Виктор Стягъ
Агафья. Последний Завет

Эта книга – от сердца.

Посвящается тем, кто не умеет пройти мимо боли. 

 Кто спасает, когда другие отворачиваются.

Кто жертвует покоем, силами, последними копейками – ради чужой жизни.

Вас унижают. Высмеивают. Порой преследуют.

Но вы всё равно идёте – потому что иначе нельзя.

Вы храните в мире тепло, что не даёт холоду и злобе погасить свет.

Пока вы есть – мир ещё можно спасти.

Да хранит вас тот Свет, что вы тихо несёте в сердце.

Пролог

Белоград. Лето от Сотворения Мира 6981-го, по-ихнему – 1473-й от Рождества Христова.

Ветер был первым, кто почуял беду. Он принес с реки не свежесть, а едкий, колючий запах гари. Птицы смолкли разом, будто по команде невидимого воеводы. Потом завыли собаки, и тогда Агафья, сидевшая на завалинке своей курной избы с пучком зверобоя в руках, подняла голову.

– Не к добру, – прошептала она, и морщинистое лицо ее стало похоже на высохшую грушу.

Небо на западе, над княжьими хоромами, почернело, а затем прорезалось багровым заревом. Не просто огонь – пожар. Хозяйский, злой, того и гляди перекинется на весь посад. Уже слышались первые колокольные набаты, сливаясь с криками людей и треском пожираемого дерева.

Агафья не бросилась, как другие, тушить свое добро. У нее его было не много – изба да грядки с целебными травами. Бежала она, припадая на больную ногу, к старому сараю на окраине, что стоял, покосившись, у самого леса. Там, в щелях между прогнивших бревен, ютилось ее главное богатство – бездомные кошки, те, кого она звала – малыми силами, – последним доверьем земли.

Воздух становился густым и обжигающим. Искры, словно огненные мухи, кружились в мареве. Сарай стоял на пути огня. Пламя уже лизало соседний забор, пожирая сухую солому.

Сердце Агафьи сжалось в холодный ком. Она распахнула скрипучую дверь. Внутри, в полумраке, светились десятки испуганных глаз. Слышалось тревожное мурлыканье, шипение. Они чуяли смерть.

– Не бывать тому! – крикнула она, и голос ее, обычно тихий и хриплый, зазвенел сталью. – Не отдам я вас, детушки!

Мыслей не было. Была лишь древняя, как сам мир, память тела и души. Она была бабкой-кормилицей, а значит, и ведуньей, и ворожеей, и знахаркой. Ее прабабка шептала заговоры, а прапрабабка водилась с домовыми. Сила эта была не для битв или богатств, а для защиты жизни, самой что ни на есть малой.

Агафья повернулась спиной к надвигающемуся огню и побежала, не чувствуя ни возраста, ни хромоты, к Святому Дубу на краю леса. Дерево было старое, могучие ветви его простирались над землей, как руки, благословляющие или защищающие.

Она упала на колени у самых корней, вжала ладони в прохладную, влажную землю.

– Внемлите! – закричала она, обращаясь не к Богу, а к чему-то более древнему. – Внемлите, духи леса да поля, ветра быстрого да воды тихой! Внемлите, пращуры мои, в земле сырой лежащие!

Голос ее срывался, но сила изливалась потоком. Она чувствовала, как земля под коленями начинает слабо пульсировать в ответ.

– Вот вам моя жизнь, вся, без остатка! Возьмите! Но уведите беду от чад моих бессловесных! Отверните лихо огненное! Закройте их своим крышком незримым!

Она рвала на себе платок, ровно, без счета, выкрикивая слова заговора, рожденные не в книгах, а в самой крови ее рода. Она отдавала свою нить, связывающую ее с этим местом, с этим временем. Отдавала за жизнь тех, кто не мог попросить о помощи.

И мир ответил.

Ветер, что гнал огонь на сарай, вдруг крутанулся на месте, завихрился и ударил в сторону, снося поленницу дров. Воздух над сараем застыл, стал плотным, словно стеклянным. Пламя, лизнувшее крышу, отхлынуло, будто обжегшись.

Агафья чувствовала, как уходит из нее тепло. Силы покидали старое тело. Последнее, что она увидела, – это чистое небо, внезапно открывшееся сквозь дым, и ослепительную молнию, что рассекла его прямо над ее головой. Не грохот, а оглушительный тихий хлопок. И провал. Пустота.

Она не умерла. Она разорвала свою нить. И упала – в никуда.

Глава 1

Демоническая комната

Первым пришло сознание холода. Не знакомого, промозглого холода русской избы поутру, а сырого, каменного, лишенного жизни. Он просачивался сквозь тонкую холстину поневы, въедался в кости. Агафья пошевелилась, и ее спину пронзила тупая боль – не старостная ломота, а след от чего-то твердого и ребристого, на чем она лежала.

Она открыла глаза. Темнота была не ночной, деревенской, живой и поющей сверчками. Эта – глухая, гнетущая, пахнущая плесенью, пылью и чем-то кислым, незнакомым.

– Господи помилуй… Где сие место? – прошептала она, и голос ее, хриплый от дыма, разнесся гулким эхом.

Она провела ладонью по полу. Гладкий, холодный, как лед, но не лед. Камень? Но до того ровный, что и мыслить невозможно. Ни соломинки, ни щепки.

С трудом поднявшись, она прислонилась к стене. Такая же гладкая, холодная. И тут ее пальцы наткнулись на нечто – ребристый выступ, похожий на сучок, но железный. Она машинально дернула его.

Раздался щелчок, и ее ослепило.

