Эдуард Сероусов
Узловые

Часть I: Открытие («Апофения»)

Глава 1: Лицо в шуме

ЦЕРН-3, Женева, 2047 год

Лифт опускался уже четыре минуты, и Лейла Нурманова считала секунды. Не потому что торопилась – она никуда не торопилась последние полгода, – а потому что считала всё. Трещины в потолке вагона метро. Шаги от двери до кофейного автомата. Количество раз, когда муж говорил «доброе утро» за последний месяц. Семнадцать. Это было меньше, чем в позапрошлом.

Лифт дёрнулся, замедляясь. Двести сорок три секунды. Глубина – около четырёхсот метров, если верить ощущениям и элементарной физике. FCC-hh, Циркулярный Коллайдер Будущего, залегал глубже своего предшественника, и это имело смысл: сто километров кольца требовали стабильного скального основания, а швейцарские Альпы охотно предоставляли свои недра тем, кто готов был платить.

Двери разъехались с тихим шипением. За ними открылся коридор, освещённый холодным светом, – бесконечная перспектива белых стен и синих указателей. Лейла сделала шаг и остановилась.

Четырнадцать плиток до первого поворота. Она знала это, хотя никогда здесь не была. Просто видела схему комплекса – один раз, три недели назад, – и теперь плитки выстраивались в голове ровными рядами, словно клетки на бесконечной шахматной доске.

Перестань, – сказала она себе. Голос внутри звучал устало, как у матери, которая в тысячный раз просит ребёнка не ковырять болячку. Ты здесь по делу. Сосредоточься на деле.

Но дело и было проблемой. Дело было причиной, по которой она стояла в четырёхстах метрах под землёй, в месте, куда её не приглашали пятнадцать лет, с тех пор как она опубликовала статью, превратившую её из «перспективного теоретика» в «ту сумасшедшую из Алматы».

Лейла пошла вперёд, и её шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре.

Кабинет Маркуса Вебера располагался в секторе D-7, между серверной и комнатой отдыха. Выбор места говорил о человеке больше, чем любое резюме: Вебер хотел быть рядом с данными и рядом с кофе, именно в таком порядке приоритетов.

Дверь была приоткрыта. Лейла постучала по косяку – три коротких удара, пауза, ещё один – и тут же разозлилась на себя. Ритуал. Очередной бессмысленный ритуал, от которого она не могла избавиться.

– Входите, – раздался голос изнутри. Низкий, с едва уловимым немецким акцентом, проявлявшимся в чуть избыточной чёткости согласных.

Кабинет оказался именно таким, каким она его представляла: заваленный бумагами стол, три монитора, образующие полукруг, и стена, покрытая распечатками графиков. На графиках – кривые распределения частиц, гауссианы, гистограммы. Хаос, который для статистика был порядком.

Маркус Вебер поднялся ей навстречу. Пятьдесят лет, седеющие виски, очки в тонкой оправе. Лицо человека, который провёл жизнь, глядя в экран, – бледное, с сеткой мелких морщин вокруг глаз. Но глаза были живыми, внимательными.

– Доктор Нурманова. – Он протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким, деловым. – Спасибо, что прилетели.

– Лейла. – Она не любила формальности. – И давайте сразу: я понимаю, почему вы меня позвали. Но не понимаю, почему именно вы.

Вебер чуть приподнял бровь. Жест был почти неуловимым – Лейла заметила его только потому, что замечала всё.

– Что вы имеете в виду?

– Я читала ваши работы. «Статистические методы фильтрации шума в данных LHC», две тысячи тридцать девятый год. «Байесовский подход к редким событиям», сорок второй. – Она загибала пальцы. – Вы – ортодокс. Классическая школа. Вы верите в стандартную модель, как баптист верит в Библию. И вы позвали меня? Женщину, которая написала, что в шуме коллайдера есть структура, которой там быть не должно?

– Статья о сигнатурах дискретности. – Вебер кивнул. – Да, я её читал.

– Все её читали. – Лейла не смогла удержать горечь в голосе. – И все решили, что я сошла с ума.

– Не все. – Вебер указал на стул. – Садитесь. Пожалуйста.

Она села. Стул был неудобным – слишком мягким, словно офисная мебель пыталась компенсировать жёсткость подземного бетона вокруг.

Вебер вернулся за стол и развернул к ней центральный монитор. На экране появилась диаграмма рассеяния – тысячи точек, разбросанных по координатной плоскости.

– Что вы видите?

Лейла всмотрелась в изображение. Точки образовывали размытое облако, слегка вытянутое по горизонтали. Типичная картина для продуктов высокоэнергетического столкновения.

– Протон-протонные соударения. Энергия… – она прищурилась, оценивая масштаб осей, – около девяноста ТэВ. Почти максимум для FCC-hh. Распределение импульсов стандартное, с небольшой асимметрией. Вероятно, детекторный артефакт.

– Хорошо. – Вебер переключил изображение. – А это?

Новая диаграмма выглядела почти идентично. Те же тысячи точек, то же облако. Лейла наклонилась ближе.

Что-то было не так.

Она не могла сказать что. Не сразу. Это было как смотреть на фотографию знакомого места и чувствовать, что один предмет сдвинулся на миллиметр, – ты не видишь разницы, но знаешь, что она есть.

– Подождите, – сказала она. – Это… это сгенерированные данные?

Вебер не ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Почему вы так думаете?

– Не знаю. – Лейла потёрла переносицу. Привычка, которая появилась вместе с диагнозом. – Слишком гладко. Нет… – она поискала слово, – нет сопротивления. Реальность всегда сопротивляется. В реальных данных есть… зацепки. Шероховатости. Это – как отполированный камень. Красиво, но мёртво.

Вебер медленно кивнул.

– Это был тест, – сказал он. – Первый из пятидесяти.

Следующие два часа превратились в странный экзамен. Вебер показывал диаграмму за диаграммой – иногда по несколько секунд, иногда давая разглядывать минутами. Лейла отвечала, и её ответы становились всё увереннее.

– Реальные.

– Генерация.

– Реальные.

– Это… – пауза. – Реальные, но с артефактом в левом верхнем углу. Что-то с калибровкой детектора.

– Генерация. Причём плохая. Хвосты распределения обрезаны.

После тридцатой диаграммы Вебер перестал записывать её ответы. После сороковой он снял очки и потёр глаза с выражением человека, который только что проиграл пари с самим собой.

На пятидесятой Лейла сказала:

– Реальные. – И добавила: – Но странные.

– Странные как?

– Не знаю. – Она нахмурилась. – Как будто… как будто реальность слишком старалась выглядеть реальностью. Понимаете? Когда человек врёт, он иногда добавляет слишком много деталей. Здесь – то же самое. Шум слишком правильный. Слишком случайный.

Вебер молчал. Он смотрел на неё так, словно она была образцом под микроскопом – с тем же отстранённым, изучающим вниманием.

– Пятьдесят из пятидесяти, – произнёс он наконец. – Ни одной ошибки.

– И?

– И это невозможно. – Он откинулся на спинку кресла. – Я проводил этот тест с двенадцатью коллегами. Лучший результат – тридцать семь. Средний – двадцать восемь. Вы – единственная, кто угадал всё.

– Я не угадывала.

– Тогда как?

Лейла открыла рот – и закрыла. Она хотела сказать: я вижу паттерны. Но это звучало как признание в безумии. Она хотела сказать: данные говорят со мной. Но это звучало ещё хуже.

– Я просто… вижу, – сказала она наконец. – Структуры. Связи. То, что должно быть вместе, и то, что не должно. Это не магия. Это… – она замялась, – …это как абсолютный слух. Одни люди слышат фальшивую ноту. Я вижу фальшивые данные.

– Или фальшивую реальность?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. Слишком обыденно для того, что он подразумевал.

Лейла посмотрела на Вебера. Его лицо ничего не выражало, но руки – руки лежали на столе слишком неподвижно, как будто он сознательно удерживал их от дрожи.

– Вы нашли что-то, – сказала она. Это был не вопрос.

– Да.

– Что-то, чего не должно быть.

– Да.

– И поэтому вы позвали меня. Не потому что верите в мою статью. А потому что боитесь, что она окажется правдой.

Вебер поднялся. Подошёл к стене с графиками. Снял один из листов – Лейла не заметила его раньше, он висел в углу, почти скрытый другими распечатками.

– Это данные с FCC-hh, – сказал он, протягивая ей бумагу. – Серия столкновений от четырнадцатого августа. Энергия – девяносто восемь ТэВ. Почти предел машины.

Лейла взяла лист. Посмотрела.

И мир изменился.

Она не могла сказать, сколько времени прошло – минута, пять, десять. Время свернулось в точку, как пространство вблизи сингулярности. Осталась только она и диаграмма. Тысячи точек, разбросанных по плоскости.

Нет. Не разбросанных.

Расставленных.

Лейла видела это так же ясно, как видела бы слово, написанное на стене. Точки образовывали структуру – не хаотическое облако, а решётку. Едва заметную, почти неуловимую, но несомненно существующую. Как водяной знак на банкноте. Как скрытое изображение в стереограмме.

– Вы это видите? – Голос Вебера донёсся откуда-то издалека.

– Периодическая структура. – Её собственный голос звучал чужим. – Распределение продуктов столкновений… оно не случайное. Есть базовая частота. И гармоники. Первая, вторая, третья… – Она замолчала, подсчитывая. – Минимум семь гармоник.

– Вы уверены?

– Нет. – Она не могла врать, не в этот момент. – Я никогда ни в чём не уверена. Но я это вижу.

Вебер забрал у неё лист. Его руки всё-таки дрожали – теперь Лейла была уверена.

– Я проверял, – сказал он. – Фурье-анализ. Автокорреляция. Вейвлет-преобразование. Ничего. Статистически – чистый шум.

– Но вы всё равно видите.

– Да. – Он сглотнул. – Три месяца. Я смотрю на эти данные три месяца. И каждый раз вижу структуру. А потом запускаю анализ – и структуры нет. И я думаю: может, я схожу с ума. Может, это апофения, проклятая человеческая склонность видеть лица в облаках и Деву Марию на тостах.

– Может, и так, – согласилась Лейла. – Может, мы оба сумасшедшие. Вы от переработки, я – по диагнозу.

– У вас есть диагноз?

– ОКР. – Она произнесла это буднично, как сказала бы «близорукость» или «аллергия на пыльцу». – Обсессивно-компульсивное расстройство. Проявляется в поиске паттернов. Везде. Всегда. Я не могу остановиться.

– И вы думаете, что это…

– Я думаю, что это делает меня идеальным детектором. – Лейла встала. Подошла к стене с графиками. – Или идеальным генератором ложных срабатываний. Одно из двух. Проблема в том, что я не знаю, какое.

Она провела пальцем по одному из графиков. Линия автокорреляции – плоская, как и должна быть для случайного шума.

– Ваши инструменты не видят структуру, – сказала она. – Мой мозг видит. Вопрос: кто из нас прав?

– Или третий вариант, – добавил Вебер. – Структура есть, но она… другая. Не та, которую ищут наши инструменты.

Лейла обернулась.

– Что вы имеете в виду?

– Фурье-анализ ищет периодичность во времени или пространстве. Автокорреляция – повторяющиеся паттерны в последовательности. Но что, если структура – не в последовательности? Что, если она… – Он замялся, подбирая слова. – Что, если она в самом способе, которым данные существуют?

Лейла смотрела на него. Что-то щёлкнуло в её голове – тот особый щелчок, который она научилась не доверять, потому что он случался слишком часто. Щелчок, означавший: я вижу связь. Связь, которая могла быть реальной. Или галлюцинацией.

– Покажите мне больше, – сказала она. – Всё, что у вас есть.

Серверная располагалась в двух коридорах от кабинета Вебера – огромный зал, заполненный рядами чёрных шкафов, мигающих синими огнями. Гул охлаждающих систем создавал постоянный фоновый шум, похожий на дыхание спящего великана.

Вебер провёл её к рабочей станции в углу – три монитора, клавиатура, кресло с продавленным сиденьем. Следы бессонных ночей.

– Это всё, – сказал он, указывая на экраны. – Четырнадцать терабайт данных с августовской серии. Триста миллионов столкновений.

Лейла села в кресло. Пальцы легли на клавиатуру – привычный жест, почти рефлекторный. Она не программист, но за двадцать лет работы с данными научилась обращаться с терминалом лучше многих инженеров.

– Стандартная визуализация?

– Да. ROOT, MADGraph, собственные скрипты. Всё, что используют в ЦЕРН.

– А нестандартная?

Вебер помолчал.

– Я пробовал топологический анализ. Персистентные гомологии. Идея была – искать структуру не в самих данных, а в форме данных. В том, как они организованы в многомерном пространстве.

– И?

– Ничего определённого. Но… – он снова замялся, – …были аномалии. Дыры.

– Дыры?

– В топологическом смысле. Представьте, что вы смотрите на облако точек в многомерном пространстве. Обычно это облако – сплошное, может быть вытянутое или сплющенное, но без пустот внутри. А здесь… здесь были пустоты. Как пузыри в пене. Идеально круглые. Идеально пустые.

Лейла почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Странное ощущение – физическое, примитивное, не имеющее отношения к науке. Ощущение, которое её предки-кочевники испытывали, глядя в ночную степь и чувствуя чьё-то присутствие.

– Покажите.

Вебер склонился к клавиатуре. Его пальцы двигались быстро – привычка человека, который делал это тысячи раз. На центральном экране появилось изображение: трёхмерная проекция многомерного облака точек.

Лейла смотрела.

Облако выглядело нормально – сфероид, слегка деформированный, с типичной для подобных данных неоднородностью плотности. Но когда Вебер начал поворачивать изображение, она увидела.

Пустоты.

Сначала одна – идеальный шар чёрного пространства внутри облака точек. Потом ещё. И ещё. Семь пустот, расположенных не случайно. Лейла не могла сказать, как именно они расположены, но её мозг кричал: это паттерн, это структура, это что-то.

– Боже, – прошептала она.

– Вы видите?

– Они… – Она наклонилась ближе к экрану. – Они образуют что-то. Фигуру. Как созвездие.

– Я думал то же самое. – Голос Вебера звучал почти виновато. – Но созвездия – это парейдолия. Мы видим Большую Медведицу, потому что наш мозг хочет видеть медведя. Здесь – то же самое. Мы видим фигуру, потому что…

– Потому что мы люди, – закончила Лейла. – Да. Я знаю.

