытую тканью, но ни пятен, ни потёков не было. Всё чисто.

Кассен открыл свой журнал. Его пальцы привычно скользнули по страницам – будто искали что-то, за что можно зацепиться, что-нибудь стабильное, знакомое, что не меняется. Он читал молча, будто глотал строчки, но вдруг замер, как будто что-то вспомнил, и плавно отложил журнал в сторону. Его глаза нашли мои.

– С днём Первой Искры, – сказал он, тихо, с этой своей печальной мягкостью, которая всегда возникала, когда он вспоминал, что мы живём не только среди боли, но и среди людей.

Я как раз ставила на стол тарелку с лепёшками и миску с ягодами. Ягоды заблестели в свете восходящего солнца, словно живые, и запах горячего теста чуть смягчил воздух, заставив почувствовать утро.

Чайник закипел вовремя. Аккуратно разлила ромашково-мятный настой по чашкам, и тепло, парящее над ними, казалось, приглушало тяжесть на сердце.

Сев напротив, я улыбнулась.

– Вас тоже с праздником, – ответила я. – Какой у нас сегодня план?

Кассен потянулся за лепёшкой, но поспешил: обжёг пальцы, выругался тихо – по-деревенски, просто, не злобно – и поспешно отпустил её обратно. Подул на обожжённое место. Это было так по-человечески, так обыденно, что у меня вырвался смешок. Он, наш лекарь, наш тихий оплот, иногда тоже просто человек, который ведёт себя не по возрасту.

Он замер на секунду, глядя в окно. Там рассвет только начинал окрашивать крыши и плоские стены нижнего круга в серо-золотистые оттенки. Время, когда тишина ещё держится, но город уже просыпается – кто с молитвой, кто с руганью, кто с похмельем.

– Мне нужно будет собрать два отвара, – наконец сказал он, глядя всё ещё в окно. – Но с этим я справлюсь сам. А тебя попрошу сходить на ярмарку. Надо докупить кое-что по списку. Несколько корней, пара сушёных шляпок, соль, ткань для перевязок – всё закончилось почти.

Он взял свою чашку, глотнул чай. Глаза немного сузились от жара, но, кажется, вкус пришёлся по душе.

– Ну и заодно пополни коморку с едой, – добавил он, чуть улыбаясь. – У нас с тобой скоро в тарелках будет столько же пустоты, сколько в аптечном ящике.

Я кивнула, не споря. Вчера я уже говорила ему, про пустые полки. Но тогда он только рассеянно кивнул, не вслушиваясь. У него в голове была другая боль.

Теперь, похоже, и силы нашлись, и деньги. Достаточно, чтобы я пошла на ярмарку и почувствовала, что мы ещё держимся.

Я отпила чай, обожигая губы, и невольно подумала, а ведь такой завтрак был уже почти роскошью.

Пока мы неспешно завтракали, разговор плавно перетёк к делам дня. Кассен говорил размеренно, почти лениво, как это часто бывает после бессонной ночи, когда тело ещё помнит усталость, а разум уже пытается распланировать следующее.

Мне бы хотелось остаться дома. Свернуться клубком под старым клетчатым одеялом, укрыться с книгой, спрятаться от всего – от улицы, от взглядов, от воспоминаний. Но это было бы нарушением правил. Нет, не тех, что записаны в кодексах или надиктованы властями. А других – древних, негласных. Правил веры, общности, памяти. Сегодняшний вечер был временем общего сбора. Обряд благодарения. Мы выходили на площадь, собирались все – независимо от круга, рода, цвета кожи или размера кошеля. Благодарили за то, что у нас осталось. За дары, что уцелели. За жизнь. За Светозарную, пусть и далёкую.

Я невольно взглянула на свои руки, будто ища на них что-то – следы, метки, хотя бы намёк на Искру. Пусто.

Пепельные, такие как я, были дальше всего от магии. Если быть точнее – нас называли серраэ, те, кто утратил. Те, кто больше не носит в себе свет. Тень от былого. Пепел вместо пламени.

Это слово звучало мягко, почти певуче, но за ним стояла горечь. Мы не рождались с даром. Не могли исцелять. Не могли чувствовать линии силы или зажигать кристаллы. Мы могли только смотреть, как магия пролетает мимо нас, как птица – над теми, у кого есть крылья.

Когда-то, по древним хроникам, Искра была в каждом. Богиня Элиара, Светозарная, делилась своим даром с каждым, кто дышал. Искра передавалась с дыханием, с рождением, с кровью. Магия была языком мира: она текла по камням, струилась сквозь воду, звенела в голосах. Ею лечили, строили, писали музыку.

Но магия, как пламя факела: если поднести слишком близко – обожжёт.

И люди начали жадничать. Ох, как мы любим копить, завоёвывать, удерживать… даже свет. Кто-то стал сильнее других. Кто-то захотел больше. И тогда началось: кланы, войны, ритуалы, тёмные слияния. Родословные превращались в оружие, дети – в сосуды для силы. Некоторые нарочно лишали себя чувств, чтобы управлять магией точнее, будто лекарь с остывшим сердцем.

Ходят легенды, что именно предки пепельных, серраэ, попытались "очистить"магию. Обратились к богине с дерзкой просьбой – соединить все стихии в одном сосуде, в человеке, чтобы создать неуязвимого архонта. Богиня не стерпела подобной наглости и отняла у нас даже то, что осталось. Мы были первыми, кого она лишила силы.

С тех пор прошло немало лет. Истина утеряна, и уже никто не скажет наверняка, что было правдой, а что – выдумками. Но именно сегодня, в день Первой Искры, мы склоняем головы перед Светозарной, приносим дары и благодарим за то, что осталось: за жизнь, за мир, за тишину после.

Война прекратилась, и началось правление Белого круга – Совета, во главе которого стояла семья Элариенов.

Кассен отсыпал мне медяков и сунул в руку аккуратно сложенный лист бумаги.

Я спрятала монеты в потайной карман на внутренней стороне жилета – так надёжнее, особенно в дни, когда на улицах кишит народ. Список тоже убрала, сначала мельком пробежала глазами: корень селуры, лепестки рихты, немного золотого гриба, пара пучков сухой муреллы. Из еды – крупа, соль, немного засушенного мяса, если цена не взлетит. Всё обыденно.

– Не задерживайся, – повторил он, но в голосе не было строгости. Только забота, осторожно спрятанная между словами.

Глава 2

Лайрэн

Мы выстроились в шеренгу под мягким светом рассвета. Город словно затаился, в предвкушении. По улицам уже тянуло ароматом жареного теста, копчёного мяса и свежей зелени. Над крышами колебался лёгкий дым, люди уже собирались в центр – кто с корзинами, кто с лютнями, кто просто так, с надеждой на наживу. А мы стояли. Не как празднующие – как обороняющие.

Несмотря на то что сегодня отмечался День Искры, для нас ничего не менялось. Порядок – прежде всего. А там, где люди пьют и веселятся, там всегда кто-то норовит поджечь лавку, влезть в карман, затеять драку. Мы знали это. Мы были здесь не ради праздничных гирлянд и сладких угощений, а ради того, чтобы был порядок. А порядок – вещь тяжёлая.

Олвик прошёл мимо, не спеша, с тем самым видом, как будто ему принадлежит всё, что он видит. Прямой, собранный, в вычищенной форме, с ледяным взглядом.

– Лайрэн, Зарен и Лисса, – отозвался он, даже не глядя на нас по отдельности. – Нижний круг. Без ротации.

Я ничего не сказал, но внутри стиснуло. Нижний круг? Сегодня?

Камдор обещал, что этот день мы проведём в Верхнем. Там где площадь, храм, где собирается светлая знать. Там, где патруль – почти как прогулка. И всё же я не удивился. Олвик сдержал слово – своё, не Камдора. Своё мелкое, ядовитое обещание.

Разница у нас всего год, но он уже брат клинка, а я всё ещё – в тени. На сборах, в учебке, он ни разу не сказал ничего в лицо, но каждый его взгляд напоминал: ты ниже по званию. Даже не по уставу. По крови. Он ни разу не сорвался, но я знал – наслаждается каждым своим приказом, особенно когда может отправить меня туда, где я не хочу быть.

Нижний круг.

Запах тухлой воды, жирных испарений, дешёвого вина. Каменные стены с копотью, дети в лохмотьях, серраэ.

Стиснув челюсть, я молча кивнул. Не позволю ему увидеть, что это задело. Потому что даже если сегодня праздник, я – на службе.

Если уж начистоту, я терпеть не мог спускаться в этот клоповник. Каждый камень там словно пропитан сыростью, злобой и глухой, гнойной обидой. Узкие улочки, перекошенные двери, тряпьё, свисающее с балконов. Воздух – тяжёлый, как будто им уже кто-то дышал до меня. Десять раз.

Пепельные – серраэ, как они себя называют – держались обособленно, но вечно с этим своим взглядом. Будто не ты на них смотришь сверху вниз, а они. Сквозь доспехи, знаки отличия, сквозь всю систему. Они знали, что мы о них думаем. И не старались исправиться. Это бесило сильнее всего.

Я, конечно, понимал, что на их спинах держится половина города – их руками чинятся крыши, чистятся сточные каналы, делается вся грязная работа, а главное именно они работают в шахтах. Но это не отменяло того, что лично я туда бы не спустился без приказа. И уж тем более – не в День Искры.

Хотя был в этом и плюс. В такие дни все девушки из нижнего круга вылезали, как мыши из нор. Принаряженные, выскребшие последние украшения, с расчётливым взглядом. Они мечтали выбраться из своего низкого статуса.

Если в обычные дни они старались не попадаться на глаза, то сегодня – наоборот. В торговом круге их можно было узнать с первого взгляда: походка, как у актрис, плечи расправлены, взгляд ищет, а губы улыбаются даже тогда, когда никто не смотрит. Искали не просто знакомство – шанс. Любовника выше статусом, а если особенно повезёт – элементаля.

Но даже если удавалось, рождение потомства было как лотерея. Чаще всего – без искры. Бракованные. И тогда вся ставка уходила в песок. Такие семьи быстро рассыпались, оставляя за собой очередную серраэ-мать и ребёнка, за которым теперь никто не придёт. Это было исключением, но об этом старались не говорить. Особенно сегодня. Особенно, когда все смотрят на солнце и молятся, чтобы оно коснулось именно их.

Когда наконец всем отрядам раздали приказы и список точек, нас отпустили собраться к патрулированию. Время поджимало: первые лучи уже касались куполов храма, и где-то там, на площади, уже зажигались лампы, звучали первые барабаны.

Праздник начался.

Первой заговорила Лисса. Я не вслушивался в слова – суть была понятна по интонации. Она была так же не в восторге, как и я. Голос сдержанный, но с той особой нотой, когда человек пытается не закатить истерику. Я кивнул, но ничего не ответил. Всё равно не ей это решать.

Пришлось поднажать, перейти почти на бег – Олвик уже заворачивал за угол коридора. Когда я его окликнул, он остановился не сразу. Медленно обернулся, словно нехотя, и на губах у него уже играла привычная, лениво-снисходительная улыбка.

– Олвик, – я выровнял дыхание, – возможно, произошло недоразумение. Моему отряду камдор дал разрешение на выступление на площади верхнего круга. Мы готовились, отрабатывали марш, строевую. Быть может, список патрулей составили с ошибкой?

Он смотрел прямо в глаза, не мигая, и чуть склонил голову набок, будто прислушивался к моим словам – или к моему раздражению.

– О, правда? – медленно произнёс он. – Как странно. Столько подготовки, а такая досадная замена. Бывает, Лайрэн. В такие дни часто приходится менять планы.

Он повернулся, как будто разговор окончен, но я не отступал.

Он был всего на год старше. И уже – брат клинка. Один шаг до офицерского круга. Мы оба обладали огненной искрой, и потому его кожа – насыщенного тёмно-красного оттенка – казалась почти бронзовой в утреннем свете. А лицо… таким и должна быть магическая кровь: безупречным. Ни рубца, ни пятна, ни изъяна. В этом, говорили, и была воля Элиары – в гармонии.

Но я знал, что гармония – хрупкая. Особенно в последние годы.

Сильнейшие из нас начинали тускнеть. В начале это было редкостью. Потом стало чаще. Сначала говорили: выгорание от перенапряжения, от слишком частого призыва Искры. Потом начали искать оправдания – мол, возраст, родословная, влияние пепельных. А потом стали появляться те, у кого и в юности сияние было тусклым.

Кожа у таких магов становилась бледной, будто просвечивала изнутри. Рисунок искры терял чёткость, а вместе с ним – и сила. Первым делом исчезали боевые узоры, потом исчезали и заклинания. Люди выцветали, как старая ткань. Защитные плетения не срабатывали. Их больше не брали в армию. Не учили. Они становились пепельными.

Многие из нас теперь жили с этим страхом. Некоторые уже начали высекать себе руны, надеясь отсрочить затухание. Другие – носили при себе кристаллы, питающие искру. Это помогало на время, но всё равно – наступал момент, когда даже они не срабатывали.

И тогда оставалась только тень.

Он стрельнул в меня ореховыми глазами – с тем прищуром, который предвещает язвительный выпад. Он уже знал, что я не промолчу. Улыбка стала шире, злее, почти карикатурной.

– Ну, раз подготовились, – процедил он, – выступите перед серраэ. Не пропадать же натренированным выпадам.

Слова врезались, как пощёчина. И дело было даже не в них – в тоне, в намерении. Он хотел уколоть, и попал в цель.

– Где камдор? – выдохнул я, чувствуя, как в груди разгорается пульсирующий гнев. – Хочу услышать этот приказ от него лично.

Он мгновенно посерьёзнел. В голосе появился металл:

– Ты решил ослушаться брата меча? Жизнь тебя, Лайрэн, ничему не учит, да?

Он сделал шаг ближе, и я ощутил исходящий от него жар – лёгкий, но ощутимый. Словно солнце просвечивало сквозь его кожу. Его искра была сильной – и он это знал.

– Если бы он сам не отдал приказ – я бы не посмел своевольничать. – Последние слова он будто выплюнул, с неохотой. Как будто сам факт того, что его действия могут быть поставлены под сомнение, был для него болезненным.

Я стиснул зубы. На миг всё тело напряглось, будто каждая мышца напряглась. Кулак сжался, и между пальцами начала просачиваться тонкая, едва уловимая нить пламени. Тёплая, тревожная, живая. Я ощущал, как она скользит по коже, будто проверяя, насколько близко я к вспышке.

Но я не дал ей воли.

Резко выдохнул, отступил на шаг и стукнул себя в грудь, как положено по уставу.

– Прошу прощения, брат меча. Не хотел Вас задеть. Мне нужно было уточнить, чтобы ответить перед отрядом. Больше не повторится.

Он осмотрел меня с презрительной надменностью. Его глаза говорили: Вот ты и прогнулся. И всё же он кивнул:

– Тогда собирайтесь, пока всех лошадей не разобрали.

Он развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. А я остался стоять на месте, чувствуя, как уходит жар из пальцев и вместе с ним – ярость. Но не до конца. Где-то внутри она осталась, закопалась глубже, ждёт. Слишком много раз мне приходилось глотать эту змею.

Сегодня снова.

Я не видел Камдора со вчерашнего дня.

Он исчез без предупреждения, не объяснившись. Хотя и не должен был отчитываться перед нами. Может, его действительно вызвали в Белый круг по случаю праздника – сегодня и правда много торжественных дел. Но внутри всё равно шевелилось нехорошее чувство. Нечто тихое, липкое. Будто что-то уже случилось – и только я об этом пока не знаю.

Вернувшись к отряду, я увидел, что остальные уже облачаются в парадную броню. Та самая, что надевается раз в году – не для защиты, а для красоты.

Праздничный металл – тёмный, с вкраплениями резных символов. В местах, где броня сгибается, поблёскивает красное, как будто под латами спрятан раскалённый уголь. Наручи были усилены кристаллами. Каждый из нас сам выбирал свой. Они напитывались от Искры, усиливали её, откликались на пульс владельца. Мой – янтарный, со старым трещиноватым вкраплением в центре. Я никогда не сменил бы его, даже когда намекали, что стоит.

Шлем закрывал голову полностью, оставляя открытым только лицо. Наверху – хохолок из жёстких, выкрашенных в алый, почти кровавый цвет перьев. Красный был цветом нашего отряда. Символ силы. Символ верности. Поверх брони – тёмно-бордовый плащ, расшитый по краям тонкими золотыми нитями. Смотрелось красиво. Торжественно.

И, как по мне, – бесполезно.

В таком ни скакать, ни биться как следует не возможно. Тяжёлый, звонкий, заметный. Эта броня – как витрина. Чтобы горожане смотрели и чувствовали себя в безопасности. Чтобы чувствовали, что над ними есть порядок.

Всегда предпочитал кожаную. Гибкая, лёгкая, почти как вторая кожа. Она не сверкала и не сковывала движения. Но сегодня выбора не было. Сегодня нужно было блистать.

И всё же под плащом, под металлом, под вычищенными перьями, где-то внутри росло напряжение. Камдор не появился. И почему-то именно это волновало больше, чем всё остальное.

Я окинул взглядом Зарена – его кожа была тёмно-синяя, с легким отблеском фиолетового в складках шеи и под скулами. На нём парадная броня смотрелась… чуждо. Словно кто-то обрядил ночной шторм в золото. Я отметил про себя, что на красной коже такие цвета смотрятся куда органичнее. Эстетика, как ни крути, была важна в этих церемониях.

Лисса стояла чуть в стороне, но глаза её уже были на мне. Алые, внимательные. Её голос – ровный, почти бархатный, не терял ни грамма решительности:

– Всё-таки нижний круг?

Она не спрашивала из любопытства. В её взгляде было что-то… испытующее. Как будто я мог что-то изменить. Как будто просто не хотел.

– Всё верно. Камдор дал такой приказ.

Небольшая пауза. Сегодня она выбрала молчание, вместо язвительных колкостей. Хотя я чувствовал: она недовольна. Не мной, а порядком вещей.

– Мне кажется, – подал голос Зарен, перебирая наручи, – сегодня в нижний круг отправили больше отрядов, чем обычно.

Я был слишком погружён в мысли, чтобы сразу заметить: отрядов сегодня больше обычного. Если бы не Зарен и его сухое замечание, я бы и не счёл это странным. А ведь странно – праздник, да, но сегодня не военное положение. Причина такой концентрации иллиров среди пепельных вызывала… лёгкое беспокойство. Слишком много клинков на одной площади.

Лисса показательно поправила крепление на своей груди. У неё был хороший доспех – украшенный, как и положено её рангу. Сначала она пыталась соревноваться со мной. Всё тянула выше, громче, жёстче. Потом поняла. Сила у меня была не только в Искре. Я думал быстрее. Действовал правильно. Я не рвался в бой ради славы.

С тех пор она стала… мягче. Даже говорила однажды о том, что неплохо было бы породниться. Формально, ради статуса. Неформально… не знаю. Она была красива. Привлекательна. Но отклика внутри у меня не было.

