# Побег от Северного Ветра

Мила Дуглас

Санкт-Петербург окутан ледяным дыханием зимы и тайной древних легенд. Настя, экскурсовод по мистическим места города над вольной Невой, внезапно становится добычей самого Северного Ветра – Дмитрия Мороза. Он называет ее своей невестой и не принимает отказа. Ее единственный шанс на спасение – бежать.

Вместе с Ильей, случайным знакомым, ставшим ее «ковчегом» и защитой, они бросают вызов стихии, скрываясь в тайных уголках города. Но Мороз преследует их не только в реальности – он проникает в сны, искушает властью и вечностью.

Удастся ли им продержаться до рассвета первого января, как трактуется в городской легенде, и утром спастись, или Северный Ветер заберет свою невесту навсегда?

## Дисклеймер

Не читайте эту книгу. Серьезно. Закройте немедленно.

Это не уютная история про «долго и счастливо».

Это сказка для очень больших взрослых, которые любят темное городское фэнтези, где сам город является героем. Санкт-Петербург дышит древними легендами, тайнами, сыростью и ледяным ужасом, от которого порой волосы встают дыбом и по спине бегут ледяные мурашки.

В книге вы столкнетесь с безжалостной жестокостью, психологическим прессингом, сценами насилия и горячими кошмарами 18+. Будет больно. Страшно. Унизительно.

Вы точно хотите пробираться сквозь эту мокрую, ледяную тьму, где Санкт-Петербург становится свидетелем, а монстр – вашим же отражением?

Не раздумали? Ну, тогда – добро пожаловать в питерскую колючую метель. До рассвета доживут только те, кто готов идти до конца.

## Глава 1

> Сфинкс улегся на страже святыни

> И с улыбкой глядит с высоты,

> Ожидая гостей из пустыни,

> О которых не ведаешь ты.

> Николай Гумилев, «Египет» 1918 г.


Воздух над Невой был пропитан сыростью, как впрочем и всегда, даже в декабре. Он впитывал свет редких фонарей, превращая его в жемчужное марево, как будто на них смотрел человек с астигматизмом, и поглощал звуки, делая голоса призрачными и нереальными. Мистическими в этих миллионах серых оттенках города. Именно такую атмосферу родного Питера Настя Теплова ценила больше всего. В такие ночи Санкт-Петербург сбрасывал маску северной столицы и являл свое истинное лицо – города-призрака, города-миража, где время текло иначе.

Перед ней, затаив дыхание, стояла небольшая группа туристов. Настя провела рукой по прохладному граниту постамента, чувствуя под пальцами шершавую поверхность, пропитанную историей и тайнами.

– Они старше самого Петербурга, – ее голос прозвучал тихо, но с налетом загадки. – Три тысячи лет сфинксы провели, охраняя покой фараона Аменхотепа Третьего у заупокойного храма в Фивах. Об этом говорят сдвоенные короны на их головах – знак власти над Верхним и Нижним Египтом. Украшение в виде кобры на лбу – тоже печать фараона. Внимание, господа, им придали его лик, чтобы они служили ему и после смерти. А теперь… теперь они здесь.

Настя обвела взглядом замершие фигуры, туристы переступали с ноги на ногу и кто-то даже наливал теплый чай из термоса, пока она рассказывала им про тайны Петербурга.– И первое, что вы должны запомнить: их сон тревожить нельзя. Ни в коем случае. Не залезать, не пытаться что-то отколоть «на память». Они – проводники. И у смельчака есть все шансы отправиться в тот мир, куда сфинксы отведут, навсегда.

Ветер с Невы завыл чуть громче, как бы подтверждая ее слова.– Во-вторых, присмотритесь. Они – разные. В одном больше мужского начала, в другом – женского. И если вы хотите что-то попросить, загадать желание, нужно сначала выбрать, к какому изваянию вас тянет больше. Подумайте, присмотритесь внимательнее.

Она наблюдала, как туристы всматриваются в загадочные лики, словно решаясь на желание и обдумывая его.– А еще просить надо правильно. Спуститесь к подножию выбранного сфинкса. Там вы найдете двух бронзовых грифонов – их верных стражей. Ритуал стар и многие о нем слышали. Указательным пальцем руки нужно обхватить грифона за клык… – Настя демонстративно сжала пальцы в воздухе. – Другой рукой – погладьте его по голове или, как говорят некоторые, по крылу. Загадайте самое сокровенное. Бросьте монетку – или в воду, словно плату Харону, или в лапки стражнику. А потом… потом поднимите взгляд и на несколько секунд вглядитесь в глаза сфинкса. Прямо в зрачки, что видели пески Фив. Если он примет ваш дар и ваш взгляд – желание исполнится в течение года.

Настя лукаво улыбнулась, переходя к самому важному.– Но есть маленький секрет. Видите того грифона, что сидит прямо у ног сфинкса? Если просить его, вы не сможете, не отпуская клык, встретиться взглядом. А значит, связь прервется. Выбирайте всегда того, что у лесенки. Тогда все сработает.

Один из парней, по виду студент, нервно рассмеялся.– Дичь какая-то. И что, в это кто-то верит?