Не свет лучины или свечи, не трепетное пламя очага. Ровный, холодный, бездушный свет хлынул с потолка, заливая все вокруг. Агафья ахнула, зажмурилась. Когда она осмелилась открыть глаза, то едва не лишилась чувств.

Она стояла в крошечной комнате без окон. Стены были из того же серого, гладкого камня. В углу лежали странные тряпки, пахнущие химией. Но самое жуткое было перед ней – в стене зияло прямоугольное отверстие, закрытое решеткой, а из него доносился глухой, настойчивый гул, будто где-то близко ревел невиданный зверь.

– Печь… демоническая печь, – с ужасом подумала она, отползая.

Ее взгляд упал на единственную дверь – тяжелую, металлическую, без щелей. Она подползла к ней, нащупала холодную железную скобу. Дернула. Не поддалась. Толкнула. Та же неподвижность.

Сердце заколотилось в груди, как перепуганная птица. Ее, Агафью, знавшую всякую тварь земную и небесную, заперли. В каменном мешке. В плену у неведомой силы.

– Выйти… Надо выйти… Воздуху… – зашептала она, чувствуя, как паника подступает к горлу.

Она стала обшаривать стены, трясясь от холода и страха. И снова ее пальцы нашли на стене у двери еще одну диковинку – гладкую, белую пластинку с единственной черной кнопкой. Ничего не соображая, отчаявшись, она нажала на нее пальцем.

Раздался негромкий звонок где-то снаружи. Агафья отпрянула. Прошло несколько томительных мгновений. И вдруг – скрежет железа, лязг. Дверь с шипением, сама собой, отъехала в сторону.

Агафья остолбенела, вжавшись в стену. Перед ней был не знакомый двор, не улица, а еще одна комната – маленькая, пустая, с глухими стенами. Она выглядела такой же каменной ловушкой.

И тут дверь позади нее с тем же шипением захлопнулась.

Она снова была в заточении. Но в новом.

– Колдовство…, – выдохнула она.

Внезапно ее новую темницу пронзил странный звук – нарастающий гул, будто десятки каменных жерновов начали вращаться разом. Стены поплыли. Нет, не стены. Комната. Вся комната плавно, с мягким гулом, поехала вверх.

Агафья вскрикнула и упала на колени, вцепившись в ребристый пол. Земля уходила из-под ног в самом прямом смысле. Ее тошнило от непривычного движения, в ушах звенело. Это было страшнее любого лесного духа. Это была бездушная, механическая мощь, не поддающаяся ни заговорам, ни мольбам.

Движение прекратилось так же внезапно, как и началось. Снова шипение, и дверь отъехала.

Агафья, не помня себя, выползла наружу, падая на какой-то мягкий, ворсистый ковер. Воздух здесь был другим – теплым, пахнущим чем-то искусственным.

Перед ней открылся длинный, ярко освещенный коридор с множеством одинаковых дверей. С потолка лился тот же бездушный свет. Где-то вдали играла странная, назойливая музыка.

Она подняла голову. И застыла.

Напротив, на стене, висело огромное, в рост человека, зеркало в золоченой раме. Агафья увидела в нем старуху – испуганную, с выпавшими из-под платка седыми прядями, в грязной, порванной поневе и закопченной рубахе. Лицо в саже, глаза дикие, полные ужаса.

Это была она.

Но вокруг, в отражении, был не Белоград. Чистые, гладкие стены. Яркий, ровный свет. Ничего знакомого. Ничего живого.

– Сон… Лихой сон…, – простонала она, закрывая лицо руками.

Но холод пола под коленями и резкая боль в спине были слишком реальны. Это не был сон. Это было что-то похуже.

Она была в аду. В аду из стекла, стали и бездушного камня. И ей предстояло найти из него выход.

Глава 2

Говорящая ведьма и малые силы

Воздух в коридоре был неподвижным и спертым. Агафья, опираясь на стену, поднялась на ноги. Колени дрожали, подкашиваясь не столько от слабости, сколько от охватившего ее животного ужаса перед этим бездушным местом. Она потрогала стену – гладкие, прохладные обои, ни единой шероховатости. Ничего живого.

– Надо итить… Итить, покуда не пришли хозяева сего пекла, – прошептала она сама себе, заставляя ноги двигаться.

Она побрела по коридору, прижимаясь к стене. Из-за одной из дверей доносились приглушенные голоса и странные, ритмичные звуки, похожие на стук гигантского деревянного ложкаря. Агафья замерла, прислушалась. Голоса были спокойными, бытовыми. Не демоническими. Это слегка ободрило ее.

В конце коридора виднелась еще одна дверь, но не металлическая, а стеклянная, за которой угадывалось пространство побольше. Она рванулась к ней, но дверь не поддавалась. Агафья с силой толкнула ее плечом – безуспешно.

– Заперто… Все заперто…

Вдруг позади нее раздался щелчок, и одна из дверей в коридоре открылась. Вышел человек. Мужчина в нелепых коротких портках и яркой рубахе, на глаза у него были надвинуты темные стеклышки. Он что-то бормотал себе под нос, уставившись в маленькую сверкающую плитку в своей руке.

Агафья вжалась в стену, затаив дыхание, ожидая, что он сейчас превратится в чудище или бросится на нее. Но мужчина, не глядя по сторонам, прошел мимо, сунул руку в карман, достал какой-то брелок, нажал на него. Стеклянная дверь впереди издала тихий щелчок и отъехала в сторону. Мужчина вышел.

Сердце Агафьи заколотилось с новой силой. Выход! Она рванулась вперед, подхватив подол своей поневы, и проскочила в проем, едва не зажатая снова сомкнувшимися створками.