– Не отходить друг от друга. Держим глаза открытыми. – бросил я своим.

Мы вышли за ворота. Над улицами висел влажный утренний туман, который солнце начинало растапливать, словно ткань, пропитанную золотом. Город гудел и этим шумом казался живым. Люди раскладывали прилавки, растягивали ленты между зданиями, вешали крошечные фонари с кристаллами внутри. Они светились мягким магически светом. Атмосфера была праздничной, беззаботной. Почти.

Толпа была разношёрстной. Кто-то уже возвращался с покупками, прижимая к груди мешочки и корзины, кто-то ещё вёл телеги, нагруженные тканями, зеленью, маленькими мешками с сушёными лепестками и фруктами. Пахло дрожжами, мёдом и – где-то совсем рядом – дымом от угольных печей. Всё это вплеталось в единую симфонию города, который празднует, но не забывает, что магия – это не подарок, а напоминание.

На границе кругов стояла утроенная стража. Здесь, у проходов между средним и нижним, чувствовалось напряжение. Я видел, как молодые новобранцы держат руки ближе к эфесу, как кто-то раз за разом перебирает пальцами рукоять копья.

Сегодня сарраэ могли подниматься выше, чем обычно. Не до самого Верхнего круга, нет, но в торговом и храмовом – их не гнали. Сегодня они почти были нам ровней. Почти.

И это раздражало.

Торговцы, особенно новые, не стеснялись завышать цены. Особенно когда видели, что покупатель не из их круга. Некоторые сарраэ вели себя вызывающе, с гордо поднятым подбородком. Сегодня они заключали сделки, находили покровителей, продавали будущее в расшитых кулёчках с благовониями или нити с «памятью кристаллов». Завтра всё вернётся на круги своя. Но сегодня они жили наравне.

Я провёл рукой по лицу, словно стирая с него недовольство.

Это всего один день.

И если не вспыхнет что-то неожиданное – всё закончится к ночи. Как всегда.

В среднем круге пепельных было немало, не в пример нижнему, где каждый второй казался выжженной тенью. Здесь они выглядели иначе. Не сильнее, но упрямее. Те, кто отказался смириться с ролью "бракованных", богами забытых. Кто не упал, но и не поднялся – застрял между.

Сказать по правде, в этом было что-то… уважаемое. Не из жалости, а из наблюдения. Они выживали. Они старались. Против системы.

Мы спустились по широкой каменной улице, старой, но крепкой. Ворота остались позади, за ними ещё два отряда. Кого-то направили к храму, кого-то к рынку. У нас тоже не было роскоши выбора. Хорошо, что не стали брать лошадей. В этой толчее на копытах не пройдёшь, а вот доспех звенит достаточно, чтобы толпа инстинктивно расступалась.

Медленно, но верно мы добирались до торговой площади. Здесь начиналось настоящее "празднество", если это слово уместно в таких декорациях.

Дома – облупленные, в потеках, с трещинами по стенам. Кто-то явно пытался навести блеск: выбросил старый хлам, повесил над дверью цветные ленты, подправил вывеску. Но от запаха бедности не скроешься. Он въедался в одежду, в дерево, в кожу.

Первое, что ударило в нос – нерадостный аромат рыбы. Повозка, покрытая тряпкой, уже грелась под солнцем, и, похоже, с раннего утра. Я скривился, не скрывая отвращения. Зарен тоже поморщился, а Лисса, похоже, просто задержала дыхание.

Праздничные украшения были… жалкими. Кто-то, видно, старался: вырезал бумажные круги, нарисовал солнечные знаки, прикрепил их на нитки. Кто-то разрисовал свой лоток яркими красками, а на углу даже пели – нестройно, фальшиво, но от души. Всё это выглядело не как торжество, а как просьба: заметить нас.

Толпа шевелилась. Где-то ссорились, где-то торговались, где-то смеялись чересчур громко. Я держал руку на рукоятке меча, но пока всё было под контролем.

Дав Зарену и Лиссе указание пройтись по рядам, сам задержался у невысокой деревянной сцены. Там выступали актёры – играли сцену по старой легенде: о том, как первый человек получил Искру от богини.

Дети, собравшиеся перед сценой, смотрели, раскрыв рты. Белое одеяние актрисы плавно колыхалось при каждом её движении, словно ткань и правда была соткана из света. Особенно выделялась она – главная, та, что изображала Элиару. Смуглая, почти чёрная кожа резко контрастировала с белоснежной тканью, и при этом не терялась, а притягивала взгляд.

Я подошёл ближе к концу выступления, как раз когда богиня «даровала» Искру. Толпа быстро захлопала, наполовину из уважения, наполовину от подачи. Актриса сделала круг, собирая монеты в небольшую резную шкатулку.

Как раз в тот момент, я собирался отойти, как её фигура словно выплыла из толпы и встала прямо передо мной.

Большие тёмные глаза. Чёткие скулы. Губы, которым стоило бы петь, а не говорить.

Ближе она оказалась ещё красивее. Если бы не знал, что она – пепельная, мог бы поклясться, что в ней есть магия. Такая, что заставляет забываться.

– Неужели брату клинка не понравилось моё выступление? – произнесла она, и голос оказался таким же мягким, как движения.

Улыбка на её лице была почти дружелюбной, но в ней чувствовался вызов.

– Было неплохо, – коротко бросил я.

Она тихонько хихикнула. Не нагло, скорее, как будто знала, как на меня это подействует.

Поймал себя на том, что смотрю не в глаза, а чуть ниже. Белая ткань при каждом её вдохе еле заметно подскакивала на груди, подчёркивая округлость. Отвёл взгляд. Вовремя.

– Я знала, что вы не отличаетесь особой любовью к искуству, – протянула актриса, прищурив глаза. – Но не думала, что вы такие… твердолобые.

Она медленно смахнула прядь со лба, наклонилась ближе. От неё пахло хлебом. Свежим, домашним. Как от утренней булки, только что вынутой из печи. Почти не вязалось с образом надменной богини и тем сильнее сбивало с толку. Может, она и впрямь пекарь, играющая Элиару по вечерам?

Спросить я не успел. Она вдруг махнула кому-то за моей спиной. Я машинально обернулся.

К нам медленно подходила другая. Ни грации, ни позы. Девушка в серой рубахе, с заправленными штанами и туго заплетённой косой. Волосы – тёмные, кожа – светлее, чем у большинства пепельных. Не совсем чужая, но и не своя. Смешанная.

В руках она держала корзину с пучками трав. От неё пахло мятой, сушёной полынью и чем-то ещё. Я бы отмахнулся от неё, если бы не аромат. Рядом с ней отчётливо проскакивал жасмин, и я заметил это не потому, что у меня тонкое чутьё, а потому что жасмин то, чем мы успокаиваем иллиров, когда у них начинается первый прилив силы. Простой запах, не чарующий. Но отчего-то я задержал взгляд. Особенно когда она посмотрела прямо на меня – холодно, зло, будто я был здесь лишним.

Совсем не то, что её болтливая подруга. В ней не чувствовалась игра.

– Какая прелесть, что ты выбралась, – актриса игриво протянула руку и будто обвила подругу одним лишь голосом. – Скажи, что ты в этом году пойдёшь на зажжение свечей. Ну пожа-а-алуйста…

Новоприбывшая фыркнула.

– Если ты хочешь, чтобы я снова стояла в толпе, пока на меня кто-то проливает брагу – можешь идти одна.

Голос её был не громким, но в нём звучало то, чего я давно не слышал от пепельных – достоинство. Без притворства.

Надо же, есть те, кто не питает надежд встретить своего суженого. Хотя… может, она просто слишком хорошо понимает, что с такой внешностью и отсутствием форм шансов почти нет?

Я должен был уйти. Досмотреть периметр, доложить о ситуации, двинуться дальше.

Но я остался. Просто стоял и смотрел, пока актриса не обращала внимания на моё присутствие.

– Ты же знаешь, я не люблю скопление людей, – отозвалась смешанная. Голос был ровным, но за ним пряталось что-то острое. – Я и на рынок-то вышла только за недостающими травами.

Потом она снова посмотрела на меня. Резко. Как будто ей потребовалось усилие, чтобы не сказать вслух, что я здесь лишний. Янтарные глаза поймали солнце – и на миг я бы поклялся, что в них что-то вспыхнуло. Не отражение. Что-то солнечное.

– С каких пор ты заигрываешь с элементалями? – спросила она, как бы между делом, будто поинтересовалась погодой. Но тон… тон был почти обвиняющим.

– О… – протянула её подруга, как будто только сейчас вспомнила обо мне. Медленно обернулась. – А что? Понравился?

Она сделала шаг в сторону, давая подруге возможность рассмотреть меня, как товар на прилавке. Я сдержался, не позволяя себе изменится в лице. Но кулак всё же немного сжался. И магия… дрогнула, едва-едва коснувшись кожи, как тонкая нить огня между пальцами. Не вспыхнула, но дала о себе знать.

Девушка снова захохотала, громко, слишком резко для моего уха. То ли из-за моего растерянного взгляда, то ли от возмущённого фырканья подруги. Я решил ретироваться, не желая вникать в их личные перепалки. Достаточно было и того, что я услышал.

День продолжался, как и положено в такие праздники: я успел остановить две кражи, уладить одну потасовку и выслушать в свой адрес несколько особенно «изысканных» оскорблений. Стало прохладнее, и на город медленно опускался вечер.

Но всё, что пульсировало в памяти, – это артистка с хлебным запахом и её мрачная подруга с глазами цвета янтаря. Что-то с ней было… не так. Или, наоборот, слишком правильно. Не знаю. Интуиция редко меня подводила, и всё же ближе к вечеру я уже почти сожалел, что не узнал её имени. Просто имя. Чтобы потом, когда всё закончится, поверить её.

– Лайрэн? – голос Лиссы вывел меня из задумчивости.

Я вздрогнул и поднял глаза. Она стояла передо мной, с рукой на бедре, слегка наклонившись вперёд, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Прости, задумался, – честно признался я.

Мы как раз проходили мимо небольшой таверны, откуда доносился запах жареного мяса. Лисса скосила взгляд на вывеску, потом на меня.

– Ну хоть кружку эля? Тут, говорят, варят неплохой, – с нажимом предложила она.

Я колебался. Патрулирование не повод пить, даже если весь город гуляет. Но с другой стороны, праздник, и мы свою часть работы сделали. Да и честно сказать, не хотелось сейчас идти дальше. Хотелось сесть, замолчать и, быть может, разобраться в собственных мыслях. Хотя бы попробовать.

– Одну кружку, – кивнул я. – Только одну.

Таверна «Горн Аурида». Громкое имя для такого захолустья, но символичное: в здешних шахтах добывали аурид, и не один дом в верхнем круге построен за счёт пыли, осевшей в лёгких сарраэ. Можно было бы придумать название поизящнее… но что взять с пепельных.

Мы протиснулись сквозь толпу. Воздух был густой, с примесью пота, дымящихся блюд и перегретых голосов. Заказали по кружке эля. Пришлось «подпугнуть» нескольких пьяных завсегдатаев, чтобы уступили стол. Один криво усмехнулся, но увидев мой знак на броне, резко вспомнил, что у него где-то дела.

Эль оказался на удивление достойным. Терпкий, с мягкой сладостью, будто прокопчённый мёд. Я сделал несколько глотков, ощущая, как лёгкое напряжение уходит из плеч.

– Ты сегодня какой-то задумчивый, – сказала Лисса. Она наклонилась ближе, чтобы перекрыть шум, и её голос прозвучал почти интимно. – Это из-за Олвика, или есть ещё причина?

Я взглянул на неё. В её алых глазах горел не просто интерес – жажда знать, жажда приблизиться. Лисса давно в моём отряде. Умная, быстрая, упрямая. Но всегда держалась ровно, почти по-солдатски. Сегодня же в её взгляде что-то дрогнуло.

Отвёл глаза и качнул головой:

– Олвик мне не враг.

Отпил ещё немного и чуть медленнее добавил:

– Но не он сегодня крутился у меня в голове. Пепельная… с корзиной трав. Видел на рынке. Злая, колючая. Не то чтоб красивая, но глаза…с ней что-то не так.

Лисса моргнула, отодвинулась на пол-локтя и усмехнулась.

– Вот как. Значит, тебя зацепила. Это редкость. Обычно ты равнодушен даже к тем, кто прямо в глотку лезет.

– Именно потому и зацепила, – сухо ответил я, – что не лезет.

– Значит мне пора ревновать?

Семья Лиссы входила в число самых влиятельных в среднем круге. Камни, добытые в шахтах нижнего – через их руки проходили к купцам из других земель. Деньги текли к ним, как ручьи в сезон таяния. Женихи приходили один за другим, сезон за сезоном, но Лисса всем отказывала.

Когда она внезапно заявила, что вступает в ряды стражей, это вызвало немалый резонанс. Но за этим решением стояла не столько доблесть, сколько её упрямая натура. Хотела доказать, что не игрушка в чужих руках. В этом я её, наверное, уважал. Хотя честно говоря, в ней всё ещё оставалось слишком много от той девчонки, которая привыкла, что мир должен сгибаться под её ногами.

Жалобы на неё поступали ко мне с завидной регулярностью. Кого-то дразнила, кого-то заводила, кому-то давала ложную надежду. Её огненная кровь, магия, красота – всё это превращало её в ходячее испытание. Порой, если бы не её мастерство в бою, я бы уже отправил её обратно к отцу с рекомендацией заняться семейным делом.

– Отстань, – отмахнулся я, когда она вновь попыталась подобраться ближе, то ли с сочувствием, то ли с намёком. Скорее – с обоим сразу.

И тут…

Резкий укол в память.

Воздух наполнился знакомым запахом.

Жасмин.

Лёгкий, почти эфемерный. Неуловимый среди гари, эля и людского пота, но всё равно ощутимый. Не один. Там был ещё какой-то тонкий, едва различимый аромат – возможно, вербена или сушёная лаванда. Я напрягся всем телом.

Повернул голову – резко, как будто услышал своё имя. Взгляд метался по лицам. Бесчисленные пьяные, пепельные, купцы, стража, женщины с подносами. Но её не было. Ни лица, ни тёмной косы, ни серой рубахи.

Ничего.

Может, это игра воображения?

Может, духи, проданные кем-то в зале?

Но мой дар никогда не ошибался на счёт следа магии.

Я почувствовал, как спина покрывается мурашками, и впервые за долгий день, по-настоящему насторожился.

Глава 3

Айра

Юркнув в таверну, я сразу пожалела, что вообще вышла из дома.

Внутри было шумно, жарко и душно. Смех, крики, запах эля, горелой еды и чьих-то духов – всё смешалось в одну давящую массу. Мне всегда становилось не по себе в толпе, но сегодня страх будто обострился. Он прятался где-то между рёбер, стягивал грудную клетку, не давая вдохнуть по-настоящему. Как будто я – не часть этого мира, а случайная гостья, которой здесь быть не положено.

Перед выходом я, конечно, выпила настойку. Кассен настаивал. Говорил, что травы помогут справиться с приступами. Может, и правда помогают. Только тревога никуда не исчезает. Она просто меняет облик.

Я пробралась мимо пьяной компании, вцепившись пальцами в ручку сумки, будто в спасательный оберег. Один из мужчин что-то бросил в мою сторону, но я не расслышала и не стала оборачиваться. Просто зашагала вперёд, стараясь стать незаметной.

За стойкой меня встретила хозяйка таверны – высокая, плотная женщина с коротко остриженными волосами, знакомая Кассена. Её улыбка была тёплой и насмешливой, как всегда.

– Ничего себе, – протянула она, оценивающе меня разглядывая. – Наша Айри, оказывается, умеет снимать свои штаны.

Я вспыхнула и смущённо поправила подол скромного платья, которое Кассен заставил надеть «на случай праздника». Просто не смогла ему отказать, когда он признался, что самолично выбирал его для меня.

Женщина подошла ближе, прищурилась и аккуратно подтянула сползший рукав, оголивший плечо.

– Аккуратнее, а то тебя ещё за актрису примут, – подмигнула она. – Или за дочь купца из среднего круга. Тогда точно не отстанут.

Я попыталась улыбнуться, но сердце всё ещё стучало слишком громко.

После коротких поручений я вернулась домой. Именно тогда мне и вручили платье. Никогда их не носила и не собиралась начинать. Но он так хотел сделать мне приятно, что мне ничего не оставалось, кроме как хотя бы примерить это… испытание на себя.

Ткань оказалась неожиданно мягкой, чистой, с лёгким голубым отливом, будто впитавшим в себя краски неба. Корсет, призванный подчёркивать грудь, на деле просто сжимал рёбра, будто обнимая слишком крепко. Зато талию он делал тоньше – женственнее.

Жаль, у меня не было зеркала. Я могла только догадываться, как выгляжу со стороны. Но, судя по лицам тех, кому я разносила зелья, образ удался. Некоторые даже смотрели на меня с таким удивлением, будто не сразу узнали меня.

Казалось странным, что платье, всего лишь отрез ткани, может так резко менять восприятие. Одежда ведь не рассказывает о человеке, она не знает, кем ты был вчера и кем станешь завтра. А всё внимание, что она привлекала, казалось мне… лишним. Фальшивым. Не по-настоящему про меня.

Я покопалась в сумке и достала маленькую баночку, на крышке которой были выцарапаны три крошечные точки.

– Вот, – сказала я, протягивая мазь. – От головных болей. Лучше наносить утром и вечером. И не втирайте сильно, только тонким слоем.

– Чудесно. Как раз сегодня она особенно обострилась. – Женщина приняла баночку в руки, как драгоценность. – Ты просто чудо, Айра.

С этими словами она раскрутила крышку, мазнула пальцем по крему и стала втирать его в виски. Сперва осторожно, потом увереннее. Стоило аромату трав добраться до носа, как лицо её расслабилось, веки опустились. Казалось, она на мгновение ушла из этой шумной таверны – туда, где тихо, прохладно и где не болит голова.

Она вздохнула с облегчением и потянулась за медяками, ловко отсчитала нужное и положила на стойку. Я быстро протянула руку, намереваясь схватить плату и как можно скорее исчезнуть. Но её ладонь вдруг накрыла мою.

Я замерла.

Женщина склонилась ближе, её глаза блеснули тёплым озорством.

– Айра, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Сегодня ты обязана зажечь свечу!

Я чуть заметно дёрнулась, но не успела отвести руку.

– Ты сегодня чудесно выглядишь. Умылась, привела себя в порядок. Волосы бы ещё распустить – и вот она, завидная невеста. Парни вон как смотрели, не заметила?

– Мне не интересно, – буркнула я. Голос получился злее, чем хотелось.

Хотя… я ведь собиралась идти на площадь. Посмотреть, как запускают огни. Савия уже вытащила из меня обещание, и я не хотела подводить её. Хотела просто… побыть рядом. В хорошей компании.