Она откинулась в кресле. Закрыла глаза. Пустоты плавали перед внутренним взором – семь чёрных сфер в серой пене данных.

Ты видишь то, что хочешь видеть, – сказал голос внутри. Голос, который она ненавидела и которому доверяла больше всего остального. Ты всегда видишь паттерны. Это твоя болезнь. Это твой дефект.

Но был и другой голос – тише, увереннее.

А что, если на этот раз паттерн реален?

– Есть способ проверить, – сказала она, не открывая глаз.

– Какой?

– Слепой тест. Не как тот, что вы провели со мной. Настоящий. Вы генерируете данные – тысячу наборов, десять тысяч, сколько хотите. Часть – настоящие, часть – симуляция. Я не буду знать, какие какие. И потом вы смотрите, есть ли корреляция между моими ответами и наличием… – она запнулась на слове, – …аномалий.

– Вы предлагаете использовать себя как детектор?

– У вас есть идея лучше?

Вебер молчал. Гул серверов заполнял тишину – ровный, механический, безразличный.

– Это не научный метод, – сказал он наконец. – Это… эзотерика. Гадание на кофейной гуще.

– Это единственный метод, который у нас есть. – Лейла открыла глаза. – Ваши алгоритмы не видят структуру. Мой мозг видит. Значит, либо мой мозг – лучший алгоритм, либо мой мозг – генератор шума. Давайте выясним, что из двух.

Она смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними висело понимание – хрупкое, почти невысказанное. Два человека на краю чего-то, что могло быть великим открытием или великим безумием.

– Хорошо, – сказал Вебер. – Я подготовлю данные. Это займёт время.

– Сколько?

– Неделю. Может, две.

– У меня есть время. – Лейла улыбнулась – впервые за этот день. – Я в отпуске. Бессрочном.

Гостевые комнаты ЦЕРНа располагались на поверхности, в унылом здании семидесятых годов, пережившем три реконструкции и всё равно выглядевшем так, будто его строили для какого-то советского НИИ. Лейла получила ключ от номера 214 – маленькая комната с видом на парковку и далёкие горы.

Она бросила сумку на кровать и подошла к окну. Солнце садилось за Альпы, окрашивая снежные вершины в розовый. Красиво. Бессмысленно. Красота без наблюдателя, который мог бы её оценить.

Ты уже оцениваешь, – подумала она. Ты всегда оцениваешь. В этом проблема.

Телефон в кармане завибрировал. Лейла достала его, посмотрела на экран. Дамир. Третий звонок за сегодня – два предыдущих она сбросила.

Палец завис над кнопкой «Ответить».

Что она скажет? Привет, я в Женеве, потому что какой-то немецкий статистик думает, что я могу увидеть в данных коллайдера что-то невозможное? Или: Я снова гонюсь за призраками, как пять лет назад, когда опубликовала ту статью и стала посмешищем?

Она нажала «Отклонить». Потом написала сообщение:

«Занята. Позвоню завтра.»

Ответ пришёл через минуту:

«Мира спрашивает, когда ты вернёшься.»

Лейла посмотрела на эти слова – три слова, которые должны были что-то значить, – и ничего не почувствовала. Не потому что не любила дочь. Она любила. Но любовь была где-то далеко, за стеклянной стеной, которую она построила вокруг себя много лет назад. Стена защищала от боли. И от близости. От всего, что отвлекало от настоящего.

«Скоро», – написала она и выключила телефон.

За окном последние лучи солнца окрасили облака в багровый цвет. Лейла смотрела на них и видела паттерны – завихрения турбулентности, фрактальные структуры, хаос, притворяющийся порядком.

Или порядок, притворяющийся хаосом.

Она легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. И позволила мыслям течь – так, как её научил терапевт много лет назад. Не бороться с навязчивостью. Наблюдать за ней. Как наблюдаешь за облаками.

Пустоты в данных. Семь идеальных сфер. Расположенных как…

Как что?

Она не знала. Пока не знала.

Но узнает. Она всегда узнаёт. В этом – благословение.

И проклятие.

Неделя растянулась в бесконечность.

Лейла проводила дни в библиотеке ЦЕРНа, читая всё, что могла найти о петлевой квантовой гравитации, о топологии данных, о нейрофизиологии паттернового распознавания. Ночами она лежала без сна, глядя в потолок, и считала трещины в штукатурке. Семнадцать. Нет, восемнадцать – одну она пропустила.

Дамир звонил каждый вечер. Она отвечала через раз. Разговоры были короткими, неловкими – два человека, разучившиеся говорить друг с другом.

– Как Мира? – спрашивала она.

– Готовится к экзаменам, – отвечал он. – Спрашивает о тебе.

– Что говоришь?

– Что ты в командировке. – Пауза. – Это правда?

– Да. – Не совсем ложь. – Консультация.

– В ЦЕРНе?

– Да.

Ещё пауза. Она слышала его дыхание в трубке – знакомый звук, который когда-то успокаивал.

– Лейла, – сказал он наконец, – что происходит?

– Ничего. – Полная ложь на этот раз. – Просто работа.

– Ты пятнадцать лет не работала с ЦЕРНом.

– Теперь работаю.

– Это связано с той статьёй?

Она не ответила. Не могла. Если бы она сказала «да», ей пришлось бы объяснять. Объяснять, что она снова гонится за тем же призраком. Что ничего не изменилось. Что она никогда не изменится.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Позвоню завтра.

– Лейла…

– Я люблю тебя. – Слова вырвались сами – привычка, ставшая рефлексом. Она не была уверена, что они всё ещё правда.

– Я тоже, – ответил Дамир. И повесил трубку.

На восьмой день Вебер прислал сообщение:

«Данные готовы. Завтра, 9:00, серверная.»

Лейла не спала всю ночь.

Не потому что волновалась – волнение было где-то далеко, за стеклянной стеной. Просто её мозг отказывался выключаться. Мысли крутились по кругу, как белка в колесе: что если я увижу, что если не увижу, что если увижу то, чего нет, что если не увижу то, что есть.

К утру она чувствовала себя выжатой, как лимон. Зеркало в ванной показало ей лицо, которое она с трудом узнавала: тёмные круги под глазами, бледная кожа, спутанные волосы. Сорок два года, и выглядит на все пятьдесят пять.

Ты знаешь, что делаешь, – сказал голос внутри. – Ты разрушаешь себя. Как всегда.

Она проигнорировала голос. Приняла душ. Выпила кофе – чёрный, горький, обжигающий. И пошла вниз, к лифту, который опустит её в недра горы.

Вебер ждал в серверной. Он выглядел не лучше её – видимо, тоже не спал. На столе перед ним стояли два стакана кофе.

– Один для вас, – сказал он, указывая на стаканы. – С молоком. Я не знал, как вы пьёте, поэтому…

– Чёрный. – Она взяла второй стакан. – Спасибо.

– Не за что. – Он повернулся к мониторам. – Итак. Тысяча наборов данных. Пятьсот – реальные измерения с FCC-hh, пятьсот – симуляция на основе стандартной модели. Порядок рандомизирован. Я сам не знаю, какие какие.

– Двойной слепой.

– Да. – Он нажал несколько клавиш. – Вы будете смотреть на каждый набор и говорить: «реальный» или «симуляция». Никаких объяснений, никакого анализа. Только первое впечатление.

– Сколько времени на каждый?

– Сколько понадобится. Но я бы рекомендовал не больше тридцати секунд. Чем дольше вы смотрите, тем больше шанс, что ваш сознательный разум вмешается.

Лейла кивнула. Она понимала логику – и не была уверена, что согласна с ней. Её «сознательный разум» и был инструментом. Но сейчас не время для споров.

– Начнём, – сказала она.

Первый набор.

Диаграмма рассеяния – знакомое облако точек. Лейла смотрела, и мир сужался до экрана, до тысяч крошечных пятен на белом фоне.

Что ты видишь?

Она не знала. Не сразу. Точки были… точками. Хаос. Случайность. Энтропия, запечатлённая в координатах.

А потом – как всегда – что-то щёлкнуло.

Не мысль, не осознание – скорее, ощущение. Как если бы она смотрела на картинку-головоломку и вдруг увидела скрытое изображение. Только здесь изображение было… другим. Не визуальным. Чем-то более глубоким.

– Реальные, – сказала она.

Вебер сделал пометку. Нажал клавишу.

Второй набор.

– Симуляция.

Третий.

– Реальные.

Четвёртый. Пятый. Десятый.

Лейла говорила, и её голос становился всё более механическим – инструмент, выдающий показания. Она не думала о правильности ответов. Не могла себе этого позволить. Думать – значит сомневаться. Сомневаться – значит терять сигнал.

На пятидесятом наборе она остановилась.

– Подождите.

Вебер поднял голову.

– Что такое?

Лейла смотрела на экран. Диаграмма выглядела… неправильно. Не как предыдущие. Не как ни один из пятидесяти наборов, которые она уже видела.

– Это… – Она запнулась. – Это не реальные и не симуляция.

– Что вы имеете в виду?

– Я не знаю. – Её голос прозвучал растерянно, и она сама удивилась этому. – Это как… как если бы кто-то сгенерировал реальность. Понимаете? Симуляция пытается выглядеть как реальность. Реальность – это просто реальность. А это… – Она указала на экран. – Это реальность, которая пытается выглядеть как симуляция. Или симуляция, которая стала реальностью. Или… – Она замолчала, потеряв нить мысли.

Вебер смотрел на неё странным взглядом. Не недоверчивым – скорее, испуганным.

– Продолжайте, – сказал он тихо. – Нам нужно закончить тест.

Лейла кивнула. Вернулась к работе.

Но что-то изменилось. Она чувствовала это – сдвиг, почти незаметный, как трещина в стене, которую видишь только под определённым углом. Мир перестал быть прежним.

Или она перестала быть прежней.

Тысяча наборов.

Четыре часа.

Когда последняя диаграмма исчезла с экрана, Лейла поняла, что не помнит, как дышать. Она сделала вдох – осознанный, намеренный – и откинулась в кресле.

– Всё, – сказала она. – Я закончила.

Вебер не ответил. Он смотрел в монитор, и его лицо было белым – белее, чем стены серверной.

– Доктор Вебер?

– Девятьсот девяносто семь, – произнёс он. – Из тысячи.

– Это…

– Три ошибки. – Он повернулся к ней. – Три. При пятидесяти процентах случайного угадывания среднее отклонение было бы около пятнадцати. Вы угадали девятьсот девяносто семь.

Лейла молчала. Цифры текли через её сознание, и она не знала, что с ними делать. Девятьсот девяносто семь. Почти идеальный результат. Почти невозможный.

– Но это не всё, – продолжил Вебер. Его голос дрожал. – Те три набора, которые вы назвали неправильно… помните пятидесятый?

– Тот, который был «ни реальным, ни симуляцией»?

– Да. – Он сглотнул. – Я проверил. Все три – это наборы с той августовской серии. С аномалией. С пустотами.

Мир замер.

Лейла смотрела на Вебера, и он смотрел на неё, и между ними висело молчание – тяжёлое, густое, как воздух перед грозой.

– Вы хотите сказать… – начала она.

– Я хочу сказать, что вы не просто отличаете реальность от симуляции. – Вебер снял очки, протёр их полой рубашки – жест человека, который пытается выиграть время. – Вы отличаете нормальную реальность от аномальной. От той, где есть… что-то ещё.

– Пустоты.

– Пустоты. Или что-то, что создаёт пустоты. – Он надел очки. – Лейла, я не знаю, что это значит. Я не знаю, что мы нашли. Но я знаю одно: это не шум. Это не артефакт. Это не ваше воображение. Там что-то есть.

Она вышла из серверной в семь вечера. Коридоры ЦЕРНа были пусты – большинство сотрудников уже ушли домой, к своим семьям, к своим нормальным жизням.

К своим реальностям, – подумала Лейла. К единственным реальностям, которые они знают.

Она шла к лифту и считала шаги. Восемьдесят семь от серверной до поворота. Ещё сорок три до лифтовой площадки. Числа успокаивали – маленькие острова порядка в океане хаоса.

Нет, – поправила она себя. Не хаоса. Порядка. Порядка, который мы не понимаем.

Лифт поднял её на поверхность. Двести сорок три секунды в обратном направлении. Дверь открылась, и Лейла вышла в вечер – прохладный, осенний, пахнущий палой листвой и далёкими горами.

Она остановилась у выхода и посмотрела на небо.

Звёзды только начинали проступать – сначала ярчайшие, потом всё более тусклые, пока небо не превратилось в бархатное полотно, усыпанное серебром. Она знала их все: Вега, Альтаир, Денеб – летний треугольник, запоздавший на сезон. Капелла на севере. Арктур на западе.

Паттерны, – подумала она. Даже здесь. Мы назвали их созвездиями, нарисовали между ними линии, придумали истории. Потому что не можем иначе. Потому что наш мозг создан, чтобы видеть связи.

Но что, если связи реальны?

Что, если мы видим их не потому, что проецируем, а потому, что они есть?

Она достала телефон. Набрала номер Дамира. Три гудка, потом – его голос, сонный, недовольный:

– Лейла? Всё в порядке? Уже поздно…

– Всё хорошо, – сказала она. И впервые за много дней почти поверила в это. – Я просто хотела сказать… я скоро вернусь. И расскажу тебе всё. Обещаю.

Пауза. Она слышала его дыхание – сначала неровное, потом более спокойное.

– Ты уверена? – спросил он.

– Нет, – честно ответила она. – Я никогда ни в чём не уверена. Но на этот раз… на этот раз, кажется, я что-то нашла.

Или что-то нашло меня.

Она не сказала этого вслух. Но мысль осталась – как один из тех паттернов, которые она видела повсюду. Связь, которую нельзя было игнорировать.

На следующее утро Вебер показал ей остальные данные.

Не только августовскую серию – всё, что накопилось за три года работы FCC-hh. Петабайты информации, сжатые в графики, таблицы, диаграммы. Лейла смотрела на них, и мир становился всё более странным.

Аномалии были везде.

Не в каждом наборе, не в каждом столкновении – но достаточно часто, чтобы это нельзя было списать на случайность. Пустоты в топологии данных. Периодические структуры в распределениях. «Лицо в шуме», как она это называла про себя – паттерн, который проступал, когда ты переставал искать и начинал просто смотреть.

– Когда это началось? – спросила она.

Вебер пролистал журналы.

– Первые признаки – май сорок пятого. Мы тогда подняли энергию до восьмидесяти ТэВ.

– А до этого?

– Ничего. Чистые данные. Стандартная модель работала идеально.