Она очутилась в просторном, ярко освещенном помещении. Пол был скользким и блестящим, под ногами отдавался гулкий звук ее босых ступней. В воздухе витал странный, химический запах, смешанный с ароматом чего-то печеного. Но самое главное – вдалеке, сквозь огромные прозрачные стены, она увидела улицу. Настоящую улицу, с асфальтом, фонарями и темным вечерним небом.

Облегчение хлынуло на нее такой волной, что она на мгновение закрыла глаза. Она не в аду. Она где-то в другом городе. Странном, чужом, но все – же в мире людей.

Ее размышления прервал резкий, пронзительный звук. Агафья вздрогнула и увидела, как из-за угла выскочило маленькое, юркое существо на четырех колесах, испуская вой сирены и мигая синим огнем. Она отшатнулась, прижавшись к холодной стене. Это была не повозка, не телега. Это был металлический зверь, рычащий и сверкающий глазами.

– Господи, царство какое…, – простонала она, глядя, как – зверь пронесся мимо и скрылся в потоке других, таких же, но более тихих и разноцветных.

Она поняла, что просто так по этой улице не пройти. Все здесь было направлено на то, чтобы ее раздавить, оглушить, ослепить. Она заметила людей – они шли быстрыми, решительными шагами, уткнувшись в те же сверкающие плитки, что и мужчина в коридоре. Никто не смотрел по сторонам. Никто не видел друг друга. Они были как заколдованные, ходячие мертвецы в ярких одеждах.

Агафья почувствовала приступ одиночества, острее любого голода. Она была незваным призраком в этом стремительном, грохочущем мире.

И тут ее взгляд упал на маленький, темный переулок между двумя высокими зданиями напротив. Там, в тени, копошилась знакомая тень. Кошка.

Бездомная, худая, с облезлой шерстью. Она рылась в мусорном мешке, вывалившемся из железного ящика.

К Агафье вернулась частичка ее самой. Она перевела дух и, дождавшись затишья в потоке железных зверей, побежала через широкую дорогу, едва не споткнувшись о высокий бордюр.

В переулке пахло гнилью, мочой и тем самым кислым запахом, что она почуяла в подвале. Но для нее этот запах был теперь роднее бездушной чистоты того коридора. Кошка, заслышав шаги, насторожилась, выгнула спину и шипя отскочила вглубь переулка.

– Тише, тише, нутка… Не бойся, детка…, – ласково проговорила Агафья, замедляя шаг. Она присела на корточки, чтобы казаться меньше. – Своя я… Видишь? Своя.

Она протянула руку ладонью вверх, пустой. Не физически – душой. Она послала кошке тот самый тихий, теплый зов, которым всегда приманивала зверьков и птиц в лесу. Зов понимания и безусловной безопасности.

Кошка перестала шипеть. Ее желтые глаза, полные голода и недоверия, уставились на Агафью. Уши навострились. Она сделала шаг вперед, потом еще один, недоверчиво обнюхивая воздух.

И Агафья почувствовала это. Слабый, испуганный, но отклик. Не слова, а ощущение. Голод. Холод. Страх.

– Знаю, детка, знаю…, – прошептала она, и на глаза навернулись слезы. Она была не одна.

Вдруг кошка метнулась прочь и скрылась в темноте. Агафья вздохнула с разочарованием, но через мгновение услышала тихое мяуканье. Из-за угла вышла уже не одна, а три кошки. Они смотрели на нее с любопытством, без страха.

И тогда с Агафьей случилось нечто новое. Она не просто почувствовала их голод. Она увидела.

Перед ее глазами, будто наложенное на реальность, мелькнуло видение: большой железный ящик с дверцей, из которого пахнет рыбой. Оно было ярким, четким, как память, но не ее память.

Она поняла. Она видит то, что видела одна из этих кошек недавно. Их общая память.

– Веди…, – сказала она, обращаясь к самой смелой, черно-белой кошке. – Веди, покажи, где сие место.

Кошка, словно поняв ее, развернулась и побежала вглубь переулка. Агафья, забыв и про усталость, и про страх, пошла за ней, сопровождаемая остальными двумя, которые терлись о ее ноги, мурлыча грубым, хриплым мурлыканьем.

Они привели ее к запертому заднему входу в какое-то заведение. Рядом стоял тот самый железный ящик-холодильник. Запах рыбы был сильным.

Агафья попробовала приоткрыть крышку, но та не поддавалась. Она огляделась. В углу валялась прочная палка. Подобрав ее, она с трудом, используя как рычаг, отжала тяжелую дверцу. Внутри лежали полиэтиленовые пакеты с рыбьими головами и потрохами.

– Вот… Кушайте, детушки.

Пока кошки с жадностью набрасывались на еду, Агафья прислонилась к стене и закрыла глаза. Она была не просто старухой, заброшенной в чужой мир. Она была Агафьей, бабкой-кормилицей. И пока в этом мире были голодные твари, у нее была работа. Была цель.

Она снова почувствовала свою силу. Не ту, что ломает стены, а ту, что находит самых слабых и дает им надежду. В этом грохочущем царстве одиночества это было единственным оружием, которое у нее оставалось.

И она была готова его применить.

Глава 3

Медуница и запах картофеля

Тепло разливалось по всему телу, ленивое и тяжелое. Агафья лежала на чем-то невероятно мягком и сквозь сон пыталась понять, где она. Не в сыром подвале, не на холодном камне. Пахло чем-то химическим, но приятным, и еще – слабым, уютным ароматом сушеной ромашки.

Она открыла глаза. Над ней был ровный белый потолок. Она лежала на диване, укрытая легким одеялом. Комната была маленькой, заставленной стеллажами с книгами, но в ней царил уютный беспорядок.