– Ну вот и зря. Надо пользоваться своей молодостью, пока ты не превратилась в старушку, как я, – сказала женщина с усмешкой, но я бы не назвала её старой. Кожа у неё, может, и поблёкла, но в глазах всё ещё горел огонь – живой, дерзкий, будто она была готова танцевать на столах, если бы не работа.

Она кивнула куда-то в сторону зала, ткнув пальцем через стойку.

– Вон, к нам элементали зашли. Сходила бы – такая красивая, да поздоровалась. Кто-то бы да стал покровителем. И глядишь, в твоём гардеробе появились бы не только платья, но и украшения. Подумай, Айра. Не всегда будет так, как сейчас.

Я с сомнением посмотрела в указанную сторону. Сначала не сразу разобрала, о ком речь. Слишком много мельтешащих фигур, шум, смех, пепельные в своих лучших одеждах… А потом увидела.

За столом сидели трое в броне. Явно стражи. Один из них массивный, с копной синих волос. Явно из тех же иллиров, что и Кассен. Рядом сидела девушка. Красный элементель. Не смотря и на её броню, слишком женственная. Вот она, настоящая невеста. Яркая, целеустремлённая, будто бы сама Искра пылает в ней. Не то что я.

Да и вообще – становиться чьей-то любовницей? Это не про меня.

Мне нравилось быть рядом с наставником, помогать людям, варить настойки, таскать корзины с травами. Там, среди стеклянных баночек и запахов сушёного тимьяна, всё было по-настоящему. Я делала что-то нужное. Что-то хорошее. Пусть и не столь заметное.

Вдруг один из стражей поднялся из-за стола.

Я замерла.

Это был он. Тот самый, с площади.

Сразу узнала этот взгляд – жёлтые, как расплавленное золото. Глаза, от которых на коже поднимался жар, как от близкого пламени. Словно он был факелом, готовым обжечь, стоит только подойти ближе.

Он будто искал кого-то.

Я резко отвернулась, прижав сумку к груди. Не хватало ещё пересекаться с ним. Он мне сразу не понравился! Заносчивый, как и все иллиры со среднего, который пользуется своим положением. Таких не стоит подпускать близко. Даже смотреть в их сторону.

– Благодарю, но мне по-прежнему это не интересно, – сдержанно ответила я, поднырнув пальцами под тёплую ладонь хозяйки, чтобы забрать заработаное.

– С праздником! – крикнула я ей на прощание и ловко выскользнула из таверны, стараясь не задеть ни одного из пьяных гостей.

Снаружи меня окатил вечерний воздух – прохладный, свежий, как настой из трав и уличной пыли. Он резко контрастировал с тяжёлым, затхлым духом таверны, в которой всё пропахло алкоголем, потом и чужими желаниями. Я сделала несколько глубоких вдохов, позволяя свежести проникнуть в лёгкие. Сердце бухало в груди, будто хотело выскочить. Внутри всё ещё дрожало – от напряжения, от слов хозяйки, от её взгляда, в котором читалась жалость, перемешанная с надеждой.

Я как раз успела выпрямиться, когда ощутила на оголённом плече прикосновение. Пальцы. Тёплые, тяжёлые. Грубые.

Резко обернувшись, нос к носу столкнулась с мужчиной. Он стоял слишком близко, и от него несло вином и чем-то железным, будто шахтной пылью. Его соловьиные тёмные глаза блестели от алкоголя. Щёки порозовели, тело покачивалось, но улыбка на лице была дерзкая. Отвратительно уверенная.

– Слышал твой разговор с хозяйкой, – протянул он, заплетаясь в словах, – не по-человечески, что такая симпотяга осталась без ритуала Искры. Давай я буду твоей искрой сегодня. – Он ухмыльнулся, вываливая зубы в глупой, самодовольной ухмылке, и снова положил на меня свою тяжёлую руку.

Тело рефлекторно дёрнулось. Его ладонь обожгла, слишком крепкая хватка, слишком наглая. Его пальцы сжали моё плечо, и в коже будто закололи колючки. Сердце снова подскочило, но теперь уже не от паники, а от злости.

– Благодарю за предложение, но мне компания не требуется. Меня ждут. – Я попыталась скинуть его руку, но он сжал её ещё крепче. Сдавил так резко, что я невольно пискнула. Боль стрельнула от плеча до локтя.

– Ну же… – прорычал он, приближаясь, будто собирался взять силой, – не ломайся. Я умею быть ласковым…

Он закинул свою руку на моё плечо, надавливая, прижимая к себе, будто бы я была товаром, который он собирался утащить. Его рука давила тяжело, словно кандалы, вжимающие меня в землю. Я чувствовала, как дыхание становится поверхностным, как в голове стучит глухо и рвано. Не от страха – от возмущения.

За нами из таверны вывалилось ещё двое мужчин. Их шаги были неровные, движения – вялые, глаза – лениво пьяные. Увидев, как шахтёр вцепился в меня, они захохотали, будто увидели забавную сцену, и, не останавливаясь, направились дальше по улице. Никто даже не подумал вмешаться. Никто!

А вот теперь страх окатил меня, как холодная вода. Остриё его вонзилось под рёбра, разливаясь по телу липким, ледяным потом. Сердце застучало в ушах, каждое биение, словно предчувствие чего-то безвозвратного.

– Прошу вас, – голос предательски дрогнул, я почти шептала, – мне правда надо идти. У меня с собой лекарство, мне его надо доставить…

Я извивалась, как могла, пыталась выскользнуть, но он сдавил меня сильнее. Его пальцы легли на корсет, будто намеренно, давя на грудную клетку, не позволяя вдохнуть полной грудью. Шаг – вбок, второй – в сторону от освещённой улицы.

Он буквально тащил меня к переулку, и мои вялые попытки вырваться ничего не давали.

Если бы он захотел, мог бы просто подхватить на руки и утащить. Я была слишком мала на фоне его мышц. Все шахтёры были сильными и крепкими.

– Так ты ещё и травница? – пробормотал он, сдавленно хохотнув. – Ну всё, судьба свела. Замечательный союз получится. Полезная будешь.

И прежде чем я смогла вымолвить хоть слово, он швырнул меня в узкий переулок.

Я не удержалась. Тело полетело вперёд, руки инстинктивно выставились, чтобы смягчить падение. Камни впились в ладони так, что стало больно дышать, будто кожа треснула. Мир качнулся. В глазах заплясали брызги боли.

Переулок был коротким, замкнутым. Я знала это место. Здесь выгружали выпивку и продукты для таверны. Каменные стены давили, как клетка. Вперёд – тупик. Только одна чёрная, обшарпанная дверь. Мой шанс.

Найдя в себе силы, я вскочила и кинулась к ней, ударяя в створку, дёргая за ручку, сражаясь с засовом. Дверь не поддавалась. Закрыта. Заперта.

– Откройся, прошу… – прошептала я, но дверь молчала. Всё моё тело дрожало, ноги подкосились, но я не позволила себе упасть. Не сейчас.

Обернулась. Он стоял на входе в переулок, зловеще улыбаясь, как охотник, загнавший дичь в ловушку.

Я зажмурилась так сильно, что в глазах потемнело. Ресницы дрожали, как крылья раненой бабочки, а паника, словно дикая зверюга, подкралась к горлу и вцепилась изнутри. Я чувствовала, как она затаилась в груди, сжалась под рёбрами, давя на сердце, не давая сделать ни одного ровного вдоха.

Желудок сжало в комок. Он будто превратился в холодный камень. Мир рассыпался на резкие ощущения – запах пота, перегара, грязи с улицы, тяжёлое дыхание за спиной. Всё это накатывало волнами, лишая меня способности думать.

Я всхлипнула, когда его тело навалилось на меня, прижав к деревянной двери. Грудь с силой вжалась в грубую поверхность, неровности досок больно впились в кожу сквозь тонкую ткань. Я не могла оторваться. Он был слишком силён, а я – будто потеряла вес, голос, силу. Всё.

Его руки были горячими, липкими, чужими. Они врывались туда, куда не имели права. Всё моё тело сжалось в комок, будто я превратилась в узел боли и ужаса.

Он жадно оглаживал мои бёдра сминая ткань. Медленно поднимал платье пприжимаясь ко мне, не давая возможности сделать и шагу в сторону. Подняв подол платья достаточно высоко, я почувствовала ночную прохладу на коже. Его руки убрались на секунду и он начал возиться со своей одеждой.

Я не могла закричать. Только дыхание – рваное, судорожное – напоминало, что я ещё жива. Всё ещё старалась сосредоточиться на нём, на вдохе, на выдохе.

Дыши, Айра, дыши, только дыши…

И в этот миг – всё исчезло.

Будто кто-то сорвал последню нить. Страх ушёл. Вместо него разлилось ничто. Ни страха, ни боли, ни мыслей. Лишь тишина.

Я будто оказалась внутри прозрачного купола, наполненного глухим, вязким спокойствием. Сердце замедлилось. Веки дрогнули. И тогда тело сделало движение – не по моей воле.

Голова дёрнулась с рывком. Где-то в районе шеи хрустнуло так, что у меня подкосились колени. Парень застонал, но вместо слов изо рта вырвался булькающий хрип. Из его носа ручьём потекла кровь, струясь по губам и подбородку, капая на землю.

Он зарычал, и в этом звуке уже не было ни наглости, ни желания – только злость. Он шагнул вперёд, будто намереваясь добить, сломать, стереть с лица земли меня, но…

Остановился.

Будто врезался в невидимую стену.

Его глаза округлились. Зрачки дрожали. Пьяная спесь выветрилась в одно мгновение, оставив за собой только страх – голый, животный, из тех, что не требует слов. Он не моргал. Не дышал. Только смотрел. Не на меня, а через. Внутрь. Будто увидел то, что человек не должен видеть.

Я тоже почувствовала это. Как будто моё тело вдруг стало чем-то большим, чем просто телом. Твёрдым, тяжёлым сосудом, наполненным тем, чего я раньше никогда не чувствовала. Это не я двинулась вперёд – меня повело. Пальцы разогнулись, шаг вышел сам собой.

Он зашатался, но не отступил – не мог. Моя рука легла ему на грудь. Я почувствовала, как под ладонью бьётся сердце. Оно стучало быстро, в панике, как будто я его только что, прижимала к двери. Тепло под пальцами было не просто человеческим – оно пульсировало, словно пыталось вырваться, как бытующая в нём сила сопротивлялась чужой воле.

Но это было бесполезно.

Из моей руки пошёл чёрный дым. Как будто сам туман был в соей встасти и слушал мою команду. Он разливался по его груди, и под кожей стало видно тонкую синеву сосудов, как будто кровь окрасилась. Как будто жизнь покидала его по моей воле.

Он побледнел, губы посерели. Глаза остекленели.

Его тело задрожало… и рухнуло у моих ног.

Тишина.

Я медленно вернулась в своё тело, как по щелчку пальцев. Тело тут же охватил ранее откинутый страх.

Он лежит у моих ног. Неподвижный.

Слёзы заселают глаза, стекают по щекам, солёные, горячие. Не сразу получается собраться с остатками разума.

– Он… мёртв? – выдыхаю я почти беззвучно, губами, с дрожью. И не знаю, чего боюсь больше: его, или себя.

Медленно, почти машинально опускаюсь на корточки. Колени дрожат, платье прилипает к коже, влажное от пота и испуга. Пальцы дрожат, когда я косаюсь его шеи, холодной и липкой. Под кожей еле уловимый толчок. Один. Второй.

Он жив.

Сердце моё ухнуло вниз, как камень в колодец.

Слава Элиаре.

Но облегчение длилось ровно один глубокий вдох. Позади, со стороны таверны, раздался скрип двери и гулкий топот сапог. Кто-то вышел. Шаги быстрые и громкие.

Мгновенно я выпрямилась, отпрянула от тела и принялась лихорадочно поправлять платье, встряхивая юбку, прикрывая плечи, стирая слёзы с лица тыльной стороной ладони. Щёки горели. Волосы выбились из причёски и липли ко лбу. Я чувствовала себя так, будто я совершила что-то непоправимое.

Уже собиралась выскользнуть из переулка, тихо, будто ничего не произошло, но…

Кто-то снова схватил меня за запястье.

Пальцы были крепкие, холодные. Хватка – цепкая, без шансов вырваться. Я резко обернулась. Передо мной стоял стражник. Высокий. В доспехах, отливающих тьмой, с рунами на наплечнике. Его лицо было каменным, но в глазах – настороженность.

Наши взгляды встретились.

Моё лицо – всё ещё в слезах и грязи.

Его – холодное, безучастное, оценивающее.

Я невольно дёрнулась, как пойманный зверёк. Он смерил меня оценивающим взглядом ярких глаз. На мгновенье на его лице появилось понимание, что произошло что-то не хорошее.

Наш контакт разорвал громкий треск.

Кристалл, что был закреплён у него на предплечье, вспыхнул ярко алым и треснул. В тонкой паутинке разломов заискрилась чёрная энергия, будто тьма под ним пробилась наружу. Он отдёрнул руку, уставившись на артефакт с шоком. Мне же не нужно было ждать второго шанса.

Пока он пытался понять, что только что произошло, я вывернулась и метнулась в боковой переулок, будто струйка воды, нашедшая щель. Дышать было тяжело – сердце снова колотилось как сумасшедшее, но ноги сами несли меня прочь, подальше, туда, где не пахнет потом, злем и железом.

Секунда замешательства вот и всё, что мне было нужно.

Плевать, что под платьем всё ещё ощуещение липких пальцев того парня. Плевать, что волосы спутались, а в горле пульсирует тошнота. Главное – уйти. Скрыться.

И пока я неслась сквозь темноту переулков, сквозь запах старого города, в голове звенела одна единственная мысль:

Замуж? За этих зверей? За тех, кто силой берёт, потому что может?

Да никогда!

Мои ноги подгибались с каждым шагом, будто изнутри их кто-то их бил палками. Лодыжки дрожали, в коленях – слабость, как у больного. Дышать было больно. Воздух рвался в лёгкие рывками, как будто его становилось всё меньше и меньше.

Но я продолжала бежать. Упорно, как в лихорадке.

К центральной площади.

Туда, где свет. Туда, где люди. Где кто-нибудь поможет… поймёт… спасёт.

И всё это время в голове, как сорвавшийся с цепи маятник, метались мысли: Что это только что было? Почему он потерял сознание? Почему я чувствовала, будто проваливаюсь в какую-то дымку? И кристалл… Почему он треснул? Почему потемнел, как в пророческих историях о проклятых?

Слишком много вопросов, и ни одного ответа. Лишь гул в ушах и сдавленное чувство надвигающейся беды, как если бы нечто пробудилось – и это нечто сидело во мне.

Чем ближе я подходила к площади, тем плотнее становилась толпа. Сначала я пыталась быстро лавировать между людьми, будто перепрыгивая через волны, но вскоре поняла: бесполезно. Ноги путались в подоле, кто-то наступил мне на ногу. Кто-то толкнул в бок, не со зла, а просто от тесноты.

Меня, как щепку, втянуло в поток. Он нёс меня, не спрашивая моего согласия, к одной из лавок. Запахи ударили в лицо – сладость воска, едкая гарь горящих свечей, специи, цветочные масла, кожа…

Я пыталась не чувствовать. Дышать ровно. Спокойно.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Но дыхание снова сбивалось.

Грудь сжалась, внутри всё начало дрожать. Паника. Её знакомый привкус – медный, как кровь.

Сейчас бы домой. Только бы домой. Только бы в тишину. В одиночество.

Но я стояла тут, в ярком, душном, шумном месиве голосов, лиц и света, и мир вращался слишком быстро. Мне казалось, что я растворяюсь, как воск от пламени.

Меня вдруг толкнули – не сильно, но достаточно, чтобы я налетела на деревянный прилавок. Тонкие колючки соломы прилипли к рукаву, и я с трудом удержала равновесие, хватаясь за край лавки. Голова закружилась, и в этот момент я почувствовала, как на меня смотрят.

Передо мной, словно выросшая из самой пыльной тени прошлого, стояла старушка. Маленькая, хрупкая, словно высушенная временем. На ней было белое, чуть пожелтевшее от лет платье. Простое, но безукоризненно чистое. Волосы, тонкие как паутина, спускались до плеч и сияли тем же матовым серебром, каким светится луна в самую тёмную ночь.

Я едва не ахнула. У нас редкость была встретить кого-то, кому позволено было состариться.

Старушка подняла взгляд, и в её тёплых глазах, чуть выцветших, но всё ещё пронизывающих, что-то дрогнуло. Она улыбнулась, и её лицо покрылось сетью морщин. Улыбка была… не просто приветствием.

Молча, она протянула мне высокую свечу. Белую, как снег, с аккуратной красной линией, бегущей по её телу. Символ. Свеча для влюблённых.

Я замерла.

Руки не слушалась, и я потянулась к ней прежде, чем поняла, что происходит.

Хотела было открыть рот, попросить другую – для здоровья, для удачи, для чего угодно, но только не это, но сзади меня снова толкнули.

Сарраэ, весёлые, шумные, пахнущие вином и древесным дымом, подгоняли очередь, и я выпала из потока, как из воды на берег.

Обернувшись, я увидела, что старушка уже смотрит на другого человека, словно меня и не было. Её пальцы снова держали свечу. Её лицо – снова закрытое, спокойное. Безучастное.

Она больше не смотрела в мою сторону.

Я уставилась на свечу в своей руке. Такая неуместная.

Всё происходящее начинало походить на дурную шутку. Только что не обзавелась суженым – и вот он, валяется без сознания где-то у таверны. Там ему и место. Будет знать, как лапать тех, кто не даёт согласие.

Я злилась. Да. Но и внутри что-то странно ныло. Щемило. Теплело и обжигало изнутри, как несказанное слово.

– О, ну ты посмотри на себя. – Чья-то рука легла мне на плечо, и меня передёрнуло. На этот раз, это была Савия.

Она выглядела… восхитительно. Ещё прекраснее, чем утром. Её платье – нежно-розовое, с тонкой вышивкой по подолу, обнимало фигуру точно и мягко, словно шелк был создан под её тело. Корсет подчёркивал формы – так, как умели делать только городские портнихи. Волосы были убраны в замысловатую косу, открывая длинную, тонкую шею, светившуюся в золотом отсвете фонарей. Она словно светилась изнутри. Праздник ей шёл, как корона на голове королевы.

Её взгляд обнял меня, как плед. Но я только и могла, что сжать свечу сильнее.

– Ты меня удивляешь, Айра, – протянула Савия, с хитринкой заглянув мне в лицо. – Платье… свеча… Неужели появился тот, кто всё же украл твоё ледяное сердце?

Голос её был тёплым, с той знакомой нежностью, что могла растопить любую тревогу. Я не сразу заметила, что в её руке тоже была свеча – такая же высокая, белая, с той же тонкой красной линией, будто случайно проведённой кровью.

Я скосила взгляд и выдохнула, позволив себе лёгкую, усталую усмешку.

– Сама-то нашла себе беднягу, который станет жертвой твоих чар? Или просто коллекционируешь сердца, как другие – ленты на платье?