Лейла закрыла глаза. Восемьдесят ТэВ. Это было больше, чем любой коллайдер до FCC-hh – больше, чем LHC с его четырнадцатью терра-электронвольтами, больше, чем китайский CEPC с его шестьюдесятью.

Мы пробили какой-то барьер, – подумала она. Переступили черту. И теперь видим то, что было всегда – но чего мы не могли увидеть.

Или…

– Маркус, – сказала она, открывая глаза, – вы когда-нибудь задумывались… что, если это не мы видим их? Что, если это они видят нас?

Вебер посмотрел на неё.

– Кто – «они»?

– Я не знаю. – Она покачала головой. – Никто. Ничто. Просто… структура. Паттерн. То, что создаёт эти пустоты. – Она помолчала. – Может быть, когда мы достигли определённой энергии, мы… засветились. Как костёр в ночи. И теперь нас видно.

– Лейла… – Вебер вздохнул. – Это уже не физика. Это метафизика.

– Вся физика когда-то была метафизикой. – Она улыбнулась – криво, без веселья. – Атомы. Электроны. Кварки. Всё это начиналось как философские спекуляции. А потом мы находили способы проверить.

– И как вы предлагаете проверить это?

Лейла не ответила. Она не знала. Пока не знала.

Но знала одно: паттерн существовал. Не в её голове – в данных. В структуре реальности. В ткани пространства-времени.

Паттерн – не в данных, – поняла она внезапно. Мысль пришла ниоткуда, как вспышка света в темноте. Паттерн – это данные. Сама структура результатов является информацией.

Она встала так резко, что кресло отъехало и ударилось о стену.

– Лейла? – Вебер смотрел на неё с тревогой. – Что случилось?

– Я поняла, – сказала она. Голос звучал странно – чужим, далёким. – Мы искали паттерн внутри данных. Структуру в облаке точек. Но структура – это не часть облака. Структура – это само облако.

– Я не понимаю.

– Представьте текст. – Она начала ходить по комнате – привычка, которую не могла контролировать, когда мысли текли слишком быстро. – Мы ищем паттерн в тексте – повторяющиеся слова, фразы, грамматические конструкции. Но что, если паттерн – это не слова, а буквы? Не смысл, а форма? Не то, что текст говорит, а то, что он есть?

Вебер молчал. Его глаза следили за ней – туда-сюда, туда-сюда.

– Данные FCC-hh – это не описание реальности, – продолжила Лейла. – Это часть реальности. Фрагмент. И паттерн, который мы видим… – Она остановилась. – Это не паттерн в фрагменте. Это паттерн, который есть фрагмент.

– Вы хотите сказать, что данные – это… послание?

– Нет. – Она покачала головой. – Не послание. Послание предполагает отправителя. Интенцию. Желание сообщить. А здесь… здесь нет отправителя. Здесь только структура. Как кристалл. Как снежинка. Никто не «посылает» снежинку – она просто есть. И её форма – это не сообщение, а свойство.

– Свойство чего?

Лейла остановилась у окна. За стеклом – стена серверной, ряды мигающих огней. Машины, обрабатывающие данные. Данные, которые были частью чего-то большего.

– Свойство реальности, – сказала она тихо. – Свойство пространства-времени на масштабах, которые мы только начинаем исследовать. – Она обернулась к Веберу. – Маркус, вы знакомы с петлевой квантовой гравитацией?

– Поверхностно. Альтернатива теории струн, верно? Дискретное пространство-время, спиновые сети…

– Да. – Она кивнула. – Согласно LQG, пространство – не континуум. Оно состоит из мельчайших «квантов» – планковских единиц. Минимальная длина, минимальная площадь, минимальный объём. Ниже этого масштаба ничего нет. Не «очень маленькое» – ничего.

– И?

– И если пространство дискретно… – Она помедлила, подбирая слова. – Если оно состоит из конечного числа элементов… то оно – вычислимо. Понимаете? Его можно описать конечным количеством информации. Конечным числом битов.

– Вы намекаете на гипотезу вычислимой вселенной? Идею, что реальность – это компьютерная симуляция?

– Нет, – сказала Лейла. – Не симуляция. Симуляция – это модель, запущенная на чём-то внешнем. А здесь нет ничего внешнего. Реальность – это не модель вычисления. Реальность – это само вычисление. Процесс. И мы – часть этого процесса.

Вебер молчал. Его лицо было бледным, как у человека, который услышал что-то, чего не хотел слышать.

– Если вы правы, – сказал он наконец, – то что означают аномалии? Пустоты? Паттерны?

Лейла посмотрела на экран – на диаграмму с семью идеальными сферами пустоты.

– Я не знаю, – призналась она. – Но я хочу узнать.

Мне нужно узнать, – добавила она мысленно. Я не могу остановиться. Никогда не могла.

И в этом – проклятие.

И благословение.

В тот вечер она не вернулась в гостиницу. Осталась в серверной, глядя на данные, пока глаза не начали слезиться. Вебер ушёл в полночь – неохотно, с обещанием вернуться рано утром.

Лейла сидела одна, окружённая гулом машин, и смотрела на экран.

Чьё это? – думала она. Если данные – это информация, то чья? Если паттерн – это структура реальности, то кто её видит? Кто – или что – находится на другой стороне?

Вопросы без ответов. Её любимый вид вопросов.

Она закрыла глаза, и пустоты плавали перед внутренним взором – семь чёрных сфер, расположенных не случайно. Созвездие, которое никто не называл. Послание, которого никто не посылал.

Или посылал, – прошептал голос внутри.

Она открыла глаза.

На экране – диаграмма рассеяния. Тысячи точек. Хаос.

Нет. Не хаос.

Лейла смотрела – и видела. Не пустоты на этот раз. Что-то другое. Что-то, чего не замечала раньше.

Точки образовывали не просто решётку. Они образовывали слова. Не буквально – не буквы, не символы. Но структуру, которая ощущалась как язык. Как грамматика. Как…

Как правила, – поняла она. Правила, по которым строится реальность.

Её сердце билось слишком быстро. Руки дрожали – она заметила это отстранённо, как будто наблюдала за чужим телом.

Ты видишь то, что хочешь видеть, – сказал знакомый голос. Это апофения. Это твоя болезнь.

А что, если нет? – ответил другой голос. Тише. Увереннее. Что, если на этот раз ты видишь правду?

Лейла не знала. Никогда не знала. В этом была её слабость.

Но она продолжала смотреть. Потому что не могла остановиться.

Потому что паттерн был реален. Или казался реальным. Или был реальнее реальности.

И она должна была понять.

Чего бы это ни стоило.

Часы на стене показывали 4:17, когда она наконец откинулась в кресле.

Глаза горели. Спина ныла. Голова была пуста – выжата, как губка.

Но где-то глубоко внутри – там, где жила та часть её, которая видела паттерны, – что-то сложилось. Не ответ. Не решение. Но форма ответа. Тень на стене пещеры.

Паттерн – не в данных, – повторила она про себя. Паттерн – это данные. Сама структура результатов является информацией.

Но чьей?

Вопрос висел в воздухе, как запах озона после грозы.

Чьей?

Лейла встала. Подошла к окну. За стеклом – ряды серверов, мигающие синим. Машины, думающие свои машинные мысли. Или не думающие. Просто обрабатывающие данные. Данные, которые были частью чего-то большего.

Она положила ладонь на стекло. Холодное. Гладкое. Реальное.

Реальное, – подумала она. Но что это значит? Что значит «реальное» в мире, где пространство дискретно, а данные – это часть структуры самой реальности?

За окном – мигающие огни. Ритм. Паттерн.

Везде паттерны, – подумала она. Везде структура. Везде – информация.

И где-то в этой информации – ответ.

Или вопрос, который важнее ответа.

Она отошла от окна. Вернулась к столу. Взяла листок бумаги и ручку – старомодные инструменты, но иногда они работали лучше любого компьютера.

И начала писать.

Не уравнения. Не формулы. Слова.

«Паттерн – не в данных. Паттерн – это данные. Сама структура результатов является информацией. Информацией о чём? О том, как устроена реальность на планковском масштабе. О грамматике, по которой пространство-время строит себя. О языке, на котором написана физика. Или… »

Она остановилась. Ручка зависла над бумагой.

Или о том, кто этот язык создал.

Нет. Не «кто». Это было бы слишком антропоморфно. Слишком человечно.

О том, что этот язык есть.

Она дописала предложение и посмотрела на листок.

Слова смотрели на неё – чёрные символы на белом фоне. Паттерн. Структура. Информация.

Чья?

Лейла не знала. Но она узнает.

Она всегда узнаёт.

В этом – её проклятие.

И её дар.

Глава 2: Экзегеза

Институт теоретической физики, Женева

Юн Мо Чжэн жил в квартире на третьем этаже старого дома в Каруже – районе Женевы, который туристы обычно обходили стороной. Узкие улицы, облупившиеся фасады, запах кофе из маленьких кафе, где старики играли в домино. Место, где можно было исчезнуть.

Лейла нашла его адрес через Вебера, который нашёл его через знакомого в университете, который когда-то работал с Юном – «до того, как тот сошёл с ума», как выразился знакомый. Формулировка была неточной, но Лейла не стала уточнять. Она знала, что такое «сойти с ума» в академическом мире: опубликовать что-то, что коллеги сочли неприемлемым.

Она позвонила в домофон. Тишина. Позвонила снова.

– Кто? – Голос был хриплым, как у человека, который давно ни с кем не разговаривал.

– Лейла Нурманова. Физик из Алматы. Мне нужна ваша помощь.

Долгая пауза. Лейла уже думала, что он не ответит, когда замок щёлкнул.

– Третий этаж. Дверь не заперта.

Квартира оказалась неожиданно светлой – высокие окна выходили на юг, и октябрьское солнце заливало комнату золотом. Но свет только подчёркивал запустение: книги, сваленные в стопки на полу; тарелки с остатками еды на подоконнике; пыль, танцующая в солнечных лучах.

Юн Мо Чжэн сидел в кресле у окна. Ему было тридцать восемь, но выглядел он старше – или моложе, Лейла не могла определить. Что-то безвременное было в его лице: высокие скулы, глубоко посаженные глаза, седая прядь в чёрных волосах. Он не встал, когда она вошла. Только повернул голову – медленно, как будто это требовало усилия.

– Физик из Алматы, – повторил он. – Та, что написала про сигнатуры дискретности?

– Вы читали?

– Читал. – Он указал на стул напротив. – Садитесь. Расскажите, зачем пришли.

Лейла села. Стул скрипнул под ней – старое дерево, рассохшееся от времени.

– Мне нужен семиотик, – сказала она. – Специалист по знакам и значениям. Кто-то, кто может посмотреть на данные и сказать, есть там смысл или нет.

– Я больше не семиотик.

– Я знаю. Я читала ваш манифест. «О невозможности коммуникации».

Юн чуть приподнял бровь – первый признак эмоции на его лице.

– И после этого вы пришли ко мне?

– Именно поэтому.

Она достала из сумки папку – распечатки диаграмм, которые Вебер подготовил для неё. Положила на стол между ними.

– Мне не нужен человек, который хочет найти послание, – сказала она. – Мне нужен человек, который не хочет. Который будет искать причины, почему послания нет. Который не поверит, пока его не заставят.

Юн не прикоснулся к папке. Он смотрел на Лейлу – внимательно, изучающе, как энтомолог смотрит на редкий экземпляр.

– Вы думаете, что нашли послание?

– Я думаю, что нашла структуру. – Она выбирала слова осторожно. – Паттерн в данных коллайдера. Что-то, чего там быть не должно.

– И вы хотите, чтобы я сказал вам, что это значит?

– Нет. – Лейла покачала головой. – Я хочу, чтобы вы сказали мне, что это не значит ничего. Докажите, что я ошибаюсь. Что это апофения, парейдолия, когнитивное искажение. Что я вижу лица в облаках.

Юн молчал. Солнечный свет падал на его лицо, и Лейла заметила, что его глаза – разного цвета: левый – карий, правый – с зеленоватым оттенком. Гетерохромия. Ещё одна аномалия.

– Почему я? – спросил он наконец.

– Потому что вы – единственный известный мне человек, который публично заявил, что значение не существует. Что все системы знаков – проекции. Что мы не общаемся, а только думаем, что общаемся.

– И вы с этим согласны?

– Нет. – Лейла улыбнулась – криво, без веселья. – Я думаю, что вы неправы. Но мне нужен кто-то, кто думает иначе. Кто-то, кто будет тянуть в другую сторону.

Юн опустил взгляд на папку. Его пальцы – длинные, тонкие, с обгрызенными ногтями – легли на край.

– Что в данных?

– Посмотрите сами.

Он открыл папку. Первая страница – диаграмма рассеяния, та самая, с семью пустотами. Юн смотрел на неё долго – минуту, две, три. Его лицо оставалось неподвижным.

– Интересно, – сказал он наконец.

– Что вы видите?

– Ничего. – Он перевернул страницу. – Абсолютно ничего.

Лейла провела в квартире Юна три часа. Она показывала ему диаграмму за диаграммой, объясняла контекст, рассказывала о тесте Вебера. Юн слушал молча, изредка задавая вопросы – короткие, точные, как уколы скальпеля.

– Вы говорите, что отличили девятьсот девяносто семь наборов из тысячи. Как?

– Я не знаю. Я просто… вижу.

– Что именно вы видите?

– Структуру. – Лейла потёрла переносицу. – Реальные данные имеют… текстуру. Сопротивление. Сгенерированные – гладкие. Слишком идеальные.

– Это субъективное ощущение.

– Да. Но оно воспроизводимо.

– Воспроизводимо вами. – Юн закрыл папку. – Вы – единственный инструмент, который фиксирует эту «структуру». Ваши алгоритмы её не видят. Ваши коллеги её не видят. Только вы.

– Я знаю.

– И вы не считаете это проблемой?

Лейла молчала. За окном солнце клонилось к закату, и тени в комнате удлинялись.

– Считаю, – сказала она наконец. – Поэтому я здесь.

Юн встал. Подошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Его силуэт чернел на фоне золотого неба.

– Вы знаете, почему я написал тот манифест? – спросил он.

– Нет.

– Потому что я видел знаки везде. – Его голос звучал ровно, без эмоций. – В текстах, в изображениях, в случайном расположении предметов на столе. Я был лучшим в своей области – потому что находил связи, которых другие не замечали. Скрытые смыслы. Подтексты. Интертекстуальные отсылки.