Воспоминания нахлынули лавиной: пожар, падение, демоническая комната, кошки в переулке… И девушка. Девушка с умными, уставшими глазами, в белом халате.

– Ты меня чуть не сбила с ног, бабушка, у магазина, – сказала она тогда, поддерживая ее под локоть. – Еле доволокла. На тебе лица нет.

Агафья не помнила, как они шли. Помнила только крепкую руку и бормотание девушки: – Боже, до чего же люди довели… Бездомная, босая… Да мы же не звери, в конце концов…

И вот теперь она здесь.

Дверь в комнату скрипнула, и в проеме показалась та самая девушка. Без халата, в простых штанах и кофте. Увидев, что Агафья не спит, она улыбнулась – улыбка у нее была немного грустная, но искренняя.

– Ну как вы? Отошли? – спросила она, подходя. – Меня Катей зовут. Я ветеринар. То есть, животных лечу.

– Агафья, – тихо отозвалась старуха. – Благодарствую, чадо. Подобрала, значит…

– Куда же было деваться? – Катя села на край дивана и потянулась к столику, где стоял странный аппарат с мерцающим огоньком. Она нажала кнопку, и аппарат загудел. – Чай сейчас будет. С сахаром. Вам нужно подкрепиться.

Агафья смотрела на эти манипуляции с суеверным страхом. Вещи здесь оживали от прикосновения.

– Медуница ты, – уверенно сказала Агафья, глядя на Катины руки – длинные пальцы, коротко подстриженные ногти. – Руки целительские. Видно.

Катя смущенно хмыкнула. – Ну, не знаю насчет целительских… Скорее, ремонтные. Швы накладываю, уколы ставлю. – Но что-то в ее глазах дрогнуло, тронутое этим старомодным словом.

Она принесла две кружки с парящим чаем. Агафья взяла свою осторожно, обеими руками. Тепло приятно обожгло ладони. Она сделала маленький глоток. Сладко. Очень сладко. После долгого голода и страха этот вкус показался ей самым прекрасным на свете.

– Спасибо, дитятко, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Спасла старуху.

– Да ладно вам, – отмахнулась Катя, но видно было, что ей приятно. – Вы… вы где живете? Родные есть?

Агафья опустила глаза. Как объяснить? Скажет правду – примет за сумасшедшую, выгонит обратно в тот грохочущий ад.

– Далеко мой дом… – уклончиво сказала она. – Одна я. Совсем.

Катя что-то поняла по-своему. Ее лицо стало серьезным. – Понятно. Ну, тут у меня не дворец, но пожить можно. Диван раскладывается. Только… – она оглядела Агафью с ног до головы, – с одеждой надо что-то решать. И обувью.

Пока Агафья пила чай, Катя покопалась в шкафу и достала мягкие штаны и большую кофту. – Вот, это вам должно подойти. А это… – она протянула Агафье странный предмет из белой ткани, – трусы. Новые.

Агафья взяла его с недоумением. – На что сие?

Катя на мгновение остолбенела, потом рассмеялась. – Боже, вы из таких мест, где и этого нет? Ну, это… нижнее белье. Носится под одеждой.

Агафья покраснела бы, если бы не смуглая, покрытая морщинами кожа. – У нас, милка, портки носили. Или ничего.

Теперь Катя смотрела на нее с растущим изумлением, смешанным с жалостью. – Понятно… Ну, ладно. Идемте, я вам душ покажу.

Слово «душ» ничего Агафье не сказало, но когда Катя подвела ее к маленькой кабинке и повернула ручку, оттуда хлынула вода – ровная, теплая, как в летнем дожде.

Агафья ахнула. В ее мире горячая вода была роскошью, которую нужно было долго готовить в печи.

– Колдовство… доброе колдовство, – прошептала она.

– Наука, бабушка. Обычная сантехника, – усмехнулась Катя.

Пока Агафья смывала с себя копоть и пот нескольких жизней, Катя готовила еду. Сквозь шум воды доносился запах, от которого у Агафьи свело живот от голода. Знакомый, родной, земляной запах. Жареного лука и картофеля.

Когда она вышла, закутанная в огромное полотенце, на столе уже дымилась тарелка. Просто картошка с луком. Но для Агафьи это была пища богов.

Она ела медленно, смакуя каждый кусок, а Катя сидела напротив и молча пила чай.

– Вы с кошками… у вас какой-то контакт необычный, – вдруг сказала Катя. – Я видела, как вы с теми, у помойки, общались. Они вас слушались.

Агафья замерла с ложкой на полпути ко рту. – Зверье… оно душу чует. Чистую. Или нечистую. Ко мне они всегда шли. Я их кормилица.

– Кормилица… – Катя кивнула, как будто что-то поняв. – У меня тоже их много. Точнее, в приюте, где я подрабатываю. «Лапа надежды». Всех не накормишь, всех не спасешь… – В ее голосе прозвучала знакомая Агафье усталость.

– Малых сил много не бывает, – строго сказала Агафья. – Каждая тварь – свеча пред Господом. Погаснет одна – миру темней станет.

Катя снова посмотрела на нее с тем странным выражением – будто видит что-то забытое и очень важное.

Вдруг где-то в квартире раздался тихий, жалобный писк.

– Это Боня, – пояснила Катя. – Котенок, которого я на днях подобрала. Лапку сломал. Скоро должна спать, но видно, болит.

Агафья отставила тарелку. – Веди меня к нему.

Катя, не споря, поднялась и провела Агафью в ванную. В коробке, на мягких пеленках, лежал маленький рыжий комочек.

– Тише, малый, тише… – зашептала Агафья, глядя ему в глаза. – Боль – она как туча. Пришла и уйдет.