– Верить или нет – ваш выбор, – парировала Настя. – Но история у них подлинная. В 1832 году они плыли сюда на итальянском судне «Буэна Сперанца» – «Добрая Надежда». Из-за легенды о священном сне никто не хотел их везти. Искали смельчаков, сулили золотые горы. Капитан кряхтел-кряхтел, но сдался. Долго бороздили моря, пока не доставили. А потом два года эти южные стражи мерзли во дворе Академии художеств, пока «умные дяди» решали, куда же пристроить таких гостей. Далеко не стали располагать. Сразу на Университетской набережной и разместили. Так сказать, на страже города. Говорят, теперь они и от наводнений охраняют. Или… привлекают их. Смотря как на это смотреть.

Она скользнула взглядом по группе, фиксируя блеск расширенных зрачков.

– И еще… В 1938 году один реставратор, посмевший посмотреть им в глаза в неурочный час, впал в безумие. Он кричал, что каменные зрачки шевелятся, и пытался уничтожить их, вереща о каком-то жертвоприношении. В отчетах НКВД осталась запись: «действовал под внушением мистического идола».

И вот, в этот момент, когда она была полностью во власти повествования, Настя почувствовала его. Взгляд. Тяжелый и ледяной, словно прикосновение льда к голой коже. Он исходил из самой тьмы, чуть поодаль, как раз от того спуска к воде, где сидит «правильный» грифон. Настя медленно перевела взгляд.

Там, у самой кромки, стоял мужчина. Высокий, в длинном темном пальто. Он не двигался, но его поза была не статичной – он был напряжен, сосредоточен как перед броском. Лицо скрывала тень, но Настя с пугающей ясностью ощутила его глаза. Светло-серые, почти белесые. В них не было любопытства. Пробивалась абсолютная концентрация и внимание. На нее.

Настя испуганно потерла глаза, пытаясь стереть образ незнакомца. Но видение никуда не делось. Она сдержанно и сухо попыталась добавить фактов к экскурсии.– Говорят, эти ребята не любят суеты. И что выражение их лиц меняется в течение дня, – с трудом выжала она из себя, насильно возвращаясь к роли гида. Ее голос прозвучал сдавленно. – С утра – они мудры и благосклонны. К полудню – безмятежны, как сама вечность. Но к вечеру…

Настя понизила голос до шепота, и его едва можно было разобрать над шумом от воды.

– К вечеру в их улыбке проступает надменность, а к ночи – нечто зловещее. Будто они видят сквозь время все наши грехи и слабости.

Она видела, как пара человек из группы обернулась. Но мужчина не шелохнулся. Он был частью ночи.

– Макс, смотри, ты тоже видишь того человека? – прошептала девушка в розовом пуховике. – Жуть, как призрак.

Настя сделала над собой усилие.– О, да! Петербург полон призраков. Возможно, нам просто повезло увидеть одного из них.

Она поспешно закончила экскурсию. Группа, подавленная незримым напряжением, быстро растворилась в темноте. Настя осталась одна. Нет, не одна.

Она медленно повернулась к нему. Ветер взметнул полы его пальто. Мужчина сделал шаг вперед, выходя из тени. Свет упал на властное, красивое лицо, хоть и с резкими чертами и поджатыми губами. Темные волосы развевались. И Настя увидела его глаза. Они пожирали ее, оставляя беззащитной, казалось срывая одежду одним взглядом.

Высокий мужчина остановился в нескольких шагах. Воздух вокруг него сгустился, стал плотнее и холоднее. И тогда Настя заметила – его правая рука, скрытая в кармане, лежала на голове бронзового грифона у лесенки. А взгляд его был прикован не к ней, а к каменным очам женственного сфинкса. Будто он только что завершил тот самый ритуал. И ждал ответа.

– Вот ты какая, моя Настенька, – произнес он. Голос был низким, обволакивающим, мужским баритоном.

Настя не могла пошевелиться. Казалось, он как удав загипнотизировал ее, приковав к одному месту.

– Твои рассказы… так занимательны, – произнес мужчина. Его губы сложились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Но ты упускаешь главное. Сфинксы не просто читают мысли. Они видят душу. И душу можно… забрать. Как монетку. За выполненное желание.

– Кто…кто вы такой? Что вам надо? – только и смогла выдавить из себя Настя.

А он медленно, почти небрежно, провел пальцем свободной руки по гранитной щеке сфинкса. Камень под его прикосновением будто покрылся тончайшим узором инея.

– Я? Пока не важно, главное, что твоя душа… уже давно отмечена мной. Я только что подтвердил это у стражей.

И тут ее ноги ожили. Инстинкт кричал: «Беги, дура! Хватит разговоров!».

Резко развернувшись, Настя бросилась прочь от набережной, от этих ледяных глаз, от питерских загадок, которые внезапно обрели чудовищный, конкретный смысл. Она бежала, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину. Не огнем, а холодом.

А мужчина не преследовал. Он лишь наблюдал за ее бегством, стоя между безмолвными стражами фараона, его рука сжалась в кулак. То ли призывая силу, то ли давая понять, что это только начало пути. И в уголках его губ играла холодная, властная улыбка.

Охота на душу девушки, начатая у подножия древних изваяний, была официально открыта.


## Глава 2

> «Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Ещё с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербург, я как-то всё боялся его»

> цитата из книги Ф. М. Достоевского «Петербургские сновидения».