Он обернулся. В его глазах – разноцветных, странных – было что-то, что Лейла узнала. Знакомая тень. Знакомая боль.

– А потом я понял, – продолжил он, – что все эти связи – мои. Я не находил их. Я создавал. Каждый раз, когда я смотрел на текст и видел скрытый смысл, я проецировал этот смысл на текст. Каждый раз, когда я интерпретировал знак, я создавал интерпретацию. Знак сам по себе – ничто. Пустота. Смысл возникает только в голове того, кто смотрит.

– Это стандартный постструктурализм, – сказала Лейла. – Барт, Деррида…

– Нет. – Юн покачал головой. – Это не теория. Это опыт. Я пережил момент, когда понял: всё, что я делал всю жизнь, – это разговаривал сам с собой. Притворялся, что общаюсь с авторами, с текстами, с культурой. Но никакого общения не было. Только монолог. Бесконечный, одинокий монолог.

Он вернулся к креслу. Сел. Его руки лежали на подлокотниках – неподвижные, как у статуи.

– Вы пришли ко мне, потому что я не хочу найти послание, – сказал он. – Вы правы. Я не хочу. Потому что знаю: если я его найду, это будет значить только одно – что я снова обманываю себя.

Лейла смотрела на него. Этот человек – сломанный, отчаявшийся, отказавшийся от своего призвания – был зеркалом. Тем, кем она могла бы стать. Тем, кем боялась стать.

– А что, если на этот раз послание реально? – спросила она тихо.

Юн улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти незаметной – трещина на маске.

– Тогда я это узна́ю, – сказал он. – Потому что буду сопротивляться до последнего.

Он согласился взглянуть на данные. Не помогать – «помощь предполагает общую цель, а у нас её нет» – но взглянуть. Изучить. Попытаться опровергнуть.

– Дайте мне неделю, – сказал он, когда Лейла уходила. – Я посмотрю на вашу «структуру». И скажу вам, почему её нет.

– А если она есть?

– Тогда мы оба в беде.

Лейла спустилась по лестнице, вышла на улицу. Вечер был прохладным, пахло дымом и осенью. Она шла к трамвайной остановке и думала о Юне – о его глазах разного цвета, о его сломанной вере, о тени в его взгляде.

Мы похожи, – подумала она. Оба видим то, чего другие не видят. Оба не уверены, реально ли это.

Разница в том, что он сдался. А я – ещё нет.

Она достала телефон. Три пропущенных звонка от Дамира. Одно сообщение от Миры: «Мам, ты когда приедешь? Папа грустный.»

Лейла убрала телефон в карман. Не ответила.

Скоро, – пообещала она мысленно. Скоро. Только сначала – разберусь с этим.

Трамвай подошёл, и она вошла в салон, и огни города поплыли за окном, и она считала их – один за другим, – потому что не могла не считать.

Неделя.

Лейла провела её в библиотеке ЦЕРНа, в серверной с Вебером, в своём номере – везде, кроме дома. Она читала статьи о петлевой квантовой гравитации: работы Ровелли, Смолина, Ашекара. О спиновых сетях – графах, кодирующих геометрию пространства. О спиновых пенах – их эволюции во времени.

Теория была красивой – Лейла всегда ценила красоту в науке. Пространство-время как ткань, сотканная из квантовых петель. Геометрия, возникающая из алгебры. Непрерывность как иллюзия, за которой скрывается дискретная структура.

Но теория была неполной. Экспериментальных подтверждений не существовало – планковский масштаб был слишком мал для прямых измерений. Всё, что оставалось, – это косвенные признаки. Аномалии в данных. Отклонения от стандартной модели.

Сигнатуры дискретности, – подумала она. Вот что я искала пять лет назад. Вот что нашла теперь.

Или что мне показалось, что нашла.

Она разговаривала с Вебером каждый день. Он показывал ей новые данные – последние серии столкновений, архивные записи, результаты других экспериментов. Аномалии были везде, если знать, куда смотреть. Или нигде – если не знать.

– Я провёл дополнительный анализ, – сказал он на четвёртый день. – Применил методы машинного обучения. Нейросеть, обученная на стандартных данных, против нейросети, обученной на аномальных.

– И?

– Результаты… неопределённые. – Он выглядел измученным – седина в его волосах стала заметнее, морщины углубились. – Сети различают наборы с точностью около семидесяти процентов. Это выше случайного угадывания, но ниже статистической значимости.

– А я различаю с точностью девяносто девять и семь.

– Да. – Вебер снял очки, потёр глаза. – Вы – лучший детектор, чем любой алгоритм, который я смог создать. И это… пугает меня.

Лейла понимала его страх. Она чувствовала тот же страх – холодный, липкий, как пот на ладонях. Страх оказаться правой. Страх оказаться сумасшедшей. Страх не узнать разницу.

– Что говорит ваш семиотик? – спросил Вебер.

– Пока ничего. Он работает.

– Вы доверяете ему?

– Нет. – Лейла улыбнулась. – Поэтому он мне и нужен.

На седьмой день Юн позвонил.

– Приходите, – сказал он. Голос был странным – не отстранённым, как раньше, а… взволнованным? Нет, не то слово. Встревоженным.

– Вы что-то нашли?

– Приходите, – повторил он и повесил трубку.

Лейла взяла такси – не было времени на трамваи. Город мелькал за окном, серый и дождливый, осенний. Она считала светофоры: семнадцать красных, двенадцать зелёных. Числа успокаивали.

Он что-то нашёл, – думала она. Или не нашёл. Или нашёл то, чего не хотел найти.

Такси остановилось у знакомого дома. Лейла расплатилась, вышла под дождь. Капли барабанили по зонту – ещё один ритм, ещё один паттерн.

Дверь подъезда была открыта. Она поднялась на третий этаж, постучала.

– Входите.

Квартира изменилась. Книги были убраны – сложены в аккуратные стопки вдоль стен. Тарелки исчезли. На столе – только ноутбук и стопка исписанных листов.

Юн стоял у окна, как в прошлый раз. Но его поза была другой – напряжённой, как у человека, готового к удару.

– Садитесь, – сказал он.

Лейла села. Взяла один из листов. Почерк Юна оказался мелким, аккуратным, почти каллиграфическим. Но записи были хаотичными – уравнения, схемы, обрывки фраз на разных языках.

– Что это?

Юн обернулся. Его лицо было бледным, глаза – воспалёнными, как у человека, который не спал несколько дней.

– Это, – сказал он медленно, – моя попытка доказать, что вы неправы.

– И?

– Я не смог.

Он подошёл к столу. Сел напротив неё. Его руки – Лейла заметила это только сейчас – слегка дрожали.

– Я провёл неделю, анализируя вашу «структуру», – начал он. – Применял все методы, которые знаю. Семиотический анализ. Структурную лингвистику. Теорию информации. Я искал доказательства того, что паттерн – иллюзия. Что вы видите то, что хотите видеть.

– И?

– И я нашёл кое-что другое. – Юн взял один из листов, повернул к ней. – Посмотрите.

На листе была схема – геометрическая фигура, похожая на многогранник, но с искривлёнными гранями. Линии соединяли вершины, образуя сложную сеть.

– Что это? – спросила Лейла.

– Это ваши пустоты, – ответил Юн. – Семь сфер из топологического анализа. Я нанёс их координаты в многомерном пространстве и соединил линиями по определённым правилам. Получилась эта фигура.

– По каким правилам?

– По правилам, которые я не выбирал. – Юн откинулся на спинку стула. – Вот в чём дело. Я пробовал разные способы соединения – случайные, симметричные, основанные на расстоянии. Ничего не работало. Фигуры выходили бессмысленными. А потом я попробовал один метод – и она сложилась.

– Какой метод?

– Топологическое сопряжение. – Юн помолчал. – Я соединил вершины так, чтобы минимизировать топологическую сложность результата. И фигура… захотела быть такой. Понимаете? Это не я её создал. Она создала себя.

Лейла смотрела на схему. Фигура была странной – красивой и тревожной одновременно. Как эшеровская гравюра, как фрактал, как что-то, что почти укладывается в понимание, но ускользает в последний момент.

– Что она означает?

– Ничего. – Юн покачал головой. – Я пытался интерпретировать её как символ – и получил бессмыслицу. Пытался прочитать как текст – бессмыслица. Пытался декодировать как сигнал – бессмыслица.

– Тогда почему вы сказали, что не смогли доказать мою неправоту?

Юн встал. Подошёл к окну. Дождь стучал по стеклу – ровный, монотонный ритм.

– Потому что это не послание, – сказал он тихо. – Язык предполагает интенцию. Желание сообщить. Отправителя, который хочет, чтобы его поняли. Здесь этого нет. Структура есть, но интенции – нет.

– Тогда что это?

Юн обернулся. В его глазах – разноцветных, странных – было что-то новое. Не страх. Не сомнение. Что-то похожее на благоговение.

– Это след, – сказал он. – Не сообщение, а след. Как отпечаток ноги на песке. Как царапина на камне. Что-то было здесь, и оставило после себя вот это. Но оно не пыталось нам ничего сказать. Оно вообще не знало, что мы существуем.

Они проговорили до полуночи.

Лейла показывала ему данные на ноутбуке – все диаграммы, все аномалии, все результаты тестов. Юн слушал, задавал вопросы, делал заметки. Его скептицизм не исчез, но изменился – из стены стал инструментом, которым он препарировал информацию.

– Если это след, – сказала Лейла, – то след чего?

– Этого я не знаю. – Юн потёр виски. – Но могу предположить. Вы говорили о петлевой квантовой гравитации. О дискретности пространства.

– Да.

– Если пространство дискретно – если оно состоит из «атомов», из минимальных единиц, – то оно вычислимо. Конечное число элементов, конечное число состояний.

– Мы это обсуждали с Вебером.

– Но вы не сделали следующий шаг. – Юн наклонился вперёд. – Если пространство вычислимо – если это процесс, – то в этом процессе могут быть… паттерны. Самоподдерживающиеся структуры. Локальные устойчивости.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду жизнь. – Юн произнёс это слово так, словно оно обжигало. – Не жизнь в нашем понимании. Не организмы, не клетки, не ДНК. Но что-то… похожее. Паттерны, которые сохраняют себя. Которые размножаются. Которые эволюционируют.

Лейла молчала. Мысль была… огромной. Слишком огромной, чтобы охватить сразу.

– Вы говорите о жизни на планковском масштабе, – сказала она наконец. – О существах размером в десять в минус тридцать пятой степени метра. Это…

– Невозможно? – Юн усмехнулся. – Пять минут назад вы пытались убедить меня, что в данных коллайдера есть структура, которой там быть не должно. И теперь говорите «невозможно»?

– Это другое.

– Нет. – Он покачал головой. – Это то же самое. Мы стоим перед чем-то, что выходит за рамки нашего понимания. И вопрос не в том, возможно ли это. Вопрос в том, что это – если оно существует.

Лейла смотрела на схему – на фигуру, сложившуюся из семи пустот. След. Отпечаток. Знак присутствия чего-то, что не пыталось быть замеченным.

– Если вы правы, – сказала она медленно, – если там действительно что-то есть… то мы не можем с ним общаться. Вы сами сказали: нет интенции. Нет желания.

– Да.

– Тогда зачем всё это? Зачем изучать след, если мы не можем найти того, кто его оставил?

Юн молчал. Дождь за окном стих, и в тишине слышалось только гудение ноутбука.

– Когда археолог находит черепок, – сказал он наконец, – он не разговаривает с гончаром. Гончар мёртв тысячи лет. Но черепок рассказывает – о том, как жили люди, что ели, во что верили. Не потому что гончар хотел это сообщить. А потому что существование – это уже сообщение.

– Вы противоречите сами себе. – Лейла подняла бровь. – Минуту назад вы сказали, что это не послание.

– Это не послание для нас, – уточнил Юн. – Не сообщение, адресованное нам. Но это может быть… информацией о них. О том, что они есть. Как они устроены. Какова их… грамматика.

– Грамматика?

– Правила, по которым они существуют. – Юн взял лист с фигурой. – Смотрите. Эта фигура – не случайна. Она подчиняется определённым законам. Я не знаю, каким именно, но знаю, что они есть. И если мы сможем понять эти законы…

– То что?

Он посмотрел на неё. В его глазах – разноцветных, странных – был вопрос. Вопрос, который он не решался задать.

– То мы сможем говорить, – сказал он тихо. – Не с ними – они нас не услышат. Но на их языке. На языке, которым написана реальность.

Было два часа ночи, когда Лейла вышла на улицу. Дождь кончился, и небо прояснилось – звёзды проступали сквозь разрывы в облаках, холодные и далёкие.

Она стояла на тротуаре и смотрела вверх. Вега, Альтаир, Денеб. Паттерны на небе, которые люди назвали созвездиями тысячи лет назад. Знаки, которые не были знаками. Смысл, который был иллюзией.

Или не был, – подумала она. Может быть, мы видим связи, потому что они есть. Может быть, весь мир – это текст. И мы только начинаем учиться читать.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Дамира:

«Лейла, пожалуйста, позвони. Мира не может уснуть. Спрашивает о тебе.»

Лейла смотрела на эти слова – на буквы, сложившиеся в предложения, на смысл, который она должна была понять, – и ничего не чувствовала. Не потому что не любила дочь. Не потому что не скучала по мужу. Но потому что там, в квартире Юна, что-то открылось. Дверь. Или пропасть.

След, – думала она. Мы нашли след. И теперь должны идти по нему.

Но куда он ведёт?

Она не позвонила Дамиру. Написала:

«Я скоро приеду. Обещаю. Поцелуй Миру.»

И пошла по пустой улице, считая шаги, потому что не могла не считать.

На следующий день она встретилась с Вебером и Юном в кафе около ЦЕРНа. Странное место для обсуждения того, что могло перевернуть понимание реальности, – пластиковые стулья, запах круассанов, туристы за соседними столиками.

Но Юн настоял.

– Мне нужно выйти из квартиры, – сказал он. – Слишком долго сидел взаперти. Начинаю видеть паттерны в трещинах на потолке.

Он сказал это с усмешкой, но Лейла поняла: он не шутил.

Вебер принёс распечатки – новые данные, новые аномалии. Разложил на столе между чашками кофе.

– Я проверил вашу гипотезу, – сказал он, обращаясь к Юну. – О топологическом сопряжении. Применил тот же метод к другим наборам пустот – из разных серий столкновений.

– И?

– Везде одна и та же фигура. – Вебер достал ещё один лист. – Смотрите. Разные даты, разные энергии, разные детекторы. Но структура – идентичная.