Она тихонько хихикнула – звонко, по-девичьи, искренне. Тревога в груди, что недавно там копошилась, отступила. Не исчезла совсем, нет, но как будто приглушилась. С ней – рядом, среди голосов и смеха – мир становился менее колючим.

Савия мягко взяла меня под руку, как делала всегда и мы направились к центральной площади.

Там, где утром были прилавки с тканями, старыми кувшинами и травами, теперь возвышалась сцена. Свет от фонарей струился мягко, как вода, подсвечивая каждое движение.

На сцене пела девушка. Молодая, в белом, стоявшая словно в центре мира.

Её голос был чистым, как родниковая вода, и наполнял воздух светлой печалью и надеждой. Каждый звук был как прикосновение, лёгкое, но ощутимое. От некоторых слов по спине пробегала дрожь – щекочущая, сладкая и странная.

Она славила Светозарную Мать, говоря с такой верой, что даже самый уставший или скептичный в этот миг, казалось, начинал верить.

Мир становился светлее.

Пусть ненадолго.

Когда пение стихло, на сцену вышел смотритель нижнего круга.

Его шаги были уверенными, осанка прямая, как у воина, и светлые волосы выделялись среди тёмных голов. Не пепельный, по крайней мере не до конца – слишком уж светлая кожа и почти золотистые глаза. Возможно, наполовину сарраэ.

Он встал в самый центр сцены и окинул толпу спокойным взглядом. В нём не было враждебности, но чувствовалась сила и власть.

После поздравлений небо озарилось яркими вспышками, будто кто-то в темени ночи разбросал пригоршню огненных лепестков. Кристаллы, выпущенные в воздух, один за другим расцветали сиянием всех цветов радуги, танцуя в небе, словно духи света, празднующие вместе с нами. Они расплескивались над головами, оставляя за собой шлейфы мерцания, которые на мгновение казались вечными.

Я стояла, искривив рот в восхищённой улыбке, чувствуя, как сердце будто возвращается в детство – в то беззаботное время, когда чудо можно было поймать просто взглянув вверх. Всё казалось нереально красивым, как сон, из которого не хочется просыпаться.

Смех, музыка, вихрь танца – всё это словно приглушило шум моих недавних тревог. Праздник втянул меня в своё сердце, растопил напряжение, будто распустив тугой узел в груди. Рядом смеялась Савия, её рука скользнула в мою, и, не дожидаясь возражений, она потянула меня за собой в хоровод. Мы кружились вместе с другими, и, пусть я совершенно не знала танцев, всё тело двигалось в ритме с толпой, а платье ловило ветер, словно хотело улететь вместе с фейерверками.

Когда пришло время зажигать свечи, люди начали стекаться к сцене, где ранее пела девушка. Теперь на сцене возвышалась небольшая, но удивительно выразительная статуя богини Элиары. Её поза – простая, открытая, с протянутыми ладонями – будто принимала в себя все молитвы, надежды и желания собравшихся. Лицо было вырезано так мягко, что даже в деревянной неподвижности казалось, будто она улыбается.

Желающие подходили по одному. Те, чьи молитвы были обращены к конкретному человеку, зажигали свою свечу от главного пламени и ставили её у ног богини – с затаённой надеждой, что Элиара услышит и благословит. Те же, кто пришёл просить не просто чувства, а союз, шли вдвоём. Их пальцы сплетались, свеча пылала, будто скрепляла их души одним жаром. Они произносили слова, клялись не перед людьми, а перед тем, что нельзя обмануть.

Я наблюдала за этим с замиранием сердца. Как будто смотрела на обряд из легенд, только теперь он был настоящим. И пусть моя свеча жгла ладонь своей неуместностью, я не могла оторвать взгляда от того, как огни множатся, словно мир действительно становится теплее от всех этих надежд.

Савия поднялась на возвышение одна – лёгкая, как мотылёк, плывущая навстречу чуду. Её пальцы дрожали, когда она зажигала свечу, и на мгновение всё вокруг, казалось, замерло. Пламя взметнулось вверх ярким, чистым столбом света, будто сама Элиара склонилась ближе, услышав её мольбу. В толпе кто-то ахнул. Такие отклики богини бывали нечасто.

Подруга вернулась ко мне с сияющим лицом, полным восторга, и чуть срывающимся голосом. Она без конца бормотала, как это было волнующе, как в груди будто пело сердце, как будто бы кто-то или что-то, действительно услышал её.

А я… я только хмыкнула, не разделяя её энергию. Конечно же, ей откликнулись – она будто из света соткана. А я? Меня вообще заставили подняться. Мне это всегда казалось глупой детской игрой – бегать со свечками, как будто одна капля воска может изменить судьбу. Но люди, кажется, нуждаются в этом. Им нужна вера. Хоть во что-то.

Я нехотя подошла к деревянной лестнице, что вела к статуе богини. Каждый шаг отдавался в теле глухим недовольством. Да что там, внутри у меня всё скрежетало от раздражения. Под самой Элиарой уже стояла целая роща из свечей, и почти на каждой алой линией пылало одно и то же – любовь. Как будто людям больше и не нужно ничего. Болезни, бедность, одиночество, страхи – всё забывалось ради одного слова. Любовь.

Моя свеча с той же красной полоской, казалась нелепой. Я подошла к главному костру, зажгла фитиль, и пока огонь подрагивал, словно раздумывая, я поднялась к статуе.

Она была небольшой, но в её позе, в лёгком наклоне головы, в мягком изгибе губ было столько благородства и тепла, что я вдруг почувствовала, как в горле встал ком. Опустив голову, я приложила руку к груди и прошептала:

– Светозарная матерь Элиара… в этом году я не прошу тебя о здоровье. Не прошу и о большем заработке, или удаче, или… любви.

Я вздохнула и посмотрела на пылающую свечу в руке.

– Мне это не нужно. Я… я не хочу становиться чьей-то принадлежностью. Не хочу, чтобы меня касались, как будто я вещь. Не хочу просить у тебя того, во что сама не верю.

Пауза.

– Прошу… Пусть Кассен встретит ту, кто согреет его сердце. Пусть он перестанет грустить в одиночестве.

С этими словами я отступила от центра и поставила свечу чуть в стороне, подальше от остальных.

Но не успела я отвести руку, как пламя свечи начало странно мерцать, словно стало тяжелее и гуще. И вдруг – цвет изменился. Он сгустился, стал насыщенным, чёрным, как сажа. Дым пополз вверх тягучими спиралями, будто не желал покидать воздух. Свеча затрепетала и… погасла.

Вокруг всё продолжало петь, смеяться, гореть. Но моё пламя исчезло. И почему-то стало холодно. Очень холодно. Даже ветер не касался меня теперь. Как будто кто-то прошептал: «Ты не та, кто должен просить».

Только сейчас меня накрыло. Память, как хлёсткая плеть, вернула в переулок. Дым. Тот самый густой, давящий, будто сгусток чужой воли. Он тогда обвивал меня, вползал под кожу, оставляя после себя странное ощущение… не своей. Паника мгновенно подступила к горлу. Я сглотнула тяжёлую, вязкую слюну, которая, казалось, появилась из ниоткуда, и лишь чудом не задохнулась в этом клубке тревоги.

Медленно выпрямилась, стараясь не выдать дрожь в коленях. Казалось, что никто вокруг даже не заметил – ни того, как потухла моя свеча, ни того, что моё лицо теперь бледнее самого воска. Окинув толпу быстрым взглядом, я заметила, как нетерпеливо косятся на меня те, кто ждал своей очереди. Сцена не должна простаивать. Всё должно быть весело, благостно, празднично.

Но мои предательские глаза – уже выцепили среди толпы их. Красная кожа, будто выточенная из раскалённого металла. Чёрные доспехи, мерцающие в бликах огней. Стражи. Они были здесь. И смотрели на меня.

Они видели. Уверена. Как иначе объяснить этот взгляд, пробирающий до позвоночника? Как объяснить то, что они появились именно здесь, именно сейчас?

Я соскочила со сцены, но не слишком поспешно, чтобы не вызвать подозрений. Савия захлопала в ладоши, как будто я только что исполнила лучший танец в её жизни. Ни тени сомнения, ни малейшего намёка на то, что что-то не так. Она не увидела погасшей свечи. Не почувствовала, как меня чуть не вывернуло от страха. Я не могла – не имела права – объяснять ей всё это сейчас. Не в такой толчее, не под пристальными взглядами тех, кто носит символ круга.

Я повернулась и пошла в другую сторону – прочь от толпы, прочь от них, прочь от подруги и её сияющей надежды на любовь. У меня не было места ни в празднике, ни в этом веселье. У меня было только одно желание – домой. Туда, где можно затаиться. Переждать. Не высовываться.

Подруга ещё попыталась поймать меня, чуть нахмурилась, обеспокоенно провожая меня глазами, но я уже уходила – выскальзывала из её радостного, теплого пространства, как из чужого сна. Там, где она светилась от счастья, мне было слишком тесно.

Толпа жила своей жизнью – смеялась, танцевала, поднимала кубки. А я, будто лоснясь от липкой тревоги, пыталась вывернуться из этого душного кольца чужих тел и голосов. Кто-то случайно задел плечо, кто-то резко повернулся – и каждый такой контакт отзывался в теле вспышкой раздражения и страха. Но вскоре пространство стало менее плотным, и я вырвалась на свободу. Шаг ускорился сам по себе, будто ноги знали: нужно уходить.

Чем дальше от центральной улицы, тем реже встречались прохожие, тем чище становился воздух. Праздничные крики растворялись в ночи, уступая место шорохам и далеким всполохам. Я свернула на знакомую тропу, ту, которую всегда выбирала, когда возвращалась домой вечером. Она была узкой, неровной, слабо освещённой – у фонарей здесь давно истёк срок жизни. Но зато в два раза короче. А значит быстрее.

Шаг за шагом я погружалась в тишину и одиночество, и в голове начала раз за разом прокручиваться сегодняшняя череда событий. Кошмар, что терзал меня на рассвете. Нежеланный поклонник. Вспышка гнева. Дым. Потухшая свеча. Стражи. Всё было неправильно. Неестественно. Будто сам день, с самого начала, был каким-то изломанным.

Мне не надо было выходить. Всё внутри подсказывало это с самого утра. Зачем я не послушала себя? Почему не осталась рядом с Кассеном? Мы бы просто варили бы травы, спорили о сборах, он бы бубнил, что я не ношу головной убор, а я бы снова уговаривала его пригласить кого-то в гости. Всё было бы нормально. Без… этого всего.

Я опустила взгляд на руки. Казалось, они всё ещё помнят ту дрожь, ту горячую волну, которая прошла сквозь меня, когда он упал. Сердце застучало быстрее, и я ускорила шаг, прижимая ладони к груди, как будто пыталась удержать внутри то, что уже давно пыталось вырваться наружу.

Зачем я вообще сегодня высунулась?..

Внезапно мои ноги зацепились за что-то мягкое, но увесистое. Шаг сбился, и я, не успев сохранить равновесие, с глухим шлепком падаю на камни, ударяясь коленями и приземляясь на и без того пострадавшие ладони. Острая, рвущая боль мгновенно прошивает кожу – пальцы обожгло, как будто я приложилась к горячему котлу. Я резко зашипела, втягивая холодный воздух сквозь зубы, и осталась на коленях, дрожа от боли.

Холод скользнул по спине, но не от погоды, а от унизительного чувства беспомощности. Я попыталась унять жар в ладонях, подув на ссадины, и раздражённо посмотрела вперёд, уже собираясь выдать весь набор ядовитых ругательств тому, кто, по всей видимости, пьяный развалился прямо посреди улицы. Всё внутри бурлило – за этот вечер я и так на пределе, а теперь ещё и это!

Но слова замерли в горле. Вместо злости пришёл страх.

Под телом, укрытым длинным чёрным плащом, расползалось тёмное пятно. Оно казалось красным даже в тусклом свете ближайшего фонаря. Это была не грязь. Не вино. Кровь.

Моя грудь сжалась. Губы плотно сзались. Я медленно подняла глаза – на неясную фигуру, чьи очертания были пугающе неподвижны.

Глава 4

Айра

Внутренности сжались в тугой, ледяной ком. Я знала. Это не вода, не вино и уж точно не грязь. Это была кровь – вязкая, свежая, ещё тёплая. Её металлический запах резанул по памяти, будто знакомое предупреждение. Свет фонаря лениво пробивался сквозь паутину ветвей и почти не касался земли, оставляя переулок в тревожной полутьме. Мне не хотелось знать правду. Не хотелось убеждаться в своей правоте.

Резко обернулась, выискивая в темноте хоть кого-нибудь. Может, кто-то ещё тут? Кто-то видел? Но нет. Только я. Только он. Тишина казалась неприродно глухой, как будто даже ночь затаила дыхание.

Медленно подползла к телу, накрытому тёмным, промокшим от крови плащом. Его запах – кожа, пыль и сталь – ударил в ноздри, едва я приблизилась. Капюшон скрывал лицо, и сердце моё забилось сильнее, будто готовясь к самому страшному. Пальцы дрожали, но я всё же потянулась вперёд и сдёрнула скрывающую ткань.

Светлые волосы растрепались. Локоны были необычно белыми, слишком выделялись среди ночной тьмы, другая же часть волос была чёрная как тень. Это было странное, запоминающееся сочетание. У нас таких не встречалось. Чуть позже я поняла, почему такой сильный контраст. На его голове тоже было слишком много крови.

Моя рука коснулась его шеи. Не знаю, зачем. Наверное, просто хотела убедиться, что он ещё… здесь. Давление пальцев усилилось, и под кожей, где-то в глубине, я почувствовала глухой, неуверенный удар. Один. Потом ещё один. Он жив.

С облегчением, но всё ещё на грани паники, я осторожно перевернула его, заставляя плащ с хлюпаньем соскользнуть. Лицо открылось – бледное, будто высосанное изнутри, покрытое отпечатками крови. Но черты… они не были пепельными. Не были такими. Я судорожно вздохнула, стиснув зубы. Не сейчас. Сейчас не время для вопросов, не время бояться.

Опустила взгляд на его грудь, и кровь вновь дала о себе знать – пятно было широким, но распространялось дальше. Нужно было найти рану. Срочно. Пока пульс ещё чувствуется. Пока не поздно.

Резко распахнула его плащ. Воздух наполнился более ярким запахом крови. Под тканью рубаха потемнела, как будто её залили чернилами. Края материи прилипли к коже, и когда я их отлепляла, услышала тихий, липкий звук. Колотая рана. Узкая, но глубокая. Сердце больно толкнулось в груди: если он потерял столько крови и ещё дышит – значит, либо удар прошёл мимо жизненно важных органов, либо он лежит здесь совсем недолго. Ещё есть шанс.

Я лихорадочно открыла свою сумку. Пальцы скользили по баночкам, травам, флаконам – всё не то. Нет ничего, что могло бы остановить кровотечение или зашить плоть.

Проклятье.

Выдохнула один раз. Второй. Третий. Глубоко, с усилием, пытаясь погасить дрожь, ползущую от груди к плечам. Меня не пугала кровь. Меня пугала беспомощность – знание, что сейчас, здесь, этот человек может умереть.

В памяти всплыли движения рук Кассена: ровные, уверенные, когда он накладывал швы на рану, плотно и быстро, не теряя ни секунды. Но у него были иглы. Нити. Бинты.

У меня же только голые ладони.

Смяв его плащ, прижала к ране и с силой навалилась на него руками, вдавливая ткань в кожу. Кровь тут же хлынула сквозь пальцы, как вода из пробитого бурдюка. Она была густая, горячая, и уже успела покрыть мои руки тёмной плёнкой.

– Терпи…

Стиснув зубы, я подхватила его под мышки. Он был тяжёлый, как каменная статуя. Тело обмякшее, но именно из-за этого ещё тяжелее.

Дом Кассена. Он совсем рядом. Следующая улица. Ещё немного. Только бы дотащить.

Шаг за шагом я тащила его, оставляя за собой тёмный след на брусчатке. Мир вокруг будто замер. Только моё хриплое дыхание и глухой скрежет сапог по камням.

Надо признаться – я совсем не была готова тащить кого-то тяжелее себя. Уже на первых шагах поняла, насколько это трудно. Он словно налился свинцом, каждая попытка сдвинуть его превращалась в борьбу с собственной немощью. Ноги подламывались под весом, руки дрожали, будто их тянули вниз невидимые цепи, но я продолжала. Упрямо, до звона в ушах, до боли в мышцах.

Я тащила его на полусогнутых ногах, будто каждое движение пробивало меня энергией. Плечи ныли, в спине стреляло, лоб покрылся испариной. Где-то внутри всё стягивалось в тугой узел – от страха, от напряжения, от осознания, что я могу не успеть.

Оцарапанные руки уже не болели. Все ощущения сгорели в этом адском усилии. Осталась только цель: дотянуть до двери.

Я рухнула рядом с ним у самого порога, почти уткнувшись лбом в холодный камень.

Быстро проверила пульс – слабый, но ещё был.

Жив.

Облегчение ударило в голову, как свежий воздух после удушья.

Я дернула за ручку – и замерла.

Заперто.

Паника коротко вцепилась в горло. Я принялась шарить по поясу, выхватила ключи. Пальцы не слушались – дрожали, соскальзывали, будто кто-то невидимый мешал мне вставить его в замочную скважину.

– Ну же, ну же… – прошептала я сквозь зубы, сжав губы до боли.

Щёлк. Замок поддался. Я распахнула дверь, вбежала внутрь и закричала:

– Кассен! На помощь!

Эхо проглотило мой голос. Ни скрипа, ни шагов в ответ. Только глухая тишина и темнота. В доме не горел ни один фонарь или свеча, не слышалось ни дыхания, ни шума шагов.

Пусто.

Меня пробрало до костей.

Одна. Я одна.

А он – умирает.

Чертыхнувшись сквозь зубы, я схватила его под мышки и, изо всех сил напрягая спину, затащила в дом. Сил больше не оставалось. Про стол и думать не приходилось – только если волоком сбросить, да и то, с риском выронить. Поэтому я аккуратно опустила его на пол, прямо у очага. Доски под ним тут же окрасились в тёмное, а я рванула за свечами.

Одна, вторая, третья. Я судорожно зажигала их, пока не стало видно хоть что-то, кроме сгустившегося мрака. Мерцающий свет отбрасывал длинные тени по стенам, будто за нами наблюдали.

Я метнулась к полкам и стала лихорадочно перебирать баночки, хватая всё, что когда-либо использовал Кассен при глубоких порезах и рваных ранах. Сердце колотилось, дыхание перехватывало от паники.

Ведро воды стояло в углу, почти пустое. Я плеснула немного в миску, капнула несколько капель чистодора. Легкий едкий запах щёлкнул по ноздрям, напоминая о больных. Смочив тряпицу, я протёрла рану и свои руки – кожа сразу заныла от ссадин.