Вагон метро качался из стороны в сторону. Старый вагончик по красной линии вез Настю с Васьки, подальше от ведения и странного мужика, который настиг ее у сфинксов во время экскурсии. Она прижалась лбом к холодному стеклу, за которым мелькали чёрные тоннельные своды, усыпанные мерцающими огнями-зрачками. Парочка, которая сидела рядом, что-то болтала о новых граффити на Севкабеле, но их слова тонули в гуле колес и в ее собственных мыслях. В руках Настя сжимала потертый любимый шоппер с принтом в виде злобненького черного кота. Там, внутри, лежал предмет, который она вечно таскала с собой как амулет, оберег: маленькая деревянная шкатулка с инкрустацией в виде спирали, найденная в отцовском столе когда-то давным давно. Она была заперта. Не открывалась ни отмычкой, ни грубой силой. И при касании к спирали кожа на спине Насти покрывалась липкими мурашками, словно это узор и притягивал, и подавлял ее. У папы она никогда не спрашивала про шкатулку. Ей не разрешали заходить в его мастерскую и мачеха бы просто напросто дала затрещину или лишила еды на несколько дней. И такое бывало.

«Площадь Мужества», – равнодушно прохрипел динамик. Название родной станции звучало как насмешка. Мужество? Где его взять?

Квартира отца – теперь уже нет, квартира Зинаиды Леонидовны – располагалась в доме, который Настя втайне звала «ледяной крепостью». Светлый кирпич, большие окна, дорогая отделка под старину. Внутри всегда пахло медовым полиролем для мебели и чем-то еще – тонким, лекарственным, словно запахом консервации. Не жилья, а музея, где экспонатом стала ее собственная прошлая жизнь.

Дверь открыла Марина, сводная сестра. На год младше, но с взглядом столетней грымзы, управляющей решениями инквизиции. На ней был розовый шелковый халатик, не оставлявший сомнений – она давно обосновалась в комнате Насти.

– О, блудная дочь возвращается, – протянула Марина, не делая и шага с порога. – Мама уже начала волноваться. Ну, как там твои бомжатские тусовки с художниками? Пахнешь дешевым табаком и безнадегой. Ну как всегда бомжара и есть бомжара.

Настя проигнорировала ее, проскользнув в прихожую. Воздух здесь был гуще, насыщенней привычного. Пахло не только полиролем, но и ладаном – густым, церковным. И еще – сладковатыми духами Зинаиды Леонидовны.

– Настенька, это ты? – из гостиной донесся голос, холодный, от которого становилось страшно даже дышать. – Уже пол одиннадцатого вечера. Мы не договаривались о ночных визитах в мою квартиру, дорогуша.

Зинаида Леонидовна сидела в отцовском кресле у электрического камина, который имитировал бурную деятельность горения. В руках у нее был бокал с янтарной жидкостью. Она не была пьяна. Она никогда не была пьяна – алкоголь лишь заострял ее природную, леденящую душу отрешенность и злобы на всех. На стене над камином – пустое место. Там висела последняя фотография с отцом, сделанная за месяц до его «несчастного случая» на охоте. Теперь там остался лишь бледный прямоугольник на дорогих обоях.

– Я пришла за своими вещами, – сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И за фотографией. И за иконами мамы.

– Какие иконы? – брови Зинаиды Леонидовны поползли вверх, изображая неподдельное удивление. – У нас в доме только семейные реликвии. Мои и точка!

– Мамины иконы. Нектария Эгинского и «Утоли моя печали». Мама привезла их из паломничества, когда уже болела. Они висели в моей комнате.

– Твоя комната, дорогая, теперь моя комната, – вмешалась сестра, прислонившись к косяку. – И интерьер мы обновим. Эти темные, старые картинки… они не вписывались в концепцию. Мы передали их в храм. Пусть приносят пользу. Верующая ты наша!

Ложь висела в воздухе плотной, липкой паутиной, заполняя пространство квартиры. Настя видела, как взгляд Марины скользнул в сторону запертого буфета. Туда, где Зинаида Леонидовна хранила «инвестиции» – антиквариат, который должен был расти в цене.

– Вы не имеете права, – тихо, но четко произнесла Настя. Каждое слово обжигало горло. – Это не ваше. Ни иконы, ни фотография. Это все, что у меня осталось.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Тик-так. Тик-так. Отмеряли секунды до взрыва.

Зинаида Леонидовна медленно поставила бокал, встала. Ее фигура в идеально сидящем платье отсылала к образу не то светской львицы, не то паучихи в центре безупречно сплетенной сети.

– Право, милая, – заговорила она, и каждое слово было подобно капле яда, – это очень растяжимое понятие. Право дает сила. Или деньги. Твой отец… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – оставил и то, и другое. Мне. А тебя он, знаешь, терпеть не мог. Говорил, ты вылитая мать – та же… шалава. Слишком тихая, слишком задумчивая, с этими своими большущими глазищами, в которые проваливаешься. Он боялся этого взгляда. Боялся, что ты что-то видишь.

Настя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Но она стояла. Стояла, впиваясь ногтями в ладони.

– Он был слаб, твой папаня. Сентиментален. Но я его… направила. И он понял. Понял, что ты здесь лишняя. Как, впрочем, и муженек, сам в конце. Ну, он-то хорошо, быстро издох. Чисто все, деньги оставил, квартиру – для меня и Мариночки. А тебя… – ее губы растянулись в подобие хищной улыбки, – тебя он обещал. Еще когда ты была маленькой, такая чумазая, большеглазая. Говорил: «Зинок, глянь, вылитая жертва. Для Него в самый раз». И мать твоя такая же была – убогая, молящаяся на эти свои картинки. Обещали мы отдать. За Маринино счастье. И Он…Он скоро придет за тобой. Пришло твое времечко!