Юн взял лист. Изучал его долго, молча. Потом положил на стол и потянулся за своей чашкой.

– Это исключает случайность, – сказал он. – Если бы пустоты были артефактами – детекторными ошибками, статистическими флуктуациями – они бы не образовывали одну и ту же фигуру.

– Именно. – Вебер кивнул. – Что-то создаёт эту структуру. Что-то, что присутствует в каждом эксперименте выше определённой энергии.

– Выше какой?

– Восемьдесят терра-электронвольт. – Вебер помолчал. – Это порог. Ниже – данные чистые. Выше – появляются аномалии.

Лейла слушала и думала. Восемьдесят ТэВ. Энергия, при которой длина волны частицы приближается к планковскому масштабу. Масштабу, на котором – если верить LQG – пространство становится дискретным.

Мы достигли границы, – поняла она. Пробили барьер между гладким и дискретным. И теперь видим то, что было скрыто.

Или то, что пряталось.

– Есть ещё кое-что, – сказала она вслух. – Что-то, о чём я думала всю ночь.

– Что?

– Мы предполагаем, что след – это информация о них. О… чём бы они ни были. Но что, если это не так?

– Что вы имеете в виду?

– Что, если след – это не описание? – Лейла наклонилась вперёд. – Что, если это… инструкция?

Юн и Вебер переглянулись.

– Инструкция к чему? – спросил Вебер.

– Не знаю. – Лейла покачала головой. – Но подумайте. Мы нашли структуру – фигуру, подчиняющуюся определённым правилам. Юн назвал это «грамматикой». Правила языка. Но язык – это не только описание. Язык – это действие. Речевые акты. Перформативы. Когда священник говорит «объявляю вас мужем и женой» – это не описание, это создание.

– Вы думаете, что структура – это… заклинание? – Голос Вебера был скептическим.

– Не заклинание. – Лейла улыбнулась. – Формула. Рецепт. Способ.

– Способ чего?

– Способ делать то, что делают они. – Она указала на распечатки. – Смотрите. Пустоты – это не отсутствие. Это области, где пространство устроено иначе. Где правила – другие. Что, если структура – это инструкция, как создать такую область?

Молчание. Вебер смотрел на неё с выражением человека, который услышал что-то безумное и не может решить, насколько оно безумно.

– Это… – начал он.

– Спекуляция, – закончил Юн. – Чистая спекуляция. Мы не знаем, что такое пустоты. Не знаем, что такое структура. Не знаем, есть ли вообще «они». И вы предлагаете интерпретировать всё это как инструкцию?

– Да.

– На каком основании?

Лейла молчала. Она знала, что основания нет. Только интуиция. Только то самое ощущение – щелчок в голове, момент, когда паттерн складывается.

– Юн, – сказала она наконец, – вы говорили, что пытались интерпретировать фигуру как символ – и получили бессмыслицу. Пытались прочитать как текст – бессмыслица. Декодировать как сигнал – бессмыслица.

– Да.

– А что, если вы пытались не то? – Она взяла лист с фигурой. – Что, если это не символ, не текст, не сигнал? Что, если это… карта?

– Карта чего?

– Не знаю. – Лейла смотрела на фигуру – на искривлённые грани, на линии, соединяющие вершины. – Но карта – это не описание территории. Карта – это путь. Инструкция, как добраться из одной точки в другую.

– Вы хотите сказать, что эта фигура – карта территории, которая… – Юн замолчал.

– Которая не существует в трёх измерениях, – закончила Лейла. – Да. Именно.

Разговор продолжался ещё два часа. Они спорили, обсуждали, рисовали схемы на салфетках. Туристы за соседними столиками бросали на них странные взгляды – три человека, увлечённо обсуждающих что-то над кучей бумаг, как заговорщики из плохого фильма.

В конце концов Вебер сказал:

– Допустим, вы правы. Допустим, это карта. Допустим, мы можем её использовать. – Он помолчал. – Как?

Лейла смотрела на фигуру. Линии, вершины, грани. Структура, подчиняющаяся правилам, которых они не понимали.

– Мы провели столкновения при определённых энергиях и получили эти данные, – сказала она медленно. – Аномалии появляются, когда энергия превышает восемьдесят ТэВ. Но что, если мы изменим не только энергию?

– Что ещё?

– Конфигурацию. – Она указала на фигуру. – Смотрите. Это – структура, которую мы нашли. Но что, если мы можем её создать? Не случайно, а намеренно. Провести столкновения так, чтобы продукты распределились по этому паттерну.

– Это технически невозможно, – сказал Вебер. – Мы не контролируем результаты столкновений. Это квантовая механика. Вероятности.

– Но мы контролируем начальные условия, – возразила Лейла. – Энергию, угол, поляризацию. Что, если существует комбинация начальных условий, которая… резонирует с этой структурой?

Юн поднял руку.

– Подождите, – сказал он. – Я хочу убедиться, что понимаю. Вы предлагаете использовать коллайдер, чтобы нарисовать эту фигуру в пространстве-времени?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, что будет.

Молчание. Вебер и Юн переглянулись. В их взглядах было что-то общее – страх, смешанный с любопытством. Или любопытство, смешанное со страхом.

– Вы понимаете, что это может быть опасно? – спросил Вебер наконец.

– Понимаю.

– Что мы не знаем, что произойдёт?

– Понимаю.

– Что это может быть… – Он замялся. – Что угодно?

– Понимаю. – Лейла улыбнулась. – Поэтому я и хочу попробовать.

Юн остановил её, когда она выходила из кафе.

– Подождите.

Он стоял на пороге – высокий, худой, с седой прядью в волосах, похожий на привидение в осеннем свете.

– Я должен вам кое-что сказать, – произнёс он. – То, чего не хотел говорить при Вебере.

Лейла ждала.

– Я провёл неделю с вашими данными, – продолжил Юн. – Я искал доказательства того, что структура – иллюзия. Что вы ошибаетесь. Что это апофения, парейдолия, когнитивное искажение.

– Вы сказали, что не нашли.

– Не нашёл. – Он помолчал. – Но это не значит, что их нет.

– Я не понимаю.

Юн сделал шаг к ней. Его глаза – разноцветные, странные – смотрели прямо в её глаза.

– Вы ищете структуру, – сказал он тихо. – Вы хотите найти её. Вы хотите, чтобы в данных был смысл, чтобы паттерн был реален, чтобы «карта» вела куда-то. И вы… – он запнулся, – вы очень убедительны. Когда вы говорите, когда вы объясняете, когда вы смотрите на данные и видите то, чего другие не видят, – это заразно. Я провёл с вами несколько часов и уже начинаю верить.

– И что?

– И это – проблема. – Юн вздохнул. – Потому что, может быть, вы правы. А может быть – вы создаёте смысл там, где его нет. Проецируете свою потребность в порядке на хаос. И я… я могу не заметить разницы. Потому что тоже хочу верить.

Лейла молчала. Слова Юна отзывались внутри – эхо её собственных сомнений.

– Вы предупреждаете меня, – сказала она наконец.

– Да.

– О чём?

– О вас самой. – Юн сделал ещё шаг. Теперь они стояли совсем близко – она чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом кофе и бумаги. – Если вы найдёте что-то – это не значит, что это есть. Это значит, что вы создали это, искав. Акт наблюдения меняет наблюдаемое. Квантовая механика. Но и психология тоже.

– Я знаю.

– Знаете. – Юн кивнул. – Но знать – не то же, что помнить. Когда вы будете там, внизу, когда запустите эксперимент и увидите результат – вспомните: возможно, вы видите то, что создали. Возможно, «карта» ведёт только туда, куда вы хотите прийти.

Он отступил. Повернулся к двери кафе.

– Юн, – позвала Лейла.

Он обернулся.

– Вы поможете мне? – спросила она. – Несмотря на всё это?

Он смотрел на неё долго. В его глазах – разноцветных, странных – было что-то, чего она не могла прочитать.

– Да, – сказал он наконец. – Потому что если вы правы – это величайшее открытие в истории человечества. А если неправы – вам понадобится кто-то, кто скажет вам об этом.

И он вошёл в кафе, и дверь закрылась за ним, и Лейла осталась одна на осенней улице.

В тот вечер она позвонила Дамиру.

– Лейла? – Его голос был удивлённым. – Ты в порядке?

– Да. – Она стояла у окна гостиничного номера, глядя на огни города. – Я просто… хотела услышать твой голос.

Пауза. Она слышала его дыхание – знакомый звук, который когда-то успокаивал.

– Мира уже спит, – сказал он. – Но она будет рада, если ты позвонишь завтра.

– Позвоню.

– Когда ты вернёшься?

Вопрос, который она избегала. Вопрос, на который не было ответа.

– Скоро, – сказала она. – Мне нужно закончить кое-что здесь. Потом вернусь.

– Что именно?

Она молчала. Как объяснить? Как рассказать о структурах в данных, о следах несуществующего, о картах, ведущих в никуда?

– Работа, – сказала она наконец. – Важная работа.

– Важнее семьи?

Слова ударили – не больно, но ощутимо. Как камешек, брошенный в воду: круги расходятся, достигают берега, возвращаются.

– Нет, – сказала она. – Не важнее. Но… по-другому важная.

Дамир молчал. Она слышала, как он вздыхает – устало, привычно, как человек, который слышал это много раз.

– Лейла, – сказал он наконец, – я люблю тебя. Ты знаешь. Но иногда… иногда мне кажется, что ты любишь свои паттерны больше, чем нас.

– Это не так.

– Нет? – Его голос был мягким, без обвинения. – Когда мы были вместе в последний раз? Не в одной комнате – вместе. Когда ты смотрела на меня так, как смотришь на свои данные?

Она не ответила. Не могла.

– Возвращайся, – сказал он. – Пожалуйста. Мира скучает. Я скучаю. Твои паттерны подождут.

– Я вернусь, – повторила она. – Обещаю.

– Когда?

– Скоро.

Она повесила трубку. Положила телефон на стол. Посмотрела в окно.

Огни города мерцали – красные, жёлтые, белые. Паттерн. Структура. Хаос, притворяющийся порядком.

Или порядок, притворяющийся хаосом.

Она знала, что должна вернуться. К Дамиру, к Мире, к нормальной жизни. К миру, где данные – это просто данные, а паттерны – просто иллюзии.

Но там, в глубине горы, ждала структура. Карта, ведущая в неизвестность. Дверь, за которой могло быть всё – или ничего.

И она не могла не открыть её.

Потому что в этом – её проклятие.

И её дар.

На следующее утро она встретилась с Вебером в его кабинете.

– Я готов, – сказал он. – Я рассчитал параметры. Начальные условия, которые должны резонировать с фигурой. – Он протянул ей распечатку. – Это займёт несколько дней подготовки. Нужно перенастроить детекторы, откалибровать пучки…

Лейла смотрела на цифры. Энергия, угол, поляризация. Координаты точки невозврата.

– Сколько времени? – спросила она.

– Неделя. Может, десять дней.

– Хорошо.

Она положила распечатку на стол. Посмотрела на Вебера – на его усталое лицо, на седину в волосах, на очки в тонкой оправе.

– Маркус, – сказала она, – вы понимаете, что мы делаем?

– Да, – ответил он. – Мы следуем карте, которую не понимаем, в место, которое не существует, чтобы найти то, чего может не быть.

– И вы всё равно согласны?

Он улыбнулся – первый раз за все эти дни. Улыбка была усталой, но искренней.

– Я – учёный, – сказал он. – Моя работа – задавать вопросы. И иногда… иногда ответ важнее безопасности.

Лейла кивнула. Она понимала. Она чувствовала то же самое.

Потребность знать. Любой ценой.

Юн пришёл к ней вечером – без предупреждения, просто постучал в дверь номера.

– У меня есть ещё кое-что, – сказал он, входя. – То, что я не хотел говорить при Вебере.

Лейла закрыла дверь. Юн стоял посреди комнаты – высокий, худой, похожий на привидение в свете настольной лампы.

– Что?

– Я продолжил работать с фигурой, – сказал он. – После нашего разговора. Пытался понять её грамматику – правила, по которым она построена.

– И?

– И нашёл кое-что. – Он достал из кармана сложенный лист. – Посмотрите.

Лейла развернула бумагу. На ней была та же фигура – но с дополнительными линиями, с числами у вершин, с символами, которых она не понимала.

– Что это?

– Это попытка перевода, – сказал Юн. – Не содержания – формы. Я пытался понять, по каким правилам устроена фигура. И обнаружил… – Он замялся. – Обнаружил, что она рекурсивна.

– Рекурсивна?

– Да. – Он указал на один из углов фигуры. – Смотрите. Если увеличить этот фрагмент, вы увидите ту же фигуру – но меньшего масштаба. И если увеличить фрагмент этой фигуры…

– Фрактал, – сказала Лейла.

– Не совсем. – Юн покачал головой. – Фрактал – это самоподобие. Одна и та же форма на разных масштабах. Здесь – другое. Здесь каждый уровень содержит предыдущий, но добавляет что-то новое. Как… – он поискал слово, – …как язык. Буквы складываются в слова, слова – в предложения, предложения – в тексты. Каждый уровень содержит нижний, но имеет собственный смысл.

Лейла смотрела на фигуру. Теперь она видела то, о чём говорил Юн, – структуру внутри структуры, паттерн внутри паттерна.

– И что это значит?

– Это значит, что фигура – не просто карта. – Юн сделал шаг к ней. – Это язык. Или, точнее, грамматика языка. Правила, по которым можно строить… что-то.

– Что?

– Не знаю. – Он вздохнул. – Предложения? Команды? Реальности?

Лейла молчала. Мысль была огромной – слишком огромной.

– Юн, – сказала она наконец, – вы говорили, что это не послание. Что нет интенции.

– Да.

– Но если это грамматика… если это правила языка… то это есть послание. Или, по крайней мере, инструкция. Учебник.

Юн смотрел на неё. В его глазах – разноцветных, странных – было что-то похожее на страх.

– Да, – сказал он тихо. – Именно этого я боюсь.

– Почему?

– Потому что учебники не пишутся сами. – Он отвернулся к окну. – Кто-то их создаёт. Кто-то решает, чему учить. И если эта фигура – учебник… то кто его написал? И зачем?

Лейла не ответила. Она смотрела на фигуру – на рекурсивные структуры, на паттерны внутри паттернов – и думала о том, что ждёт за следующей дверью.

Кто-то учит, – подумала она. Или что-то. Учит нас языку, на котором написана реальность.