Его рана была ровной, аккуратной. Тот кто его ударил – знал, что делает.

Острый нож. Чистый прокол.

– Дай мне сил, Элиара, прошу…

Стиснув губы, я осторожно просунула палец в рану. Горячая плоть раздвинулась под давлением. Кончиками я нащупывала ткань – скользкую, влажную, чужую. Касание до внутренних органов вызвало у меня приступ дурноты. Я упёрлась пальцем в что-то плотное – кишку? Мышцу? Главное, не чувствуется разрыва. Глубже идти не осмелилась. Вытащив палец, поднесла его к носу. Ни гноя, ни тухлого зловония.

Слава богам.

Но крови становилось больше. Она сочилась с новой силой, медленно пропитывая одежду и пол. Паника накатывала волной, но руки оставались твёрдыми – будто не мои.

Я достала иглу и нить, опустила их в спирт, и пока они впитывали резкий запах, глубоко вдохнула.

– Ты справишься. – тихо сказала я себе. – У тебя нет выбора.

Проткнув кожу, я тут же наткнулась на сопротивление. Кожа не хотела так просто поддаваться, и первый стежок дался мне с трудом. Я боялась порвать нить, боялась сделать не так, боялась, что он вздрогнет – но он оставался без движения. Кожа уже набухала, но я, чертыхаясь и сдерживая дрожь, наложила один стежок, потом другой, третий…

Всего вышло пять.

Пять узлов между жизнью и смертью.

Кровь ещё сочилась, но уже медленнее. Я тут же взяла мазь с золой, разогрела её на ладонях и обильно втерла в кожу вокруг шва. Смесь завоняла горелым деревом, но кровь начала замедляться, схватываясь.

Я села рядом, вытерая лицо от проступившего пота.

– Ты должен выжить. Я слишком старалась, чтобы ты сейчас умер.

Только теперь осмелилась поднять взгляд на его лицо.

Он был пугающе бледен. Губы посинели, будто его поцеловала сама смерть. Я затаила дыхание и осторожно, почти не касаясь, прижала пальцы к шее – к месту, где бьётся жизнь.

Слабый, едва ощутимый тук.

Только тогда моё тело позволило себе выдохнуть. Руки затряслись. Я осела прямо рядом с ним от облегчения.

Поспешно ополоснув заляпанные кровью руки в миске, я взглянула на него ещё раз. Лежал неподвижно, как тень, как призрак того, кем был до этого.

Мне нужна была вода – срочно. Я схватила ведро и выскочила на улицу. Холодный воздух хлестнул в лицо, и только тогда я поняла, насколько сильно вспотела. Платье липло к спине, пальцы дрожали, но я шла быстро, почти бегом.

Колодец находился недалеко. Шум цепи, плеск воды, скрип деревянного ворота – всё отдавалось эхом в моём воспалённом сознании. Я вскинула ведро, едва не расплескав, и вернулась в дом.

И в тот самый момент, когда ступила на порог, сердце дрогнуло.

Он уже был здесь.

Кассен.

Я застыла, не дыша. Он склонился над юношей, внимательно, почти машинально осматривая его. Я видела, как его брови сдвинулись, как пальцы аккуратно подняли ткань на груди раненого, поддевая шов.

Внутри меня вспыхнул страх. Я словно снова оказалась маленькой девочкой, впервые перепутавшей травы. Что, если сделала неправильно? Вдруг нитью задела что-то? Или не зашила достаточно глубоко? А лекарства… они ведь дорогие. Я распорядилась ими без разрешения.

Никто не кричал. Кассен не оборачивался, не ругал. Только тишина и его сосредоточенное дыхание.

Я прошла мимо него осторожно, стараясь сильно не шуметь, и поставила ведро у камина. Спина была мокрой, будто я стояла под дождём.

– Ты сама зашивала? – спокойно спросил он, даже не отрывая взгляда от раны.

Его голос прозвучал почти мягко. Без гнева, без упрёка. Но от этих слов сердце у меня ушло в пятки.

Сама. Я. Зашивала.

– Он истекал кровью… а вас дома не было. – Мой голос дрожал, и только теперь я по-настоящему ощутила тяжесть на груди. Опустила взгляд и впервые заметила, как алые пятна расползлись по ткани моего платья. Когда-то оно было светым, нежным, с мягкой вышивкой на подоле. Моя первая попытка выглядеть как настоящая девушка. Теперь всё, от подола до локтей, было перепачкано в чёрно-багровое.

Вот так, впервые надела платье… и сразу испачкала.

Кассен, к моему удивлению, не ответил. Он просто молча прошёл к полке, начал неспешно перебирать баночки, склянки, проверяя содержимое. Пахло лавандой, тысячелистником и сушёной арникой – знакомыми, родными ароматами, которые чуть-чуть рассеяли комок в горле.

Разбавив настойку в воде, он аккуратно приподнял голову юноши и влил содержимое в его рот. Тот чуть закашлялся, но всё же проглотил. Губы его дрогнули, щеки чуть розовели.

– Теперь всё зависит от него, – произнёс Кассен и, наконец, взглянул на меня.

Его брови медленно сдвинулись, взгляд задержался на моём измазанном платье. Мне хотелось что-то сказать первой. Он открыл рот… но я перебила:

– Простите. Я сегодня же постараюсь отстирать. – Моя голова всё ещё была опущена. Пятна будто прожигали ткань, и вместе с ней – меня саму.

Но вместо упрёка я услышала спокойный, почти тёплый голос:

– Если он очнётся, сам тебе новое платье купит. Не беспокойся.

Я медленно подняла глаза. Учитель стоял передо мной, чуть усталый, с этой своей вечно скрытой улыбкой, которую редко показывал кому-то. Он осторожно похлопал меня по плечу, почти по-отечески.

– Ты правильно поступила, Айра. Швы не идеально ровные, но ты остановила кровотечение. Если не было внутренних повреждений он поправится.

Он замолчал на мгновение, словно что-то хотел добавить, но передумал. Просто кивнул и сказал:

– Иди наверх. Тебе нужно отдохнуть.

И в этом «отдохни» не было приказа. Только забота. И, возможно, чуть-чуть гордости.

Не стала спорить – спорить с Кассеном всё равно было бы бессмысленно. Молча направилась на второй этаж. Стянув с себя пропитанное кровью платье, поменяла его на ночну сорочку. Хлопок приятно касался уставшего тела, но липкая влага на руках и груди всё ещё напоминала о случившемся.

Сначала я хотела отложить стирку на утро. Но, взглянув на тёмные пятна, уже въевшиеся в ткань, поняла – если оставить её так, кровь навсегда останется на этом платье. А я не хотела, чтобы оно хранило в себе эту ночь.

Тихо, на цыпочках, я снова спустилась вниз. В доме снова царила тишина. На улицах уже давно затихли шаги прохожих – только ветер лениво шуршал у ставен.

Кассена не было. Ни в рабочей, ни в кухне, ни за ширмой. Я удивлённо посмотрела в сторону двери.

Куда он ушёл ночью?

Этот вопрос остался без ответа.

Юноша всё ещё лежал на полу. Он казался почти не дышащим, как статуя, покрытая тенью. Лишь едва заметное движение груди выдавало, что он ещё жив.

Прошла мимо него, почти на цыпочках, словно боясь потревожить его сон. Наполнила таз водой, подмешала немного настоя из корня мыла и принялась отстирывать подол. Пальцы быстро замёрзли от холодной воды. Каждое движение сопровождалось вспышками в памяти – его бледное лицо, кровь на ладонях, сдавленный хрип, когда я тащила его по улице.

Кровь, к счастью, поддалась.

Я развесила платье на спинку стула. Оно уныло повисло, капая водой на каменные плиты пола.

В доме было холодно, несмотря на лето. Толстые стены держали прохладу, будто сохраняли её с весны. Подойдя к камину, глянула на вязанку поленьев немного, но их хватит. Разложила их, вложила бумагу и несколько сухих веточек.

Мои руки дрожали, но я ловко чиркнула кремнем, вспыхнула искра. Бумага занялась почти сразу – ярким, будто радостным огоньком. Я подкинула ещё немного, и вот уже пламя начало разрастаться, наполняя комнату тёплым светом.

Тени на стенах зашевелились. Пахло древесным дымом, горелой бумагой и чем-то ещё… острым, металлическим – кровью. Она всё ещё была в воздухе, как напоминание.

Я опустилась рядом с огнём и, на мгновение прикрыв глаза, позволила себе просто… отдохнуть. Ни о чём не думать. Ни спасать, ни слушать, ни бояться.

К танцу дрожащей свечи вскоре прибавилось живое пламя камина – оно разлилось по комнате мягким, тёплым светом, согревая воздух и стены, впитывая в себя остатки ночного холода. Я подошла к юноше и присела рядом, обнимая себя руками, чтобы почувствовать хоть каплю тепла.

Теперь, в покое, его лицо было видно чётче. Даже с запёкшейся кровью на щеке оно выглядело… красиво. Не просто красивым – притягательным. Удивительно ясные, заострённые черты: высокие скулы, прямой нос, широкие губы с лёгким изгибом. Волосы – странные, двухцветные: с одной стороны – словно выгоревшая зола, с другой – глубокий, насыщенный алый, как уголёк. Цвета сливались в темноте, и только огонь вырывал их из тени.

Я протянула руку и провела пальцами по алым прядям. Наощупь – мягкие, чуть спутанные. Под пальцами я вдруг почувствовала вздутие – шишку, всё ещё плотную, но кровь уже не шла. Значит, первым был удар. В голову.

Кому же ты так насолил, незнакомец?

Он определённо не из сарраэ – внешне совсем не похож. Да и одежда… слишком чистая, слишком качественная. Не для здешней пыли.

Мой взгляд упал на его грудь, где из-под плаща что-то поблёскивало. Цепь. Аккуратно отодвинув ткань, я извлекла украшение наружу. Она была тяжёлая, прохладная, и определённо – из серебра. Узор медали был изысканным: на гладкой поверхности серебра тонко выгравированный полумесяц, в середине которого сиял голубой камень, будто кусочек неба.

Я наклонилась ближе, стараясь рассмотреть клеймо или символ, когда вдруг…

Моя рука замерла.

Холод. Будто сталь обвила моё запястье.

Я резко вдохнула. Его холодные пальцы сомкнулись на моей кисти.

Сильнее, чем я ожидала. Испугаться даже не успела – всё произошло так внезапно, будто сон неожиданно стал явью.

Наши взгляды пересеклись.

Он не полностью очнулся, нет. В его глазах не было осознания. Лишь инстинкт. Что-то первобытное, застывшее в полубреду. Но этого взгляда мне хватило с лихвой.

На меня смотрели светлые глаза – слишком светлые для этой тьмы. В них, словно в спокойном озере, плясали отражения пламени от камина. Я не могла оторвать взгляд. Он смотрел молча, как будто впервые видел меня… или впервые вообще что-то осознавал. На несколько мгновений мы просто замерли. Потом его пальцы дрогнули, медленно ослабли, и он, обессилев, закатил глаза и вновь провалился в забытьё.

Тут меня будто что-то пронзило. Не тело – душу. Грудь сжалось так резко, будто кто-то вонзил в неё тот самый нож, что оставил рану в его животе. Я захрипела, стараясь втянуть хоть глоток воздуха. Внутри всё сжалось в узел.

Из пальцев, будто в ответ на боль, потекла чёрная дымка. Густая, вязкая, как сгущённая ночь. Она извивалась, словно змея, и, не касаясь пола, метнулась к юноше, к его ране, будто… хотела помочь? Или добить?

Я отпрянула в ужасе, но дым тянулся за мной. Он не отпускал. Шлейф чёрного тумана полз за руками, как если бы я сама стала источником какой-то силы. Где-то в памяти вспыхнуло происшествие в переулке. Но теперь я чётко осозновала, что я в сознании.

Паника подступила, душа заколотилась в груди, и я сорвалась с места, почти бегом взлетая по лестнице на второй этаж. Только переступив последний пролёт, заметила – дым исчез. Словно растворился, испарился в воздухе, как будто его никогда и не было.

Я остановилась, опираясь о перила, и позволила себе перевести дух.

Что это было? Что я сделала?

Почему… из меня?

Я не понимала. Всё было не так. Я – не маг. Я – не обладательница сил. Я – помощница лекаря. Обычная пепельная.

Мне нужно было завтра же поговорить с Кассеном. Обязательно. Он должен знать. Он обязан знать, что это за… штука. Или какое проклятие на мне.

Потому что в этот раз всё было по-настоящему. Не сон. Не воображение. Это я испускаю дым.

Глава 5

Айра

Я долго ворочалась в кровати, изнывая от желания снова спуститься вниз и проверить – дышит ли он? Сердце сжималось каждый раз, как я вспоминала его лицо, его рану… Стиснулв зубы, подавила в себе очередной приступ тревожного любопытства. Нужно было спать.

Сны не пришли. Пустота, как тихая вязкая вода, затянула меня – и тут же выкинула обратно. Мне показалось, что я только прикрыла глаза, а уже раздались крики первых петухов, пронзая тишину раннего утра.

Резко села в кровати. Несколько секунд просто сидела, глядя на дверь, будто ожидая, что за ней кто-то стоит. Почему-то накануне мне захотелось подпереть её стулом. И он, как положено, всё ещё стоял, надёжно перекрывая путь извне.

Я оделась наспех: привычные, выцветшие от времени штаны, мягкая, светлая рубаха, ставшая почти второй кожей, и сбитые сапоги, которые натянула, даже не поправляя. Оосторожно отодвинула стул. Приоткрыла дверь. Скрип петель был тонким, словно мышиный писк, но даже он заставил меня на мгновение замереть.

Тишина.

Ни шагов, ни голосов, ни движения. Спят… или?..

Резко мотнула головой, словно сбрасывая с плеч наваждение. Пора перестать пугать саму себя. Я прошмыгнула мимо комнаты Кассена, не задерживаясь у его двери, и на цыпочках спустилась на первый этаж.

Он всё ещё лежал на полу.

Неподвижный, как и прошлой ночью. Тело его не было укрыто, лишь плащ раскинулся, как крылья, под ним. Кожа казалась ещё бледнее, чем раньше – почти мраморной. Я невольно прикусила губу. Казалось, он и не дышит вовсе. Никогда раньше я не видела человека с такой кожей. Неестественно светлой, почти прозрачной. Даже в лучах утра она казалась холодной.

Солнце уже поднималось над крышами, мягко заливая комнату тёплым светом, окрашивая половицы и мебель в медовые оттенки. Мне давно пора было заняться завтраком, но пройти мимо него, не проверив – просто не могла.

Медленно подошла ближе. Колени предательски дрожали, но пальцы привычно и уверенно нашли точку пульса. Сердце билось – тихо, слабо, но ритмично. Я выдохнула, словно только сейчас позволила себе дышать. Горячий. На этот раз кожа была словно раскалённая, будто изнутри в нём пылал огонь. Пот скользнул по лбу и застрял в светлых ресницах. Его лицо теперь казалось совсем другим – не только чужим, но почти потусторонним.

Лицо худое, вытянутое, с острым подбородком и тонкими скулами. Светлые, почти выцветшие брови и ресницы – как иней. Казалось, он вырезан из белого дерева, а не рождён плотью. Я провела взглядом по его телу, ища хоть что-то, что подскажет мне – кто он? Откуда? Но всё, что я нашла – это кулон. Серебряная цепь, и на ней медаль с выгравированным месяцем. В центре мерцал синий камень, словно капля замёрзшей воды.

Я приподняла край его рубахи. Кровь уже не сочилась, а края раны выглядели спокойными, как будто внутренний жар сам справлялся с воспалением. Следов заражения не было, и от этого стало чуть легче. Если бы что-то пошло не так – Кассен уже бы стоял у его изголовья, ругая меня и принимаясь за работу. Но раз его нет, значит, я справилась. Наверное.

Решив оставить его в покое, я прошла на кухню и поставила чайник. Засыпала в кружку листья, добавила несколько веточек огнелиста и сушёной мяты – чтобы сбить жар. Ещё чуть-чуть трав с противовоспалительным эффектом, и оставила настаивается.

Бросив взгляд на него из-за плеча, я вдруг поймала себя на мысли – он вызывал во мне не просто беспокойство. Интерес. Настоящий, живой. Как будто я держала в руках редкий травяной корень, о котором лишь слышала в старых книгах. Он не выглядел как сарраэ. Ни чертами, ни телосложением. Но и иллиром он быть не мог. Светлая кожа, светлые волосы… Неужели чужеземец?

И всё же, какая-то знакомая, странная чистота была в его чертах. Почти как на старых фресках – тех, что изображали Светозарную. Только он – мужчина. Не могла же богиня иметь потомков? Или?..

Мои мысли прервал резкий, глухой скрип сверху. Я вздрогнула. Кто-то спустился с верхнего этажа. Тяжёлые шаги – знакомые. Вскоре на лестнице показался Кассен. Его лицо было мрачным, взгляд сосредоточенным, а движения быстрыми, почти нервными. Он даже не посмотрел на меня. Первым делом подошёл к юноше и опустился рядом.

Молча, но сосредоточенно он осмотрел рану, проверил пульс, откинул в сторону окровавленный плащ. Его пальцы двигались уверенно, точно. Лекарь, что проснулся с первыми лучами солнца, чтобы убедиться, что его пациент не умер. Я наблюдала за этим с порога кухни, застыв на месте, но когда он обернулся, я тут же юркнула внутрь, будто могла спрятаться от его взгляда за подгоревшей кашей. Той самой, что я, кажется, совсем забыла на огне. В нос ударил терпкий запах пригорелого зерна. Чуть не выругавшись, я успела снять котелок прежде, чем каша намертво приросла ко дну. Скрестила руки на груди, стараясь выглядеть собранной. Но внутри всё сжалось в тугой клубок.

Когда Кассен вошёл, его лицо оставалось тем же – серьёзным. Голос прозвучал глухо и чуть тише обычного, но от этого не менее властно.

– Расскажи, что вчера произошло?

Я тяжело выдохнула и рассказала всё в красках. Как споткнулась о тело в переулке, как проверила его пульс, как остановила кровь, тащила его через весь квартал. О том, как зашила рану – как могла. Всё, что касалось лечения. Ничего лишнего. Только самое важное. Всё остальное… всё, что произошло до встречи – я оставила при себе. Казалось, это сейчас не имело значения. Главное, что он жив.

Когда я замолчала, в комнате повисла тишина. Кассен смотрел не на меня, а сквозь – как будто прокручивал в голове каждое слово. Потом нахмурился. Его голос стал ещё ниже.

– Понятно. Никому не говори, что у нас дома светлый, ясно?

– Светлый?.. – я удивлённо приподняла брови, не сразу поняв, о чём он. – Ты имеешь в виду… салари?

Кассен метнул в меня острый взгляд. В нём промелькнуло что-то вроде тревоги – будто я прикоснулась к чему-то, чего не должна была даже видеть. Он отвернулся и тяжело выдохнул, не давая ответа сразу.

