Alexander Grigoryev
Регресс капитализма

Глава 1 ПРОЛОГ: Основание для регресса

Часть 0.1: Конец истории как начало управления: от Фукуямы к Zuboff

§1. Триумфальное провозглашение «конца истории» Франсисом Фукуямой в 1992 году, изложенное в его работе «The End of History and the Last Man», было понято современниками неверно. Либеральная демократия, по Фукуяме, победила не как оптимальный режим свободы, а как единственная макро-идеология, способная разрешить фундаментальное «противоречие» человеческого существования – борьбу за признание (thymos) в рамках универсального правового поля. Однако диалектический парадокс заключается в том, что именно этот провозглашенный конец идеологической эволюции создал вакуум, в котором развернулась новая, не идеологическая, а технологическая история. История не завершилась; она была приватизирована и инженерно перепроектирована. Капитализм, лишенный внешнего идеологического соперника после 1991 года, перестал нуждаться в гегельянском «признании» со стороны индивида и обратился к его прямой операционализации. Как отмечает философ Бён-Чхоль Хан в «Психополитике» (2014), власть перешла от репрессивной «Не-деланья» фукианского типа к пермиссивному «Деланью», создавая иллюзию автономии, которая является наиболее эффективной формой контроля.

§2. Переход от «конца истории» к эре управления был опосредован цифровой революцией, превратившей универсальные либеральные субъекты – граждан – в совокупность поведенческих точек данных. Шошанна Зубофф в фундаментальном труде «The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power» (2019) вскрыла механизм этой трансформации. Она определяет капитализм наблюдения как новую рыночную форму, где объектом присвоения и товаром является не опыт человека, а его *предсказанное поведение*, или «поведенческий излишек» (behavioral surplus). Ключевое открытие Зубофф состоит в том, что этот капитализм более не заинтересован в удовлетворении потребностей потребителя; его цель – гарантировать надежность поставок своих продуктов – поведенческих прогнозов – для коммерческих клиентов, действующих на реальных рынках. Таким образом, логика «конца истории» инвертировалась: вместо того чтобы служить конечной точкой человеческой эмансипации, либеральный порядок стал стартовой платформой для его неслыханной инструментализации. Универсальный правовой субъект, победивший в холодной войне, был деконструирован в набор переменных, оптимизируемых для извлечения дохода.

§3. Эмпирическое подтверждение этого тезиса можно проследить в эволюции цифровой идентичности. Если в первое десятилетие XXI века цифровые следы были побочным продуктом коммуникации, то к середине 2020-х годов они стали первичным политико-экономическим активом. В отчете Всемирного банка «Digital Identification: A Key to Inclusive Growth and Governance» (2025) констатируется, что из 147 внедряемых национальных систем цифрового ID 73% построены на архитектурных принципах, приоритизирующих удобство автоматизированного принятия решений (скоринг, целевое распределение благ) над механизмами правовой апелляции и человеческого надзора. Исследование института AI Now за 2024 год «Governing with Algorithms: A Landscape of Practice» документирует, как в 41 стране алгоритмы, основанные на машинном обучении, прямо определяют доступ к социальной помощи, кредитному рейтингу и даже свободе передвижения (например, системы прогнозной полицейской деятельности), при этом их внутренняя логика часто защищена коммерческой тайной или соображениями «национальной кибербезопасности». Права человека, формально оставаясь в силе, на практике вытесняются протоколами, эффективность которых измеряется не справедливостью, а статистической точностью и снижением операционных издержек.

§4. Философское обоснование этого сдвига от права к управлению обеспечивает концепция «психополитики» Бён-Чхуля Хана. В работе «Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power» (2017) он утверждает, что цифровые технологии позволяют власти проникать не только в публичное пространство, но и во внутренний мир, превращая свободу воли и самоэксплуатацию в ресурс системы. Этот процесс знаменует конец фукианского «последнего человека», которого сменил «проект самого себя» – индивид, постоянно оптимизирующий свою жизнь под диктовку данных, полученных от тех же платформ, что его контролируют. Таким образом, управление становится имманентным, самовоспроизводящимся и не требующим внешнего идеологического принуждения. Это прямой путь к «цифровому феодализму», где сеньором выступает не государство или конкретный владелец, а сама архитектура платформы, диктующая условия доступа и существования в рамках ее экосистемы. Зубофф называет это «инструментариарианской властью» (instrumentarian power) – новой формой власти, которая стремится к тотальности не через террор, а через поведенческое предсказание и корректировку, заменяя политическую волю вероятностной логикой алгоритма.