Она протянула руку, гладя воздух над его сломанной лапкой. Она посылала ему тепло, безопасность, уверенность.

Писк прекратился. Котенок уставился на нее, его тельце постепенно расслабилось. Через мгновение он закрыл глаза и засопел.

Катя наблюдала за этим, затаив дыхание.

– Как вы это сделали? – выдохнула она.

Агафья медленно поднялась.

– Не я, нутка. Он сам. Просто поверил, что боль уйдет. А я… я ему напомнила.

Она посмотрела на Катю, и в ее старых, мудрых глазах заплясали огоньки.

– Вот и хорошо. Значит, не зря я тут, медуница. Не зря.

Глава 4

Приют «Лапа Надежды» и пес по имени Буч

Утро началось с грома. Не грозового, а ровного, утробного, который, как оказалось, издавал холодильник, пытаясь остыть. Агафья, спавшая на раскладном диване, вскочила от звука, сердце бешено заколотилось. Она уже была готова увидеть новое чудовище, но вместо этого увидела Катю, которая наливала в две кружки кипяток из странного шипящего чайника.

– Не бойтесь, это он всегда так, – Катя показала пальцем на белый шкаф. – Мотор заводится. Привыкнете.

Агафья медленно выдохнула. Привыкнуть. Слово-то, какое простое. А как привыкнуть к миру, где вещи живут своей, непонятной жизнью, где люди носят портки чудные на голое тело и моются теплым дождем из стены?

– Мы сегодня поедем в приют, – объявила Катя, ставя перед Агафьей кружку. – Мне надо сменить повязки нескольким животным. И… – она замолчала, выбирая слова, – я подумала, вам там может понравиться. Там много… малых сил.

Агафья кивнула, с благодарностью принимая горячую кружку. Место, где много зверья, звучало куда привлекательнее, чем прогулка по грохочущим улицам.

Дорога оказалась новым испытанием. Катя назвала железного зверя «машиной», и Агафья с закрытыми глазами и молитвой на устах пережила эту поездку, вжимаясь в сиденье. Когда они, наконец, остановились, она вылезала, дрожа как осиновый лист.

Приют «Лапа Надежды» оказался длинным одноэтажным зданием из рыжего кирпича, окруженным высоким забором. Еще не зайдя внутрь, Агафья услышала. Лай. Десятки, сотни голосов, сливавшихся в тревожный, тоскливый хор. Собачий плач. А под ним, как тихая, неуловимая мелодия – мяуканье и царапанье кошачьих коготков.

И запах. Резкий запах дезинфекции, пытающийся, но не способный перебить густой, живой дух множества животных, их страха, их надежды.

Катя провела ее внутрь. Первое, что увидела Агафья, – это глаза. Десятки пар глаз, смотрящих на нее из-за решеток. Собачьи глаза – умные, преданные, настороженные, отчаявшиеся. Кошачьи – скрытые, независимые, полные скорби.

Сердце Агафьи сжалось. Она знала этот взгляд. Взгляд твари, которая ждет. Ждет еды, ласки, свободы. Или просто конца.

– Это наш основной вольер, – сказала Катя, и в ее голосе прозвучала профессиональная отстраненность, которую Агафья сразу раскусила – это была защита от боли. – Сейчас у нас около семидесяти собак и сорок кошек. Мест нет, финансирования нет, волонтеров не хватает.

Они прошли дальше, в кошачью комнату. Здесь было тише, но не спокойнее. На полках расположились кошки, некоторые из них прятались в уютных домиках. Другие, напротив, бросались к решетке и терлись о прутья, настойчиво выпрашивая ласку у своих хозяев.

Агафья медленно шла вдоль клеток, и ее пальцы сами тянулись к решеткам, словно желая коснуться каждой несчастной души.

Одна худая трехцветная кошка, сидевшая в углу своей клетки, прикрыв глаза, внезапно подняла голову и уставилась на Агафью. И Агафья почувствовала это – не мысль, а чистую, простую эмоцию. «Больно. Скучно. Почему я здесь?»

Старуха остановилась.

– Тише, тише, красавица, – прошептала она. – Все наладится.

Она не просто говорила. Она посылала кошке тот же успокаивающий импульс, что и котенку Боне. Ощущение безопасной печки, теплых рук, полной миски.

Трехцветная кошка медленно поднялась, подошла к решетке и ткнулась головой в протянутые пальцы Агафьи. Громкое, довольное мурлыканье заполнило пространство вокруг.

Катя, наблюдая за этим, молчала.

– Пойдемте, – наконец сказала она. – Там есть один… сложный случай.

Она привела Агафью в отдельный, изолированный вольер в конце коридора. Оттуда не доносилось лая. Только низкое, непрерывное рычание, похожее на отдаленный гром.

В полумраке вольера, в самом углу, сидел пес. Огромный, черный, с мощными лапами и короткой шерстью, покрытый множеством шрамов. На его морде застыла маска ненависти и страха. Он смотрел на них горящими желтыми глазами, и его рычание усиливалось.

– Это Буч, – тихо сказала Катя. – Его нашли у ринга бойцовых собак. Он… он не доверяет людям. Никому. Мы его кормим, но подойти не можем. Уже два месяца. Придется… – она не договорила, но Агафья поняла. Придется усыпить.

Агафья смотрела на пса. И видела не монстра. Она видела боль. Дикую, всепоглощающую, как тот пожар, что принес ее сюда. Она чувствовала ее – острую, колючую, как тысячи иголок. Предательство. Боль. Страх. И снова боль.

Она сделала шаг к вольеру.

– Бабушка, нет! – резко схватила ее за руку Катя. – Он опасен! Он порвет заграждение!