Словно в подтверждение слов мачехи в гостиной раскрылось окно и ветер завыл в комнате, подхватывая все на своем пути.

Настя посмотрела на пустое место над камином. На буфет, где томились мамины иконы. На довольное лицо Марины. На холодные, сияющие торжеством глаза Зинаиды Леонидовны.

Внутри что-то переломилось. Не боль, а нечто иное – лед, который сковывал ее все эти годы, треснул, и из трещины хлынула черная, кипящая лава презрения к этим людям.

Она медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку, показав им средний палец. Жест был до смешного прост, детски груб, но в нем была вся боль ее двадцати лет жизни в этой ледяной крепости.

– Пошли вы все, – произнесла Настя хрипло. – К черту. Ко всем чертям. Провалитесь!

Она развернулась и пошла к своей – бывшей – комнате. За спиной раздался смешок Марины и ледяное замечание мачехи: «Не забудь вынести мусор, агрессивная ты наша».

Вещей было немного. Старый рюкзак, пара джинсов, свитера, книги. Фотографию и иконы она не взяла. Не сейчас.Теперь это была не просто собственность. Это были трофеи. И она вернется за ними. Но иначе.

Вышла на улицу. Мокрый снег, начавшийся еще днем, превратились в настоящую сырую вьюгу. Снег бил в лицо, за шиворот острыми иглами. Настя закинула рюкзак на плечо, сжала в кармане куртки странную шкатулку – свою единственную загадку и, возможно, ключ. Пусть так, пусть папа не любил ее. Но эта вещица помогала ей выживать.

Она шла, не оглядываясь на освещенные окна «ледяной крепости». Ветер выл, завывал стаей голодных волков. А в ушах, поверх воя метели, еще звучали слова мачехи: «Он скоро придет. За тобой».

Что-то начиналось. Что-то темное. И она, похоже, всегда была его неотъемлемой частью.


## Глава 3

> Ноги уносят мои руки и туловище,И голова отправляется следом.Словно с похмелья, шагаю по улице я,Мозг переполнен сумбуром и бредом.

> Бездельник №2

> Кино. Альбом Легенда

Ветер на улице Карбышева забирался под капюшон, слизывал слезы с щек и шептал в уши обрывки ледяных фраз: «лишняя… обещала отдать… приползешь…». Настя шла, не разбирая направления, куда-то в сторону метро. Вот прошла Круглые бани, которые работали даже в Блокаду. Еще переход на проспекте Непокоренных и долгожданное метро. А что дальше? Город, всегда бывший для нее живым существом, полным тайн, вдруг стал гигантским, безразличным лабиринтом.

Огни окон из домов казались чужими и недоступными, как звезды. «Спать-то где будешь, смелая ты наша?», – последний вопрос, который задала мачеха перед ее хлопком дверью. Тяжело и унизительно признавать, что идти то собственно и некуда. Друзей у Насти было немного. А те, которые были, уже обзавелись семьей и к ним ехать жутко не удобно. Петя и Маша, единственные её друзья. Еще со времен их учебы в школе, они начали свои романтические встречи и недавно поженились. А Насте всегда как-то не везло на ухажеров.

Она свернула в сторону метро, но слезы душили и пришлось остановится, чтобы отдышаться. Прислонилась к холодной стене дома и, наконец, разрешила себе поплакать. Не тихими, сдержанными слезами, а надрывно, почти рыдая, в пустоту. Все – ложь мачехи и сестры, ее холодная жестокость, утрата единственного угла, где можно было приткнуться, жутковатые слова «отдать» и пронзительная память о серых глазах незнакомца – все это вырвалось наружу в одном горьком потоке.

Свет фар выхватил ее из темноты, залив сиянием ее скомканную, мокрую от слез фигуру. Настя инстинктивно отпрянула, испуганно вглядываясь в слепящий свет. Машина, не старая, но и не новая, добротная иномарка, мягко затормозила рядом. Пассажирское стекло опустилось.

– Девушка, у вас все хорошо? – раздался из салона мужской голос. Не громкий, без привычных заигрываний. Просто тревожный.

Настя, все еще всхлипывая, лишь беспомощно покачала головой. Какое уж тут «в порядке».

Дверь со стороны пассажира открылась. За рулем сидел мужчина лет тридцати. Обыкновенная внешность, но в глазах – не праздное любопытство, а настоящее, живое участие. Он не спросил «нужно ли подвезти». Он видел – нужно.

– Садитесь. Здесь дубак. Согреетесь хоть в машине, – сказал он просто, без давления.

Истерика постепенно отступала, сменяясь глухим, тоскливым онемением. Мысль о том, чтобы ехать с незнакомым мужчиной, мелькнула, но тут же погасла. Что он может сделать с ней хуже, чем уже сделали? Украсть? У нее был лишь рюкзак с пледом и фотографией. Убить? Почти что безразлично. Она молча, как автомат, залезла в салон и прижалась к дверце. Взять силой? Ой, кто еще кого. У нее всегда были странные предпочтения в сексе. И они могли его, скорее, напугать. Так что нормально.

Тепло. Первое, что она осознала. В салоне пахло кофе, свежим ароматизатором «морозная свежесть» и чем-то неуловимо домашним. Музыка не играла.