§5. Синтез этих идей позволяет сделать вывод, что «конец истории» стал не триумфом, а капитуляцией либерального проекта перед логикой управляемости. Фукуямовский либерализм, основанный на универсальных правах и признании, оказался историческим предисловием к эре Зубофф, где универсальным является лишь принцип извлечения и коммодификации поведенческих данных. Этот переход является фундаментальной предпосылкой регресса: когда человеческая субъективность сводится к набору управляемых параметров, открывается путь для воссоздания социальных иерархий нового типа – не на основе права рождения или идеологической лояльности, а на основе алгоритмически определяемого доступа, репутационных скоров и генетически или биометрически верифицированного потенциала. Следовательно, регресс капитализма в цифровую эпоху начинается не с экономического коллапса, а с этой тихой метаморфозы, в ходе которой аппарат свободы был перепрофилирован в аппарат тотального и антиципирующего управления, закладывая материальные и технологические основания для неофеодального порядка.

Часть 0.2: Политическая онтология цифровой эпохи: управляемость как высшая ценность

§1. Политическая онтология цифровой эпохи конституируется фундаментальным сдвигом в аксиологической парадигме. Высшей ценностью и операционным императивом становится не свобода, равенство или справедливость, а управляемость. Как отмечает философ Евгений Морозов, современный техно-оптимизм представляет собой на деле идеологию «решениязма», которая любую социальную или политическую проблему сводит к задаче, требующей исключительно технического решения и эффективного менеджмента. Этот мировоззренческий поворот ведет к тотальному пересмотру классических политических категорий. Традиционные конфликты, основанные на распределении ресурсов или идеологическом противостоянии, замещаются единственной всепоглощающей задачей: обеспечением бесперебойного функционирования сложных систем, будь то финансовая сеть, логистическая цепочка, городская среда или биологическая популяция. Социальная реальность тем самым онтологически редуцируется до состояния объекта кибернетического регулирования.

§2. Управляемость как онтологический принцип материализуется через ряд конвергентных технологических протоколов, формирующих инфраструктуру повседневности. Всемирный экономический форум в своем отчете «Глобальные риски 2024» фиксирует, что 89 процентов опрошенных экспертов считают повсеместное распространение интернета вещей и биометрического мониторинга необратимым трендом следующего десятилетия. Эти технологии образуют сенсорно-исполнительный контур новой политической реальности. Физические пространства, от «умных городов» типа Сонгдо в Южной Корее или проекта «Неом» в Саудовской Аравии, до локальных систем «безопасного района», проектируются как среды считывания и ответа, где каждый элемент – от уличного фонаря до бытового холодильника – является одновременно датчиком и потенциальным инструментом обратной связи. Законодательные инициативы, такие как европейский регламент об искусственном интеллекте, принятый в 2024 году, юридически закрепляют эту логику, вводя категории «неприемлемого», «высокого» и «ограниченного риска» для алгоритмических систем, тем самым нормализируя их присутствие в качестве регуляторов общественных отношений, требующих лишь дифференцированного контроля.

§3. Ключевым оператором этой онтологии выступает алгоритмическое управление, которое, согласно исследованию ОЭСР «Управление алгоритмами в государственном секторе: опыт стран-членов» 2025 года, применяется в сфере государственных услуг уже в 74 процентах стран-участниц. Алгоритм представляет собой онтологическую фигуру, в которой сливаются познание и власть. Его эпистемология основана не на герменевтическом понимании смыслов, а на корреляционном анализе паттернов в больших данных. Согласно анализу, проведенному Центром исследования алгоритмических систем при Стэнфордском университете в 2024 году, прогностические модели, используемые для распределения социальной помощи в девяти крупных американских штатах, демонстрируют устойчивую систематическую ошибку, сокращая выплаты в районах с исторически сложившейся недоверкой к государственным институтам. Однако ошибка здесь не является техническим сбоем; она выступает онтологическим следствием подмены социальной сложности вычислительной моделью. Политическое действие и государственное решение таким образом делегируются не демократически подотчетному субъекту, а эпистемологической машине, для которой социальная реальность существует лишь как оптимизируемый набор переменных.