– Ты разве не поняла? – Кассен обернулся ко мне с таким выражением, будто говорил очевидное. – Да, верхний. Но вот что он делал в нижнем круге… – Он осёкся. На лице читалась нервозность, которую он и не пытался скрыть. Мысль, очевидно, билась у него в голове, не находя выхода наружу. Он пытался связать куски головоломки, а у меня этих кусочков просто не было. – В общем, никому ни слова. Пока не поймём, кто он такой и что ему здесь нужно.

Если он вообще выживет, – промелькнуло у меня в голове, но я не произнесла этого вслух. Сомнения, гулом осевшие в груди, я проглотила вместе с глотком воздуха.

Тем временем заварился чай. Тёмный настой с лёгким серебристым отливом. Я передала кружку Кассену, и он осторожно приподнял голову юноши, прижав к его губам ободок. Глоток. Потом ещё. Тот пил не приходя в сознание.

На первом этаже, как назло, не было ни кроватей, ни лежанок. Тащить раненого вверх по лестнице – равносильно самоубийству. Или убийству. Поэтому решение пришло само собой: разложить одеяла у камина, рядом с трещащими углями, и устроить хоть какое-то подобие ложа.

Пока я расправляла одеяла и подкладывала подушки под бок, Кассен занялся его одеждой. Она буквально прилипла к телу – окровавленная, пропитанная потом и грязью улиц. Я старалась не смотреть, но взгляд всё равно скользнул по его телу. Юноша казался… чужим. Странно совершенным. Без грубых шрамов, без мозолей, без черноты под ногтями. Не то чтобы он был слабым – наоборот, его фигура говорила о силе, но не той, что нарабатывают в шахтах. Его тело было тонким, длинным, почти вытянутым. Кожа слишком светлая. Без единого чёрного волоска. Волосы на голове, как я теперь разглядела при свете, были почти седыми, как у старцев.

Я молча помогала, когда Кассен просил – подавала чистую воду, тряпки, расправляла одежду. Когда дошло до исподнего, я отвернулась, но всё равно заметила: даже оно отличалось. Ткань – тонкая, без лишних швов. Без той грубой строчки, что была у нижнего народа. Всё в нём было не отсюда.

– Как будто с другой стороны стены свалился, – пробормотал он себе под нос.

Шишка на голове тоже не осталась без внимания. Я осторожно проверила её пальцами, после чего омыла, как и всё остальное. Теперь он лежал светлым пятном среди грубых серых одеял, словно чужеродный осколок чего-то далёкого и нездешнего. Несмотря на то, что мы не раз переворачивали его, поднимали, умывали и даже поили, он всё так же не приходил в сознание.

Я не стала упоминать, что ночью он всё же очнулся не на долго. Сейчас же, на утреннем свете, этот эпизод казался смазанным, почти выдуманным. Может, мне просто показалось?

Кулон, снятый с его шеи – Кассен аккуратно убрал в карман. Словно эта вещь имела для него какое-то значение. Потом, не сказав ни слова, натянул свой потёртый кожаный плащ, накинул капюшон и исчез за дверью. Куда – не сказал. Никаких указаний мне не оставил. Ни что делать с незнакомцем, ни что отвечать, если кто-то постучит в дверь.

Я осталась одна. Позавтракала в тишине, наполовину прожёвывая, наполовину обдумывая. Потом привычно ушла в рутину. Продолжив перебирать вчерашние травы. Резала, смешивала в разных пропорциях, погружаясь в знакомый ритм. Трава для ранозаживляющей мази требовала аккуратной работы.

К полудню мышцы спины начали ныть от долгой работы, и я откинулась на спинку крес, потирая затёкшую шею. И в этот момент, краем глаза, заметила движение.

Он больше не лежал. Юноша, ещё недавно совершенно неподвижный, теперь сидел, сгорбившись, посреди своих серых одеял. Я задержала дыхание, глядя на его спину, едва шевелясь. Не хотелось пугать, не хотелось говорить первой. В комнате стало как-то не уютно.

Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, оглядываясь, будто пробовал на ощупь окружающее пространство. Лицо его я не видела – только настороженность в движениях. Он попытался встать. Застонал – глухо, сдавленно, словно сам только что осознал, что его тело болит, что оно ранено.

Он не знал, где находится. И, скорее всего, был напуган.

Стоило мне сдвинуться с места, как стул подо мной заскрипел. В ту же секунду на меня уставился взгляд. Ледяной, прицельный. Его глаза, ярко-голубые, будто вспышка зимнего неба, впились в меня с такой силой, что я невольно затаила дыхание.

Брови сдвинулись к переносице, черты лица напряглись. На миг в нём промелькнул страх, но он тут же спрятал его за маской неприязни и настороженности.

– Кто ты такая? Где я? – Голос оказался выше, чем я ожидала, и в нём – странное сочетание: надлом и власть. Неуверенность, вывернутая наружу в виде приказа.

Я скрестила руки на груди и чуть приподняла бровь.

– В доме лекаря. Это я тебя сюда притащила, между прочим. А ты не из лёгких, уж поверь.

Моё желание помочь и вылечить – тут же испарилось. Если он так разговаривает с теми, кто вытаскивает его из переулков, не удивительно, что кто-то вонзил в него нож. Вполне закономерный итог.

Он нахмурился ещё больше, словно только сейчас окончательно осознал своё положение. Снова попытался подняться – и тут же с шипением опустился обратно, крепко сжав зубы. Бледные пальцы вцепились в шероховатую ткань одеяла.

– Почему я на полу? Где моя одежда?

Отлично. Началось. Сразу два вопроса, без паузы, без «спасибо». Вздохнула про себя. Что со светлыми не так? Или этот – особенный? Может, воспитан в каком-нибудь стеклянном дворце, где не принято говорить нормально?

– Потому что у тебя рваная рана и перетаскивать тебя на второй этаж было бы не самой умной затеей. – Я позволила себе легкую нотку раздражения в голосе.

Он следит за каждым моим движением, как будто готов к прыжку. И в его взгляде я заметила нечто большее, чем подозрение – растерянность. Он явно не привык быть беспомощным.

– Кто-то тебя ранил, и вся одежда была пропитана кровью. Тащить незнакомца в постель, не самая разумная идея, не находишь? – Я поднялась, смахнув со штанов травинки, и прошла к чайнику, где уже успел остыть утренний отвар.

Осторожно налила в кружку, запах травы приятно щекотал ноздри, добавляя тепла в этот холодный, настороженный воздух. Вернувшись, я протянула ему чашку.

Он глянул на неё, будто я вручила что-то отвратительное.

– Это чай, – сдержанно пояснила я и, чтобы развеять подозрения, сделала глоток первой. – Он снимет боль и немного утихомирит воспаление. Не опасен.

Он хмыкнул и скривился, будто попробовал лимон, но всё же взял кружку. Короткое молчание, прежде чем его пальцы сомкнулись на керамике. И странно – стоило ему немного разгладить брови, как лицо стало мягче. Ему, определённо, не шло быть хмурым.

Я присела рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы видеть его лицо. Бледность начала отступать, и теперь, с открытыми глазами, он выглядел куда живее… и, признаться, куда привлекательнее.

Опустив ладони на колени, сдерживая искру любопытства, но всё же подалась чуть вперёд, не в силах удержаться от вопроса, который с самого начала свербел на языке.

–Ты ведь светлый, да?

Глава 6

Талрен

Меня рассматривали, будто я был диковинной зверушкой. Слишком внимательный, липкий взгляд, от которого по спине пробежала дрожь. Девушка передо мной… странная. Неуклюже простая, чумазая, в мешковатых серых тряпках. Походила ли она на пепельную? Разве что отдалённо. Вероятно, кровосмешение. Ни аристократической осанки, ни достоинства. Одна дерзость в глазах, как у уличной кошки.

Я прикрыл глаза. Голова гудела, словно кто-то выстукивал молотком по черепу изнутри. Память не спешила возвращаться. Вспышками мелькали знакомые лица, отголоски голосов, свет большого зала. Помню, как встал из-за стола, споря с Ронэйлом – ссора, раздражение, резкие слова… И всё. Дальше – тьма. Обрыв. Как я оказался в этом забытом богиней углу мира, среди грязи и немытых стен?

Опустил взгляд на кружку в руках. Ещё тёплая. Отвар, чай… Что-то травяное. И правда, она ожидала, что я это выпью? После того, как сама пригубила? Отвращение подкатило к горлу.

Я поставил чашку на пол, стараясь не выдать гримасу брезгливости. Богиня ведает, моют ли тут вообще посуду.

Сделал попытку подняться. Боль тут же вспыхнула в животе, как будто меня вновь пронзило лезвие. Я стиснул зубы, удерживая стон. Пальцы инстинктивно сжались в кулаки. Несколько тёмных капель просочились через неумелый шов.

Грубая, небрежная работа. Варварство. Неужели нельзя было воспользоваться магией исцеления? Хотя… о чём я. Те, кто владеет подобными искусствами, не живут в таких условиях. Здесь, похоже, даже простейшие заклинания – редкость, как и здравый вкус.

Откинулся на локти, ощущая, как по коже стекает холодный пот. Боль ослабевала, но не уходила. Я был жив. Но где я? И главное – почему?

– Сколько я был без сознания? – Голос мой прозвучал хрипло, но уверенно. Не время для паники. Нужно восстановить цепочку событий – сколько прошло времени, где я, кто рядом.

– Недолго, – ответила девушка после короткой паузы, выпрямившись и уставившись куда-то в пол, словно считала в уме. – Удивительно быстро, если учесть, сколько крови ты потерял.

Что за ответ? Это совсем не то, что я спросил. Сколько – это конкретика, а не туманные рассуждения о чудесах выживания. Разве с ней вообще можно так вести диалог?

Я чуть приподнял бровь и медленно втянул воздух, стараясь не скривиться от боли.

– Слушай, девочка… – Я специально выделил слово, – кто-то из старших в доме есть?

Её лицо вспыхнуло от возмущения. Как будто я пощёчину ей дал, не иначе. Щёки вспыхнули румянцем, губы поджались. Было ощущение, что она сейчас запылает изнутри, будто силится применить магию, но не знает, как дать ей выход.

Я уже пожалел, что сказал это. Было ясно, я задел что-то важное, что-то личное. Но отступать не в моих привычках.

Она шумно вдохнула, потом медленно выдохнула, будто боролась с волной ярости, которая на мгновение отразилась в её взгляде. Ещё мгновение – и всё исчезло. Щёки вновь стали бледными, лицо вернулось к отрешённому выражению. Безразличие натянулось на него, как маска.

И всё же, я чувствовал – под ней всё ещё пульсирует гнев.

– Во-первых, я уже девушка, – отчеканила она, не удостоив меня даже взгляда, – а во-вторых, никого нет. Учитель ушёл. Когда вернётся – не знаю.

Ответ прозвучал холодно, но с лёгкой, упрямой горечью, как будто я коснулся старой, незажившей царапины. И, будто для акцента, она подошла ближе и с неожиданной резкостью бросила передо мной свёрток с одеждой.

– Если тебе лучше, – добавила она, – никто тебя не держит.

Свободен, мол. Иди.

Посчитав разговор оконченным, она повернулась на каблуках и направилась обратно к столу, словно меня и вовсе не существовало. За ней потянулся шлейф запаха трав и какой-то терпкой, едкой настойки. Она опустилась на табурет, разложила перед собой корни и траву, взяла нож и с методичной сосредоточенностью начала нарезать.

Попытки что-либо спросить в ответ она попросту игнорировала. Будто превратилась в мебель. Не воспитанная девица. Не только в манерах – во всём.

Я скользнул взглядом по свёртку моей прошлой одежды. Запах исходил от него соответствующий – сырая, чужая ткань, тяжёлая от пропитанной крови, с въевшимся уличным запахом. Это не одежда – это насмешка. Я даже пальцами её трогать не хотел, не то чтобы снова надевать. Выйти на улицу в этом? Позор. А добраться в таком виде до Среднего круга – и вовсе невозможно. Стража не пропустит.

Ладно. Если она меня игнорирует – значит, всё просто: нужно дождаться учителя. С разумным взрослым человеком можно будет обсудить условия, заплатить за помощь, обменяться нужной информацией. Он наверняка поймёт, кто я, и каково значение кулона. Если он, конечно, ещё у него и эта мелочь не прикарманила его.

Так я и остался на своём месте – полулежа, полусидя. Без сил, с ощущением, будто мир вокруг меня стал чуть-чуть другим. Чужим. И не по причине боли, а по причине обстановки – не моего уровня, не моего мира.

Время текло вязко. За спиной слышался постоянный шелест: то она что-то шинковала, то скребла, то стучала. Воду таскала, двигалась бесшумно, но часто. Спокойно уснуть было невозможно. Даже если бы боль отпустила – эта девица, кажется, жила в каком-то собственном ритме, разрушая своим существованием любой покой.

Иногда я украдкой бросал на неё взгляд. Маленькая, неопрятная, но движется уверенно. И в этой грубой уверенности была какая-то странная, почти настойчивая… сила. Как сорняк, выживший на камнях.

– Может, ты уже уймёшься? – вырвалось у меня с раздражением, когда она в очередной раз с грохотом хлопнула дверью.

Шум словно резанул по вискам. Я поднялся со своего места – не без усилия, рана по-прежнему тянула и ныла, – и увидел, как хрупкая, упрямая фигурка появляется в дверном проёме, таща перед собой… ведро. Огромное, деревянное, тяжёлое. Воды в нём было столько, что жидкость плескалась через край, оставляя мокрые следы на полу.

Её повело вбок – она едва удержала равновесие, прикусывая губу и стиснув зубы. На мгновение я даже испугался, что она уронит его, и вся эта тяжесть расплеснётся по полу. Руки у неё были тонкие, как у ребёнка, плечи – узкие. Казалось, всё тело вот-вот сложится под тяжестью этого вёдерного испытания.

И всё же – она шла. Упрямо, шаг за шагом.

Не такая уж и слабая, – мысленно отметил я. Раз сумела дотащить меня через полгорода, как она утверждала, то, наверное, носит такие вёдра каждый день.

Я перевёл взгляд на воду. Жажда подступила неожиданно – во рту пересохло, желудок напомнил о себе пустым спазмом. Сколько времени я не ел? Обычно моё утро начинается с подноса горячей пищи. Здесь же – не предоставлялось такой роскоши. Сколько сейчас? Судя по свету за окном – уже далеко за полдень.

– Ладно, – выдохнул я, пытаясь перестроиться. – Мы начали не с того.

Я не часто извиняюсь. И уж точно не перед грязными девчонками в рваной одежде. Но, кажется, в данной ситуации гордость – не та карта, которую стоит разигрывать.

– Я тебе благодарен, – продолжил я уже мягче. – За то, что помогла. Ты спасла мне жизнь.

Она стояла посреди комнаты, всё ещё держась за ручки ведра, будто защищалась им. Лицо было настороженным, взгляд – колким. Но я знал, как действовать: медленно, осторожно. И, конечно, улыбка – моя проверенная тактика.

Выдал свою самую безобидную, располагающую улыбку. Та, что растапливает ледяные маски и вызывает желание доверять. Обычно она срабатывала. Но здесь – нет. Она поморщилась. Прищурилась чуть сильнее, будто присматриваясь к хитрой уловке, которую уже раскусила.

Что с ней не так? Привычные чары, которые я выстраивал взглядом, голосом, жестами – не сработали. Словно отразились от невидимого щита.

И всё же, после пары тягучих секунд, её плечи немного опустились. Не совсем расслабленно – но уже не в боевой стойке. Она поставила ведро у очага, шумно выдохнула и вытерла мокрые ладони о ткань рубахи.

– Ну хоть остатки благоразумия имеются, – буркнула она себе под нос. Сарказм? Возможно. Но уже не враждебность.

А я всё ещё сидел, прислушиваясь к себе – к медленно тающей боли, к затаённой усталости и к странному ощущению: будто за тонкой грубостью этой девушки скрывается нечто… интересное.

– Как самочувствие? – спросила она, не оборачиваясь. Лёгким движением наполнила котелок водой, и в этот момент мой желудок с предательским урчанием напомнил о себе.

Я ощутил, как по щекам поднимается жар. Звук был слишком громким для этой тишины. Она, разумеется, его услышала – отреагировала молниеносно:

– Это хорошо, – сухо заключила она. – Значит, внутренности не задеты. Идёшь на поправку.

Молчание зависло между нами, и я решился:

– Могу я… попросить воды?

Она резко повернулась ко мне, и в её взгляде промелькнула такая смесь укоризны и упрямства, что мне впору было отшатнуться.

– Нет, – отрезала она. – Сначала – чай. Ты его даже не тронул.

Пальцем указала на кружку, которую я ранее демонстративно отставил в сторону, избегая даже дотрагиваться до неё. Хотел было снова сказать что-то о гигиене, но удержался. Подозревал, что в её представлении всё это – чепуха, а упрямства хватит на троих.

Ладно, – подумал я, – если что, в Верхнем подлечат. Если от этого зелья начну кашлять чёрной кровью – там справятся.

Под неотрывным взглядом я вновь взял кружку. Почти как под остиём клинка. Поднёс к лицу и осторожно вдохнул аромат.

Пахло не плохо. Напротив – насыщенно, пряно. Явно смесь трав, но таких, о которых я понятия не имел. Чуть сладковатый, терпкий… но не противный.

Первый глоток дался с трудом. Надо было пересилить не вкус, а предубеждение. Но уже после второго я уловил: это… приятно. Тепло расходилось по горлу, по животу. Появилось ощущение, будто тело медленно оттаивает изнутри.

Когда кружка опустела, я молча протянул её девушке.

Она взяла её без слов, и вдруг – впервые с момента, как я её увидел – уголки её губ чуть дрогнули. Улыбка была едва заметной, почти невесомой. Но она была.

Победа, – мелькнуло у меня в голове. Может, не такая уж она и злая.

С ней она выглядела иначе. Иначе, чем несколько минут назад. Не ворчливая ведьма с ведром в руках, не угрюмая угловатая тень в сером – а… девушка. Живая, с резкими словами и прямым взглядом, но в этом резком облике вдруг проскользнула простая мягкость. Как будто рядом с кружкой, с заботой и даже едой, она временно снимала свою броню.

Но, конечно, ненадолго.

– Можно подумать, так уж противно было, – пробурчала она, наливая мне кружку воды.

Я проглотил её жадно, чуть не захлебнувшись, и тут же протянул кружку обратно, ожидая добавки.

– Нет, – строго отрезала она. – Организму хватит.

Организму…

Кто она вообще такая, чтобы решать, сколько моему организму хватит?

Возражать я не стал. Во-первых – всё равно бы не подействовало. Во-вторых – после чая действительно стало легче. Намного. Рана уже не ныла как раньше, и ноющая тяжесть ушла, будто растворилась. Если бы я знал, что эта странная трава работает, – выпил бы ещё утром. Без всех этих демонстративных сцен.