Машина мягко тронулась с места. Водитель не спросил адрес. Просто повез ее по ночному городу, давая время прийти в себя.

– А меня…Илья зовут, – наконец нарушил он молчание, бросая на нее короткий, оценивающий взгляд. – Вам куда? Или просто… ехать?

– Давайте просто покатаемся, – прошептала Настя, глядя в свое отражение в темном стекле. – А я…Настя.

Они ехали молча еще минут десять, петляя по улицам и подъезжая к Петроградской стороне. Наконец, он свернул к невзрачному зданию с вывеской «Гостиница» и круглосуточным кафе на первом этаже.

– Может, чайку попьем? – предложил Илья. – Горячий. С сахаром. От нервов помогает.

Настя кивнула, не в силах отказаться. Через пять минут они сидели за столиком в углу почти пустого кафе. Пар поднимался от двух больших кружек, на столе лежало пирожное «Картошка», которое он настойчиво пододвинул к ней.

– Для грустных, но красивых. И еще для мозгов полезно, – буркнул Илья.

Она обхватила кружку руками, словно пытаясь впитать ее тепло. Дрожь понемногу отступала.

– Вы… таксист? – спросила Настя наконец, просто чтобы сказать что-то.

Илья усмехнулся, но в его глазах не было веселья.– Ну бывает. Таксую. Но не таксист. Это так, чтобы штаны не протирать дома одному. – Он отпил из кружки. – А работаю…инженером. Флюсом, знаете ли балуюсь. Паяю, программирую. А по вечерам, особенно под праздники… ну, бывает, сажусь за руль. Просто пообщаться с народом. Чтобы не сойти с ума и не запить.

Он сказал это безжалостно-откровенно, без тени самосожаления или поиска реакции с ее стороны.

– А что у вас? – спросил Илья мягко. – Если не секрет, конечно.

И странное дело – ей захотелось рассказать. Не всю правду, конечно. Не про серые глаза и не про «обещали отдать». Но про основное – да.

– Сильно повздорила с мачехой, – начала Настя тихо, глядя на темный чай в своей кружке. – Отец умер два года назад. А она… она считает, что я в их семье лишняя. Сказала, чтобы я убиралась. Сказала, что завещание… что оно не в мою пользу.

Она замолчала, сглотнув комок в горле.

– Родственников у меня больше нет. Вообще.

Илья слушал молча, не перебивая. Его молчание было понятным, что тут еще скажешь. Но при этом Настя ощущала, что он ее понял. Человек, видно, душевный. Такому, легко вылить свою боль, и он бы ее принял, не разливая.

– Ну, вот… и оказалась на улице, Илья, – закончила она, чувствуя, как снова наворачиваются слезы, но теперь уже не истеричные, а горькие и усталые.

– Да, не переживайте. Ну бред же это все, – тихо, но четко произнес Илья. – Выставили на улицу. Им еще аукнется это все. А вы найдете…вместе придумаем, короче.

Илья помолчал, а потом достал телефон.– Давайте обменяемся номерами. На всякий случай. Если что – звоните. Подвезу, помогу.

Настя колебалась секунду, но потом тоже достала свой телефон. Этот жест – обмен цифрами – казался таким нормальным, таким человечным после всего того безумия, что случилось сегодня.

– А вас… а жена не будет против? – осторожно спросила она. Вдруг он не один. Сразу спросить и узнать.

Тень скользнула по его лицу.– Жены нет. Ушла. К другому. Я оказался ей не по зубам. – Илья горько усмехнулся. – Вот видите, и у меня своих демонов хватает. Поэтому и катаюсь. Отвлекаюсь.

Они допили чай в задумчивом молчании, два одиноких корабля, случайно встретившихся в ночном море. Илья оплатил счет, и они вышли к его машине.

– Слушайте, Настя, – он остановился у открытой пассажирской двери, глядя на нее серьезно. – Я понимаю, что мы незнакомы. И это звучит… странно. Но если надо… можете…Да, уже на ты. Можешь у меня пожить. Я один. Квартира двушка, вторая комната пустует. Никаких… глупостей. Просто как вариант. Пока не решишь, что делать.

Предложение такое искреннее, неожиданное, пугающее своей простотой. А ей что делать? Пойти жить к незнакомому мужчине? Безумие. Но разве ее нынешняя ситуация не была большим безумием? А куда, если не к нему? Как будто сама судьба подтолкнула и направила ее на тот перекресток. А машину Ильи к ней. Но как сразу пойти к нему? Разве так можно, хоть мачеха ее и обзывала всегда шалавой, она не была девушкой легкого поведения.

Настя посмотрела на него. На его обычное, уставшее, но честное лицо. На глаза, в которых не было ни расчета, ни плохо скрываемого интереса. Была лишь усталая доброта человека, который и сам знает, что такое боль.

– Спасибо, Илья, – тихо сказала она, и в голосе ее впервые за этот вечер прозвучала настоящая, не вымученная благодарность. – И огромное спасибо за помощь. За все. Но… я пока откажусь. Мне нужно… нужно самой немного прийти в себя.

Илья кивнул, не настаивая, без тени обиды.– Понимаю. Ну, ты теперь знаешь, где меня найти. В смысле, в телефоне. Звони или пиши. Я всегда на связи для тебя. И сейчас гостиницу оплачу, без разговоров. Просто помощь. Ничего потом не потребую.