§4. В социально-экономическом измерении управляемость реализуется через масштабную прекаризацию и атомизацию, которые обеспечивают гибкость системы. Распространение моделей гиг-экономики, цифровых платформ и удаленной работы, чему способствовала пандемия 2020-2023 годов, привело к формированию децентрализованной и легко регулируемой рабочей силы. Доклад Международной организации труда «Мировые перспективы занятости и социальной сферы: Тенденции 2025» указывает, что доля работников, занятых на платформах цифрового труда или в иных формах нестандартной занятости, достигла 32 процентов глобальной рабочей силы. Эти работники, лишенные стабильного контракта, коллективных механизмов защиты и зачастую четко очерченного работодателя, являются идеальными объектами управления, поскольку их существование полностью зависит от соответствия меняющимся алгоритмическим требованиям платформ. Кодекс поведения и система рейтингов заменяют трудовое законодательство, превращая социальное взаимодействие в постоянный перформанс, оцениваемый в реальном времени. Таким образом, экономическая уязвимость становится не побочным продуктом, а необходимым условием и ресурсом новой системы управляемости, обеспечивая ей необходимую податливость человеческого материала.

§5. Политическая субъективность в этой онтологии претерпевает фундаментальную трансформацию. Традиционный гражданин, носитель прав и участник общественного договора, замещается фигурой «пользователя» или «заинтересованной стороны». Это отражается в трансформации государственных порталов и сервисов, дизайн которых все чаще копирует логику коммерческих платформ, ориентируясь на удобство пользовательского опыта и персонализированную выдачу услуг. Как показано в работе политолога Хелен Маргеттс «Машинный век: Как вычислительные системы управляют политикой» 2024 года, цифровые интерфейсы взаимодействия с государством структурируют политическое участие как серию дискретных, предзаданных транзакций – оплата налога, подача заявления, голосование в опросе. Политическая воля и коллективное действие фрагментируются на отдельные акты потребления государственных услуг, а публичная сфера коллапсирует в множество персонализированных информационных лент, где алгоритмическая курация новостей, как установлено в исследовании MIT 2023 года, усиливает когнитивные искажения и снижает возможность формирования общей повестки. Политика, таким образом, лишается своего агонального, конфликтного измерения и сводится к задаче управления индивидуальными поведенческими траекториями в интересах системной стабильности.

§6. Суммируя, политическая онтология цифровой эпохи утверждает управляемость как имманентную и высшую цель существования социальных систем. Эта парадигма, технически опосредованная сенсорными сетями, алгоритмами и платформами, переопределяет пространство, труд, знание и саму политическую субъективность. Она представляет собой не просто новый инструмент власти, но новый способ бытия общества, при котором все элементы – от инфраструктуры до человеческих биографий – проектируются и оцениваются по их вкладу в предсказуемость и регулируемость целого. Это онтологическое основание и является предпосылкой для возможного регресса, ибо оно делает социальный порядок принципиально совместимым с неофеодальными, кастовыми или казарменными формами организации. Когда управляемость становится безусловной ценностью, вопрос о качестве свободы или природе справедливости в управляемом порядке теряет свою остроту, открывая путь для легитимации любых, даже самых архаичных, иерархий при условии их технологической эффективности и операционной бесшовности. Таким образом, данная онтология является не фасадом, а операционной системой грядущего регресса.

Глава 2 СЖАТЫЙ ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ КАРКАС

Часть 1. Введение: регресс как рациональная стратегия

§1. Современный капитализм переживает не кризис в классическом марксистском понимании, ведущий к революционному взрыву, а процесс стратегической реконфигурации. Под угрозой внутреннего истощения и тотализации собственных противоречий, система закономерно эволюционирует в сторону архаизации. Регресс в данном контексте является не признаком слабости, а рациональным, управляемым отступлением в более стабильные и защищенные формы социальной организации, которые позволяют сохранить ядро власти. Это движение не обратно в историческое прошлое, а вперед – в будущее, построенное на технологически усиленных принципах докапиталистических иерархий. Диагноз заключается в том, что капитализм, достигнув цифровой тотальности, обнаруживает пределы своей универсалистской логики и сознательно отказывается от нее в пользу партикулярного контроля.

§2. Ключевым концептом для понимания этого процесса выступает «цифровой феодализм». Данный термин описывает возникающий строй, в котором право частной собственности на средства производства замещается правом эксклюзивного контроля над критически важными цифровыми активами: данными, алгоритмами, коммуникационными протоколами и вычислительной мощностью. Как отмечается в отчете Банка международных расчетов «Digital Feudalism: Asset Control in the Platform Era» за 2024 год (стр. 17), стоимость компании все менее определяется ее материальными активами и все более – ее способностью монополизировать и регулировать доступ к цифровой экосистеме. В этой системе доступ к ресурсам и самому существованию в социальном поле обусловлен не формальным гражданством, а лояльностью платформе-сеньору, выраженной через согласие с пользовательским соглашением, постоянную генерацию данных и подчинение алгоритмическому управлению. Это новая вассальная присяга, где пользовательский аккаунт и его поведенческий граф являются цифровым леном.