Но зачем?

И что мы должны сказать, когда научимся?

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, глядя в потолок, и думала. О фигуре, о грамматике, о рекурсии. О карте, которая была языком, и о языке, который был картой. О том, что ждало за порогом – если они решатся переступить.

Ты создала это, искав, – сказал Юн. Акт наблюдения меняет наблюдаемое.

Но что, если наблюдаемое хочет быть изменённым? Что, если структура – не просто след, а приглашение? Что, если кто-то – или что-то – ждёт, пока они научатся читать?

Она встала. Подошла к окну. Ночной город лежал внизу – огни, тени, паттерны.

Мы стоим на пороге, – подумала она. Порог, который нельзя переступить и нельзя отойти. Впереди – неизвестность. Позади – всё, что мы знаем.

И я собираюсь сделать шаг.

Она знала это теперь – с той ясностью, которая приходит в три часа ночи, когда мир становится простым и очевидным.

Она пойдёт дальше. Проведёт эксперимент. Проследует по карте.

Не потому что уверена, что карта реальна. Не потому что знает, куда она ведёт.

А потому что не может иначе.

Потому что в этом – её природа. Её суть.

Апофения, – говорили врачи. Патологический поиск паттернов.

Но что, если паттерны реальны?

Что, если болезнь – это дар?

Что, если дверь открывается только для тех, кто не может не искать?

Она смотрела в ночь и видела звёзды – далёкие, холодные, настоящие.

Скоро, – подумала она. Скоро я узнаю.

И это знание изменит всё.

Или ничего.

Но я должна попробовать.

Это была точка невозврата. Момент, когда решение принято – не умом, а чем-то глубже. Чем-то, что не спрашивает разрешения.

Лейла Нурманова стояла у окна и смотрела в темноту.

И темнота смотрела в ответ.

Глава 3: Дамир

Женева, октябрь 2047 года

Он стоял в холле гостиницы с чемоданом в руке – высокий, широкоплечий, в той самой куртке, которую она подарила ему на сорокалетие. Куртка была слишком лёгкой для швейцарской осени, и Лейла подумала: он собирался быстро. Не планировал. Просто сел в самолёт.

– Дамир.

Он обернулся. Его лицо – знакомое до последней морщинки, до родинки над левой бровью – было усталым. Не злым, не обиженным. Просто усталым, как у человека, который ехал десять часов и не спал ни минуты.

– Лейла. – Он поставил чемодан на пол. – Ты не отвечала на звонки.

– Я была занята.

– Три дня.

Она не ответила. Что тут скажешь? Три дня она провела с Вебером и Юном, планируя эксперимент, проверяя расчёты, споря о параметрах. Телефон лежал в номере – выключенный, забытый, ненужный.

– Мира плакала, – сказал Дамир. Не с упрёком – просто констатируя факт. – Думала, что с тобой что-то случилось. Я сказал ей, что ты в порядке. Что просто работаешь.

– Так и есть.

– Да? – Он сделал шаг к ней. – И как долго это будет продолжаться? Неделю? Месяц? Год?

– Я не знаю.

– Ты никогда не знаешь. – Дамир вздохнул. – Двадцать лет, Лейла. Двадцать лет я слышу «не знаю» и «скоро» и «ещё немного». И каждый раз верю.

Она молчала. За его спиной – стеклянные двери, осенний свет, прохожие на улице. Обычный мир, который продолжал существовать, пока они стояли здесь, между чемоданом и рецепцией.

– Пойдём, – сказала она наконец. – Поговорим наверху.

Номер был маленьким – кровать, стол, окно с видом на парковку. Лейла села на край кровати. Дамир остался стоять, прислонившись к стене.

– Расскажи мне, – сказал он. – Что здесь происходит. Почему ты не можешь уехать.

Она смотрела на него – на это лицо, которое любила двадцать лет, на эти руки, которые держали её в бессонные ночи, на эти глаза, которые видели её такой, какой она была. Не учёным. Не гением. Просто женщиной с проблемами, которая иногда забывала есть.

Как объяснить?

– Мы нашли кое-что, – начала она. – В данных коллайдера. Структуру. Паттерн. Что-то, чего там быть не должно.

– Ты находила паттерны и раньше. – Голос Дамира был мягким, без осуждения. – Пять лет назад. Помнишь, чем это закончилось?

Она помнила. Статья о сигнатурах дискретности. Насмешки коллег. Отстранение от проекта. Месяцы депрессии, когда она не могла встать с кровати.

– Это другое.

– Ты говорила то же самое тогда.

– Нет. – Лейла покачала головой. – Тогда я была одна. Тогда никто не видел того, что видела я. А теперь… – Она замялась. – Теперь есть другие. Вебер. Юн. Они тоже видят.

– Или они видят то, что ты им показала.

Слова ударили – не больно, но точно. Дамир всегда умел это – находить уязвимое место, не желая ранить.

– Может быть, – признала она. – Может быть, я снова ошибаюсь. Может быть, это апофения, как говорят врачи. Но я должна проверить.

– Почему?

– Потому что если я права…

– А если нет? – Дамир отошёл от стены. Сел рядом с ней на кровать. – Лейла, послушай меня. Я не учёный. Я инженер. Я строю электростанции, а не теории. Но я знаю одно: ты разрушаешь себя.

– Я в порядке.

– Нет. – Он взял её руку. Его ладонь была тёплой, шершавой от работы. – Посмотри на себя. Ты похудела на пять килограммов за две недели. У тебя круги под глазами. Ты не спишь, не ешь, не отвечаешь на звонки. Это не «в порядке». Это… – Он замолчал.

– Что?

– Это как тогда, – сказал он тихо. – После статьи. Когда ты лежала в кровати и смотрела в стену. Когда я боялся оставить тебя одну.

Лейла вспомнила. Те месяцы были тёмными – не чёрными, а именно тёмными, как комната с задёрнутыми шторами. Она существовала, но не жила. Дышала, но не чувствовала воздуха.

– Это другое, – повторила она.

– Это всегда другое. – Дамир сжал её руку. – Но результат один. Ты исчезаешь. Растворяешься в своих паттернах. А мы с Мирой остаёмся одни.

Она познакомилась с ним двадцать три года назад, в Алматы, на конференции по энергетике.

Лейла была там случайно – подруга позвала, сказала, что будет скучно, что нужна компания. Она согласилась, потому что не умела отказывать. Сидела в заднем ряду, слушала доклады о турбинах и трансформаторах, рисовала уравнения на полях программки.

Он подошёл в перерыве. Высокий, с широкой улыбкой, с чашкой кофе в каждой руке.

– Вам, кажется, скучно, – сказал он. – Может, это поможет?

Она взяла чашку. Их пальцы соприкоснулись – мимолётно, почти незаметно.

– Спасибо.

– Дамир. – Он протянул руку. – Дамир Нурманов. Инженер.

– Лейла Ахметова. Физик.

– Физик? – Он поднял бровь. – Что физик делает на конференции по энергетике?

– Скучает.

Он рассмеялся. Смех был громким, заразительным – несколько человек обернулись.

– Тогда позвольте развлечь вас, – сказал он. – Я знаю отличное место недалеко отсюда. Плов, лагман, зелёный чай. Гораздо интереснее турбин.

Она должна была отказаться. У неё была работа, диссертация, эксперименты. Не было времени на обеды с незнакомыми инженерами.

– Хорошо, – сказала она.

И это «хорошо» изменило всё.

Они поженились через год. Скромная свадьба – родители, друзья, маленький ресторан в центре Алматы. Лейла была в белом платье, которое выбрала мать. Дамир – в костюме, который был ему чуть велик.

– Ты уверена? – спросил он перед церемонией. Они стояли в коридоре, и его руки дрожали – он пытался это скрыть, но она заметила.

– В чём?

– Во мне. – Он посмотрел ей в глаза. – Я не учёный, Лейла. Я не понимаю твоих уравнений. Не знаю, что такое квантовая гравитация. Я просто… инженер.

– И?

– И тебе может стать скучно. – Он отвёл взгляд. – Со мной. С нашей жизнью. Ты будешь думать о звёздах, а я – о проводах.

Лейла взяла его за руку. Сжала пальцы.

– Дамир, – сказала она, – я не хочу человека, который понимает мои уравнения. Я хочу человека, который понимает меня. А ты – единственный, кто пытается.

Он улыбнулся. Та самая улыбка – широкая, открытая, как степь под солнцем.

– Тогда пойдём, – сказал он. – Нас ждут.

И они пошли, и сказали «да», и всё было правильно – в тот момент, в тот день, в ту жизнь.

Мира родилась через три года. Маленькая, сморщенная, с чёрными глазами и криком, который заполнял всю палату.

Лейла держала её на руках и ничего не чувствовала.

Не радость. Не любовь. Не ту мгновенную связь, о которой говорили другие матери. Только усталость и странное онемение, как будто что-то внутри отключилось.

– Это нормально, – сказала акушерка. – Гормоны. Стресс. Дайте себе время.

Лейла кивнула и не поверила.

Время шло, а связь не появлялась. Она кормила дочь, меняла пелёнки, вставала по ночам на крик – делала всё, что должна была делать. Но чувства оставались за стеклянной стеной. Она видела их, но не могла прикоснуться.

Дамир заметил первым.

– Ты в порядке? – спросил он однажды ночью. Мира спала в кроватке, и в комнате было тихо – та особая тишина, которая бывает только когда ребёнок наконец уснул.

– Да.

– Нет. – Он сел рядом с ней. – Ты не в порядке. Ты смотришь на неё так, как смотришь на данные. Анализируешь. Но не… – Он замялся. – Не любишь?

– Я люблю её, – сказала Лейла. Слова звучали механически, как заученная формула.

– Знаю, что любишь. – Дамир взял её за руку. – Но ты не чувствуешь этого. Верно?

Она не ответила. Не могла.

– Мы найдём помощь, – сказал он. – Врачей, психологов. Что угодно. Ты не одна, Лейла. Мы справимся.

И они справились – как-то. Терапия, лекарства, долгие разговоры ночами. Связь появилась – медленно, постепенно, как рассвет. Не та мгновенная молния, о которой писали в книгах, но что-то настоящее. Что-то, что росло.

Но стеклянная стена осталась. Тоньше, прозрачнее, почти невидимая. Но осталась.

Мира росла, и Лейла пыталась быть хорошей матерью.

Она читала книги о воспитании, соблюдала режим, водила дочь на развивающие занятия. Делала всё правильно – по крайней мере, так казалось со стороны.

Но были моменты.

Мира показывала рисунок – яркий, детский, с кривым солнцем и синей травой.

– Смотри, мама! Это ты!

И Лейла смотрела, и видела линии, пропорции, цветовые соотношения. Анализировала, как анализировала всё. И говорила:

– Красиво, милая.

Но Мира чувствовала что-то. Дети всегда чувствуют.

– Тебе не нравится, – говорила она. Не спрашивала – утверждала.

– Нравится.

– Нет. – Большие глаза, полные чего-то, что Лейла не могла назвать. – Ты смотришь, но не видишь.

И Лейла не знала, что ответить.

Работа забирала всё.

Лейла защитила диссертацию, получила должность, начала публиковать статьи. Её имя появлялось в журналах, на конференциях, в списках грантов. Она была успешна – по всем объективным меркам.

Но успех требовал времени. Бесконечного времени.

Она уходила рано и возвращалась поздно. Брала работу домой – ноутбук на кухонном столе, распечатки на диване, уравнения на полях детских книжек. Была рядом – физически – но не присутствовала.

Дамир справлялся. Он всегда справлялся. Готовил завтраки, отводил Миру в школу, помогал с уроками, укладывал спать. Делал то, что должна была делать она.

– Мне жаль, – говорила Лейла, когда замечала. – Я знаю, что это нечестно.

– Это наша жизнь, – отвечал он. – Я выбрал её.

Но иногда она ловила его взгляд – в момент, когда он думал, что она не смотрит. И в этом взгляде было что-то, что она не могла – или не хотела – назвать.

Статья о сигнатурах дискретности стала точкой перелома.

Лейла работала над ней год. Анализировала данные LHC, искала закономерности, которые другие не замечали. Верила – нет, знала, – что нашла что-то важное.

Коллеги не согласились.

«Апофения», – написал один рецензент. «Классический случай парейдолии в научных данных».

«Автор видит паттерны там, где их нет», – написал другой. «Рекомендуется консультация с психиатром».

Статью опубликовали – в маленьком журнале, без особого резонанса. Но слухи распространились. Лейла Ахметова, которая видит призраков в данных. Лейла Ахметова, которой нельзя доверять.

Её отстранили от проекта. Не уволили – формально всё было корректно – но отодвинули. Дали работу, которая никому не была нужна. Сослали в академическое чистилище.

И тогда она сломалась.

Не сразу. Не в один день. Медленно, как трещина расползается по стеклу. Сначала – бессонница. Потом – невозможность встать с кровати. Потом – пустота, которая заполняла всё.

Дамир был рядом. Он брал отпуска, объяснял Мире, что мама болеет, держал семью на плаву. Не жаловался. Не упрекал. Просто был.

– Ты выберешься, – говорил он. – Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

И она выбралась – через месяцы терапии, через таблетки и разговоры, через медленное, болезненное возвращение. Вернулась к работе, к жизни, к семье.

Но что-то изменилось. Что-то, что нельзя было вернуть назад.

Теперь, в маленьком номере женевской гостиницы, всё повторялось.

Дамир сидел рядом с ней на кровати, и его рука держала её руку, и за окном темнело, и она понимала: он прав. Она снова исчезает. Растворяется в паттернах.

– Я не могу уехать, – сказала она. – Не сейчас.

– Почему?

Как объяснить? Как рассказать о структуре в данных, о следе несуществующего, о карте, которая была языком? Как сказать: «Я нашла что-то, что может изменить всё» – и не прозвучать сумасшедшей?

– Потому что это важно, – сказала она. – Важнее всего, что я делала раньше.

– Важнее семьи?

Вопрос висел в воздухе – тяжёлый, неизбежный. Она слышала его раньше. Много раз. И каждый раз не знала, что ответить.

– Это не «или-или», – сказала она. – Я могу любить вас и делать свою работу.

– Можешь. – Дамир кивнул. – Но делаешь ли?

Она молчала.

– Лейла, – продолжил он, – я не прошу тебя выбирать между мной и наукой. Я знаю, что проиграю. Я проигрывал двадцать лет. Но я прошу тебя… – Он сглотнул. – Я прошу тебя увидеть нас. Не данные, не паттерны, не структуры. Нас. Меня и Миру. Людей, которые тебя любят.