Он отвез ее к гостинице на Гатчинской, где работала ее знакомая, дал денег, чтобы забронировать номер на сутки, хотя она отнекивалась.

– Давай только без этих: «мне неудобно, ой-ой-ой». Помогаю и точка. А ты молчишь, – сказал Илья коротко.

– Есть, товарищ начальник. Ой, то есть молчу-молчу. – И впервые за вечер Настя искренне улыбнулась.

Перед тем как уйти, Илья снова посмотрел на нее.– И держись, Настя. Все наладится.

Она стояла в дверях отеля и смотрела, как задние огни его машины растворяются в ночном потоке. В кармане ее куртки лежал телефон с одним новым номером. В мире, который только что рухнул, появилась крошечная, но прочная точка опоры. Ковчег по имени Илья. Пока неясно, куда он плывет, но он был здесь. И Илья был настоящим. Опорой, которой у Насти никогда не было.


## Глава 4

> Хочу уснуть и не проснутьсяУйти в моря и не вернутьсяИли вернуться только вместеС тобой так много интереснейС тобой так много интересногоВокруг совсем не тесноБез площадей, вокзалов, станций

> Танцуй!

> Сплин. Альбом Резонанс. Часть 2

Уведомление пришло глубокой ночью, когда Настя ворочалась на скрипучей кровати в гостиничном номере, не в силах выкинуть из головы ни ледяные глаза незнакомца, ни ядовитые слова мачехи. Вибрация телефона заставила ее вздрогнуть, будто поежиться от холодного промозглого ветра. Сообщение от сервиса заказов экскурсий светилось на экране как сигнал бедствия – или вызова.

«Индивидуальная экскурсия. Ночная. Тема: «Темное сердце Петербурга». Клиент: аноним. Место встречи: Ростральные колонны, 23:30. Оплата: тройной тариф. Готовы?»

Тройной тариф. По логике это либо сумасшедший, либо богатый чудак, либо тем третье, о чем она боялась думать – взгляд холодных, глубоких серых глаз, властное выражение лица и всепоглощающий холод. Но деньги были единственным козырем в ее пустой колоде. Мысль о том, чтобы снова вести группу веселых туристов, вызывала тошноту. А это… это было вызовом. А вызов она, черт возьми, всегда принимала, даже когда знала, что проиграет.

«Готова», – коротко ответила Настя и откинулась на подушки, чувствуя, как в желудке завязывается холодный узел, точь-в-точь как в детстве, когда она пробиралась в запретную мастерскую отца.

Ростральные колонны в ночи были похожи на гигантские свечи, зажженные для какого-то неведомого ледяного бога, который предпочитал жертвы живыми. Их воображаемые факелы, не горевшие в обычные ночи и дни, казались застывшими сгустками тьмы против бледного, больного неба. Ветер с Невы гулял по стрелке Васильевского острова, выдувая из нее последние признаки жизни, как выдувают пепел из погребальной урны. Настя стояла, вцепившись в телефон, и пыталась не думать о том, что всего через пару недель здесь, по одной из городских легенд, в часы рассвета можно будет найти спасение от тьмы, от разочарования, ожидая, что утро 1 января подарит освобождение. Сейчас же это место гигантский жертвенный алтарь, а она – овца, добровольно взошедшая на него.

И тогда она увидела его.

Мужчина (или призрак?) вышел из тени одной из колонн не как человек, а как продолжение этой тени – высокий, недвижимый, закутанный в то же длинное темное пальто, которое теперь казалось ей вторым телом, темным хитиновым покровом. На этот раз его лицо было обращено к ней прямо, и свет фонаря выхватывал резкие, словно высеченные изо льда черты – скулы, готовые прорезать кожу, поджатые губы, лишенные крови. Серые глаза, которые она пыталась забыть и думать, что это всё ей только привиделось, смотрели на нее с тем же безраздельным, пожирающим вниманием, с каким хищник смотрит на раненую добычу, уже не способную скрыться.

Внутри Насти все оборвалось. Инстинкт кричал бежать, пока не поздно, выть на луну и звонить Илье – единственному человеку, в ком она ощутила тепло. Но ноги будто вросли в гранит набережной, превратившись в часть этого мистического города. Она была гидом. Это был ее клиент. Всё происходящее в мгновение парализовало – вот так всегда: реальность оказывалась гротескнее любого кошмара.

Мужчина подошел беззвучно, его шаги не производили ни малейшего звука по промерзшей брусчатке, будто он не касался земли вовсе.

– Настенька, – его голос тихий и спокойный разнесся в ночной тишине над Невой. Он знал ее имя. Конечно, знал. Мужчина, кажется, знал о ней больше, чем она сама.

– Ваши знания впечатлили меня ещё тогда, у Сфинксов. А вот ваша… аура запомнилась навсегда. Самая красивая и…загадочная девушка в Петербурге. Позвольте представиться, Дмитрий Мороз, Настенька.

Комплимент прозвучал не как лесть, а как голый и прямой факт, лишенный всякого тепла. В его устах слово «красивая» приобретало зловещий оттенок, как будто он говорил о редком экспонате для своей коллекции – бабочке, которую вот-вот проткнут булавкой.

– Вы… вы были у Сфинксов, – выдохнула она, не в силах сдержаться. Рука сама потянулась к карману, где лежала шкатулка – ее амулет, ее проклятие.