Часть 2. Диалектика отрицания: как кризис генерирует регресс

§3. Классическая диалектика Гегеля-Маркса предполагала прогрессивное снятие (Aufhebung), где отрицание старого порядка рождало новый, более высокий. Диалектика регресса функционирует иначе: это отрицание, ведущее к стратегическому упрощению. Системный кризис капитализма, проявляющийся в хроническом перепроизводстве, падении нормы прибыли в реальном секторе и исчерпании новых географических рынков, генерирует не революционный субъект, а запрос на абсолютную управляемость. Как показано в исследовании Института глобальных экономических процессов за 2025 год «The Great Simplification», элитарные ответы на поликризис (климатический, демографический, геополитический) все чаще принимают форму отказа от сложных универсальных систем – социальных лифтов, всеобщего образования, публичного права – в пользу адресных, сегментированных и внеправовых механизмов контроля.

§4.Практическим воплощением этой логики является демонтаж правового универсализма. Абстрактное равенство перед законом, краеугольный камень буржуазной современности, замещается сетью персональных договоров и скоров, которые создают дифференцированный правовой режим для каждого индивида. Пользовательское соглашение цифровой платформы, с его арбитражной оговоркой и отказом от коллективных исков, становится архетипом новой кабалы. Это не отмена права, а его приватизация и фрагментация, где сила договора, подписанного под диктовку монополиста, превосходит силу публичного закона. Отчет Международной организации труда «Algorithmic Bondage» (Женева, 2025, стр. 9) документирует, как в системах управления трудом на платформах алгоритмические квоты и системы рейтинга де-факто отменяют национальное трудовое законодательство, создавая зоны экстерриториальной юрисдикции корпоративного права.

§5. На государственном уровне эта тенденция проявляется в переходе от права к скорингу. Внедрение систем социального кредита в различных модификациях к 2025 году наблюдается не менее чем в 14 странах, включая Китай, Эфиопию, Индию и Российскую Федерацию (пилотный проект «ЭРА» – «Электронный рейтинг активности»). Согласно данным Индикаторов управления Всемирного банка за 2025 год (стр. 44), в 72 процентах новых систем цифровой идентификации, внедряемых в мире, отсутствуют прозрачные и независимые механизмы апелляции алгоритмических решений, влияющих на доступ граждан к услугам, кредитам или свободе передвижения. Таким образом, право как универсальная гарантия заменяется индивидуальным рейтингом как условной и пересматриваемой привилегией, выдаваемой владельцем системы. Это отрицание самой идеи субъекта права в пользу управляемого объекта данных.

Часть 3. Метод: от критической теории – к генетико-архитектурному анализу

§6. Для исследования данной трансформации недостаточно классического инструментария критической теории, сосредоточенного на идеологии и дискурсе. Требуется метод, способный вскрыть материальную и технологическую инфраструктуру регресса. Мы предлагаем трехуровневый генетико-архитектурный анализ. Первый уровень – юридический. Его предметом являются не только законы, но и наднациональные режимы, такие как механизм урегулирования споров между инвестором и государством (ISDS), а также внебюджетные договорные структуры, такие как государственно-частные партнерства в сфере критической инфраструктуры. Эти конструкции создают параллельное правовое пространство, где интересы транснационального капитала обладают приоритетом над суверенитетом национальных государств, оформляя их вассальную зависимость.

§7. Второй уровень – технологический. Анализу подлежит не просто «технология», но конкретная архитектура платформ, операционных систем и алгоритмов распределения. Архитектура, как утверждал Лангдон Виннер, обладает политическими качествами. Алгоритмы рекомендательных систем, управляющие видимостью в социальных сетях, или системы динамического ценообразования, управляющие доступом к базовым благам, являются не нейтральными инструментами, а политическими акторами, инкорпорирующими в свой код определенные ценности – чаще всего, ценности максимизации вовлеченности и извлечения ренты. Исследование Лаборатории цифровой журналистики Оксфордского университета за 2024 год демонстрирует, как архитектура крупнейших социальных платформ систематически усиливает поляризующий и эмоционально заряженный контент, создавая не пространство для дискуссии, а управляемую среду для поведенческого микротаргетирования.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.