Она смотрела на него – на морщины вокруг глаз, на седину в волосах, на руку, которая держала её руку. Этот человек был с ней двадцать лет. Терпел её одержимость, её депрессии, её отсутствие. Любил её такой, какой она была – со всеми трещинами и острыми краями.

– Я вижу тебя, – сказала она. – Я всегда тебя вижу.

– Нет. – Он покачал головой. – Ты видишь паттерн. «Муж». «Семья». «Нормальная жизнь». Но ты не видишь меня. Человека. Дамира. Того, кто просыпается в пять утра, потому что не может спать, когда тебя нет рядом.

Что-то дрогнуло внутри неё. Маленькая трещина в стеклянной стене.

– Дамир…

– Нет, подожди. – Он встал. Подошёл к окну. Его силуэт чернел на фоне вечернего неба. – Я должен сказать тебе кое-что. То, чего никогда не говорил.

Она ждала.

– Когда мы познакомились, – начал он, – я влюбился в твои глаза. Не в цвет, не в форму – в то, как ты смотрела. На всё. На людей, на предметы, на мир. Как будто видела что-то, чего другие не замечают. Что-то… – Он поискал слово. – Что-то важное.

– И?

– И я думал: если я буду рядом с ней, я тоже увижу. – Он обернулся. – Глупо, да? Инженер, который надеялся научиться видеть как физик.

– Это не глупо.

– Глупо. – Он улыбнулся – криво, без веселья. – Потому что я так и не научился. Двадцать лет – и я всё ещё вижу только провода и турбины. А ты… ты видишь структуру Вселенной. Или думаешь, что видишь.

– Дамир, я…

– Я не закончил. – Он сделал шаг к ней. – Я любил тебя за твой взгляд. Но теперь… теперь я боюсь его. Потому что ты смотришь сквозь нас. Сквозь меня, сквозь Миру, сквозь всё, что реально. В поисках чего-то, чего может не существовать.

Слова висели в воздухе. Лейла чувствовала их вес – тяжёлый, почти физический.

– Ты думаешь, я сумасшедшая, – сказала она.

– Нет. – Он покачал головой. – Я думаю, ты – гений. Но гении… – Он замолчал.

– Что?

– Гении часто одиноки. – Его голос был тихим. – Потому что видят то, чего другие не видят. И не могут объяснить. И уходят всё дальше, в свои миры, пока не исчезают совсем.

Лейла встала. Подошла к нему. Положила руку на его плечо – жест, который когда-то был естественным, а теперь требовал усилия.

– Я не исчезну, – сказала она.

– Обещаешь?

Она хотела сказать «да». Хотела дать ему то, что он хотел услышать. Но ложь застряла в горле.

– Я постараюсь, – сказала она вместо этого.

Дамир закрыл глаза. На секунду он выглядел старым – старше своих сорока четырёх лет.

– Это лучшее, что ты можешь дать? – спросил он.

– Да.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – долго, пристально, как будто пытался запомнить.

– Тогда я остаюсь, – сказал он.

– Что?

– Я остаюсь здесь. С тобой. – Он взял её за руки. – Не потому что верю в твои паттерны. Не потому что понимаю твою работу. А потому что не могу оставить тебя одну. Не снова.

Он поселился в соседнем номере. Лейла предлагала жить вместе, но он отказался.

– Тебе нужно пространство, – сказал он. – Для работы. Для мыслей. Я буду рядом, но не на пути.

Она не спорила. Знала, что он прав.

Дни потекли странно – размеченные работой и краткими встречами. Утром она спускалась в серверную с Вебером. Днём – обсуждала с Юном детали эксперимента. Вечером – ужинала с Дамиром в маленьком кафе около гостиницы.

Он не спрашивал о работе. Не требовал объяснений. Просто был рядом – молчаливый, надёжный, как каменный причал в штормовом море.

– Как Мира? – спрашивала она каждый вечер.

– Скучает. – Он пожимал плечами. – Но понимает. Она уже взрослая.

– Ей семнадцать.

– Достаточно взрослая, чтобы понимать, что мама – сумасшедший учёный.

Он говорил это с улыбкой, но Лейла слышала что-то под словами. Горечь? Смирение? Она не могла определить.

– Дамир…

– Всё в порядке. – Он накрыл её руку своей. – Правда. Мира знает, что ты её любишь. Просто… по-своему.

По-своему, – подумала Лейла. Такое мягкое слово для такой жёсткой правды.

Однажды вечером он спросил:

– Расскажи мне. О том, что вы нашли. Просто – как для инженера.

Они сидели в номере, на кровати, как много лет назад – когда были молодыми и ещё верили, что всё возможно.

– Это сложно, – сказала она.

– Попробуй.

Лейла помолчала. Как объяснить петлевую квантовую гравитацию человеку, который проектирует электростанции?

– Представь… – начала она. – Представь, что пространство – это ткань. Не пустота, а именно ткань. Сотканная из очень маленьких нитей.

– Насколько маленьких?

– Меньше атома в столько же раз, во сколько атом меньше Солнца. Или ещё меньше.

Дамир присвистнул.

– И вот эта ткань, – продолжила она, – она не просто существует. Она… работает. Как компьютер. Вычисляет что-то. Постоянно, везде, в каждой точке.

– Вычисляет что?

– Саму себя. Свою структуру. Свои правила. – Лейла подбирала слова. – Это как… как река, которая одновременно вода и русло. Которая сама решает, куда течь.

– И вы нашли эту… ткань?

– Мы нашли след. – Она вспомнила слова Юна. – Как отпечаток ноги на песке. Что-то оставило его – в данных коллайдера. Структуру, которой там быть не должно.

– Что оставило?

– Не знаю. – Она покачала головой. – Может быть, сама ткань. Может быть, что-то в ней. Паттерны, которые… живут на этом уровне.

Дамир молчал. Она видела, как он пытается осмыслить – и не может. Это было нормально. Она сама не была уверена, что понимает.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он наконец.

– Эксперимент. – Лейла сделала глубокий вдох. – Мы нашли… карту. Или инструкцию. Что-то, что показывает, как говорить с этой тканью. Как создать изменение в ней.

– Изменение?

– Да. – Она замялась. – Не знаю, какое. Может быть, просто рябь на воде. Может быть… что-то большее.

Дамир смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не страх – что-то глубже.

– И ты не знаешь, что произойдёт?

– Нет.

– Но всё равно хочешь попробовать?

– Да.

Он встал. Подошёл к окну. Его спина была напряжённой, как перед ударом.

– Лейла, – сказал он, не оборачиваясь, – ты понимаешь, как это звучит?

– Понимаю.

– Ты собираешься провести эксперимент, последствия которого неизвестны. Играть с чем-то, что вы не понимаете. И ты говоришь мне это так, как будто речь идёт о… о починке тостера.

– Это не починка тостера.

– Я знаю! – Он обернулся. Его голос был громче, чем обычно. – Я знаю, что это не тостер. В том и проблема. Ты говоришь о вещах, которые… которые могут изменить всё. Или уничтожить всё. И ты так спокойна.

– Я не спокойна.

– Нет? – Он сделал шаг к ней. – Тогда почему твои руки не дрожат? Почему твой голос ровный? Почему ты выглядишь так, как будто обсуждаешь погоду?

Лейла посмотрела на свои руки. Они были неподвижны – как всегда.

– Потому что я… – Она замолчала.

– Потому что ты хочешь этого, – закончил Дамир. – Не боишься – хочешь. Узнать, что там. Открыть дверь. Заглянуть за занавес. Неважно, что за ним.

Она не ответила. Потому что он был прав.

– Вот чего я боюсь, – сказал он тихо. – Не твоих паттернов. Не твоих структур. Тебя. Того, что ты готова сделать ради знания.

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о словах Дамира. Ты готова сделать ради знания. Что она готова сделать? На что согласна?

Она вспомнила Миру – маленькую, с кривым солнцем на рисунке. «Ты смотришь, но не видишь». Семнадцать лет назад. А сейчас – та же девочка, только выше и с телефоном вместо карандаша. Та же обида в глазах? Или уже нет – уже смирение, уже привычка?

Я люблю её, – подумала Лейла. – Я люблю их обоих. Но люблю ли я их достаточно?

Вопрос без ответа. Её любимый вид вопросов.

Она встала. Подошла к окну. Ночной город лежал внизу – огни, тени, паттерны.

Везде паттерны, – подумала она. – В данных, в звёздах, в человеческих отношениях. Всё – структура. Всё – информация.

Но что это значит – любить? Есть ли паттерн для любви?

Она не знала. Никогда не знала.

На следующий день Вебер сообщил: эксперимент готов.

– Мы можем запустить его через три дня, – сказал он. – Все параметры настроены. Детекторы откалиброваны. Осталось только…

– Что?

– Решиться.

Лейла стояла в его кабинете – среди графиков, мониторов, следов бессонных ночей. Юн был здесь же – молчаливый, с тенями под глазами.

– Я решилась, – сказала она.

– Уверены? – Юн посмотрел на неё. – Мы до сих пор не знаем, что произойдёт. Карта может вести в никуда. Или куда-то, откуда нет возврата.

– Знаю.

– И всё равно?

– И всё равно.

Вебер и Юн переглянулись. Что-то прошло между ними – молчаливый разговор, который Лейла не могла прочитать.

– Хорошо, – сказал Вебер наконец. – Тогда через три дня. Будьте готовы.

Она рассказала Дамиру тем вечером.

– Три дня, – повторил он. Его лицо было бледным. – И ты не знаешь, что будет.

– Нет.

– Но всё равно пойдёшь.

– Да.

Он молчал. За окном темнело, и тени в комнате удлинялись.

– Я хочу быть там, – сказал он вдруг.

– Что?

– На эксперименте. – Он посмотрел ей в глаза. – Хочу видеть. Понять, что для тебя так важно.

– Это может быть опасно.

– Всё может быть опасно. – Он пожал плечами. – Я каждый день работаю с высоким напряжением. Риск – часть жизни.

– Это другое.

– Нет. – Он взял её за руку. – Это то же самое. Ты делаешь то, во что веришь. Я хочу быть рядом, когда ты это делаешь.

Лейла смотрела на него – на этого человека, который двадцать лет был её якорем. Который не понимал её работу, но любил её. Который боялся за неё, но не мешал.

– Почему? – спросила она.

– Потому что ты – моя жена. – Он сжал её пальцы. – И если ты собираешься открыть дверь в неизвестность, я хочу держать тебя за руку.

Что-то дрогнуло в ней – там, за стеклянной стеной. Что-то тёплое и острое одновременно.

– Хорошо, – сказала она. – Ты будешь там.

Три дня прошли быстро.

Лейла работала – проверяла расчёты, уточняла параметры, спорила с Вебером о деталях. Юн приходил каждый вечер, приносил новые мысли о «грамматике», рисовал схемы на салфетках.

Дамир был рядом – молчаливый, внимательный. Не мешал. Просто присутствовал.

Однажды он спросил:

– Ты боишься?

Они сидели в кафе, и за окном шёл дождь, и мир казался серым и размытым.

– Нет, – сказала она.

– Совсем?

– Совсем.

Он смотрел на неё – долго, внимательно.

– Это странно, – сказал он. – Я бы боялся. Любой нормальный человек боялся бы.

– Может, я ненормальная.

– Может. – Он улыбнулся. – Но я всё равно тебя люблю.

Лейла не ответила. Но что-то внутри неё – там, за стеной – дрогнуло снова.

Накануне эксперимента она позвонила Мире.

– Мам? – Голос дочери был удивлённым. – Ты звонишь?

– Да. – Лейла сидела на кровати в тёмном номере. – Хотела услышать твой голос.

Пауза. Она слышала дыхание дочери – знакомый звук, который когда-то был совсем другим. Когда-то Мира была маленькой и дышала часто, как птичка. Теперь – медленнее, ровнее. Взрослее.

– Как ты? – спросила Лейла.

– Нормально. Готовлюсь к экзаменам. – Ещё пауза. – Папа сказал, что вы там… что-то важное делаете.

– Да.

– Что именно?

Как объяснить? Как рассказать семнадцатилетней девочке о структуре пространства-времени, о следах несуществующего, о дверях, за которыми может быть всё или ничего?

– Исследование, – сказала Лейла. – Сложное. Но важное.

– Ты всегда так говоришь.

– Знаю.

Молчание. Лейла слышала, как Мира вздыхает – тот самый вздох, который она узнала бы из тысячи. Вздох человека, который привык ждать.

– Мам, – сказала Мира наконец, – можно спросить?

– Конечно.

– Ты… ты когда-нибудь жалела? Что выбрала науку?

Вопрос ударил – неожиданно, больно. Лейла не была готова.

– Я не выбирала между наукой и вами, – сказала она.

– Нет? – Голос Миры был мягким, без обвинения. – Мне иногда кажется, что выбирала. Каждый день. Каждый раз, когда уходила в лабораторию вместо того, чтобы остаться дома. Каждый раз, когда смотрела в монитор вместо того, чтобы смотреть на меня.

– Мира…

– Я не виню тебя, – перебила дочь. – Правда. Я просто… хочу понять. Что там такого? В твоих данных, в твоих паттернах. Что там такого, чего нет здесь?

Лейла молчала. Слова не шли – застревали где-то между сердцем и горлом.

– Мира, – сказала она наконец, – я люблю тебя. Ты это знаешь?

– Знаю. – Голос дочери дрогнул. – Просто иногда… иногда хочется, чтобы ты показывала это. Не словами. Присутствием.

– Я постараюсь, – сказала Лейла. – Когда вернусь. Обещаю.

– Ты всегда это обещаешь.

– Я знаю. – Она закрыла глаза. – Но на этот раз… на этот раз я правда постараюсь.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Хорошо, – сказала Мира. – Я буду ждать.

И она повесила трубку, и Лейла осталась одна в тёмном номере, с телефоном в руке и чем-то тёплым и мокрым на щеках.

Утром эксперимента Дамир пришёл к ней рано.

– Готова? – спросил он.

– Да.

Они спустились вместе – в лифте, который опускался четыре минуты, в глубину горы, к машине, которая могла изменить всё.

Дамир держал её за руку. Его ладонь была тёплой, надёжной. Якорем в мире, который готовился перевернуться.

– Что бы ни случилось, – сказал он, – я рядом.

Лейла посмотрела на него. На это лицо, которое любила двадцать лет. На эти глаза, которые видели её такой, какой она была.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За то, что остался.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, широкой и открытой.