Его губы на миг дрогнули. Нет, это точно не улыбка. Но он был рад, что Настя помнит его.– Я бываю во многих местах. Но сейчас меня интересуете именно вы. Проведите меня по самым темным уголкам Петербургам. Откройте вместе со мной всю тьму, весь мрак этого болотного места. По самым мрачным, нетронутым туристами уголкам Ленинграда. Или как вы его предпочитаете называть? Петроград, где сами камни шепчут, а земля помнит боль? Ммм?.

Мужчина сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, словно исследуя каждую реакцию и запоминая ее.

– Пожалуй, начнем со Смоленского кладбища.

Настя почувствовала, как по спине бегут мурашки, но не от холода, а от чего-то иного, древнего и липкого. Первобытный страх. Чувство заполнило все существо девушки.

Смоленское… не место для ночных прогулок, особенно с незнакомцем, от которого веет такой первозданной, древней холодностью, будто он пришел не из другого района, а из другой эпохи, где человеческая жизнь стоила меньше, чем горсть замерзшей земли.

– Там… там часовня Ксении Блаженной, – попыталась Настя перевести все в более безопасное, святое русло, когда они уже ехали в такси по направлению к месту назначения. Салон автомобиля казался внезапно тесным, а водитель – слепым и глухим, будто и вовсе под гипнозом.

– Люди приходят к ней за помощью, оставляют записки…

Дмитрий сидел рядом, и пространство между ними наполнялось морозной свежестью, исходящей от него, – не мятной, а леденящей, как воздух в Крещенские морозы.– Мммм, Ксения… – произнес мужчина с легкой, почти презрительной усмешкой. – Святые. Утешители слабых. Что ты мне про святых рассказываешь, Настенька?

Его голос понизился до интимного, проникающего шепота, который обволакивал ее, словно иней покрывал ветви деревьев. Покалывало, и даже приятно отзывалось где-то внизу живота.

– Ты мне про тьму расскажи. Про тех, кто остался в тени. Кого не спасли молитвы.

Они вышли у ворот кладбища. Воздух здесь был особенным – густым, спертым, пахнущий влажной землей, старым камнем, мхом и неуловимо сладковатым, тленным ароматом, как запах увядших цветов, забытых на могиле. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, отбрасывала длинные, искаженные тени от скрюченных деревьев и старинных надгробий – казалось, сами памятники шевелятся, поворачивают к ним свои каменные лица. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ледяной тишине, будто кто-то шагал параллельно, по другую сторону реальности.

– Видите ту аллею? – голос Насти дрогнул, но она заставила себя говорить, укрываясь за своим профессиональным щитом, как когда-то скрывалась за дверью своей комнаты от разъярённой мачехи. – Здесь, по легенде, в первые годы советской власти стояли сорок священников. Им предложили отречься от веры или лечь в братскую могилу. Они выбрали смерть. Говорят, земля на этом месте шевелилась еще три дня, а из-под земли доносились стоны.

Настя ждала, что мужчина усомнится, назовет это байкой для впечатлительных туристов. Но Дмитрий лишь медленно повел головой, вдыхая холодный воздух полной грудью, словно вдыхал саму эту историю, вкушал ее, как гурман – редкое вино.

– Стоны… – задумчиво произнес он. – Это не стоны, Настенька. Это эхо непрожитых жизней. Звук разорванных душ. Это… музыка. Прекрасная симфония тлена и смерти.

Мужчина повернул к ней свое бледное лицо, и в его серых глазах вспыхнул холодный огонь, от которого по всему телу девушки пошли мурашки. Как будто ее охватил озноб.

– А еще? Что еще скрывает это место от посторонних глаз?

Она, подчиняясь его воле, как загипнотизированная мышка перед змеей, повела его глубже, в самый центр некрополя, где тени сгущались до черноты, а тишина становилась осязаемой, тяжелой.– Здесь иногда видят… движущиеся тени. Будто кто-то идет вдоль могил, но никто не приходит. А у часовни… некоторые слышат тихий плач. По ночам. Вот как сейчас.

– Говоришь, плач? Это слабость, – холодно отрезал мужчина, и в его голосе прозвучало почти разочарование. – Слезы замерзают на морозе и превращаются в бриллианты отчаяния. Они прекрасны, но… Такие хрупкие. Хочется их сохранить. А твои слезы хочу видеть только я.

Его рука в темной перчатке провела по поверхности старого мраморного надгробия, и Насте не показалось – под его пальцами действительно выступил иней, тонкий, узорчатый, как кружево смерти. Она сглотнула собравшийся комок страха в горле и обняла после слов этого ужасного мужчины себя за плечи.

– А что призраки? Настоящие. Не эти святые, юродивые, коих на Руси почитали, слабые люди, а те, что не нашли покоя. Те, что еще держатся за этот мир когтями и зубами.

– Говорят… о девушке с фарфоровой куклой. Она всегда плачет. И о женщине… без лица. Говорят, она приносит несчастья. Кто увидит ее – умрет в течение года.

– Да, Безликая… – Дмитрий остановился и посмотрел на Настю с таким неподдельным интересом, что ей захотелось отступить, спрятаться за ближайшим памятником. – Интересно. А еще? Рыцари? В этом городе должны быть рыцари. Встречала ли ты таких?