– Он не опасен, – спокойно ответила Агафья. – Он напуган.

Она подошла к самой решетке. Рычание Буча переросло в яростный лай. Он бросился вперед, ударился грудью о прутья, отскакивая с оскаленной пастью.

Агафья не отпрянула. Она присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Она не смотрела ему в глаза – прямой взгляд для зверя вызов. Она смотрела куда-то в сторону, оставаясь в его поле зрения.

– Знаю, знаю, милок, – заговорила она тихим, напевным голосом. – Жгут тебя, рвут… Люди-то, люди… Не люди это были, а исчадия. А ты зачем их слушал? А? Зачем доверял?

Она закрыла глаза и перестала сопротивляться потоку. Она позволила его боли войти в себя. Старая, как мир, боль преданного зверя. И стала отвечать ему. Не словами. Образами.

Тихий вечер. Миска с едой. Рука, которая не бьет, а гладит. Безопасное место для сна. Она посылала ему картины не прошлого, а возможного будущего. Она «рассказывала» ему историю о другом человеке. О Кате. О той, что лечит, а не калечит.

Лай стих. Рычание стало тише, перешло в настороженное ворчание. Буч не понимал, что происходит. Эта двуногая не пахнет страхом. Она пахнет… тишиной. И чем-то старым, дремучим, как лес у реки.

Агафья медленно, очень медленно протянула руку к решетке. Ладонью вверх. Пустую.

– Видишь? Ничего нет. Никакой обиды.

Катя замерла в ужасе, готовая в любой момент броситься на помощь.

Буч смотрел на руку. Его могучие челюсти сжимались и разжимались. Он снова зарычал, но уже без прежней ярости. С недоверием. С вопросом.

Агафья сидела не двигаясь. Минута. Другая.

И тогда огромный пес, весь израненный жизнью, сделал шаг вперед. Потом еще один. Он медленно, будто боясь спугнуть сам себя, приблизил свою морду к решетке и коснулся носом ее ладони.

Холодный, влажный нос дотронулся до кожи.

В тот же миг рычание прекратилось. Буч тяжело вздохнул, и все его тело, бывшее до этого сжатой пружиной, обмякло. Он сел, уставившись на Агафью с немым вопросом в глазах.

Агафья убрала руку и медленно встала. Колени хрустели от непривычной позы.

– Теперь можно, – тихо сказала она Кате. – Теперь он тебя подпустит. Не сразу… Но подпустит. Душу свою он мне показал. Вся она в шрамах. Но живая. Очень даже живая.

Катя стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на Буча, который уже не бросался на решетку, а просто сидел, тяжело дыша, и на старуху, которая вытерла ладонь о свою новую кофту.

– Как… – начала Катя, но голос ее сорвался.

– Никак, – перебила ее Агафья. – Просто слушала. А он – говорить стал. Вот и весь разговор.

Она повернулась и пошла обратно по коридору, к кошачьим клеткам, к своим «малым силам». У нее была работа.

А Катя еще долго стояла перед вольером Буча, пытаясь понять, что же только что произошло, и чувствуя, как в ее усталом, циничном сердце прорастает странный, давно забытый росток – росток надежды.

Глава 5

Сосед и ворчун

Тишину Катиной квартиры нарушал только мерный гул холодильника да тихое постукивание по клавишам – Катя заполняла электронные карты питомцев из приюта. Агафья сидела на кухне, заворожено глядя на маленький экран телефона, который девушка оставила на столе «на всякий случай». Вдруг устройство ожило, задрожало и заиграло назойливую, веселую мелодию. На экране возникла картинка – фотография улыбающегося молодого человека.

Агафья отшатнулась, как от гадюки.

– Ведьма… Говорящая карточка! – прошептала она, крестя воздух.

Катя, услышав шум, вышла из комнаты и, увидев испуганное лицо старухи, рассмеялась.

– Это не ведьма, бабушка, это Звонок. Видите, пальцем по зеленой кнопке проведите.

Агафья с опалой ткнула в подсвеченный экран. Мелодия смолкла.

– И где сей молодец? Заперт в карточке?

– Нет, он просто… далеко. Хочет поговорить.

– Колдовство, – мрачно заключила Агафья. – Бездушное. Раньше письмо писали, в нем душа была. А это… пустая болтовня.

Катя снова засмеялась и вернулась к работе. Агафья же, оставшись на кухне, почувствовала знакомое щемящее чувство – одиночество. Да, здесь тепло, сытно и безопасно. Но она была как та самая трехцветная кошка в клетке – отрезанная от своего мира, от своего неба, от своих запахов.

Ее размышления прервал новый звук. Сначала приглушенный, потом нарастающий. Словно кто-то бил полено о полено. Туки-туки-тук. И потом – тихий, жалобный визг.

Агафья насторожилась. Она закрыла глаза, отбросив суеверный страх перед техникой, и настроилась на звук, как настраивалась на шум леса или на голос реки. Она искала ту самую тонкую ниточку, что связывала ее со всем живым.

И нашла. Это была боль. Острая, колючая, пронизанная страхом. Не человеческая. Собачья.

Визг повторился, на этот раз громче, и тут же раздался грубый мужской окрик:

– Молчать, тварь! Я тебе покажу!

Агафья встала. Лицо ее стало суровым, как у старосты перед сбором подати. Она вышла в коридор и прислушалась. Звуки доносились из-за стены, из соседней квартиры.

В этот момент из своей комнаты вышла Катя, с наушниками на шее.

– Опять этот Аркадий своего Шарика мучает, – с отвращением сказала она, снимая наушники. – Вечно он на него орет. Говорит, тот лает. А какой от него лай? Писк один.