Она тем временем начала готовить еду. Я наблюдал за ней исподтишка. В движениях всё ещё оставалась грубость, неуклюжая порывистость, всё она делала как-то шумно – будто хотела, чтобы весь дом знал: она занята. Но за этой показной резкостью всё же чувствовалась забота. Пускай и замаскированная под грохот и обиженные вздохи.

Я начал клевать носом раньше, чем из кухни потянуло ароматами. Тепло, приглушённый свет, тяжесть в теле – всё вместе укутывало меня в сон. Пальцы потихоньку разжимались, взгляд становился мутным…

БАХ!

Хлопнула дверь так, что я вздрогнул.

В дом вошёл тот самый иллир. Уверенной походкой направился прямо ко мне, как будто знал, что я здесь. Он быстро приблизился, и, едва заметив, что я сам приподнимаюсь, в его взгляде вспыхнули какие-то живые искры – словно он только этого и ждал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, но не стал дожидаться ответа: решительно сдёрнул с меня одеяло, и его взгляд вонзился в шов на животе.

Да что ж вы тут все такие бесцеремонные?!

Я невольно поморщился и, стараясь не выдать раздражения, ответил:

– Уже лучше, благодарю. Вы… лекарь?

Он отпрянул от меня, как будто вспомнил о приличиях.

– Ох, простите, – кивнул он с лёгкой, почти театральной виноватостью. – Да, я Кассен Дар. А вас как зовут?

– Талрен, – сказал я после короткой паузы. Упоминать фамилию не хотелось. Даже без неё – вопросов будет предостаточно. Особенно о том, что я, наследник, делаю в Нижнем кругу.

– Надеюсь, вы не против, – спокойно произнёс мужчина и достал из внутреннего кармана мой амулет. – Я позволил себе позаимствовать его, чтобы узнать о вас чуть больше.

Я резко выхватил реликвию из его рук, сжав её в кулаке. Холод металла обжёг ладонь. Эта вещь – не просто украшение. Она принадлежала семье поколениями, и теперь… кто угодно мог видеть её в чужих руках.

– Знают только несколько человек, – будто прочитав мои мысли, спокойно пояснил он. – Но да, вас ищут. Скоро за вами придут.

– Благодарю, – тихо сказал я, не скрывая кислого выражения лица.

Не сейчас. Я ещё не сделал того, ради чего покинул Верхний круг. Если брат узнает, что меня чуть не убили, меня снова запрут в стенах поместья. Без права выйти даже в сад без сопровождения. А ведь я только благодаря празднику сумел вырваться…

Из кухни появилась та самая девушка – с миской в руках. Пахло свежим хлебом и пряностями – обжигающе тепло и слишком вкусно, чтобы тело не среагировало. Живот предательски заурчал второй раз за день. Мне стало стыдно. Но мужчина, наоборот, выглядел удовлетворённым, будто урчание желудка – наилучшее доказательство успешного лечения.

– Кассен, ты как раз вовремя, – сказала девушка, улыбаясь, и протянула первую порцию мне. – Обед готов. Сегодня овощное рагу с лепёшками.

Я взял миску, чувствуя, как нечто простое и человеческое – вроде еды – вдруг становится центром мира. Не допрос, не родословные, не амулеты. А просто – горячее рагу.

И в этом моменте… впервые с тех пор, как очнулся, мне стало по-настоящему уютно.

Деревянная, простая тарелка. Такая же ложка – грубая, будто выструганная в спешке. Никакого золота, ни рельефных узоров, ни даже намёка на утончённость. А внутри… какая-то густая масса, подозрительно тёмного цвета, с отдельными кусками чего-то, похожего на коренья. Не слишком аппетитно. Но запах…

Запах был восхитительным. Пряный, тёплый, обволакивающий – как уютный плед в холодное утро. Где-то под этой ароматной пеленой прятались розмарин, жареный лук и что-то ещё – чуть сладковатое, будто варёная тыква. Рядом – вторая деревянная миска, в которой лежали две румяные лепёшки, отпарившиеся от жара. Простые, но из них всё ещё поднимался пар, и он пах… хлебом, теплом, безопасностью.

Я скосил глаза на хозяев. Они были заняты разговором у очага. Девушка что-то показывала на столе, мужчина кивал. У них было чем заняться, и это дало мне возможность… приступить к еде. С недоверием подул на ложку. Наверняка это будет пересолено, пережарено, переварено. Или хуже – с привкусом гари.

Я ошибся.

С первого глотка, с самой первой ложки, мне захотелось закрыть глаза. То ли от того, что я слишком давно ничего не ел, то ли от странного чая, растопившего тело изнутри… но еда была изумительной. Овощи были не разварены в кашу, а приготовлены в точности как надо: мягкие, но с формой, пропитанные пряной жидкостью, которая, казалось, была отдельным блюдом сама по себе. Вкус глубокий, многослойный – не как в замке, где просто бросают в бульон всё, что под руку попадётся. Это было… сделано с душой.

Даже лепёшки. Грубоватые, пористые, но с тёплой коркой и ароматом печи – даже они казались удивительно вкусными. Я ел, как будто боялся, что кто-то отнимет.

Желудок постепенно наполнялся, тело оттаивало, разум начал плыть. С каждой ложкой становилось всё спокойнее, теплее… безопаснее. Я откинулся назад и растянулся на серых одеялах, как ленивый кот после обеда. Глупая, беззащитная улыбка проскользнула на губах – и я не стал её прятать.

До тех пор, пока не прозвучал голос.

– Было вкусно? – Девушка, как ни в чём не бывало, наклонялась ко мне, забирая пустую посуду. В голосе – ехидство, в глазах – колючие искры.

Я мигом подобрался. Неловко отвёл взгляд, словно она застала меня за чем-то неприличным.

– Было… не плохо, – пробормотал я и почувствовал, как сам себя предаю.

Не плохо? Это было… чудесно. Но признать это вслух? Признать, что какая-то полудикая девчонка из Нижнего круга приготовила лучше, чем придворный повар? Нет уж. Этого она не дождётся.

– Вот как, – произнесла она с лёгкой усмешкой, но в её глазах что-то потускнело. Линия бровей резко сменилась – теперь это было скорее раздражение, чем веселье. – Значит, в следующий раз готовишь себе сам.

Я едва раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-то – оправдаться, объясниться, смягчить – но она уже отвернулась. Легкие шаги по дощатому полу, шелест ткани, и вот она скрылась на кухне. А через несколько минут – хлопнула входная дверь.

Какой-то глупый осадок остался. Словно я с треском проиграл бой, даже не успев вступить в схватку.

Одежду мне выдали по моей просьбе – чистую, но, без сомнения, давно не новую. Возможно, принадлежала кому-то из учеников Кассена или ему самому. Ту которая просто завалялась в кладовой. Тем не менее, выбирать было не из чего. Натягивать штаны оказалось настоящим испытанием: они болтались на бёдрах, словно собирались сползти при первом же шаге. Пришлось подвязать их куском верёвки. Неудобно, нелепо, но хоть не соскальзывают. Рубаха – светлая, чуть грубоватая на ощупь, зато просторная, не давящая на рану. Кожа под бинтами ещё побаливала, но рану вновь промыли, смазали какой-то мазью и аккуратно перебинтовали. Неуклюже, без изысков, но заботливо. По-своему… человечно.

Я сел, глубоко выдохнув, прислушался к телу. Боль в животе стала не такой острой, но тянущее, тупое ощущение всё ещё жило внутри, будто что-то тяжелое положили на внутренности и забыли убрать. В то же время… слишком близко к тому, ради чего всё началось.

Я не могу остаться здесь. Не сейчас.

Если то, что сказал Ронэйл – правда… если хоть часть сказанного правда – то я обязан узнать. Пока всё не стало слишком поздно. Пока у меня есть хоть какая-то свобода.

Глава 7

Ронэйл

В дверь кабинета настойчиво постучали – не слишком громко, но с тем самым оттенком, который не допускает игнорирования. Я уже в который раз перечитывал одно и то же предложение в донесении Совета по торговым маршрутам, но слова всё никак не складывались в связное целое. Концентрация ускользала.

С раздражением отложив письмо, я провёл ладонью по лицу и с усилием потёр переносицу, ощущая, как под кожей пульсирует напряжение.

– Войдите, – произнёс ровно, но с той холодной отсечкой, которая могла бы остановить любого, кроме тех, кто действительно знал меня.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился Гевин. Он, как всегда, в идеально выглаженной форме, но его лицо выдавало – что-то его выбило из привычного спокойствия. Телохранитель, командующий верхней стражей, и, по совместительству, один из немногих, чьё мнение я иногда считал полезным.

– Твой брат был найден в нижнем круге, – чётко отрапортовал он, вытянувшись. – Мой отряд уже направился за ним.

Я кивнул, давая понять, что услышал рапорт. Гевин, не задавая лишних вопросов, отдал честь и покинул кабинет, как и положено.

Несколько секунд я просто сидел, глядя на тёмное дерево письменного стола. Поверх бумаг разложены свитки с печатями Совета, список делегаций с континента Нэриэль, черновики писем к Архонтам… И среди всего этого – мысль о нём. Младшем.

Неужели он и правда настолько глуп, что спустился туда сам?

Иногда мне казалось, что все зачатки разума в нашей семье достались мне, а ему – лишь упрямство и склонность к необдуманым поступкам, от которых воняет идиотизмом.

Поднявшись, я подошёл к высокому окну. Вдалеке раскидывался город: от сверкающих крыш в верхнем квартале до едва различимых теней среднего круга. Там, внизу, шевелились улицы, в которых запросто можно было исчезнуть навсегда. Что он там забыл?

Всё, что от него требовалось – это праздновать. Выпить вина, произнести дежурный тост, быть послушным отпрыском на официальном приёме, пока я… пока я разгребаю сложнейшую паутину заговоров и выстраиваю связи, от которых зависит стабильность всей проклятой столицы.

Нет. Мне не было времени вытаскивать его. Но кровь есть кровь.

Узы обязывают.

Я неторопливо осматривал сад у начала нашего поместья – некогда гордость двора, теперь он выглядел словно блеклая тень самого себя. Садовник, согнувшись под тяжестью тщетности, продолжал возиться с клумбами, пытаясь создать иллюзию порядка. Он обрезал поблекшие листья, пересаживал умирающие цветы, разравнивал землю – как будто всё ещё верил, что можно вернуть то, что уже умерло. Цветы теряли свою яркость, их лепестки поникли, будто устали держаться за жизнь. Трава, ранее густая и насыщенно-зелёная, теперь приняла желтоватый, тусклый оттенок.

На поддержание этого обманчивого облика уходит слишком много магии. А её становится всё меньше.

И худшее – никто до конца не понимает почему.

Никто ничего не знает. Только ощущают. Искра ускользает.

День Искры миновал, а ответ богини так и не прозвучал. Ни знамения, ни даже шепота. Пустота. Я понимаю, что простой люд продолжает цепляться за веру, как за спасательный круг в бурном море, но одной веры мало. Вера не оживит цветы. Не спасёт землю. Не зажжёт огонь в ладонях. Если в ближайшее время не будет найдено решение, мы все лишимся того, что делает нас нами – божественной искры.

И станем… пепельными. Как низшие. Как тени людей.

Я медленно поднял ладонь, призывая силу. Белые искры вспыхнули между пальцами, мелькая, как крошечные звёзды. По телу разлилось знакомое покалывание – слабый отклик от неё. Как будто магия всё ещё узнаёт меня. Но… она уже не была той же. Не была живой. Сила, что прежде била во мне ключом, теперь тянулась лениво, с усилием. Я чувствую: моя искра затухает. Становится слабее с каждым днём. Ни один талисман, ни один древний ритуал не могут этого остановить.

И я – не один такой. Это чувствуют все.

Сжав ладонь в кулак, как будто мог удержать ускользающую искру силой воли, я ещё раз окинул взглядом умирающий сад – и, не оборачиваясь, направился в главный Храм.

В это время служб не проводили и я был единственным посетителем. Вчера здесь было множество верующих которые пытались подпитать великий кристалл, но смотря на него сейчас, на то как энергия пульсирует слабым отголоском былой силы – я понимаю, что даже это не помогает. Скорее отстрачивает неизбежное.

Ко мне спустился Филарх, старейшина церкви, который был занят тем, что поддерживал порядок и подпитку кристалла, который питает весь город. Не смотря на почётный возраст, сказывается постоянная работа с энергией. Он не похож на немощного старика, а светится изнутри.

– Вчера вы не участвовали в ритуале. – Обратился он ко мне, присаживаясь рядом со мной на скамью. – Чем обязан?

На самом деле, я был занят другими делами, о которых ему не следует знать.

– Я чувствую, что кристалл продолжает пустеть. Где же ваша хваленная божественная сила?

– Богиня по прежнему заботится о детях своих. Мне неведомы её планы, но покуда кристалл ещё с нами, мы будем делать то, что она требует от нас.

Мужчина, одетый в выцветшие одеяния жреца, продолжал монотонно перечитывать вслух одно из писаний. Его голос дрожал, то теряя ритм, то напротив – болезненно цепляясь за каждое слово, как будто они были единственным, что ещё держало его рассудок. Несмотря на его внушительную, почти статную внешность, было очевидно – он давно перестал воспринимать реальность такой, какая она есть.

Я не слушал. Мой взгляд был прикован к камню – массивному, стоявшему на возвышении перед алтарём. Его поверхность пульсировала, переливаясь голубо-белой энергией, которая слабыми, истончёнными потоками билась о внутренние стенки артефакта. Искра.

Я помнил, каким он был прежде. Ярким. Сильным. Почти ослепляющим. Он не просто излучал силу – он внушал надежду. Казалось, если прикоснуться – станешь больше самого себя.

Теперь же это… блеклый отблеск прошлого. Жалкая тень, выжженная временем.

Прошло всего лишь пятнадцать затмений. Пятнадцать. Ни шагу вперёд, ни ответа от богини, ни раскрытой причины угасания Искры. Всё расползается, как бумага под дождём.

– Что будет, когда Искра окончательно угаснет? – произнёс я вслух, не столько задавая вопрос, сколько позволяя ему сорваться с губ. Не ждал ответа, не верил в него. Просто хотел услышать, как это звучит – наша возможная погибель.

Филарх замолк. Его дрожащие руки медленно опустились, и он повернул ко мне лицо, будто впервые заметил моё присутствие. Изумлённый взгляд, в котором плескался страх, выдал всё: он даже не допускал такой мысли. Как будто сам вопрос был святотатством. Как будто одним своим звучанием он рушил устои мира, в который они, эти фанатики, так яростно вцепились.

– Истинно верующие… – начал он, с трудом подбирая слова. – Истинно верующие никогда не утратят своей Искры. Богиня жива. Она не позволит нам пасть.

Я усмехнулся. Похожий разговор мы вели уже не в первый раз. Он всегда отвечал одинаково.

Но я всё равно задавал эти вопросы. Снова и снова. Не ради него – ради себя. Мне нужно было напоминание, что я не схожу с ума, когда чувствую, как мир рушится.

Мне нужно было утвердиться в том, что всё, что я делаю – правильно.

Потому что другого выбора у нас нет.

Попрощавшись, я отправился не в сам Совет, а в его сердце – в библиотеки. Укутанные пылью залы, пахнущие старой бумагой, кожей и магией, хранят больше ответов, чем все жрецы в Храме вместе взятые. Мне нужно было ещё раз всё проверить. Выверить каждую строчку, каждую сноску. Быть может, я упустил нечто важное. Нет, не может быть. Но всё же – я обязан убедиться.

Я не имею права на ошибку. Другого шанса может и не быть.

Ближе к ночи, когда глаза уже уставали различать строчки даже при свете усиленной лампады, меня вновь прервал Гевин. Я почувствовал его прежде, чем он постучал: напряжение, исходившее от него, будто сгустилось в воздухе. Он вошёл, не скрывая тревоги. Его обычно спокойное, непробиваемое лицо теперь казалось резче, злее.

– Мы не смогли доставить Талрена домой, – коротко сказал он. – Он… снова пропал.

Мой разум на миг отказался воспринимать слова. Снова?

Снова?

– Ещё кое-что… – Он опёрся рукой на рукоять меча, словно так удерживал равновесие. – Он был ранен.

– Что?! – Я резко вскочил, и стул с жалобным скрипом отъехал назад чуть не свалившись. В висках застучало. Гнев пронзил, как удар молнии. Я сам говорил ему про Скверну. Я предупреждал. Дал ему всё, что нужно было – знание, защиту, натолкнул на нужные мысли.

И что он сделал? Решил доказать, что я ошибаюсь? Пошёл лично проверять?!

Он светлый, да. Но это не делает его бессмертным.

– Кто посмел? – голос срывался на шипение. – Как он мог пропасть, если он ранен?

– Этого никто не знает. По рассказам местных, он оказался в доме лекаря. Но когда его оставили одного – он просто исчез.

Прекрасно. Просто великолепно.

Закрыл глаза, чувствуя, как давление поднимается, как где-то в глубине черепа начинает пульсировать раздражающая, ноющая боль.

– За что мне всё это?! – выдох сорвался почти хрипом, когда я стиснул кулак так, что ногти впились в кожу. Раздражение поднималось по нервам горячей волной, доходило до самого пика, где уже не раздражение – а усталость, злость и отчаяние, спутавшиеся в один ком.

Никакого контроля. Никакой стабильности.

Он умудряется творить ошибки, как будто это его призвание.

Храм молчит – глухо, равнодушно, как будто наша жизнь не стоит и искры внимания. А сама Искра… тает, уходит, исчезает у нас на глазах.

И во всём этом хаосе, в этой разрозненности и слепоте – только мои плечи удерживают город от падения. Только мои руки держат то, что другие давно бы уронили.Если бы я мог силой вбить им в головы, что каждое их действие, каждое промедление, каждая попытка переложить ответственность – всё это всего лишь ускоряет нашу гибель. Не отдаляет её, не сглаживает – ускоряет!

Но нет. Каждый тянет из меня силы, как будто я бездонен. Каждый уверен, что так будет всегда.

Как будто я не человек, а последний бастион, что им совершенно не жалко сломать.

В библиотеку, распахнув двери, влетела мать. Даже если бы она не проронила ни слова – по её лицу сразу стало ясно: она услышала достаточно, чтобы начать бояться всерьёз. Испуганный взгляд, напряжённые пальцы, сжатые в складках платья, и тусклый от волнения оттенок кожи.

– Ронэйл… это правда?.. Моего мальчика пытались уби.. – её голос сорвался на полуслове, как будто само произнесение этого ставило всё под угрозу.

Она приближалась, как облако молитв и запаха ладана. От неё исходила волна магии – тонкой, еле уловимой, но всё ещё тёплой, живой. Мать была одной из тех, кто всё ещё верил. Верила, что богиня испытывает нас, посылая беды не как кару, а как проверку. Но её вера блекла, как и сияние её кожи.

Я подошёл к ней, мягко обхватил за предплечья, стараясь унять дрожь, от которой содрогались её хрупкие руки.