– Есть легенде, да… – прошептала она, чувствуя, как шкатулка в кармане будто теплеет, вопреки холоду, исходящему от мужчины. – Рыцарь Мальтийского ордена. В белой мантии. Его видели в этих аллеях. Говорят, он ищет свою невесту, которую похоронили заживо по ошибке. Летаргический сон.

Дмитрий Мороз наконец-то издал нечто, похожее на тихий, низкий смех. В нем не было веселья – только ледяное удовлетворение.– Вот. Видишь? Настоящая тьма. Не канонизированная, не облагороженная. Дикая, холодная и вечная. Как я. Как ты могла бы быть, Настенька, если бы позволила себе.

Дмитрий шагнул к ней, сократив дистанцию до непростительной близости. Холод, исходивший от него, был физическим, обжигающим, как погружение в холодную воду. Она почувствовала, как волосы на ее руках встают дыбом, а дыхание замирает в груди, превращаясь в облачко пара между ними.

– Ты знаешь столько легенд, Настенька. Но самую главную – про свою собственную судьбу – ты пока не читала.

Дмитрий наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее метелью и льдом, коснулось ее щеки. Губы его почти соприкоснулись с ее кожей, и она почувствовала не тепло, а странное, пронизывающее электричество – как перед грозой, когда воздух трещит от напряжения.

– Но скоро прочтешь. Я обещаю.

И тогда его рука скользнула к ней за спину, не касаясь тела, но ощутимо, сильно проходя по позвонкам. Другая рука поднялась к ее лицу, и Дмитрий провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, по линии скулы. Прикосновение было ледяным, но за ним потянулась волна жара – парадоксального, стыдного, опасного тепла где-то глубоко внизу живота. Настя замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку между страхом и чем-то иным, темным и манящим, что пульсировало в такт ее бешено колотящемуся сердцу.

– Хм, ты дрожишь, – прошептал он, и его голос стал чуть хрипловатым. – Но не только от страха. Я чувствую твой жар. Ты боишься, но тебе… интересно. Тебе хочется узнать, каков он на вкус – мой холод.

Его губы почти коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха. Настя зажмурилась, ожидая ледяного прикосновения, но его не последовало. Только дыхание – медленное, размеренное, будто он вдыхал ее запах, вкушал страх и это запретное возбуждение, которое она сама себе не осмеливалась признать.

– Я мог бы взять тебя сейчас, – сказал Дмитрий так тихо, что слова почти терялись в шелесте ветра между надгробиями. – На этом холодном камне. Превратить твой страх в экстаз, а твое тело – в алтарь. Ты бы кричала от ужаса и наслаждения, и никто бы не услышал. Только мертвые. Только тени.

Настя почувствовала, как между ее ног все сжалось – от ужаса, да, но и от чего-то еще, постыдного и яркого, как вспышка в темноте. Ей вдруг представилось это с пугающей четкостью: холодный мрамор под спиной, его ледяное тело над ней, его руки, сковывающие ее запястья, его губы, высасывающие тепло из ее кожи, а где-то внутри – жгучая, парадоксальная волна удовольствия, смешанного с болью, подчинением, смешанным с безумием.

Но Дмитрий отступил. Резко, как будто его отбросила невидимая сила.

– Но не сейчас, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде досады. – Ты еще не готова. Твоя душа… она еще борется. И в твоём кармане есть что-то, что жжется и не дает дойти до конца. Не скажешь ли, что прячешь? Не скажешь.

Холодная и властная улыбка заиграла на губах мужчины. Его взгляд упал на ее куртку, именно на тот карман, где лежала шкатулка.

– Что ж, пора и честь знать.

Дмитрий выпрямился и, не оглядываясь, пошел прочь по аллее Смоленского кладбища, его темная фигура растворилась в тенях между могилами так же быстро, как и появилась у колонн, будто его и не было.

Настя осталась стоять одна, дрожа от холода и непонятного, щемящего ужаса, смешанного с запретным, грязным возбуждением, которое все еще пульсировало в ее венах. Он не тронул ее, не сделал ничего. Но Дмитрий заглянул в самую глубину ее души, туда, где таилась ее собственная, личная тьма – та тьма, что шептала ей иногда по ночам о сладости падения, о том, как было бы легко перестать бороться, – и шепнул ей:

– Я вижу тебя. И ты видишь меня.

И самое страшное было в том, что ей вдруг захотелось, чтобы Дмитрий смотрел. Чтобы он прикоснулся. Чтобы эта ледяная пустота заполнила все внутри, наконец положив конец этой бесконечной, изматывающей борьбе.

Она опустила руку в карман, сжала шкатулку. Дерево под пальцами было теплым, почти горячим. Спираль на крышке будто вибрировала, словно предупреждая или зовя.

– Что же ты такое? – прошептала Настя. – И что он такое?

Ветер пронес над кладбищем чей-то тихий, отчаянный смешок – то ли призрака, то ли ее собственный внутренний голос, уже начинающий сходить с ума.

Первый заказ Северного Ветра был выполнен. Но плата, как Настя с ужасом понимала, могла потребоваться совсем другая. И она, кажется, уже была готова ее внести.


## Глава 5

> -Привет! -Где свет? -Ты спишь, Мертвый Матвей, А Я – Морфей! Твой сон – воля моя! Мой мир – всё для тебя! Прими – это судьба! Король вечного сна.

> Король и Шут. Альбом Театръ демона


Телефон дрожал в её руках