– А часто он его… наказывает? – тихо спросила Агафья.

– Догадываюсь, что часто. Говорили ему, так он дверь чуть не в лицо захлопывает. «Мое имущество, что хочу, то и делаю». – Катя махнула рукой. – Ничего не поделаешь.

– Ничего? – переспросила Агафья, и в ее глазах вспыхнули те самые угольки, что видел Шарик. – Нет, детка. Такой правды не бывает.

Она повернулась и пошла в свою комнату, к дивану. Но не для того, чтобы лечь. Она села на пол, скрестив по-старушечьи ноги, и уперла ладони в скрипящие половицы.

– Медуница, – позвала она Катю. – Не мешай мне сейчас. Иди, работай свою работу.

Катя хотела что-то спросить, но увидела выражение лица Агафьи и, пожав плечами, ушла. Агафья закрыла глаза. Она искала не собаку. Она искала домового.

Она посылала тихий, настойчивый зов вглубь дома, в его старую, бетонную душу. Она искала того, кто должен хранить покой здесь, между этими стенами.

И он откликнулся. Слабый, сонный, неохотный. Образ в ее сознании был туманным – маленький, серый, пыльный комочек, свернувшийся где-то в щели между перекрытиями.

– Слышь, хозяин, – мысленно обратилась к нему Агафья. – Слышь, как за твоей стеной обиду творят? Живу твою терзают. А ты спишь?

Клубок – она тут же дала ему это имя – проявился четче. Он был недоволен, что его потревожили.

«Не мое дело. Люди. Они всегда шумят».

– А твое дело какое? – мысленно прикрикнула на него Агафья. – Дом хранить! А разве тот пес – не часть дома? Разве его боль – не трещина в твоих стенах? Смотри, как от его страха весь дом сжимается!

Она послала ему то, что чувствовала сама – сгусток страха и боли от соседней квартиры. Клубок екнул и зашевелился.

«Мешает… спать…»

– Вот и иди, скажи тому человеку, что мешает! – приказала Агафья. – Или ты совсем обленился, хранитель?

Она чувствовала, как дух нехотя поддается ее воле. Он был слаб, его давно никто не подкармливал, не уважал. Но авторитет Агафьи, ее древняя, как сам камень, сила, заставила его повиноваться.

В тот вечер Аркадий, вернувшись с работы, не смог включить свет. Ключ не поворачивался в замке. Когда он, ругаясь, все же вошел в квартиру, его ждал сюрприз. Из крана на кухне то шел кипяток, то ледяная вода. Телевизор самопроизвольно включался на полную громкость посреди ночи. А самое страшное – ему начало казаться, что из углов на него смотрят. Невидимые, но очень злые глаза.

На следующее утро Катя, выходя за почтой, увидела его у лифта. Он был бледен и нервно курил.

– У вас все нормально? – вежливо поинтересовалась она.

– Да нет, фигня… – он мотнул головой. – Кошмары какие-то. Техника глючит. Чувствую, меня кто-то ненавидит. Наверное, и давление еще.

В это время из квартиры Кати вышла Агафья, одетая в свои новые, мягкие штаны. Она остановилась и уставилась на Аркадия своим пронзительным, ясным взглядом.

– Это не давление, милок, – тихо и четко сказала она. – Это дом не любит, когда в нем души тварей живых терзают. Он же все чувствует. И стены, и пол. И дух домашний. Обидели его чем-то сильно.

Аркадий остолбенел с сигаретой в руке. Он смотрел на старуху, и по его лицу ползла медленная, тяжелая краска. Он что-то пробормотал и, не докурив, бросился к своей двери.

Катя смотрела на Агафью с широко раскрытыми глазами.

– Бабушка… это вы?

– Я? – Агафья невинно подняла бровь. – Я всего лишь старуха, слова говорю. А дом… он сам за себя постоять может. Если ему, нутка, помочь вспомнить.

В тот же день Аркадий, к изумлению Кати, привел своего Шарика в ветклинику, где она работала. Пес, худой и запуганный, жался к стене.

– Посмотрите его, – буркнул Аркадий, избегая смотреть Кате в глаза. – Вдруг что… не так.

Когда Катя вечером рассказала об этом Агафье, та лишь кивнула, помешивая деревянной ложкой кашу на плите.

– Ничего, медуница. Исправится человек. Не сразу, но исправится. Главное – боль его дух домашний услышал. А уж раз услышал – не забудет.

Она подошла к розетке, от которой тянулся шнур к чайнику, и погладила шершавой ладонью стену рядом с ней.

– Молодец, Клубок. Выстоял. На, – она положила на блюдце рядом с плинтусом крошечную горсточку каши. – Подкрепись, хранитель.

И ей показалось, что где-то в глубине стены кто-то тихо и довольно мурлыкнул.

Отлично.

Глава 6

Сеть и пропавший мальчик

Воздух в приюте «Лапа надежды» за последние несколько дней изменился. Тревожный лай сменился более спокойным, будничным гомоном. Собаки меньше метались по вольерам, а кошки чаще сидели у решеток, ожидая, когда к ним подойдет странная старуха с тихим голосом и теплыми руками.

Агафья стала своим человеком. Она часами могла сидеть у клеток, не говоря ни слова, просто находясь рядом. Катя с изумлением заметила, что самые пугливые и агрессивные животные начинали успокаиваться в ее присутствии.

– Они вас чувствуют, – как-то раз сказала Катя, наблюдая, как Агафья гладит трехцветную кошку, ту самую, что первой к ней потянулась. – Будто вы излучаете какое-то поле спокойствия.