– Всё будет хорошо, – тихо сказал я. – Мы вернём его. Обязательно. Не беспокойся.

Она лишь качнула головой, не в силах поверить словам. Губы задвигались в беззвучной молитве – защитные слова, обращённые к богине, к свету, к любой силе, что способна услышать. Молилась о нём.

– Мой мальчик… он ещё такой невинный… – прошептала она, глядя куда-то сквозь меня.

Я сдержанно выдохнул, отступив на шаг. Её боль – это слабость, которую я давно себе запретил. Она всегда любила его больше. Всегда. И теперь, когда он исчез, её сердце снова стало трепетным и беспомощным. Он был её – мягкий, упрямый, неосмотрительный. Как и она сама.

Меня воспитали иначе. Меня готовили к управлению. Ко всему, что следует за властью. Когда отец сгорел за одну ночь – в прямом смысле – на меня обрушился весь вес мира. Не времени на жалость, не времени на страх. Только хладный расчёт и действия. Всегда действия.

Я отвернулся к столу, где лежали книги и записи, и шепнул:

– Мы найдём его. Прежде чем он успеет сделать ещё одну глупость.

В осколках памяти пронеслось лицо отца, слова, обет – «позаботиться о семье». Тогда я клялся, не до конца понимая, насколько тяжёлой окажется эта ноша. А теперь – я единственный, кто ещё держит нас на плаву. Единственный, кто видит, как столица рушится – медленно, бесшумно, как гниль под золотой оболочкой.

Все вокруг будто ослепли. Смотрят – и не видят. Слушают – и ничего не слышат. Совет погряз в пустых разговорах, придворные – в праздности, простолюдины – в страхе. Никто не знает, как близок обрыв.

Я отдал Гевину краткий, но ясный приказ – сопроводить мать до её покоев, проследить, чтобы она приняла успокоительный отвар. Она больше не должна видеть мою тревогу. Потом, не теряя ни минуты, я накинул камзол и покинул холодные стены Совета.

Если никто не может найти Талрена – что ж, придётся искать самому.

Зов крови не обманешь. Он сильнее любых кругов, любых ритуалов, любого Храма, который вечно пытается казаться всемогущим.

Если Талрен действительно спрятался и не хочет, чтобы его нашли, – магия бессильна.

Но он мой брат.

Его страх, его упрямство, его тень в этом мире – всё это тесно связано со мной.

Я чувствую его. Хочу я того или нет.

И я его найду.

А после, время проверить, как обстоят дела с моим планом.

Последний раз, когда я туда спускался, я видел собственными глазами, куда ушли монеты, на что ушли годы, и почему мне так нестерпимо хотелось верить, что хоть раз всё сложится правильно. Что не зря я ставлю на карту последние ресурсы, вытягиваю магию из воздуха, пытаюсь оживить то, что остальные уже похоронили.

Возвращение магии слишком дорого обходится – и мне, и городу, и Искре, что еще живёт во мне. Если там всё идёт по плану – у нас ещё есть время. Мало, но есть.

А если нет…

Тогда придётся признать, что мы уже стоим на краю – и следующий шаг будет падением.

Глава 8

Лайрэн

С коротким выдохом я опустился вдоль стены тренировочного лагеря, чувствуя, как мышцы подрагивают, а кожа по-прежнему горячится от остаточного жара. Левая рука отдавала приятной пульсацией – искры пробегали под кожей, будто в поисках выхода.

После Праздника что-то изменилось. Неуловимо, почти незаметно, но я чувствовал это каждой клеткой тела. Воздух стал тяжелее. Город – глуше. Искра – беспокойнее. Как будто мы стоим на краю чего-то, и только немногие могут это почувствовать.

И та девчонка… в ней было что-то не то. Слишком не похожа на других пепельных.

После того, как мой усилитель – кристалл – разлетелся в пыль, я должен был почувствовать упадок. Но наоборот – будто часть его силы осталась во мне. Или… передалась ей?

Как это вообще возможно? У пепельных должна отсутствовать магия. Им не дано. Это основа всех наших законов. И всё же я почувствовал, как она коснулась моего потока.

Я до сих пор уверен, что это она довела того сарраэ до грани смерти. Хотя к ним я не испытывал ни особого уважения, ни жалости. Шахтёры есть шахтёры. Грязная работа, но без неё столица бы не поднялась так высоко.

В следующий раз – я спущусь в нижний круг сам. Я найду её. И тогда – мы узнаем, что она такое на самом деле. Узнаю, как ей удалось коснуться того, что ей не положено.

– Опять нарушаешь распорядок? – Голос из-за спины заставил меня напрячься… но только на мгновение.

Мягкий шаг, приглушённое дыхание – в нашей команде только один умел так подкрасться. Младший, но не по талантам. Его инстинктам позавидовал бы любой дозорный.

– А сам? – фыркнул я, не оборачиваясь. – Почему не спишь?

Помяв шею, я лениво повернул голову к Зарену. Он стоял на краю двора в расстёгнутой рубахе. Похоже, бессонница мучила не только меня – или же он просто вышел проветриться. Двор, к его счастью или к моему несчастью, начинался сразу за тренировочной, и каждый, кто проходил мимо, был свидетелем того, как я сжигаю запреты.

Он медленно поднял руку, и с кончиков его тёмных пальцев вспыхнул синий огонь. Зарен всегда был одарён, хоть и скрытен. Он покрутил пальцами, будто смакуя знакомое ощущение, затем метнул в мою сторону сгусток энергии – быстрый, но не сильный.

Я увернулся играючи, даже не вставая с земли.

– Ты кидаешь мне вызов? – прищурился я, поднимая бровь. Голос мой был спокойным, но с ноткой интереса.

У Зарена на губах расцвела та самая улыбка, которую он не стеснялся использовать для выстраивания доверительных отношений.

– А что, только вам можно использовать силу? – парировал он, делая шаг ближе.

Похоже, он подошёл до того, как я успел подавить остатки магии. Значит, заметил, как я пытаюсь сбросить излишек того, что пульсировало под моей кожей.

Обычно, кроме храмовников да лекарей, мало кто позволяет себе так откровенно пользоваться магией. Войны давно позади. Искру принято лелеять, а не расплёскивать. Не гласные уставы.

Но праздники были редкостью. Слишком. Искра скапливается внутри – горячая, нетерпеливая. Её хочется отпустить и дать возможность испытать это блаженное чувство. Особенно, после того, как для усиления не трубуются других средств.

Я поднялся на ноги, стряхивая с плеч остатки усталости.

– Если хочешь проверить, сколько искры осталось во мне, – сказал я, – лучше не промахнись в следующий раз.

– Лай… – Зарен глянул на пламя в своей ладони. Оно колыхалось рваными волнами, как будто и оно было неспокойно. Его безмятежная улыбка исчезла, а на лице отразилась тень. Он даже не попытался её скрыть. – Что-то на празднике произошло, так ведь? Я ведь не один это чувствую?

Я ответил не сразу. Прямого контакта с той девчонкой у Зарена не было. Но что именно он почувствовал? Быть может это коснулось всех, у кого горит искра? Лишь интуиция, тянущая изнутри, будто надлом в ткани привычного. И всё же… он был прав. Что-то произошло.

Мне хотелось было уточнить, что именно он имеет в виду, но дверь с грохотом распахнулась. На пороге появился ночной патрульный – новичок, с которым я толком не успел познакомится. В его лице не было страха. Только срочность.

– Лайрэн, – отчеканил он, – требуется немедленно собрать три отряда в нижний круг. Приказ от камдора Гевина.

Мне оставалось коротко кивнуть, не теряя времени. Отдал распоряжение нашему отряду и ещё двум, с которыми давно работали бок о бок. Не то чтобы я чувствовал себя обязанным. Но если я первый, кого позвали – это мой шанс. Шанс понять, что начало сдвигаться.

Хорошо ещё, что до Олвика не дошёл приказ. Или его нет на месте. А это уже вызывает куда больше вопросов, чем я готов был получить посреди ночи.

Спустя двадцать минут моя команда и ещё два отряда уже направлялись к выходу, в полном вооружении. К счастью, кожаную броню можно надеть куда быстрее, чем стальную, так что собрались мы действительно стремительно. Покинув стены Клинкового двора, остановились у поджидавших нас лошадей. Кто-то подготовил их заранее, пока мы собирались. Значит, приказ был не спонтанный.

Во главе стоял сам камдор. Рядом с ним – фигура в сером плаще. Его лица я разглядеть не смог, но кое-что выдавало его с головой – белоснежные волосы, слишком светлые, чтобы принадлежать кому-то из средних. Он был светлым. Это ощущалось даже без слов.

Приказа ждать не пришлось. Камдор коротко бросил:

– Без лишнего шума.

Мы должны были сопровождать светлого. Зачем – никто не уточнил.

Я запрыгнул в седло и, ударив гнедую по бокам, устремился вперёд – за ускользающим силуэтом в плаще.

Внутри всё кипело. Новое задание. Возможность показать себя и, быть может, наконец, получить допуск к братству Клинка. Шанс, который нельзя упустить.

Мы неслись по ночному городу. На улицах попадались редкие горожане, но ни один не смог бы рассмотреть, кто именно проносится мимо – слишком быстро, слишком слаженно. При спуске в нижний круг пришлось сбавить ход – дорожное покрытие здесь было хуже, да и сама улица становилась теснее, мрачнее. Но уже вскоре мы резко остановились.

Моя кобыла фыркала, разгорячённая и тревожная, как и лошади других бойцов. Мы спрыгнули у двухэтажного, ничем не примечательного дома. Запах ударил сразу: смесь шахтёрской пыли, сырости и старых нечистот. Переулок был узкий, зажатый между домами – из таких, что поглощают звук.

Я переглянулся с командой и встал рядом с камдором, напряжённо вглядываясь в капюшон светлого. Он всё ещё не показывал лица, и от этого казался только опаснее. Молчание тянулось недолго – в дверь громко постучали.

Вибрация прошла по стенам и осела в животе, как глухой удар. Переулок будто затаил дыхание.

Открыл дверь элементаль.

Я даже моргнул, не сразу поверив. Он? Что он делает в этой дыре? В нижних городах редко встретишь элементалей, а если и так, то он должен жить в месте по лучше. Видимо где-то сильно провинился, если его отправили в это место.

Что-то здесь было не так. И чем дальше, тем меньше я понимал.

– Кассен Дар? – Камдор произнёс имя с ледяной чёткостью, вглядываясь в фигуру, открывшую дверь.

Мужчина, судя по всему, только что проснулся. Его волосы были всклокочены, глаза – опухшие от недосыпа. Искра в нём была почти незаметна – будто тусклый огарок, догорающий в сырости. Потухший. Отслуживший.

– Да… я, – выдавил он, растерянно отступая, словно не сразу понял, кого пустил в дом.

Внутрь шагнули светлый, Гевин, я и ещё двое старших, командующих другими отрядами. Остальные остались снаружи, сторожить лошадей и окружность. Хотя нас было всего шестеро, тесный дом сразу наполнился телами. Жалкий фонарь качался на столе, выдавая скупые блики, от которых лица были слабо подсвечены.

Стойкий запах сушёных трав въелся в воздух. Горький, терпкий – до тошноты знакомый. Девчонка. Снова перед глазами вспыхнуло её лицо, тёмные глаза, искра, вырывающаяся сквозь грязь. Но сейчас не об этом. Если всё пойдёт по плану – будет шанс вернуться и выяснить, откуда хозяйка таверны знала её.

Тем временем, таинственный наниматель наконец сбросил капюшон. Белые волосы, лицо – острое, на подбородке лёгкая борода. Молчание повисло в воздухе, и тогда хозяин дома, заговорил первым:

– Я и не думал… что за парнишкой приедет сама верхушка, – он опустился на стул, будто ноги перестали его держать, и выдохнул. – Вы так похожи. Я бы мог догадаться.

– Где Талрен? – впервые заговорил салари, и по спине прошёл холод.

Я слышал его голос раньше, но никогда так близко. Это был он. Управляющий Белого Круга. Точнее – его старший сын.

В ту же секунду воздух в комнате будто сжался. Мы распрямились, словно по команде. Даже те, кто не знал его в лицо, сразу уловили, кто стоит перед нами. Его аура была почти осязаема – как свет, как вес магии, как безмолвный приказ держать осанку и не дышать слишком громко.

– Я уже сказал всё, что знал, – голос Кассена звучал сдавленно. Он поник, словно под тяжестью чужого взгляда, и отвёл глаза. – Ещё несколько часов назад он был здесь. В этой самой комнате. Но стоило мне отлучиться – и он исчез. Я понимаю, у вас свои заботы, – добавил он тише, – и ваш брат должен быть найден… Но вместе с ним пропала моя воспитанница. Она никогда раньше не исчезала на так долго… и я… я боюсь, что с ней что-то случилось.

Последовал краткий обмен вопросами – сухими, точными, как удары клинков. Сопоставление времени, обстоятельств, лиц. Светлый слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым.

Затем он взял окровавленную одежду – та хранила красные пятна и запах железа.

– Это его?

– Да… он был в ней, когда его ранили.

Светлый выдохнул и закрыл глаза. Его ладонь вспыхнула белым. Искра крови приняла зов, и он отдал ей команду. Магия вырвалась наружу, заполнив комнату.

Я невольно прищурился – было больно смотреть. Свет ударил во все щели, пропитав каждый угол, каждую доску, каждый след. Комната на мгновение стала похожа на зал в Храме – яркая, как день, ослепительная и безжалостная.

Внутренняя искра отозвалась сразу же. Сильная магия управляющего словно подхватила что-то внутри меня, зазвучала в унисон, пробудила… желание. Желание использовать свою силу. Было похоже на инстинкт стаи – когда один зовёт, другие отвечают. Трудно было удержать магию в себе, не дать ей вспыхнуть, не поддаться этому зову.

Когда свет окончательно угас, на лице светлого промелькнула тень – совсем коротко, но я её заметил. Что бы он ни увидел, ему это не понравилось. Поблагодарив бывшего элементаля, он без лишних слов вышел. Мы последовали следом, оставив за спиной тесный дом и взгляд целителя, в котором читалась безнадёжная просьба. Он снова заговорил о своей воспитаннице, но теперь это уже не имело значения. Пока не найдён младшего брата управляющего, никто не будет искать сарраэ.

Сравнивать пепельную с наследником Белого круга – просто нелепо.

Мы оседлали лошадей и углубились в ночной город. Узкие переулки нижнего круга были пусты и сонны, но воздух казался другим – будто бы сама ночь к нам прислушивалась.

Поймал на себе взгляды Зарена и Лиссы. Они ждали объяснений. Я лишь покачал головой. Сам не понимаю.

Что за силы настолько опасны, что светлый сам спустился в этот пыльный, вонючий квартал? Кто посмел его ранить?

Почему не были мобилизованы все силы стражи? Почему трое отрядов, и почему под покровом ночи?

Вопросы жгли сильнее магии. Но ответов не было. Только тьма и шаги наших лошадей, глухо отдававшиеся по булыжной мостовой.

Наша дорога закончилась на окраине столицы. Здесь начинались шахтные входы – заколоченные досками, заваленные мусором. По всему было видно: жила иссякла, работы свернули, а вместе с ними ушла и жизнь. Но воздух… он всё ещё был плотным. Пыльным. Пропитанным тем, что оставила за собой шахта: старым потом, магией, болью.

Никто не задавал вопросов. Никто не пытался понять, зачем мы здесь. Камдор хранил молчание, как и управляющий. Оба шли впереди, мрачные, собранные, будто знали нечто такое, чего нам было лучше не знать.

Мы оставили лошадей возле облупленного здания, и начали спуск – скользкий, опасный склон, которого явно не касались рабочие ботинки уже много лет. Когда-то тут, возможно, кипела жизнь, гремели тележки, кричали прорабы… но теперь всё вымерло. Камни были подступами к бездне.

На удивление, светлый управляющий двигался уверенно, будто бы это был знакомый ему маршрут. Он знал, куда идёт. Его шаги были точны, как будто каждый камень запомнился ему давно.

Когда мы наконец выбрались на относительно ровную площадку, он вновь вызвал магию. Свет его силы пронёсся по опорным балкам и склонам, осветил скрытую дверь в камне будто в разгар дня. Под кожей снова вспыхнули искры. Я сжал кулаки, чувствуя, как магия внутри тянется к свету. К счастью, свет был слишком ярким, и никто не заметил алых бликов на моих руках.

– Как и думал. Он уже там. – Голос управляющего прозвучал твёрдо. Он шагнул к двери, когда-то запертой, а теперь… теперь больше похожей на голодную пасть, которая манила нас шагнуть в неё.

Глава 9

Айра

– Ты не мог подождать до утра? – раздражённо толкаю светлого ногой, когда он снова пытается подняться из ямы, в которую нас же и затащил.

– Эй! – Его вскрик гулко разнесся под сводами, от чего у меня невольно дрогнули губы в улыбке.

Знала же, что не стоило сюда соваться ночью. Но какое-то странное, тянущее изнутри чувство толкало следовать за ним, даже несмотря на здравый смысл.

– Я ведь говорила, шахта давно заброшена! Но нет, тебе же обязательно проверить!

Свеча погасла во время падения, и теперь нас окружала плотная, вязкая тьма. Казалось, что она облепила кожу, давила на грудь, не давая вздохнуть. Сырой запах земли и старого камня бил в нос, холод медленно пробирался сквозь одежду. Руки саднили, каждая царапина отзывалась противным покалыванием, а пятая точка, не давала забыть о падении.

– Тебя никто не просил идти за мной! – буркнул он в темноте.

Слышались только его неуклюжие шорохи – мы оба копошились, пытаясь выбраться из этой внезапной ловушки. Без света невозможно понять, насколько глубоко мы провалились, и есть ли здесь вообще выход. Я осторожно скользнула ладонью по камням: острые края царапали пальцы, под ногтями застревала грязь. Я искала потерянную свечу, но это было всё равно что пытаться на ощупь найти дорогу домой с завязанными глазами.

Когда ладонь натыкается на что-то тёплое, я тут же одёргиваю себя, будто обожглась. Ещё не хватало случайно ощупывать этого неблагодарного!

– Помогай искать свечу, если не хочешь сгнить в этом чёртовом месте, – бурчу сквозь зубы.

В ответ – лишь тихий, сдержанный выдох. Вдруг яма наполняется мягким белым сиянием. Неожиданно, почти болезненно ярко – я зажмуриваюсь, прикрывая глаза ладонью, боясь ослепнуть после гнетущей тьмы.

Через несколько ударов сердца всё же осторожно открываю глаза и замираю. Юноша стоит напротив: одной рукой зажимает бок, а вторую вытянул вперёд. Из его ладони струится свет – живой, текучий, словно дыхание самой луны.

Я, как зачарованная, не могу отвести взгляд. Захотелось протянуть руку, коснуться, ощутить, как эта магия скользнёт по коже… Но его злой, тяжёлый

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.