– Куда бы я делся, – сказал он.

Лифт остановился. Двери открылись. Впереди – коридор, ведущий к командному центру, к эксперименту, к будущему.

Лейла сделала шаг вперёд.

Дамир – рядом с ней.

И ни один из них не знал, что этот шаг – начало конца.

Глава 4: Порог

Командный центр FCC-hh, 400 метров под землёй

Амара Диалло не верила в предчувствия.

Она верила в протоколы, в системы безопасности, в чёткие инструкции, написанные кровью тех, кто погиб до неё. Она верила в резервные генераторы и аварийные выходы, в защитные костюмы и дозиметры. Она верила в то, что можно измерить, взвесить, проверить.

Но сегодня утром, спускаясь в лифте на глубину четырёхсот метров, она чувствовала что-то. Не страх – страх она научилась контролировать давно, ещё в армии. Что-то другое. Как будто воздух стал плотнее. Как будто гора над головой давила сильнее, чем обычно.

Глупости, – сказала она себе. – Ты устала. Не выспалась. Вот и всё.

Двери лифта открылись, и она вышла в коридор – бесконечную перспективу белых стен и синих указателей. Знакомый маршрут. Знакомый гул вентиляции. Знакомый запах озона и машинного масла.

Но что-то было не так.

Она не могла сказать что.

Командный центр занимал помещение размером с небольшой ангар. Ряды мониторов, пульты управления, кабели, свисающие с потолка, как лианы в техногенных джунглях. В центре – главный экран, три метра на пять, сейчас показывавший схему коллайдера: синее кольцо на чёрном фоне, сто километров сверхпроводящих магнитов, закрученных в петлю под Швейцарией и Францией.

Людей было немного – дежурная смена плюс приглашённые. Амара насчитала двенадцать человек. Чёртова дюжина, если считать её саму.

Перестань, – приказала она себе. – Ты не суеверная.

Но число всё равно царапнуло.

Она подошла к своему месту – пульт у дальней стены, откуда просматривался весь зал. Позиция, которую она выбрала сама, когда её назначили главой службы безопасности. Позиция, с которой можно видеть всё и всех.

На соседнем пульте сидел техник – молодой парень с веснушками, имя которого она вечно забывала. Он кивнул ей:

– Доброе утро, мадам Диалло.

– Утро. – Она не добавила «доброе». Не была уверена.

– Готовы к большому дню?

– Я всегда готова.

Это была правда. Она всегда была готова – к авариям, к эвакуациям, к худшему. В этом была её работа. В этом был её способ существовать.

После Фукусимы другого способа не осталось.

Брат погиб восемь лет назад.

Жан-Пьер Диалло, инженер-ядерщик, тридцать два года. Он работал на Фукусиме-2 – новой станции, построенной взамен старой, с учётом всех ошибок прошлого. «Самый безопасный реактор в мире», – говорили в пресс-релизах. «Абсолютно надёжный».

А потом что-то пошло не так.

Амара до сих пор не знала деталей. Официальный отчёт был засекречен – «в интересах национальной безопасности». Всё, что ей сказали: авария, выброс радиации, семнадцать погибших. Жан-Пьер – среди них.

Она помнила звонок. Помнила голос в трубке – ровный, казённый, произносящий слова, которые не укладывались в голове. Помнила, как опустились руки, как телефон упал на пол, как мир сузился до точки.

И помнила то, что пришло потом. Не горе – горе было позже. Сначала – ярость. Холодная, чистая, как лёд.

Ярость на учёных, которые «просто хотели посмотреть, что будет». На инженеров, которые подписывали бумаги, не читая. На систему, которая ставила прогресс выше безопасности.

Она ушла из армии и пришла в ЦЕРН. Не потому что верила в науку – потому что хотела контролировать. Следить. Не позволить случиться снова.

«Вы ненавидите учёных», – сказал ей однажды директор ЦЕРНа, когда она в третий раз остановила эксперимент из-за нарушения протокола.

«Нет, – ответила она. – Я ненавижу тех, кто забывает, что они смертны».

Он не нашёлся, что ответить.

В девять утра прибыла группа.

Амара наблюдала, как они входят: женщина с азиатскими чертами лица – Лейла Нурманова, инициатор эксперимента; мужчина рядом с ней – муж, судя по тому, как он держался; ещё двое – Вебер и тот странный китаец с разными глазами, Юн.

Она изучила их досье заранее. Нурманова – бывший изгой, автор скандальной статьи об «апофении в данных». Вебер – педант, двадцать лет в ЦЕРНе, безупречная репутация. Юн – бывший семиотик, нервный срыв три года назад, сейчас – никто.

И муж. Дамир Нурманов. Инженер-энергетик. Никакого отношения к физике частиц.

Что он здесь делает? – подумала Амара.

Она встала, подошла к группе. Нурманова обернулась – её глаза были тёмными, внимательными, с тем особым блеском, который Амара научилась распознавать. Блеск одержимости.

– Доктор Нурманова. – Она не протянула руку. – Я Амара Диалло, начальник службы безопасности. Мы не встречались.

– Я знаю, кто вы. – Голос Нурмановой был ровным. – Вы та, кто остановила эксперимент «Гелиос» в прошлом году.

– Да.

– Почему?

– Потому что параметры отклонялись от нормы на ноль целых три десятых процента.

– Это в пределах погрешности.

– Это в пределах того, что мы считаем погрешностью. – Амара выдержала её взгляд. – Я не люблю допущения.

Нурманова чуть наклонила голову – жест, который мог означать что угодно.

– Вы будете пытаться остановить наш эксперимент?

– Если будут основания – да.

– А если не будет?

– Тогда я буду делать свою работу. – Амара посмотрела на мужа Нурмановой. – Он не должен здесь находиться.

– Он со мной.

– Это не объяснение.

– Это всё объяснение, которое вы получите.

Они смотрели друг на друга – две женщины, одинаково упрямые, одинаково уверенные в своей правоте. Амара чувствовала, как между ними натягивается что-то – не враждебность, но и не дружелюбие. Что-то похожее на уважение между противниками.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но он остаётся в зоне наблюдения. Не приближается к оборудованию. Не касается ничего.

– Договорились.

Амара кивнула и отошла. За её спиной Нурманова что-то сказала мужу – тихо, так что слов было не разобрать. Он ответил, и она улыбнулась – коротко, почти незаметно.

Они любят друг друга, – подумала Амара. – Это делает всё сложнее.

Она вернулась к своему пульту и стала ждать.

Подготовка заняла два часа.

Лейла наблюдала, как техники проверяют системы – одну за другой, методично, по протоколу. Детекторы. Магниты. Криогенное охлаждение. Системы сбора данных. Всё должно было работать идеально – или не работать вообще.

Вебер стоял у главного пульта, его пальцы летали по клавиатуре. Цифры и графики сменяли друг друга на экране – параметры пучка, энергия столкновений, ожидаемое распределение продуктов.

– Готово, – сказал он наконец. – Все системы в норме. Можем начинать.

Лейла подошла к нему. Посмотрела на экран – на синее кольцо коллайдера, на точку, где должны были встретиться пучки.

– Параметры соответствуют «карте»?

– Да. – Вебер указал на колонку цифр. – Энергия – девяносто восемь терра-электронвольт. Угол столкновения – ноль целых семь сотых градуса. Поляризация – левая циркулярная. Всё как рассчитали.

– Хорошо.

Она обернулась. Дамир сидел у стены, в стороне от основной группы. Их глаза встретились, и он улыбнулся – ободряюще, как улыбался двадцать лет. Она не улыбнулась в ответ. Не могла. Внутри было что-то другое – не страх, не волнение. Что-то похожее на предвкушение.

Сейчас, – подумала она. – Сейчас мы узнаем.

– Начинайте, – сказала она вслух.

Вебер нажал клавишу.

И мир изменился.

Первые сто тысяч столкновений не дали ничего.

Лейла смотрела на экран, где данные текли непрерывным потоком – графики, гистограммы, диаграммы рассеяния. Всё выглядело нормально. Стандартная физика. Стандартные результаты.

– Ничего, – сказал Вебер. Его голос был нейтральным, но Лейла слышала под ним что-то. Разочарование? Облегчение?

– Продолжаем, – ответила она.

Сто пятьдесят тысяч. Двести тысяч. Двести пятьдесят.

Юн стоял у окна – не настоящего окна, а экрана, показывавшего визуализацию столкновений. Вспышки света, разлетающиеся частицы, траектории, изогнутые магнитным полем. Красиво, подумала Лейла. Красиво и бессмысленно.

Может быть, мы ошиблись, – прошептал голос внутри. – Может быть, карта – это просто карта. Рисунок, который ничего не значит.

Триста тысяч.

– Подождите. – Голос Вебера изменился. – Посмотрите на это.

Лейла подошла к его пульту. На экране – диаграмма рассеяния, такая же, как сотни других. Но в центре…

В центре было что-то.

Не пустота, как раньше. Не аномалия в данных. Что-то… другое. Точка, которая не двигалась. Точка, которая была.

– Что это? – спросила она.

– Не знаю. – Вебер увеличил изображение. – Детекторы фиксируют… я не понимаю, что они фиксируют. Как будто в точке столкновения что-то осталось.

– Осталось?

– Да. – Он повернулся к ней. Его лицо было бледным. – Обычно после столкновения пространство… восстанавливается. Энергия рассеивается, частицы разлетаются, всё возвращается к норме. Но здесь… здесь что-то не так. Пространство не восстановилось.

Лейла смотрела на точку. На экране она была крошечной – пиксель, не больше. Но она чувствовала её. Так, как чувствовала паттерны в данных. Так, как чувствовала структуру в хаосе.

– Это «окно», – сказала она. – Мы создали «окно».

– Окно куда?

Она не ответила. Потому что не знала.

Амара увидела изменение раньше, чем поняла, что видит.

Показания датчиков – температура, давление, радиационный фон – оставались в норме. Но что-то в воздухе изменилось. Что-то неуловимое, как запах перед грозой.

Она встала. Прошлась по залу, проверяя системы. Всё работало. Всё было в порядке.

Тогда почему мне не по себе?

Она остановилась у пульта молодого техника. Он смотрел на экран – не на данные, а в сторону, на чашку кофе, стоявшую рядом с клавиатурой.

– Что-то не так? – спросила она.

– Я… – Он запнулся. – Мадам Диалло, посмотрите.

Она посмотрела на чашку. Кофе внутри… двигался. Не так, как двигается жидкость от вибрации или сквозняка. По-другому. Поверхность шла рябью – концентрическими кругами, расходящимися от центра.

– Что за…

– Это ещё не всё. – Техник взял чашку. – Потрогайте.

Амара коснулась керамики. Чашка была тёплой – нормально для свежего кофе. Но через секунду… она стала горячей. Потом снова тёплой. Потом холодной.

– Это невозможно, – сказала она.

– Я знаю. – Голос техника дрожал. – Оно… меняется. Само по себе.

Амара отступила на шаг. Посмотрела на главный экран, где Нурманова и Вебер склонились над данными. Потом – на точку в центре визуализации. Крошечную, неподвижную, неправильную.

Они что-то сделали, – поняла она. – Они что-то создали.

И это «что-то» было здесь. С ними. Внизу, под четырьмястами метрами камня.

Юн первым понял, что происходит.

Он стоял у экрана визуализации и смотрел на вспышки столкновений – привычное зрелище, которое видел десятки раз за последние недели. Но сейчас…

Сейчас он понимал.

Не видел – понимал. Траектории частиц, которые раньше были просто линиями на экране, теперь имели смысл. Он знал, почему они изгибаются именно так. Знал, какие силы действуют в каждой точке. Знал формулы, которых никогда не учил.

– Это невозможно, – прошептал он.

– Что? – Лейла обернулась к нему.

– Я… – Он замолчал, не зная, как объяснить. – Я понимаю. Физику. Квантовую механику. Я никогда этого не изучал, но сейчас… сейчас я знаю.

– Что именно?

– Всё. – Он посмотрел на неё, и его глаза – разноцветные, странные – были широко раскрыты. – Я знаю, как работает детектор. Я знаю, почему частицы ведут себя так, а не иначе. Я знаю… – Он схватил её за руку. – Лейла, я знаю, что такое спиновые сети. Я вижу их. Прямо сейчас. Структуру пространства. Она… она везде.

Лейла смотрела на него. Что-то холодное шевельнулось внутри – не страх, что-то другое. Узнавание.

Потому что она тоже чувствовала это.

Не так явно, как Юн. Не как знание, появившееся из ниоткуда. Но как… проясне́ние. Как будто всю жизнь она смотрела на мир через мутное стекло, а теперь стекло очистилось.

Паттерны были везде.

В расположении пультов. В движении людей. В потоках данных на экранах. Всё было связано – невидимыми нитями, невидимыми структурами. Мир был не хаосом, притворяющимся порядком. Мир был порядком, притворяющимся хаосом.

– Это «окно», – сказала она. – Оно… влияет на нас.

– Как?

– Не знаю. – Она посмотрела на точку в центре визуализации. – Но мы должны понять. Быстро.

Дамир заметил, что с женой что-то не так.

Она стояла посреди зала, и её глаза двигались – быстро, рывками, словно она пыталась охватить взглядом всё сразу. Её губы шевелились, как будто она говорила сама с собой.

Он встал. Подошёл к ней.

– Лейла?

Она не ответила. Не повернулась. Просто стояла и смотрела – в никуда и везде одновременно.

– Лейла! – Он положил руку ей на плечо.

Она вздрогнула. Обернулась. Её глаза были… странными. Не цвет – что-то в выражении. Как будто она смотрела на него издалека.

– Дамир, – сказала она. – Ты видишь?

– Что?

– Всё. – Она сделала жест рукой – широкий, охватывающий весь зал. – Структуру. Связи. Как всё соединено.

– Я не понимаю.

– Я знаю. – Она улыбнулась – странной, отстранённой улыбкой. – Ты не можешь понять. Ты – снаружи. А мы… – Она посмотрела на Юна, который стоял у экрана, его губы тоже двигались беззвучно. – Мы – внутри.

– Внутри чего?

– Внутри них. – Лейла повернулась к главному экрану, к точке в центре. – Мы всегда были внутри. Пространство – это ткань. И ткань – вычисляющая. А мы… мы – мысли. Паттерны в паттернах. Узоры на поверхности…

Она замолчала. Её глаза снова начали двигаться – быстро, беспорядочно.

Дамир почувствовал страх. Настоящий, животный страх. Не за себя – за неё.