– Не я, нутка, – отозвалась Агафья, не отрывая взгляда от кошки. – Это они мне свою тишину дают. А я ей делюсь.

В тот день Катя была особенно взволнована. По маленькому экрану ее телефона ползли срочные новости. В городе пропал ребенок. Мальчик пяти лет, Артем, ушел из детского сада во время прогулки и не вернулся. Прошло уже шесть часов.

– Боже, уже вечер, скоро стемнеет, а температура падает… – Катя бегала по приюту, не в силах сосредоточиться на работе. – Полиция ищет, волонтеры… Но его до сих пор нет!

Агафья наблюдала за ней, ее лицо было невозмутимым, но глаза стали острыми, внимательными. Она подошла к окну, выходившему на пустырь за забором приюта. Там, в высокой траве, копошились бездомные кошки – часть той самой невидимой сети, что опутала город.

– Медуница, – позвала Агафья. – У тебя есть вещь мальчонки? Та, что от него пахнет.

Катя остановилась, смотря на нее с недоумением.

– Вещь? Нет… А зачем?

– Жаль, – покачала головой Агафья. – По запаху искать легче.

Она снова повернулась к окну и закрыла глаза. Катя хотела что-то сказать, но замерла, увидев выражение ее лица – будто старуха к чему-то прислушивалась. Но в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь привычным гулом вентиляции.

Агафья не слушала ушами. Она слушала душой. Она обращалась к сети – к тысячам бездомных котов, бродячих собак, птиц на чердаках, даже к мышам в подвалах. Она не искала мальчика. Она искала новость о нем. Шепот улиц, переходящий из уст в уста в мире, невидимом для людей.

Она посылала им образ – образ маленького, испуганного человеческого детеныша. И ждала отклика.

Сначала ничего. Только обрывки мыслей о еде, о тепле, о страхе перед людьми. Потом… что-то прояснилось. От нескольких кошек, обитавших в районе старых гаражей на окраине, пришел одинаковый сигнал. Странный щенок. Плачет. Сидит в железной норе. Не подходит.

– Железная нора… – вслух проговорила Агафья. – На окраине. Где старые колесницы стоят.

Катя смотрела на нее, не понимая.

– Какие колесницы? О чем вы?

– Гаражы, – перевела Агафья, открывая глаза. – В норе железной укрылся, аки зверь лесной. Страхом объятый пребывает.

– Как вы… – Катя не закончила фразу. Она уже перестала удивляться. – Я сейчас позвоню в полицию, скажу!

– Скажи, – кивнула Агафья. – А я… пойду.

– Куда? Бабушка, там же далеко! И темнеет!

– Меня проводят, – коротко сказала Агафья и, накинув свой старенький платок, вышла из приюта.

Она шла, не глядя на улицы, не читая знаков. Она шла, повинуясь внутреннему компасу, тому самому слабому, но настойчивому импульсу, что тянул ее вперед. И город отвечал ей. Из-за угла показывалась кошка, пробегала вперед и скрывалась, указывая путь. С крыши доносился вороний крик, подтверждающий направление. Это было похоже на гигантскую игру в горячо-холодно, где всем миром управляли звери и птицы.

Она вышла к массиву старых советских гаражей. Место было заброшенным, темным и пугающим. Ветер гулял между ржавыми воротами, гремя какими-то железяками.

Импульс стал сильнее. Страх. Холод. Одиночество.

Агафья остановилась, закрыла глаза, пытаясь точнее определить источник. И тут она услышала. Не ушами, а всем своим существом. Тихий, прерывистый детский плач. Он доносился из-под земли.

Она подошла к одному из гаражей. Ворота были заперты, но в углу зияла дыра в полу, ведущая в технический колодец или подвал. Рядом сидел тощий рыжий кот и вылизывал лапу.

– Здесь? – тихо спросила его Агафья.

Кот поднял на нее глаза, лениво потянулся и, словно делая одолжение, спрыгнул в дыру. Агафья, кряхтя, опустилась на колени и заглянула внутрь. Внизу, в темноте, сидел маленький мальчик, обняв колени. Он поднял заплаканное лицо, испуганно глядя на нее.

– Не бойся, сокол, – ласково сказала Агафья. – Бабушка пришла. Выходи ко мне.

– Я… я заблудился, – всхлипнул мальчик.

– Знаю, знаю. Выходи, выведу.

Пока мальчик, подгоняемый рыжим котом, выползал из норы, Агафья услышала вдали сирены. Скоро сюда приедут люди Кати и полиция.

Мальчик вылез, весь в пыли, и вцепился в ее руку. Рыжик, сделав свое дело, с достоинством удалился.

– А тебя как звать? – спросил мальчик, глядя на Агафью большими глазами.

– Агафья. А тебя?

– Артем.

Она гладила его по голове, чувствуя, как его страх постепенно утихает, сменяясь облегчением. И в этот момент она получила последний, самый сильный сигнал от сети. Не образ, а чистое чувство. Одобрение. Уважение.

Полицейские машины остановились на площадке перед гаражами. Катя, выпрыгнув из одной из них, увидела Агафью, сидевшую на старом ржавом колесе. На ее коленях спал маленький Артем, укутанный в платок.

Катя подбежала к ним, и слезы текли по ее лицу.

– Вы его нашли… Вы его нашли…

– Не я, – как всегда, ответила Агафья, глядя куда-то в темноту, где мелькнул рыжий хвост. – Малые силы помогли. Они город сторожат. Людям только надо научиться их слушать.

Новость о старухе, нашедшей пропавшего ребенка с помощью кошек, облетела город, как лесной пожар. Одни восприняли это как странную историю, другие – как чудо. Но для города, его невидимой души, это стало важным событием. Напоминанием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.